Облака на коне - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Всеволод Шахов (ЧАСТЬ ПЕРВАЯ) #1

Всеволод Шахов Облака на коне

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Едва заметная лыжня постепенно укреплялась. По ходу движения в неё вливались ответвления, и теперь, хотя она утрамбовалась и расширилась, стало труднее удерживать направление: снежные гребешки колеи разрушились.

Николай уверенно, почти без усилий, отталкивался палками и неспешно выстраивал порядок важности дел на сегодня. Их было немного: посетить занятия по пилотированию, посмотреть чертежи компоновки приборной доски проектируемого дирижабля, переговорить с конструкторами и… наконец, сходить уже с Леной в кино.

Гарканье ворон вернуло его в действительность. Николай выкатил из леса и заскользил вдоль деревянного забора в человеческий рост, наполовину занесённого снегом. В этом дальнем уголке огороженной территории он бывал нечасто. Оставшиеся с осени после валки леса пни теперь были скрыты под сугробами. Белоснежная гладь рукотворного поля простиралась на несколько километров – до недостроенных одноэтажных мастерских.

Лыжи задорно шуршали по зернистому снегу. Впереди показались две высокие колонны в форме четырёхгранных призм, сколоченных из деревянных щитов. Колонны добросовестно удерживали хлипкие ворота, над которыми висел кумачовый транспарант: большие буквы аббревиатуры ГУГВФ1 на самом верху скрывали длинное название организации. Слева буквами поменьше было выведено слово «верфь», которое непосвящённым могло даже на что-то намекать, а едва уместившееся справа слово «порт» – и кое-что прояснять. Но непосвящённые здесь бывали редко… Тем не менее около ворот, украшенных угрожающей надписью «На территории не курить!», маялся озиравшийся по сторонам охранник, прятавший в кулаке самокрутку.

Засмотревшись, Николай едва не прозевал собаку, которая вальяжно двигалась по лыжне, игнорируя протоптанную рядом тропинку. Старательно перебирая коротенькими лапами, она грудью задевала снежный гребень и вперевалку шла навстречу Николаю. Услышав шуршание лыж, собака остановилась, подняла вытянутую морду, покрытую плотной коричневой шерстью, и потянула носом, вероятно стараясь уловить запах Николая. Чёрные пуговички настороженных глаз ожидали его приближения.

Николай оценил безопасное расстояние и несильно оттолкнулся. В ту же минуту петли ворот скрипнули и послышался окрик:

– Титина! Ну чего застыла? Отойди в сторону!

Собака не реагировала, наблюдая за свободным скольжением лыж.

– Да отойди же! – Из ворот вышла невысокая пожилая женщина и добродушно посмотрела на собаку. – Ведь переедут тебя!

Но Титина, вместо того чтобы сойти с лыжни, развернулась и побежала по ней в обратную от Николая сторону. Её широко расставленные пары лап чётко попадали на утрамбованные участки колеи.

– Куда ты помчалась? Ну давай, зайцем ещё побудь!

Женщина, на удивление шустрая для своих лет, оглянулась и перешла на иностранный язык.

В воротах показались двое. Один – высокий, подтянутый, с выразительными чертами, облачённый в кожаное пальто с большим белым меховым воротником, – прокричал в сторону собаки безуспешное: «Титина, Титина!» И, уже обращаясь к женщине, продолжил что-то говорить на иностранном языке.

В голове Николая мгновенно пронеслось: «Да это же… Умберто Нобиле! Точно, он! Фуражка ненашенская, вон с каким гербом…»

Во втором человеке Николай узнал начальника «Дирижаблестроя» Фельдмана. Обрадовавшись, Николай быстро вышел из лыжни, переступая через сугробы, и поспешно стянул рукавицу.

– Здравствуйте, товарищ Нобиле! – протянул он руку итальянцу.

Не получив ответной реакции, Николай сконфузился, подумав, уместно ли употребил слово «товарищ» по отношению к иностранцу.

Фельдман недовольно посмотрел на Николая, кивнул женщине, и произнёс:

– Синьор Нобиле, познакомьтесь: это наш пилот Николай Гудованцев, помощник командира на «Смольном». Скоро командиром назначим – такой деятельный, сразу лезет знакомиться.

