Нигилист. Повесть о штурмовике

Предисловие

Решив побриться, Куртаков взглянул на себя в зеркало. Из потустороннего пространства на него взирало загорелое и обветренное лицо измождённого мужчины.

Из зазеркалья на Михаила смотрел совсем незнакомый человек.

Разглядывание продолжалось недолго, острый глаз штурмовика выхватил все изменения мгновенно. Лицо уже не дышало здоровьем, как прежде, кожа приняла землистый оттенок, а карие глаза с чистыми белками неузнаваемо потускнели, будто запылились, и глубоко запали в глазницах. С правой стороны лица от виска до подбородка проходил рваный розовый шрам от осколка, который придавал обладателю лица зловещий вид. Взгляд был пристальный, насторожённый.

Оценив свою наружность на три балла из пяти, Куртаков усмехнулся и тихо спросил виртуального двойника:

– Как думаешь, братишка, смогут теперь тебя любить красавицы, как прежде? Не знаешь?

Двойник молчал, в следующую секунду с его лица усмешка исчезла.

Не дождавшись ответа, Михаил добавил:

– Не хочешь ответить, дружище, чтобы не расстраивать меня? Ну, ну, как знаешь, а мы поживём ещё, однако, и всё увидим собственными глазами.

Немой двойник перестал шевелить губами и пристально смотрел из недосягаемого мира.

Михаил подмигнул ему, как старому другу, взял бритву и принялся приводить лицо в порядок, удаляя многодневную щетину и морщась от болезненных ощущений.

Завтра утром он обязан выглядеть на все сто, поскольку намечался визит в госпиталь министра обороны, который будет вручать государственные награды раненым бойцам. Михаил Куртаков был в числе награждаемых.

«Наверно, министр вручит мне завтра третьего «Мужика», – подумалось ему. – Как-никак, а я со своей группой, всё-таки, нанёс ощутимый ущерб укропам.

Командир группы штурмовой роты отдельного штурмового батальона ВДВ старший сержант Михаил Куртаков с позывным «Нигилист» ошибся в своём предположении о награждении его третьим орденом Мужества – он был представлен командованием к званию Героя России. Но об этом он пока ещё не знал, как и не знал о присвоении ему первого офицерского звания «младший лейтенант».

Михаил взглянул на часы – они показывали десять вечера.

«Всё, Нигилист, отбой, – обратился он мысленно к себе, – твоё детское время вышло».

Приведя себя в порядок, он устроился в кровати поудобнее и закрыл глаза.

В памяти всплыл завершающий эпизод последнего задания его штурмовой группы, при выполнении которого погибли его боевые товарищи…

***

Они захватили позиции на передней линии украинских боевиков и закрепились на них до подхода основных сил, оставшись в живых втроём из всей штурмовой группы.

Вторая линия обороны находилась на удалении пары сотен метров и хорошо просматривалась. Боевики сделали несколько попыток контратак, но под плотным огнём группы Куртакова понесли большие потери и вынуждены были отступить.

После яростного стрелкового боя наступило затишье, у российских штурмовиков появилась возможность передохнуть и подготовиться к отражению очередного наступления боевиков. В том, что так всё и произойдёт, и враг не отступится от намеченной цели вернуть назад утраченный опорник, никто из группы Куртакова не сомневался.

Однако передышка продолжалась недолго – из соседней лесополосы неожиданно выстрелил украинский танк, положив два снаряда рядом с окопами, в которых находилась оставшаяся троица. Егерь и Звезда погибли – их окопы находились ближе к точке разрыва снарядов, а Куртакова смерть в очередной раз обошла стороной.

Очнулся он от того, что вокруг стояла удивительная тишина. Открыв глаза, посмотрел по сторонам. Вокруг уже легли сумерки. Перед глазами плыли тёмные круги. Он лежал на дне окопа в неестественной позе, засыпанный толстым слоем земли, из которой торчала лишь его голова. Она гудела, в затылке застыла тупая боль. Рук он почему-то не чувствовал.

Мгновенно мелькнула тревожная мысль: «Что с руками? Неужели оторвало?»

Преодолевая накативший страх, пошевелил сначала пальцами одной руки, потом второй, потом поочерёдно попытался согнуть их в локте. Обе руки действовали, но в левой ощущалась щемящая боль.

