Нет ничего невозможного

Эту книгу хорошо дополняют:

Ешь правильно, беги быстро

Скотт Джурек

Ультра

Рич Ролл

Фредерик Кук на вершине континента

Дмитрий Шпаро

Как сильно ты этого хочешь?

Мэт Фицджеральд

Ультрамышление

Мэйси Трэвис, Джон Хэнк

Информация от издательства

Жорнет, Килиан

Нет ничего невозможного. Путь к вершине / Килиан Жорнет; пер. с каталанского Ольги Лукинской. — М.: Манн, Иванов и Фербер, 2020.

ISBN 978-5-00146-650-5

Автобиография известного каталонского спортсмена Килиана Жорнета, на чьем счету множество побед в разнообразных соревнованиях по скайраннингу и ультратрейлу, а также двойное восхождение на Эверест без кислорода.

Она не о внешней атрибутике успеха, а о внутреннем мире человека, который посвятил себя бегу и горам.

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Kilian Jornet, 2018

© Фотокомпозиция. Octavi Gil Pujol, 2018

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2020

Расставание

Я произнес: «Люблю тебя», хотя на самом деле хотелось признать совсем другое: «Мне жаль, что так получается».

Я пытался что-то говорить, будто оправдываясь: «Не переживай», «Я буду осторожен»… Но понимал, что у меня не было оправдания, которое могло бы показаться ей резонным, — ведь я собирался на авантюру, способную окончиться моей гибелью на высочайшей вершине планеты. С одной стороны, я знал, что рискую жизнью, с другой — понимал, что подниматься в горы мне необходимо для этой самой жизни. Мои решения направляются импульсами, которые сильнее и любви, и разума — и на которые я не могу повлиять.

Чувствуя себя нарциссом и эгоцентристом — а я и в самом деле именно таков, — я смог только пробормотать: «Пока». Потом достал из багажника рюкзак и захлопнул крышку — это вышло слишком резко. Ошеломленный громким звуком, я прикоснулся к заднему стеклу, чтобы сообщить ей, что можно ехать.

Было начало августа, но стояла прохлада. Мои легкие заполнил морской воздух. Тромсё — это рыбацкий городок на маленьком острове, окруженном фьордами и горами, на севере Норвегии, за полярным кругом. Летом на протяжении нескольких недель солнце вообще не садится, так что там постоянно светло. Кажется, время просто не останавливается — в полночь пожилые люди выходят на прогулку, а ранним утром уже можно увидеть, как кто-нибудь ремонтирует балкон или кладет черепицу. Такое ощущение, что на этой широте наступил коллективный экстаз во время бесконечного дня. При этом солнце светит мягко и никогда не поднимается высоко — движется по периферии неба, окрашивая его густой пастелью в желтоватые или слегка оранжевые тона, которые постепенно переходят в интенсивный красный.

Город соединен с материком двумя длинными мостами над морем и одним подводным туннелем. Аэропорт, где я только что попрощался с любимым человеком, стоит на одном конце острова. Машина Эмели[1] удалялась от меня, и я помахал ей рукой, отправив воздушный поцелуй. Мне не хотелось оглядываться, и я прошел в здание аэропорта, пытаясь совладать с накатившими слезами раньше, чем попаду на стойку регистрации. Начиналось путешествие, которое должно было привести меня на Эверест, и я понимал, что на пути будут трудности и опасности. Но мне ни на секунду не приходила в голову мысль отказаться от своей мечты.

За несколько часов до этого мы с Эмели вместе вышли на пробежку. Воспользовавшись тем, что все время было светло, мы побежали поздно вечером, после ужина, чтобы размять ноги и оживить ум. Это было необходимо после перенесенного стресса и напряжения — как раз перед этим мы организовали забег для нескольких сотен человек. Предыдущие несколько дней были наполнены бесконечными звонками, поездками туда-сюда на машине и рукопожатиями. Теперь короткая тренировка, которая должна была просто помочь проветриться, превратилась в целую ночь бега.