Нобиле закивал, повторил вслух слово «командир». Женщина стала переводить на итальянский. Нобиле стянул тонкую кожаную перчатку и только теперь пожал руку Николаю.

Женщина заполнила паузу, представившись:

– Мария Андреевна, секретарь синьора Нобиле.

Николай слегка дёрнул подбородком вниз: мол, понял.

Нобиле заговорил. Мария Андреевна выслушала, ответила ему и, уже на русском, сообщила, переводя взгляд то на Фельдмана, то на Николая:

– Синьор Нобиле спрашивает, что такое «Смольный» и почему дирижабль так называется.

– Удивительные люди! Как «почему»? Потому что это важный символ нашей революции, и он должен быть увековечен! – не раздумывая выпалил Фельдман. – Там Ленин работал. Да, и новая эскадра будет названа именем Ленина!

Мария Андреевна снова заговорила по-итальянски. Фельдман восторженно наблюдал за Нобиле, мелко кивая в такт каждому иностранному слову.

Нобиле махнул рукой и что-то проворчал.

– Что он говорит? – насторожился Фельдман.

Мария Андреевна успокоила:

– Всё нормально! – И словно между прочим спросила Николая: – Как вам понравилась Титина?

– Я её раньше только на фотографии видел, в газете… Знаменитая собака, во всех экспедициях с синьором побывала, – отметил Николай, с восхищением глядя на Нобиле.

– Порода – фокстерьер! – проявил осведомлённость Фельдман и хмыкнул вполголоса: – Ну Гудованцев, ну шустёр! – после чего сделал знак рукой, чтобы Мария Андреевна не переводила.

– Давно на малых дирижаблях летаете? – поинтересовался у Николая Нобиле.

– С тридцатого года, как «Комсомолку» построили.

Мария Андреевна улыбнулась и не стала переводить для Нобиле «Комсомолку», но он вдруг по слогам проговорил:

– Ком-со-моль-ка… – И уставился на Марию Андреевну, округлив и без того большие глаза.

– Ну да, – оживился Николай, – «Комсомольская правда» – наш первый учебный корабль!

Мария Андреевна начала объяснять. Нобиле вроде удовлетворился ответом и пояснил:

– Я привык, что все ваши корабли с буквы «В» начинаются. Этот, наверное, очень маленький… – Внезапно он стал серьёзным. – С малого – большие дела. Скоро первые, настоящие пойдут. Готовьтесь!

Мария Андреевна перевела. Николай кивнул.

Фельдман, почувствовав табачный дым, резко обернулся в сторону охранника и рыкнул:

– Ты почему тут куришь?

Охранник от неожиданности суетливо затоптал сапогом самокрутку, стал оправдываться: «Так я ж за территорией!» – но Фельдман уже снова переключился на Нобиле, услужливо предложив:

– Давайте продолжим обход. Пойдёмте на производство. Новое помещение для баллонного цеха построили. Готовимся к сдаче.

Николай встал на лыжню. За пару отталкиваний ногами набрал скорость. Титина, приободряя его, бросилась скакать по следу. Метров через пятьдесят лыжня пересекла тропинку, собака остановилась, вздохнула и нехотя свернула на неё. Николай скользил дальше. Позади слышался голос Нобиле: «Титина, Титина!». Николай обернулся: собака обречённо брела к хозяину.

И тут, словно вспышка, из памяти выскочило:

«Постой, постой… – Николай даже остановился. – Ленка же как-то рассказывала: песенка такая французская есть – „Титина“… Да, точно! Называется „Я ищу Титину“. Она ещё говорила, что это сокращение имени – то ли от „Мартина“, то ли от „Кристина“, что-то в этом роде…»

И Николай, пытаясь насвистывать мотив, продолжил движение.

Ближе к посёлку «Дирижаблестроя» лыжня постепенно превратилась в ледяную тропинку, отчего стало трудно удерживать направление. Наконец Николай остановился перед двухэтажными щитовыми домами.

