Моя жизнь с русскими. Или Свой среди чужих

Жаворонки

Вчера я ночевал в гостинице. Потому что уже неделю не высыпаюсь. Из-за сантехников. Главная проблема в том, что эти сантехники, кажется, жаворонки. То есть, приходят ко мне рано утром, несмотря ни на что – ни на погоду, ни на похмелье.

Вот в понедельник пришли, гады, в восемь утра. И так звонили в дверь, грубо и без передышки, что я подумал: «Придется, черт побери, открывать, поскольку это либо бабушка, либо сантехник, только они так звонят». И не ошибся. Их было двое. Один большой и один маленький. Маленький приветливо что-то пробормотал себе под нос, а большой на кухню прет. И вслед за ним маленький приветливо прет.

На кухне все мигом обернулось несчастьем. За холодильник взялись, перевернули цветочек, который на нем стоял, разбрасывая на пол грязь, сверх той грязи, которую принесли с улицы на своих сапогах. Потом они как-то умудрились разбить два стеклянных бокала, которые стояли в шкафу над раковиной далеко-далеко от холодильника, и, наконец, решительно сломали кран на трубе, что, кажется, и являлось главной целью их визита. Тогда они также решительно посмотрели на меня, стоявшего в одних трусах и в недоумении.

– Мы, – говорит маленький, – придем. Все исправим.

– Когда, – говорю, – это будет?

– Да будет – заговорил большой, выругавшись.

– Да будет, – согласился я. И они ушли без церемоний и за собой дверь не закрыли.

Позже в тот день мне все стало казаться странным, и я позвонил хозяину. Он толковый, бывший военный. Он скажет, как быть. А когда я ему все рассказал, он взорвался.

– Ну что вы, – говорит. – Зачем вы их впустили в квартиру? Больше не пускайте, а то они все сломают и ничего в жизни не останется.

– Да, – говорю, – я и не знал, что имею право им отказать, они же всё-таки профессионалы, не так ли, и знают своё дело? Да, и в конце концов, когда я их увидел, в тельняшечках и синих рабочих костюмах, мне их стало жалко, и я впустил.

– Больше – говорит, – не пускайте. Или позвоните мне, я умею с такими типами разговаривать. На ихнем языке.

Что же, я ему верил. Внушительный он такой. Ростом два с половинкой метра. Не то, что я, со своими «полуторами».

– Да, не пускайте, о’кэй?

– О’кэй – говорю.

На следующий день я их не пустил. Но и не спал. Двадцать минут они звонили. Я лежал в постели и слушал, и мне снова стало жалко, ведь они всего лишь хотят делать свою работу и зарабатывать на хлебушек. Куда же им без хлебушка? Вот я чуть не вскочил и не побежал им открывать. Но сдержался.

Днем мне хозяин позвонил и сказал, что побеседовал с управдомом, и тот ему сообщил, что никто в подъезде их не вызывал. Управдом тоже передал мне сообщение: не пускать. Хорошо, не пущу. Но любопытно: кто они такие?

В ту ночь, из-за ожидания, я нервничал и плохо спал, просыпаясь каждые полчаса. Под утро я встал, принял душ и ушел. Как раз во время. Потому что, как только я вышел во двор, с башкой опушённой, налетел прямо на большого. Сердечко моё чуть не скончалось. Но зря я переживал. Они меня не узнали, наверное, потому, что никогда не видели меня одетым. Большой матерился: мол, «я потомственный сапожник», – и они пошли. К моей квартире. Жалко их. Как же насчёт хлебушка?

Ну, я ушёл.

До начала рабочего дня еще долго, так что я катался несколько часов на метро. Думал о жизни и о сантехниках. Я вспоминал сантехников в Волгограде. В основном они были такие же непредсказуемые. Но один раз попался хороший. Очень культурный. Снял свои сапоги и хорошо пахнул. Свежо. И говорил очень вежливо.

– Позвольте, – говорил, – осмотреть вашу сантехнику. И все починил. Даже телевизор.

Вот вечером я пришёл домой и на лестнице столкнулся с управдомом.

– Знаете, – говорит, – насчёт этих сантехников, ну, это самое – они просто перепутали здания. Можете про них забыть. Они уже, наверное, больше не придут.