Выяснять причину боли было некогда. Он не без труда высвободил тело из земли, поднял автомат, который оказался под ним, и выглянул из окопа.

Поблизости никого не было, разглядеть что-либо на удалении не позволяли опустившиеся сумерки. Где-то впереди слышались людские голоса. Голоса были резкими и отрывистыми – так обычно разговаривают люди, когда куда-то спешат, подгоняя друг друга.

«Слышу – это уже хорошо», – с удовлетворением отметил он про себя. Автоматически провёл кончиками пальцев по уху, посмотрел на них – крови не было.

«Значит, контузило умеренно, слава Богу», – сделал он вывод.

Михаил опустился на дно окопа, принялся размышлять о дальнейших действиях.

Сидеть в окопе и ждать рассвета с надеждой, что произойдёт какое-то чудо, и ему удастся отсюда выбраться незамеченным, было наивно и глупо – его группа уже больше суток находились в кольце украинских националистов и вела круговую оборону.

С наступлением рассвета боевики ВСУ непременно заявятся сюда, чтобы посмотреть на поверженных москалей, и тогда вариантов остаться в живых уже не будет. В голову пришло чёткое осознание, что его единственный шанс на спасение – это ночь. Под её прикрытием нужно найти вариант, который позволит ему покинуть территорию, занятую противником. Хорошо, что снег сошёл, и его тело не будет выделяться на нём тёмным пятном.

Впереди, в полусотне метров от передовых позиций, ещё днём он разглядел замаскированный блиндаж, от которого в направлении второй линии обороны зигзагами уходила траншея.

И он пополз в сторону украинских позиций, рассчитывая провезти разведку и разобраться в сложившейся ситуации. Внутренне чутьё подсказывало ему, что он поступает правильно.

Полз среди густой пожухлой травы, от дерева к дереву, внимательно вглядываясь вперёд.

Голоса националистов становились более отчётливыми, и, наконец, Куртаков увидел среди деревьев бронетранспортёр, в который шла погрузка.

«Неужели уходят?» – мелькнула у него в голове спасительная мысль.

И в подтверждение этой неожиданной мысли мотор бронемашины взревел, а уже через несколько минут, дав полный газ и не включая фар, бронетранспортёр умчался прочь.

Наступила тревожная тишина.

«Что это было? – задался вопросом Куртаков. – Эвакуация раненых или ротация? Но почему тогда не слышно тех, кто прибыл на смену? Может, поступил приказ украинского командования о снятии с позиций и сейчас он остался здесь совершенно один?»

Куртаков лежал под деревом долго, прислушиваясь к каждому постороннему звуку. Тишина была нерушимой.

Он встал на ноги и, озираясь по сторонам, подкрался к блиндажу, с осторожностью спустился вниз, замер у входа. Внутри было тихо, свет из помещения не просачивался.

Куртаков достал из разгрузки гранату, отогнул усики, и, держа её наготове, потянул дверь на себя.

Блиндаж оказался пуст.

Вернув гранату в разгрузку, Куртаков вошёл внутрь, чиркнул зажигалкой и осмотрелся. На столе была свеча, он поджёг её, стало светло.

Место для передышки и оказания самопомощи было подходящее, однако, задерживаться надолго во вражеском блиндаже было нельзя – Михаил понимал это отчётливо.

Он осмотрел рану на руке. Осколок прошёл по касательной и рассёк мягкую ткань, обнажив мясо сантиметра на полтора вглубь. Рукав намок от вытекшей крови.

На перевязку ушло немного времени, но Михаил решил перекусить консервами, которые остались здесь от бывших обитателей. А главное, в блиндаже была вода. Куртаков не пил и не ел уже почти двое суток и сейчас с жадностью тянул воду из горлышка.

На всё про всё ушли считаные минуты, однако ему не удалось без проблем покинуть временное убежище.

Едва он закончил приводить себя в порядок, как наверху послышалась русская речь. Куртаков подумал, что подошла долгожданная подмога, которую пообещал выслать командир роты ещё двое суток назад, и которая не смогла за всё это время пробиться сквозь плотный миномётный огонь под всевидящим оком вражеских «птиц».

Куртаков очень обрадовался такому повороту событий, которое продлилось совсем недолго – уже в следующую минуту послышался угрожающий голос:

– Москаль, сдавайся, иначе мы убьём тебя!