Детвора неаккуратными снежками налепила на стене: «1933 го». Последнюю букву стирал рукавом мальчишка в будёновке, приговаривая: «Неправильно… не так пишется буква „д“: не с крючочками, а с крендельком должна быть». Он налепил на стену большой комок снега, пришлёпал ладошками и неловкими движениями соскрёб лишнее. Кренделёк удался.

Николай крикнул детворе:

– С Новым годом!

Те вразнобой и со всех сторон защебетали: «С Новым годом, дядя Коля!»

Он засмеялся, наклонился и стал снимать лыжи.

– Ты сегодня в хорошем настроении… А это редкость страшная!

Николай узнал насмешливый голос Дёмина и захотел придумать язвительный ответ, но на ум ничего не приходило.

– Серёжка! – Николай разогнулся и резко повернулся.

Рядом с Дёминым стоял Паньков. Он пожал обоим руки и похвастался:

– А я только что Умберто Нобиле встретил!

– Тоже мне невидаль! – Дёмин горделиво расправил широкие плечи. – Он к нам в «пилотскую» заходил, пока ты на лыжах где-то мотался. Вопросы ему задавали… Он, конечно, глыба мирового масштаба!

– Ну, я тоже с ним поговорил. Собачку его подразнил. Кстати, послушай! – Николай стал насвистывать уже прилипшую к языку мелодию. – Что за мотив? – лукаво прищурился.

– Ха! Нашёл чем удивить, – Дёмин даже крякнул, – это ж сейчас самая популярная песенка – «С одесского кичмана». Утёсов поёт.

– Эх ты! – Николай хлопнул Дёмина ладонью по плечу. – Это французская песенка «Я ищу Титину». А Титина – это собака породы фокстерьер, а хозяин у неё – Нобиле.

– Чего? – вытаращился Дёмин.

– Ещё скажи, что в её честь песенку сочинили, – засмеялся Паньков.

– Ну, не знаю, в честь неё ли… – Николай взял в охапку лыжи и палки, показывая, что собирается входить в дом.

– Ладно, вечером встретимся на занятиях, – Дёмин махнул рукой: мол, иди, – и это… «Ноченьку» у тебя лучше получается свистеть.

Николай высунул голову из-за подъездной двери:

– Это же моя любимая!

Маленькая печка-буржуйка едва поддерживала в небольшой комнатёнке температуру чуть выше десяти градусов. Если и удавалось согреться, то только облачившись в ватную телогрейку и воткнув ноги в безразмерные валенки. Три девушки, тем не менее, сидели без шапок. Руки, как им ни хотелось, никак нельзя было упрятать в тепло: пальцы, державшие рейсфедер, выполняли скрупулёзную работу – усердно наносили линии на прозрачный пергамент, наложенный поверх чертежа.

Обычно всякий, заходящий в эту комнату с очень срочными просьбами, приносил с собой не только слова, но и конфеты, печенье, орехи…

Борис принёс пирожок с яйцом, купленный в обед. Положил его на стол перед Настей и теперь смотрел, как её длинные пальцы следуют по контурам чертежа балки. Настя сделала поворот циркулем, оставив чёткий след на пергаменте, и подняла глаза. Борис виновато развернул перед ней новые листы чертежей.

– Настенька, очень нужно! Сборка в Долгопрудной простаивает. Вот пять небольших деталей. – Борис театрально приложил руку к груди.

Настя покачала головой.

– Сегодня уже не получится, – ткнула она пальцем в сторону больших часов на стене.

– Очень прошу, – переминался с ноги на ногу Борис, грея зад у печки. – Ну, посуди сама: на улице морозище, гулять не пойти, а так ещё и подзаработаешь. Я уже начальника попросил тебя в смету на надбавки включить. А потом, недели через две, уже март наступит, монтаж дирижабля начнём, там и выходной можно выпросить…

– Да, это ты сейчас так говоришь, а потом опять что-нибудь не состыкуется – и снова сверхурочные!

Борис сделал было шаг к следующей девушке, но Настя вдруг согласилась:

– Ладно, давай… Что вы такие неуёмные с этим кораблём? То Харабковский, то Катанский прибежит – все шумят, рассказывают…

– Настя, так это наша жизнь, – улыбнулся Борис. – Дай расцелую тебя! – И чмокнул её в щёку.

– А ещё женатый человек, – зарделась Настя.