– Хорошо, – говорю.

Пусть и «наверное» – это всё равно хорошо.

Топорная работа

Мне не нравится та сеть супермаркетов, которая контролирует распространение пищевых продуктов в моем районе. И причин тому несколько: особы, сидящие за кассами, не отзывчивые; охранники, охраняющие двери, тоже. И покупатели чувствуют это и ведут себя соответствующим образом: толкаются, почти как в метро; плюс к этому корзинок никогда нет; да и будто этого мало – капуста там всегда гнилая. Вот поэтому я предпочитаю ходить на рынок. Поэтому и еще из-за мяса, или точнее – из-за мясника. То есть – мясницы. Я её люблю. Первый раз я боялся. Потому что все мне говорили: «Лучше ходи в супермаркет, на рынке не безопасно. Да и обманывают, – говорили, – ой, как». Так что боялся. Но как зашёл, вижу – всё очень весело. Все стоят, и вместо того, чтобы избегать встречи с клиентами, напротив, похоже, жаждут её. И когда идёшь мимо какой-нибудь лавки, хозяин то и дело говорит: «Не проходите мимо!» Или: «Таких помидорчиков больше нигде не повстречаете». Или: «Лучшая капуста, сочная, только для вас!»

Короче, мне понравилось. Понравилось так, что я начал ходить туда каждый день. Иногда даже по два раза в день – все товары испробовать. И вот таким образом я натолкнулся на мясницу. Бродил я по рынку и вдруг увидел её. Она крошила рёбрышки. Большим топором. Я не мог глаза отвести. Всё стоял и смотрел, как будто впервые понимал суть жизни. И эта суть – в рёбрышках. Сначала я стеснялся к ней подойти. Очень у неё большой топор. Да и очень она такая красивая. С длинными тёмненькими ресницами. Настоящая восточная красавица. Я никак не мог понять, как такая девушка попала на такую работу. Но всё-таки решил узнать, и подошёл к ней. Она на меня смотрела, улыбалась и хлопала ресницами:

– Что вам?

– Да, мало ли чего? – сказал я и подумал: сразу спросить, как она сюда попала, или лучше сначала познакомиться? – Ну, – говорю, – рёбрышки, пожалуйста.

Она отвернулась, и я думал: нет, пожалуйста, не уходите. Но она всего лишь открыла дверь морозильника и достала оттуда огромный кусок мяса, а потом повернулась ко мне:

– Пойдёт? – И её глаза блестели, как острые топоры. Очень она такая красивая.

– Да что вы, – говорю, – я такой маленький. Как я его донесу домой?

Oна улыбнулась и со смаком ответила:

– Я могу его порубить.

– Да, – говорю, – я видел. Это у вас очень красиво получается.

– Ох, ну вы, – смущалась она. – Так, рубить?

– Да, – говорю, – да.

Язык у меня сломался. Из-за любви. Вот, кидает она кусок на чурбан, и левой рукой тянется за топором. Тянется за топором, и в то же время подходит какой-то тип и просит её разменять деньги. Смотрю, а она правой рукой тянется за деньгами. И начинает считать, одновременно рубя мясо огромным топором. Я, понятное дело, начал сильно переживать за свою любовь. Она на мясо даже не взглядывает, но продолжает рубить. Не мог я смотреть и от ужаса закрыл глаза. Мы только что встретились, и всё уже кончено. Всего пять секунд, и я слышу её голос: «Сто ровно». Открываю глаза – она цела, того типа больше нет, и она протягивает мне пакет с нарубленными рёбрышками. Вот талант! Одновременно рубит и считает. «Спасибо, – говорю. – Я вас люблю». Уходил я тогда, так и не спросив о том, как она решила пойти именно в мясники. «Но ничего, – думал, – завтра спрошу».

На следующий день зашёл на рынок и устремился к мясной лавке. Как подошел, вижу: её нет. Вместо неё работает какая-то более ожидаемая физиономия. Тогда сердце у меня начало переживать. Спрашиваю у нового мясника, мол, где моя любовь? А он в ответ: «Тебе это зачем?» Разволновался я, но пытался говорить как можно спокойнее: «Да так, поблагодарить за вкусные рёбрышки». Его это объяснение устраивало, и он кивает головой, улыбается и говорит: «Ещё хотите?» – «Неа, – говорю, – спасибо. У меня ещё осталось», – и сматываюсь.