«Влип по самые помидоры, как необстрелянный боец-новобранец, – мелькнула в голове мысль обречённого на гибель человека. – Вот и настал твой черёд, везунчик Нигилист. Сон-то перед выходом, оказывается, был вещим. Никуда эти твари, оказывается, не ушли и всё время находились где-то поблизости».

«Статистика – вещь неоспоримая. На войне бессмертных и неуязвимых не бывает», – вспомнились слова Егеря, которые тот произнёс накануне выхода на задание.

– Хрен вам на постном масле! – со злостью выкрикнул Куртаков, понимая, что предстоит вступить в неравный и, судя по всему, последний для него бой с бандеровской сволочью.

Глаза его по-звериному блеснули в полутьме блиндажа.

Его ответ, вероятно, не был услышан наверху, поскольку прошло ещё несколько минут и требование о сдаче повторилось. Прозвучал уже другой голос, наглый и глумливый:

– Вылазь, кацап, не то я тебе обрежу яйца и скормлю своему пёсику – он страсть как обожает такое лакомство.

Стиснув зубы, Куртаков промолчал, снял автомат с предохранителя и, перекрестившись, приготовился встречать укропов, которые не заставили себя ждать.

Стрельба послышалась с трёх сторон, боевики начали окружать блиндаж. Совсем скоро первая короткая очередь ударила внутрь. Одна из пуль прошла через дощатую перегородку и попала Михаилу в ногу.

Боли он не почувствовал, ощущение было таким, словно ногу «ужалило» концом оголённого электрического провода. Такое ощущение было ему знакомо.

«Интересно, сколько же вас там наверху? – мелькнула в голове мысль. – Трое? Четверо? Пятеро?»

Судя по стрельбе, это была группа не менее трёх боевиков.

Прошла тягостная минута, после которой вэсэушники осмелились подойти к входу в блиндаж.

Небо ещё не погасло окончательно, и через щёлку в двери на его блеклом фоне были отчётливо видны силуэты четверых боевиков. Трое с осторожностью начали спускаться вниз, четвёртый оставался наверху

Когда они преодолели половину пути, Куртаков выставил автомат в дверной проём и произвёл одну за другой две длинные очереди, поводя стволом. Три солдата ВСУ, дёрнувшись неестественно, упали в проходе.

«Минус три», – мелькнул в голове привычный подсчёт поражённых целей.

Четвёртый вэсэушник оказался не в секторе стрельбы и уцелел, успев бросить вниз гранату.

– Твою мать! – выругался Куртаков, сиганув в сторону.

Ему повезло – ни одним осколком не зацепило, однако уши мгновенно заложило от взрыва, в них отчётливо и болезненно застучал собственный пульс.

Все чувства у Куртакова обострились до предела, нервы превратились в натянутые струны. Мозг работал, как компьютер, принимая нужные решения в доли секунды.

Понимая, что с простреленной ногой далеко не убежать, Куртаков с гранатой в руке стал ждать новых «гостей».

Немного подумав, взял вторую гранату, повесил на грудь. Подумав ещё немного, разогнул на ней усики, чтобы успеть подорвать себя вместе с укропами.

– Вот и отвоевался ты, Нигилист, – тихо выговорил он, страшась своих горестных слов. – Я выполнил свой воинский долг с честью, дед. Будь доволен и живи до ста лет. И тебе, отец, не будет стыдно за сына-нигилиста, я думаю. А ты, мама, прости меня за всё, прощайте все… Прости и ты, Аннушка, что не смогу исполнить своего обещания после победы…»

Куртаков разговаривал с родными и близкими и не узнавал своего голоса – он был тихим, хриплым и… жалостливым.

– Неужели это всё? – после некоторой паузы стал вопрошать этот чужой голос. – Так просто? Был я и нет меня?

Время шло, Куртаков прощался с жизнью, а укропы спускаться не решались.

Наконец, он не выдержал, крикнул, сколько позволили силы:

– Что, струсили, вояки хреновы!? Тогда я выхожу первым, встречайте!

В одной руке у Куртакова была граната без кольца, палец другой руки лежал на спусковом крючке автомата, висевшего на груди, готовый нажать на него в любую секунду.

Сколько по времени он выходил из блиндажа – определить было невозможно, казалось, прошла вечность. И какое же было его удивление, когда он, поднявшись наверх, не увидел у блиндажа никого.

