О чём поёт Шаман

Паша спешил войти в лес – на испепеляемом июньским жаром песке окраины посёлка ему было тревожно. Страх пульсирующий в глубине неопытной юной души вытягивал из памяти картинки пятилетней давности на которых запечатлелось нападение на него банды местных, которые нынче угрозы не представляли и были дружественны, однако страху нужно было на что-то проецироваться.

Перед собой Паша видел высоченную стену соснового леса, оказавшись внутри которого он вступил уже на родную территорию. Эта часть леса, в которую Паша так стремился попасть, идя по посёлку, была высажена искусственно и была одной из заплаток на месте выжженного большим пожаром огромного куска леса. Стволы сосен стояли ровными рядами и напоминали колонны в зале огромного дворца, освещённого пробивающимися сквозь кроны и между ними прямыми солнечными лучами, которые можно было разглядеть также чётко, как и лучи прожекторов направленных на сцену театра.

Паша шёл по дороге, часто эксплуатируемой машинами дачников, вдоль которой росли его любимые папоротники, чуть дальше по пути – лестная малина, правда вся покрывшаяся дорожной пылью и песком. Из кармана своих летних льняных белых брюк он достал одну из припасённых пачек сигарет, которым было тесно в отведённом пространстве и которые выпирали двумя прямоугольными буграми и к тому же создавали дискомфорт, также как и связка ключей и мелочь в другом Пашином кармане.

Паша закурил, на несколько секунд прервав своё стремительное движение.

Он всегда ходил быстро, ведомый собственной душой, которой всегда требовалось пространство и которая всегда что-то искала. Теперь же его душа стремилась в место, попав в которое много лет подряд она пребывала в блаженном состоянии в этом особом для неё мире. В то же время Паша испытывал сильное волнение, потому как целый год не приезжал на дачу, очень изменился и не знал, как его теперь здесь встретят.

Так происходило каждый год. Страх и волнение уходили после первого вечера проведённого в компании всех его дачных друзей, после которого Паша обретал свободу на весь грядущий дачный сезон.

Паша перешёл в часть леса с его естественным насаждениями, где присутствовали все ярусы хвойных и лиственных, растущих плотно и хаотично. Пожар, бушевавший здесь в семидесятых и был той мифической силой, породившей мир, который так любил Паша. Огромное выгоревшее пространство леса теперь занимало дачное государство, точнее множество дачных государств и каждое из них было колонией государства под названием «Завод электронных приборов», «Станкозавод», «Бумажный комбинат» или какого-нибудь другого городского предприятия. От этих заводов и учреждений, тогда в советские семидесятые выделялись участки для садоводческого хобби на возникшем посреди смешанного по преимуществу соснового леса песчаном пустыре с обгоревшими останками могучих деревьев, чёрные культи которых торчали тут и там.

Несколько лет усилий и пеньки выкорчеваны, симпатичные дачные домики построены, неплодородная песчаная земля удобрена, сады посажены, огороды вскопаны и засажены.

Пашу возили на дачу с самого его рождения. Когда он уже чуть подрос и уже бегал по участку – их маленькая колония цвела во всех смыслах. Фруктовые деревья достигли своего апогея, закрывая зеленью участок со всех сторон, так что соседей не было видно, а в конце сезона давали такой урожай, что приходилось серьёзно потрудиться над его сбором и ещё больше над его трансформацией в продукты удобные для длительного хранения. Если посмотреть тогда на весь кооператив чуть с высоты, хотя бы окна второго этажа среднестатистической дачи, то можно было увидеть череду шиферных и рубероидных крыш среди широко раскинувшейся зелени яблонь, устремлённых вверх груш, рядом с которыми росли вишни и сливы, тут же были грядки овощей и кустики ягод. Кое-где сохранились маленькие клочки леса, нетронутые пожаром и огородниками – это были в основном сосёнки, ставшие теперь полноценными соснами выше дачного домика. Почти в центре кооператива возвышались невероятные по сравнению с местными масштабами берёзы, стоявшие к тому же на холме. Этим берёзам было много лет и они казались небоскрёбами посреди одноэтажного Лос-Анджелеса. Во время сильного грозового ветра их могучие вершины с зелёной шевелюрой неистово раскачивались из стороны в сторону, вызывая в пашиной душе восторженное волнение и ощущение неистового природного шабаша на котором огромные берёзы были шаманами-великанами, своей раскачкой входившие в транс и Паше только и хотелось, чтобы этот тёмный праздник, нет -нет озаряемый светомузыкой молний и самой музыкой ветра, дождя и сотрясением грома лишь только нарастал. Паша был переполнен ожидания вкушения эйфорических плодов жизни, которые вот-вот что-то должно ему было их преподнести, так по крайней мере обещала гроза. Он смотрел то в одно окно второго этажа то перебегал к другому. В одно он видел раскачивающихся шаманок берёз, а в другое на противоположенную сторону – лес, который был в ста метрах от дачи и как сам Паша был взволнован и метался.