На следующий день её тоже нет. Короче, простыл и след. Я её больше не видел. Не знаю, может, она получила новую работу в каком-то модельном агентстве. Или переехала на другой рынок, где платят побольше. В любом случае, хожу на рынок. И покупаю там рёбрышки. Новый мясник тоже неплохо умеет их рубить.

Вагон и маленькая тележка

Людей в метро всегда, как бы, не мало, и это не новость. Но на этот раз, когда я вошел на станцию метро, почувствовал: все-таки что-то не так. Очень много народу. И все такие, знаете, оживленные. И спуститься на платформу нереально. То есть спуститься можно, но смысла-то нет. Все равно в вагон не попадешь. Я заколебался, только на секунду, но этого хватило, чтобы какая-то дама с тележкой проехала по мне – ведь нельзя колебаться в метро, если хочешь куда-нибудь в жизни попасть.

Оказавшись в толпе, я подумал: раз я здесь… И начал по платформе прогуливаться: типа, как тут людям живется, чем занимаются и все такое.

Не прошло и десяти минут (что на самом деле целая вечность в мире метро), как послышался шум состава в туннеле, и люди начали ликовать.

Я как-то умудрился найти местечко очень близко к краю, и у меня были все шансы все-таки попасть в вагон. Вот только, увы, по мере приближения поезда становилось ясно, что он был битком набит. И тогда мне начало казаться, что все это дело с хорошим настроением – только пустая ложь. Но зря. Не прошло и тридцати секунд, как мое настроение взлетело, словно ракета: я первый раз услышал любимое свое выражение в настоящем разговоре. Дело в том, что один мужик не падал духом.

Когда двери открылись и некоторые люди, так сказать, не чувствовавшие твердую почву под своими ногами, выпали из вагона на платформу, этот мужик решил занять их место в строю. И другой мужик, стоявший в вагоне, понял это. Он понял, что сейчас мужик, стоящий на платформе, запихнется в переполненный вагон, и ему это как идея не понравилось. И он говорит мужику: «Рискни!»

И мужик, стоявший на платформе, рискнул.

И тот, стоявший в вагоне, ему по морде смазал. Тогда он обратно выпал к нам. Двери закрылись, и поезд давай дальше. Мужик лежал скучный и смотрел вслед поезду с такой грустью в глазах, что мне стало его жалко. И я хотел подойти к нему, чтобы сказать, что это было достаточно круто, но в тот же момент какая-то бабушка проехала по нему тележкой.

Вскоре еще один поезд к нам приехал, и в нем я нашел, куда поставить одну ногу. Другую я держал так, в запасе, и даже (мне чертовски повезло) мог зацепиться за поручень парой пальцев, чтобы не упасть. Не скажу, что это была самая удобная езда в моей жизни, и какая-то дама поставила свою тележку на мою одинокую ногу, но все же доехали. Настроение осталось на весь день. До следующего утра.

Нервные люди

Где только ни жил я в столице. Везде, кажется. Так и заразился этой болезненой любовью к Москве.

На Южной были страшные, отчаянные тараканы, готовые на очень храбрые поступки. Я их встречал по всей квартире и не только на кухне, где вроде и должны быть, а они меня как бы дразнили. Когда я на них набрасывался, им как будто по фигу было, они не пытались даже спастись. Странные были и немного страшные. Еще были там собаки бездомные, но они более или менее нормально себя вели, лаяли будь здоров и на меня нападали.

На Петровско-Разумовской тараканов было множество, но менее смелые. Там главная проблема была соседка сверху. Поздно ночью включала музыку и начинала прыгать верх и вниз. Один раз я не выдержал, поднялся и позвонил в дверь. Открыла дверь старая бабушка, вся вспотевшая. Я сконфузился, извинился и ушел, не жалуясь.

На Преображенской Площади было очень вкусно из-за близости рынка, но и смертельно страшно из-за того, что не было фонарей и соседи ненавидели иностранцев. Каждую ночь чья-то сигналиазция во дворе срабатывала, и когда я видел одну из соседок утром (там были одни дамы средних лет), то и дело непременно мне говорили: «Ну, гад, опять твоя американская сигнализация». Я пытался обяснить, что у меня нет машины, но они не хотели слушать. Вообще-то очень сложные там были отношения – фиг поймешь.