«Что за чёрт? – удивился Михаил. – Неужели этот четвёртый боевик подумал, что взорвал меня и не удосужился проверить?»

И тут впереди послышались голоса. По оживлённому разговору и ругани между украинскими военнослужащими, Куртаков понял, что эта группа спешит по его душу. Уцелевший боевик позвал на помощь своих сослуживцев.

«Решили последовать нашему варианту, – почему-то подумалось Михаилу. – Наверняка тащат противотанковую мину, чтобы взорвать блиндаж. Ну, ну. Ща я проверю свою догадку».

От такой мысли Куртаков даже повеселел, поняв, что у него появился хороший шанс уйти от преследования укропов и на этот раз.

Он мысленно рассчитал траекторию и швырнул вначале одну гранату на звук, которой хотел подорвать себя, потом вторую и третью.

После трёх хлопков от его брошенных гранат раздался четвёртый – мощный, с большим ореолом пламени.

«Угадал! – пронеслась восторженная мысль от того, что его задумка сработала. Противотанковая мина взорвалась от детонации.

Вновь опустилась темнота, вокруг воцарилась тишина.

Сориентировавшись в пространстве, Куртаков, припадая на раненую ногу, двинулся в обратном направлении – в сторону российских войск.

Отшагав по лесополосе достаточное расстояние, чтобы быть невидимым, он остановился, наложил на ногу жгут. Хотел вколоть обезболивающее, но передумал – боль была сильной, но терпимой.

«Вколю, когда станет невмоготу, – решил он, не зная, сколько времени придётся добираться до своих.

И тут в небе неожиданно появился украинский дрон с тепловизором, высветив у себя на экране силуэт Куртакова.

«Эта "птица" по мою душу», – догадался Куртаков и спрятался за деревом. Его рывок был своевременным – в следующий момент раздался взрыв прилетевшей в него гранаты. Граната, сброшенная с дрона, взорвалась у него за спиной.

Толстый ствол дерева принял на себя основную массу осколков. Но два из них, всё-таки, зацепили его. Один попал в бедро уже раненой ноги на пару сантиметров выше только что наложенного жгута, а вторым вырвало щёку. Кусок вырванной на лице плоти опустился вниз, по бронежилету потёк маленький ручеёк крови.

– Твою мать! – выругался Куртаков, ещё не осознав, насколько серьёзными были полученные ранения. Ощупав пальцем щёку, он ужаснулся: осколок прошёл по касательной, срезав её до кости. Щека, словно оторванный лоскут ткани, держалась на честном слове. От такого ранения ему стало не по себе, сердце гулко заходило в груди.

Превозмогая себя, боясь потерять сознание, он достал бинт, приложил оторванную щёку на место и принялся остервенело, слой за слоем, обматывать бинт вокруг головы, оставив лишь две узких щели: для глаз и рта. Закончив со щекой, ослабил наложенный жгут, переместил его выше и вновь стянул. Достал шприц-тюбик с промедолом, ввинтил иглу в предплечье левой руки с противоположной стороны тела от полученного ранения, как учили медики, чтобы обезбол не вытек с кровью, и выдавил содержимое.

Всё происходило, как во сне. Туман застилал сознание, однако к большому счастью, оно не покидало Куртакова.

Посидев на земле некоторое время, он обхватил ствол дерева руками и медленно поднялся на ноги. Это у него получилось. Он сделал шаг вперёд и скривился от боли – обезболивающий препарат ещё не подействовал в полную силу. Ноги подкосились, Михаил со стоном осел на землю.

Он пошарил руками в траве и нашёл обрубок толстой ветки, отсечённой от ствола при минном обстреле лесополосы.

Опираясь на палку, медленно поднялся на ноги, и, стиснув зубы, чтобы не закричать от нестерпимой боли, отправился вперёд, в сторону позиций российских войск…

***

«А ведь всего этого могло и не быть, если бы не ссора с отцом и та неожиданная встреча с дедом Митрофаном во Всемирный день социальной справедливости, которая и послужила точкой отсчёта в моей новой жизни», – с грустью подумалось Михаилу Куртакову.

Он перевернулся на другой бок и попытался заснуть. Однако минуты тянулись одна за другой, а сон к нему не шёл.

Теперь перед глазами поплыли события на гражданке, когда он был бизнесменом и вёл беспечный образ жизни богатого холостяка.