Через много лет Паша вновь увидит этот взволнованный лес с густой темнотой над ним, с молниями и ещё огромными великанами на своих тонких и длинных ногах возвышающихся над кажущимися в сравнении с ними маленькими соснами и будет знать, что этих волосатых со склонёнными головами великанов разбудила сильная гроза и теперь они наступают на их кооператив. Паша проснулся почти с тем же ощущением, что когда-то испытывал во время грозы и это ощущение спровоцировало в нём воспоминания о оставленной позади маленькой жизни, о почти забытом мире.

Мире, где садовые участки разделяли лишь условные аккуратненькие штакетники, где все жители зелёной колонии знали друг друга, жили открыто, не нарушая единства бытия.

Каждое утро в одиннадцать, ударами короткой арматуры по толстой железной опоре сильная пожилая женщина с каре бледно-фиолетовых волос оповещала о подаче питьевой воды.

Садоводы (хотя по большому счёту огородники) реагировали на эти три удара сбором свободной тары: пластиковых бутылок, вёдер, баклажек, фляг, выливая из них остатки старой воды, погружали их на тележки или несли в руках, стягиваясь к центральной площади, где на холме стояли гигантские берёзы. Сразу за холмом было маленькое футбольное поле с непропорционально большими воротами, сделанными из молодых сосен, а за дальними воротами вплотную к ним уже шло сетчатое ограждение технической зоны, которое служило и сеткой для ворот, правда если мяч влетал под перекладину, то приходилось лезть через забор на территорию.

Эту техническую территорию называли просто «бочками», по скольку на ней в углу периметра на толстых металлических трубах возвышались две рядом стоящие железнодорожные цистерны, ныне переоборудованные под резервуары для поливной воды. К цистернам были подведены трубы от одного из двух бетонных колодцев, накрытых красными железными крышами, напоминающими пулемётные дзоты, на дне которых располагались насосы для закачки воды из песчаных глубин. От другого колодца труба уходила за территорию «бочек» и там разветвлялась на систему из дополнительно приваренных труб, образовавших букву П с торчавшими из неё маленькими трубочками, по которым с глубины в семьдесят метров поступала чистейшая питьевая вода с ионами серебра. Ещё на территории располагался большой железный гараж, недостроенный домик сторожей, куча труб, бочек с гудроном и огромная разветвлённая сосна с толстыми ветками в своём одиночестве и по своей форме больше напоминающая дуб. В общем подобная локация вполне сгодилась бы сегодня для ставшего модным пинбола, но тогда дети и подростки развлекались по другому, более варварски, но пожалуй ещё веселее – интуитивно делясь на две команды, швыряли друг в друга тухлятиной. В ход шли незрелые яблоки, почерневшие помидоры, пакеты и пластиковые бутылки с песком, дешёвые презервативы с водой и прочая дрянь.