В то время я работал в Химках и приходил поздно. Нужно было пройти по темной аллее, и в подъезде свет тоже никогда не работал. А дом был большой, всегда с кем-то столкнешься в темноте. В нашем коридоре четыре квартиры заселены дамами. Одна обшая дверь в наш коридор была на замке. Замок плохо работал, надо было поменять. Я всем говорил, но никто не хотел платить.

– Ты, – говорят, – плати. Это для тебя баксы – родная валюта.

Наконец, надоело их слушать:

– Я заплачу, только вы не путайте меня с богачом, а то я сам размечтаюсь и забуду, что из простого трудового элемента.

Я купил замок и оставил у управдома.

– Меняйте, – говорю, – на здоровье.

Когда я пришел вечером, замок уже поменяли, но ключа мне не оставили, и меня не хотели пускать.

– Не знаем – говорят – кто ты таков, и какие дела делают у вас там, на чужбине, но здесь халявшиков не любят. Ты иди, купи себе ключ и себя пусти.

Честно говоря, мне это показалось немножко неадекватным. Но говорили же мне не раз: «Ты – истерик и шпион». Так что, может, я не прав был, не нужно расстраиваться. Я сделал себе ключ. На следующий день услышал, как соседки разговаривают между собой, дескать, замок классный, пойдет, молоток.

Потом какое-то время все шло нормально, американская сигнализация вроде затихла, девки как будто забыли, что не любят меня. Со мною начали даже здороваться в коридоре, типа «здраствуй, шпиончик». То есть все было на мази, и я немного начал расслабляться. Но увы, расслабляться в жизни нельзя, я бы сказал даже, что это всегда роковая ошибка. Когда что-то происходит, то это «что-то» всегда кажется более обидным.

Вот значится так, просыпаюсь утром после крепкого, долгого сна и думаю: «Как хорошо теперь стало здесь – сигнализация меня разбудила всего два раза ночью и соседки ко мне нормально относятся и называют своим „шпиончиком“. Кров есть, и еда, и в кармане пачка сигарет. Все не так уж плохо». И встал я с постели, оделся – и на работу. Только вот на работу не попал. Да и вообще из квартиры не мог выйти, потому что дверь не мог открыть – кто-то поставил свою мебель перед моей дверью. Приходили и уходили, и я не знал, что делать, ведь стеснялся, да просто-напросто кричать – невежливо.

Извините, говорю, пожалуйста, помогите, и все такое. Но никто не обращал на меня внимания. Наконец, почувствовал, что так дальше не может продолжаться, и, когда соседка, которая напротив живет (у нее же и была привычка оставлять свои вещи в коридоре и сильно возмущаться, когда делали замечания по этому поводу), пришла, я ее остановил своим неловким голосом: «Стоять, гражданка! То есть, почему это я оказался узником?!»

Она же сразу поняла, к чему идет (то есть к драке), и взорвалась будь здоров, блин:

– Ты, агент иносраных, не наших государств! Козел ты, и все такое, и наглый! Как ты смеешь! Приперся сюда и командуешь! Я ставлю свои – не твои – вещи, куда мне захочется, и ты не имеешь права что-либо говорить вообще в жизни! Это же общий наш коридор! Ты по нему ходишь и мне запрещаешь ставить свои русские вещи в нем! Лицемер!

Потом она до того разозлилась, что начала кричать во весь голос: «Убивают! Помогите!» Прибежал народ. Милицию даже вызвали. Я в ужасе был, конечно. Никого я не убиваю. Я пытался обяснить. Но все заикался и чувствовал, что на месте помру со стыда. Некоторые из жильцов стояли и снимали все на свои мобильные, типа, развлечение по-американски.

Выяснилось, что никого не убивают и что у женщины нервы немножко рапущены из-за жизни вообще. Разошлись. Осталось только переехать, что я и сделал. Очень вкусный район, но это не всегда главное.

Собачья жизнь

С собачками бездомными тяжело, конечно. Особенно зимой. Зимой-то обычно и нападали на меня, бедненькие. Не со злости, конечно, наверное. А просто – с голода. И мне, конечно, не то что жалко их не было, а просто, как бы, безумно страшно.