Мы побежали по узкой тропинке, удаляясь от городского шума, чтобы между нами и городом встали горы. Мягкий шепот ветра пришел на смену радиопередачам, доносящимся через полуоткрытые двери магазинчиков; чистый и свежий воздух — на смену духоте, запахам толпы и выхлопам. Из ног уходила накопившаяся скованность, и появилась приятная легкость. Мы поднялись до первой вершины и продолжили, не останавливаясь ни на секунду. Потом мы ушли с тропинки и направились к полям и другим пикам, совсем не связанным с изначально предполагавшимся маршрутом. Влажная заиндевелая трава под ногами резко контрастировала с твердым сухим черным асфальтом; постепенно ритм наших сердец стал более размеренным, схожим с «там-тамом» наших шагов.

Мы бежали рука об руку, погруженные в покой, столь непохожий на водоворот последних дней. Но счастье не может быть полным: это было невеселое молчание, потому что оно предшествовало расставанию и напоминало о нем. Время от времени мы пытались заговорить, чтобы нарушить эту ужасно некомфортную немоту, но голосовые связки не реагировали.

И потом, в машине, по пути в аэропорт, мы оба так и не смогли выразить то, что ощущали уже некоторое время: страхи и сожаления. Так, негласно, мы заключили пакт молчания, которое продолжилось до моего возвращения из экспедиции. Это было неписаное соглашение, необходимое, чтобы не поссориться перед прощанием.

Город за окном самолета уменьшался и наконец исчез. Прильнув к стеклу, я не отрываясь смотрел на тень самолета, которая скользила по фьордам и все еще заснеженным пикам, пропадавшим и внезапно выраставшим между долинами и холмами. Я знал все эти дороги и горные гребни, но с воздуха обнаруживал новые тропы и уже представлял, как буду бежать по ним после возвращения. Одновременно я, признаюсь, чувствовал себя предателем и надеялся, что эти горы меня простят за поездку к другим.

Я думал о том, что должен был сказать Эмели на той совместной пробежке, облегчить мучения, которые она совершенно точно испытает, пока мы будем далеко друг от друга. Какая-нибудь изящная шутка или остроумный комментарий помогли бы снизить напряжение этого момента, но я не из тех, кто способен на быстрые реакции. Я чувствую покой в горах, потому что они, как сказал Райнхольд Месснер[2], ни лживы, ни правдивы — они просто опасны. А в моменты опасности можно принимать решения, которые кажутся логичными. В горах у меня нет сомнений, как действовать в непредвиденных обстоятельствах. Напротив, в менее предсказуемом мире личных отношений меня будто парализует и я не могу ничего решить, пока не становится слишком поздно. Должен признать, что никогда не находил взаимопонимания с людьми, неважно какими — хорошими, плохими или опасными.

Вскоре мы влетели в облако и земля за окном исчезла, а турбулентность заставила меня вернуться в реальность. Когда улетаешь, всегда возникают противоречивые чувства: преходящая свобода, как от побега, и ностальгия по знакомому теплу, которое оставляешь позади.

В багажном отсеке самолета лежал мой чемодан в двадцать разрешенных авиакомпанией килограммов, на грани перевеса. Я скрупулезно рассчитал возможность уместить в него все необходимое для этого путешествия, чтобы покорить великую вершину. Больше не поместилось бы ничего, даже перышка.

Подготовка получилась, как мне казалось, почти идеальной. Последний месяц я провел в Альпах и большую часть времени находился выше четырех тысяч метров. Я хорошо себя чувствовал на высоте и предвидел трудности, с которыми мог столкнуться.

Есть один очень важный аспект перед покорением вершины, который невозможно определить количественно, в отличие от оставленных за спиной километров и преодоленных трудностей. Этот аспект — чувство достаточной мотивации и покоя, обязательных для восхождения. Это уверенность, связанная с ощущением полного комфорта при нахождении там, где, руководствуясь исключительно разумом, ты чувствовал бы себя как раз весьма неуверенно. Я понимал, что прихожу именно в это состояние, когда красная черта ожидаемого риска пролегает выше обычного уровня. С одной стороны, это меня успокаивало, с другой — заставляло бояться себя самого. Я не мог однозначно сказать, как решу дилемму, если передо мной встанет выбор между желанием продолжить опасное восхождение и любовью, которая дарит покой и до какой-то степени не позволяет перейти линию невозврата. Но я отгоняю саму мысль о таком выборе — есть вещи, которые нельзя взвешивать на одних весах. Все просто: для жизни мне нужно и то и другое. По крайней мере, это я ощущал в тот момент.