Многие дачники стягивались к «бочкам» ещё до боя арматуры чуть раньше установленного времени, из менее технически продвинутых кооперативов, пользуясь радушием хозяев и приезжая на машинах. В выходные дни толпа была самая впечатляющая. В основном все друг друга знали, поскольку работали на одном законспирированном под гражданское военном предприятии. Вокруг большого железного стенда для объявлений, депортированного с территории завода; народ разбивался на кучки – у дедов свои и бабулей свои. Наговоривший и пропустив набирать воду самых нетерпеливых, самые общительные поднимали с земли свои вёдра и баклажки и несли их к белым струям воды набрать ледяной водички, которая почти непременно обрызгивала. Струи били в отверстия в железном помосте, образуя в песке воронки, в которых ещё несколько часов стояла прозрачная вода, постепенно впитываясь в песок и испаряясь в жаркий летний день.

Напротив водораздачи на бугре под берёзами была площадка со столиком и лавками – это было место местной молодёжи. Лавки и столик почти каждый год обновлялись поскольку в итоге не выдерживали пьяного разгула и каждый раз в кураже сносились. Так по первой у столов с лавочками даже был навес, но после двух его сокрушений от этой опции отказались.

В мир старших Паша вошёл ещё ребёнком.

– Возьмите мальчика с собой играть – подтолкнула бабушка своего внука дошкольника Пашу, которого подростки сразу же определили на ворота, в которых Паша стоял самоотверженно в благодарность за то что его приняли. Пашу полюбили в особенности за его рано сформировавшееся чувство юмора, которое он демонстрировал в перерывах между игрой в теньке под стендом на зелёной травке он рассказывал старшим товарищам выдуманные истории про то как он путешествовал по разным странам, как был в Китае давился рисом и как его чуть не затоптал огромный поток людей.

Но пока Паша всё больше проводил времени в компании своих сверстников и старшего товарища Бобра, которого знал с трёх лет. Бобр был старше Паши на четыре года и жил по соседству. Это был пухленький круглолицый паренёк с голубыми как у Паши глазами и двумя торчащими белыми зубами, действительно придававшими ему сходство с бобром. Незнакомцы принимали их за братьев, а старшие товарищи называли "Астерикс" и "Обеликс" за контраст в габаритах.

Бобр в их парочке был настоящим сатанёнком и был горазд на выдумывание разнообразных пакостей. Это он утроил жуткий парад на местном заросшем прудике, надув через соломинку почти всех лягушек, которые беспомощно плавали по поверхности воды и наводили ужас на мамочек приводивших своих детишек к пруду. Также лягушки неоднократно припарировались с целью изучения их внутренностей, ловились ужи, которые потом некоторое время жили в специальном прозрачном пластиковом вольере вместе с ящерицами которым отведён был целый город. Иногда ящерицам везло меньше и над ними производились страшные эксперименты самым безобидным из которых было отрывание хвоста и наблюдением как отрастает новый, но бывало и хуже когда Бобр расходился он мог залить в ящерицу горчицу или жечь несчастную из самодельного огнемёта, поднося зажигалку под распыляемый из болончика состав против тараканов.

Пашина бабушка не одобряла их дружбы, поскольку считала, что Бобр подбивает её внука на всякие авантюры. То они упрутся на большую поселковую свалку, то на водоочистительную станцию на окраине посёлка, то на велосипедах уедут аж за пятнадцать километров, то влезут к кому-нибудь на огород, придумав оригинальный способ добычи спелых груш, валявшихся на земле, с помощью длинных палок с вбитыми на конец гвоздиками на которые накалывался плод.

Бывали моменты когда Паша и Бобр замечательно проводили время вдвоём, в сумерках сшибая палками майских жуков, которые роились около высокой сосны на соседним с их огородами и они были веселы, азартны, но бывало особенно в компании с другими ребятами в Бобре просыпалась тёмная сторона его натуры и он подстрекал Пашу на драку с другим мальчиком и Паша дрался с ним и как ему было обидно, когда Бобр болел не за него.

Своей компанией они любили возводить шалаши, позаимствовав технологию у старших. Они вкапывали четыре столба прибивали рядами палки между которых просовывались ветки с листьями создавая маскировку, крыша покрывалась досками, а на них рубероид, который без проблем отыскивался на свалке, как и диваны и кресла для внутренней обустройки. В этих шалашах они приобщались ко всему запретному и просиживали там целыми днями, играя в карты на желания, читая порножурнальчики, после чего некоторые мальчики елозили друг на друге, курили и начинали выпивать.