Но что же поделаешь – домой идти надо после работы, и путь один. И собираются эти бедненькие на одном месте, кто-то их подкармливает, бабушка какая, скорее всего, и они там и собираются. И путь к дому лежит через это место, и дом у меня, как бы, один (не то что где захотелось – там могу и остаться, не богач же). Надо пройти этот, как бы, жизненый путь, никуда не денешься.

Вот, значится, зима. В этом году она особенно холодная выдалась, и собаки гуляли в силе, в стаях и иногда показывали, так сказать, свои зубки. Бывало, тявкали. И если одна затявкала, то все будут тявкать – таков закон. И если одна укусила, очень даже может означаться, что все будут укусывать. Было у меня случаев множество. Руку укусили, ножку, попу. На Южной особенно, да не только.

Вот так иду домой, десять часов вечера. Снег падает. До того красиво, что глазки у меня начали слезиться от красоты и холода, и я чуть не забыл про опасность жизни. Любовался снежным пейзажем, когда вдруг услышал то, чего боялся больше всего (больше даже, чем хулиганов или ментов) – встретить вечером на улице то страшное тявканье. И не то что тявканье, а дикую болтовню, мол, где наша следующая жертва? Услышал это – и кровь моя стала ледяной, сердце начало выскакивать из груди. Я искал куда убежать, чтобы спасти здоровье, но было поздно – прямо передо мною они вышли из подворотни, маленькие, лохматые, голодные. Во главе у них – самый маленький. Между нами – метров десять. В последный метр передо мной – тротуар, весь во льду. Маленький увидел меня и сразу кинулся нападать, лаял как безбашеный. Все остальные следили за примером вождя. Я на месте замер. Похоже, вся моя жизнь сводилась к тому, чтоб какой-то маленький песик меня сожрал на улицах зимней Москвы. Нормально. И вот в эту секунду, когда я со всеми мысленно прощался, маленький достиг льда и – так скользко было, что не мог остановиться. Высунул свою собачью пасть, чтоб укусить меня, и – до свидания, пролетел мимо. Стало немножко смешно, подумал: «Так вообще-то бывает в жизни, хочешь чего-то укусить, так сказать, образно, но не достал, подскользнулся. Ммда, все мы немножко собаки, конечно, каждый из нас по-своему собачка».

Продолжали нападать и не доставали желаемого, но я знал, что это только временное спасение – сейчас меня за задницу укусят. И тут внезапно крик: «Кудах-тах-тах!!!» Все собачки обезумели от ужаса, разбежавшись во все стороны, лишь бы спастись. Я смотрел как во сне: какая-то очень старая бабушка, горбатая, с палкой и собакой на поводке выходит из подворотни. У собаки только три ножки. Снег падает. На улице глухо как в танке… И потом сон кончился. Триногая собачка тоже на меня кинулась, но не достала, поскольку была на поводке. Теперь, как смертельная опасность миновала, я стал возмущаться: триногая собака на меня кидается! Нормально. Вот какие мы люди сложные. Бабушка-яга смотрела на меня пристально, но как будто не видела. Прошла мимо. Я стоял как придурок и смотрел ей вслед, с открытым ртом. Но только секунду. Потом я опомнился и побежал домой.

На следующий день я рассказал своим студентам о приключении, и они мне сообщили о том, что слышали вчера в новостях. Бездомные собаки возле Отрадного (я жил тогда на Соколе) напали на бабушку и убили ее. Еще они напали на сороколетнего мужчину, но он сумел их отбить, и был госпитализирован. Вот как, оказывается, это было на самом деле серьезно.

Я хранил это чувство благодарности в груди и на следующий день, когда увидел эту бабушку, гуляющую с триногой собачкой, подошел и начал было благодарить. Но она подняла палку и так закричала, что я не стал приглашать ее на чай. Ну, и ладно. Как говорится, спасибо ей и за это.

История болезни

К врачу сходить – не поле перейти. Это точно. Сначала задают много вопросов, но не врачи, а бабушки, которые там собираются и недовольны, если не получат ответы. Для невладеющего русским языком это сложное испытание, хотя в то же время хорошая практика.

Есть еще та…