Тележка с ужином приблизилась к нашему ряду. Спешащая стюардесса с улыбкой предложила мне выбор: курица с рисом или макароны с овощами. Она говорила по-английски с явным акцентом, и было понятно, что это не ее родной язык. Я выбрал пасту и, как клон других пассажиров, в точности повторил их движения. Все мы одновременно включились в эту хореографическую связку: открыли крошечную картонную коробку-поднос, сняли фольгу, закрывающую горячее блюдо, обожгли пальцы, потому что его слишком сильно разогрели, и, наконец, разорвали прозрачный пластиковый пакетик с приборами, чтобы достать вилку и ухватить ей несколько листиков салата. Все мы искоса рассматривали порцию пудинга с левой стороны подноса: «Интересно, там шоколадная начинка?»

Наверняка шоколадная.

Не знаю почему, но я не мог справиться с этим судком промышленных макарон — я возил их вилкой туда-сюда и, хотя мог есть по привычке, совершенно не хотел. Я попытался равномерно распределить содержимое коробки, чтобы снова ее закрыть, но ничего не получилось. Как мог, я сложил предметы один на другой и сдвинул на угол столика, надеясь, что стюардесса вернется и заберет все это.

Межконтинентальные перелеты напоминают длинный визит в торговый центр в большом городе. Там всегда есть плачущие дети и молодежь, которая не прекращает болтать вполголоса, время от времени разражаясь хохотом или вскрикивая. Еда плохого качества, завлекательные предложения о покупке вещей, которыми ты никогда не воспользуешься, а еще фильмы, музыка или игры, чтобы провести время без малейшего удовольствия.

Такая атмосфера расставляет ловушки, в которые попадает продуктивность. В попытке их избежать я открыл блокнот, в котором планировал вести дневник экспедиции и записывать важное: ежедневные данные о моей активности, разницу уровней в метрах и достигнутые высоты, ощущения в ходе акклиматизации или метеорологические сведения. Я пытался что-то записать, но из-за множества людей вокруг и клаустрофобной обстановки никак не мог нарушить белизну страницы.

Злой на себя за неспособность сделать что-то полезное, я поддался искушению и выбрал фильм на экране в спинке переднего кресла. К счастью, вскоре после начальных титров я уснул.

Мне снилось, что я в лесу. Вокруг большие деревья. Не гигантские, как американские секвойи, а скорее из обычного леса, как в Пиренеях, но совершенно ненормальных пропорций. Я как будто видел их снизу, с высоты ребенка или небольшого зверя.

Несмотря на атмосферу покоя, лес меня пугал; казалось, что всё его нутро движется с головокружительной скоростью. Я пошел в каком-то направлении, чтобы выйти из него, но он будто вращался вместе со мной, не позволяя выбрать правильную дорогу. Я побежал, но лес настаивал на своем, продолжая поворачиваться и двигаться с той же скоростью, что и я. Ноги не реагировали, они были как из свинца; несмотря на то что я спортсмен элитного уровня, мои ступни завязли в слое мха и хвои. Когда мне показалось, что я наконец смог сбросить с ног эту тяжесть, лес резко накренился, как лодка в сильный шторм, и заставил меня упасть. Лес удерживал меня, не давая сбежать.

Я различал тени животных, мелькавшие между деревьями. Казалось, их там десятки. Они были огромными и подступали со всех сторон, все сужая круг. Когда они приблизились так сильно, что готовы были меня раздавить, я вдруг осознал, что на самом деле животное только одно — кто-то вроде мамонта на длинных лапах, передвигавшийся большими прыжками. Я присмотрелся к зверю: теперь это был уже не мамонт, а гигантский кролик или заяц.