До самой старшей школы это пространство внутренней свободы, подарило Паше друзей, первый сексуальный опыт, первую любовь и знакомство различным явлениями жизни, среди которых были как приезжающие на отдых студенты из престижных вузов, так и местная поселковая полууголовная и уголовная публика, наркоманы: всё было пёстро перемешанное и завораживало.

Вне школы Паше в десятом классе было печально. На улицу он выходил лишь затем, чтобы накуриться если было что или просто выкурить несколько сигарет для чего прокладывал каждый раз новый круговой маршрут по своему району. Дома Паша смотрел фильмы, всё подряд по телевизору, слушал любимую музыку и приобщался к новой. После русского рока Паша перешёл на классику зарубежного и скачивал целые альбомы самых известных команд.

Пашиными друзьями по увлечению стали два его школьных учителя – Всеволод Петрович по физике и его классный руководитель Владимир Викторович. С Всеволодом Петровичем Паша даже был близок по стилю одежды: оба в пиджаках с чуть удлинёнными волосами – Паша стал отращивать, а Всеволод Петрович укоротил к старости; у Паши под пиджаком майка Rush, у Всеволода Петровича Van Hallen с их змеиным логотипом. По физике у Паши в десятом стало лучше, хоть в начале не задалось, но у него был стимул, не хотелось позорится перед учителем и Паша занимался и к концу года вытянул предмет на пятёрку. Паше нравился Всеволод Петрович, но поговорить с ним после уроков он стеснялся – не мог перебороть какой-то барьер, хотя физик был мужик открытый и Лёха Парамонов, например, постоянно с ним о чём-то трепался и даже выпивал. Паша же довольствовался лишь тем, что нет-нет Всеволод Петрович на уроке зарядит, что-нибудь ностальгическое в стиле «вот раньше музыка-то была», а Пашка подхватит и они на незнакомом остальным языке перебросятся парой для них магических символов, которые вызовут внутри них маленькие вспышки наслаждения и улыбки на лицах, а у Лёхи Парамонова зависть, поскольку вроде как он считается приближенным, но тайны-то не знает. Лёха Парамонов вообще отчаянно старался стать интеллигентом: читал какие-то книжки, что ему советовали его товарищи учителя, смотрел фильмы, которые ему записывал на диск Всеволод Петрович, ходил в театры, сам пытался играть в школьном, но интеллигента все почему-то видели в Пашке и Лёха потянулся к нему тоже. Лёха всегда ходил в костюме тройке и белой рубашке с расстёгнутыми верхними пуговицами, по-брежневски зачёсывал волосы, что делало его ещё больше похожим на сельского председателя: плотный коренастый с озорным смехом и коротенькими пальчиками грубых рабочих рук. Во время скучных уроков Лёха заполнял общие тетради всевозможными вариантами собственного автографа, в надежде найти идеальный вариант, создать утончённый каллиграфический шедевр. Лёха явно лез не в свой огород – уже в юном возрасте мастер на все руки, деревенский работяга, его всё же манило противоположное, то что и по генам и по духу было чуждым. В школе Лёха стал сидеть с Пашей за одной партой, общение у них ладилось, но дальше курилки не выходило. У Лёхи была своя компания, свои друзья, все до одного далеко не интеллигенты, приблатнённая шпана, короче говоря совсем другая жизнь, из которой он выглядывал, чтобы вздохнуть воздуха другой, манящей, посредством дружбы с учителями, Пашей и чтением всего подряд и без разбору.

Сам Паша читал гораздо меньше, но всё что он прочитывал плотно в нём оседало. В детстве, когда мама его наказывала и лишала приставки, телевизора и прогулок, он брал что-нибудь из книжного шкафа и сначала через силу, а потом уходя всё глубже и глубже испытывал новые для себя оттенки удовольствия. Паша обожал Зощенко, Чехова, Тургенева – их самые маленькие вещи, иногда брался и за большие книги, но авантюрно-приключенческого жанра.

В седьмом классе Паша впервые стал любимчиком у учительницы и эта была учительница по литературе. Паша даже не читая произведения, уловив некоторые моменты во время урока, мог сделать точное замечание или какой-нибудь вывод, что приходилось Светлане Сергеевне по душе, а уж если Паша читал, он блистал перманентно. Однако из этого маленького успеха увлечение литературой, так и не проросло. Это случилось позже, как раз в десятом классе, когда им поставили нового классного руководителя.

Владимир Викторович был в школе личностью известной, по большей части среди старшеклассников, поскольку и преподавал, только в старших классах. Когда Рита, уже закончившая школу, ещё в сентябре спросила про то кого им назначили классным и когда Паша сказал, что Берёзкина, она буквально воскликнула и стала говорить как им повезло.

– Если вы будете к нему нормально, то и вам круто будет – сказала Рита, а дальше шли истории про Берёзкина.

Рита жила недалеко от Паши, через пару дворов, они познакомились очень давно и какое-то время были в одной компании сформированной из местных подростков, которой теперь уже не было и жила она совсем не долго, но Риту Паша сохранил. Для Паши те моменты были слабым отголоском дачи, когда толпой в человек десять-пятнадцать они слонялись по этажам двадцатиэтажки, Паша на Риту внимания особо не обращал – беседовать и шутить очень любил, но заглядывался на других, более развратных, а Ритка была худая, в очочках, интеллигентка на два года его старше, а он для неё как младший озорной братик. Зато сестры Оля и Лиза Паше покоя не давали, он так и лез к ним только напьётся, особенно после того раза, как они языками вылизали ему всё лицо, как две маленькие львицы – в общем подобное Пашу привлекало гораздо больше, чем разговоры с Ритой.

Теперь когда Паше было так одиноко, он стал вечерами заходить к Рите и сидеть с ней в общем коридоре, где было уютно, как в квартире. С Ритой Паша не стеснялся своего псориаза, она даже дарила ему какую-то мазь для смягчения кожи, они весело болтали, Паша был абсолютно с ней раскован. В один из вечеров, когда уже поздно Паша возвращался обратно домой, он вспомнил слова соупотребителя марихуанны Макара:

– Вот бы мне такую подружку, как Рита, только красотку.

Паше вдруг стало обидно за Риту, он то разглядел её красоту, под очками, под аскетичным прикидом и даже стал иногда в особых случаях, вводить её в свои эротические видения: был и для неё один сюжет. Но всего этого было недостаточно, чтобы разжечь в Паше какой-то хотя бы слабый интерес к Рите, как к объекту любви, его тянуло совсем к другому. Зато Рита была действительно хорошей подружкой: угощала выпечкой, подарила плейер и по долгу сидела с Пашей в коридоре, иногда позволяя ему потрогать своё худое тело, когда он совсем терял контроль из-за отсутствия необходимости сдерживать себя и заигрывался, будто ребёнок.

Берёзкин Владимир Викторович был не просто преподавателем литературы, он был преподавателем вообще. По духу. Его уроки были похожи на выступление зрелого стенд-ап комика, этакого Джорджа Карлина, он даже и внешне был с ним схож: та же борода, также волосы зачёсанные назад, только без хвостика и в одежде никакого кежуала – всегда классическая пара, чаще всего серого цвета.

Владимир Викторович был университетский преподаватель, однако последние годы работал в школе и был самым популярным учителем. На своих уроках-концертах он делал всё то, что должен делать хороший стенд-ап комик: шутил, делился опытом, использовал пантомиму и ещё параллельно преподавал альтернативный курс литературы. Учебник и программа на его уроках нужны были лишь, как ежедневник, в котором можно найти тему для весёлой беседы. Вот, например, на очереди Достоевский, «Преступление и наказание», ну что ж? Поехали! Достоевский одна из любимейших тем «Викторовича», как его называли в школе.

Далее под хихиканье, временами переходящее в ржание, класс полу…