Вдруг кто-то начал стучать по одному из деревьев, как будто топором. Тук-тук! Прямо над моей головой. Я почувствовал, что заяц (или кто там это был) схватил меня за плечо. Тук-тук!

— Прошу прощения, желаете что-то из напитков? — спросила стюардесса, и я, вздрогнув, проснулся.

Сонной гримасой я дал ей понять, что ничего не хочу, и она продолжила толкать тележку в сторону хвоста самолета. В этот момент до меня дошло: мне снилась Петита! Зайчик, которого я в детстве подобрал в грозу в лесу позади перевалочного пункта, где мы жили. Во сне она была огромной, но когда я ее спас, это был крошечный раненый зайчонок. В тот вечер много лет назад я принес ее домой, накормил, напоил и взял спать в свою комнату. Через несколько дней, восстановив силы, она усеяла всю мою комнату пометом, а когда я спал, безостановочно бегала под одеялом. Тогда родители сказали, что нужно ее отпустить. Мне не хотелось. Это моя зайчиха! Я нашел ее и спас, я построил ей довольно большой вольер рядом с домом, чтобы ей было где бегать, и я каждый вечер кормил ее, когда приходил из школы.

Несмотря на все это, однажды через несколько месяцев я вернулся с занятий, пошел к зайчихе и увидел, что она умерла. Я плакал и плакал, не переставая задаваться вопросом, что я сделал не так. Мне не сразу пришло в голову, что, пытаясь ухаживать за ней, я ее убил. Зайчиха предпочла умереть, чтобы не жить в заключении. Тогда я понял, что есть животные, которые привязаны только к одному — к свободе.

Спустя три дня после этого перелета я чувствую себя невероятно далеко от всего, что оставил позади: от покрытых инеем полей, где ноги становились мокрыми во время пробежек с Эмели, и от молчания, которое мы оба хотели нарушить, но не знали как. Почему никто из нас ничего не сказал? Далеко позади остались наши объятия, город, пробки, шум и нервозность по дороге в аэропорт — из-за еле едущих машин впереди я чуть не опоздал. Так же далеки теперь мой блокнот с записками для подготовки и зайчиха Петита из моего сна.

Теперь я здесь, попавший в переделку, которой сам так ждал.

Если посмотреть вперед, назад или вверх, то видно лишь обволакивающую белизну. Внизу — мои ноги, увязшие в снегу. И тишина вокруг — такая интенсивная, что мерещится далекий свист.

На самом деле никакой тишины нет: есть глубокое дыхание; жесткие порывы ветра; снежинки, которые падают с неба, противятся потокам воздуха и поднимаются со всех сторон, во всех направлениях, чтобы врезаться в мою куртку с ритмичным «пам-пам-пам». Вокруг столько шума, что он сам себя нейтрализует. Поэтому я слышу только тишину. Тишина в ушах и перед глазами… Диагональная линия передо мной отделяет два очень близких оттенка белого, позволяя догадаться, что я приближаюсь к резкому спуску. Это уклон, который теряется в снежной буре в нескольких метрах впереди. Глубокие следы, которые я оставляю, почти мгновенно исчезают, заполняясь снегом. Давай, еще шаг! Снег достает уже до колен и скоро станет плотным под воздействием ветра.

Все органы чувств подсказывают, что эта стена в две тысячи метров, которая еще пару часов назад казалась безобидной, вот-вот, в течение нескольких секунд, превратится в страшную опасность, в ловушку, скрывающую снежные лавины. Я всаживаю ледорубы как можно глубже. Мои товарищи где-то позади, и мне не удается их увидеть — их поглотил густой туман.

Перед каждым следующим шагом возникает одна и та же мысль: «Станет ли эта вершина моей последней? И что я вообще здесь делаю?»

Это долгая история. Она началась совсем не в тот момент, когда мы попрощались с Эмели. Не тогда, когда я сел в самолет до Непала, и даже не тогда, когда в юности представлял себе покорение Эвереста. Эта история, хотя я сам этого не знал, началась намного раньше. Сейчас я вам ее расскажу.