– Ты даже не понимаешь, как от вас, копировщиц, много зависит. Без копий производство стоит!

– Ладно-ладно, не обожествляй! – прервала хвальбу девушка постарше, за вторым столом. – Лучше вот что расскажи… Я слово тут увидела. – Она ткнула пальцем в бумагу. – Вот… «Кат… ка-те-на-рии». Что это за зверь такой? Иностранное, что ли, словечко? Ты вроде как во Франции жил, может, знаешь.

– А, катенарии! – вскинул голову Борис. – Так это новое… В переводе на русский – «цепь». Особый крепёж оболочки дирижабля к килю. – Он посмотрел на испуганно замершие лица девушек, но продолжил: – Киль – это жёсткая основа дирижабля по всей нижней части, чтобы оболочку удерживать… Это для больших кораблей… А к нему уже гондола крепится.

– Ой, столько новых слов сразу… – оживилась и девушка за третьим столом, но снова уткнулась в работу.

Борис засмеялся.

– Я и сам не успеваю запоминать. Итальянцы столько нового привезли с собой. Считай, почти год прошёл… – Он вскинул подбородок и прикрыл глаза, вспоминая. – Ну да, в мае, вроде, числа двадцать второго приехали. Тогда за три месяца проект первого дирижабля начертили, а всё равно что-то новое да появляется. Ничего, скоро будем и свои конструкции придумывать. Учимся…

Настя спустила Бориса на землю:

– У вас внизу, в большой комнате, холодина, небось?

– Ничего, к концу дня надышали, терпимо. Да и потом, нам можно в рукавицах руки греть, пока думаешь. А как придумаешь, так быстренько десяток линий сделаешь – и снова греть. Это вам надо постоянно пальцами работать.

– Когда же эти морозы кончатся? Хотя только ведь недавно начались… – Настя уже закрепляла кнопками на доске чертёж Бориса. – Приходи к девяти вечера – сделаю.

– Настенька, спасибо! – засиял Борис. – Отлично, утром успею в Долгопрудную всё отправить. Ладно, я побежал, не буду мешать!

Борис развернулся и увидел на двери большой плакат. На жёлтом фоне, вполоборота, был изображён Ленин с неизменно вскинутой вперёд правой рукой. Над ним плыли огромные дирижабли. Красными буквами на каждом были выведены названия: «Сталин», «Ленин», «Старый большевик», «Правда», «Клим Ворошилов» и другие. Снизу толпа счастливых людей развернула транспарант с призывом: «Построим эскадру дирижаблей имени Ленина!»

Борис отметил про себя, что аляповато нарисованная хрупенькая причальная мачта не могла бы удержать эти непропорционально огромные корабли. Он усмехнулся, снова повернулся к девушкам, направил указательный палец на плакат и демонстративно вызывающе спросил:

– Как думаете, девчата, построим?

Те подняли глаза, заулыбались:

– Построим! Обязательно построим!

Едва Борис вышел из комнаты, как услышал топот ног по шаткой деревянной лестнице и узнал голос Катанского:

– Спускайтесь все вниз! Там столы чертёжные привезли, инструменты всякие, которые Нобиле в Германии заказал.

Желающих поучаствовать в такелажных работах оказалось предостаточно – молодёжь резво неслась вниз. Борису пришлось перепрыгивать через ступеньки, чтобы не создавать затор, благо всего два этажа.

Нагруженную доверху телегу уже окружила гурьба молодых конструкторов. Каждый осматривал большие ящики, пытаясь читать надписи на немецком языке. Мелом стояли пометки по-русски: «Москва, „Дирижаблестрой“» и множество непонятно что значащих цифр.

Харабковский выбежал в гимнастёрке, застёгнутой на все пуговицы, подскочил к вознице и потыкал перед ним важной бумагой с печатью:

– Вот, смотри, по номерам ящиков… Эти сюда… Читай! Переведеновский переулок – это нам! А это – в аэростатическую лабораторию, на другой конец города! А вот тот ящик – так вообще в Долгопрудную.

Харабковский одновременно махнул рукой, чтобы ребята выгружали указанные им ящики, сам же бурчал: «И какой дурак в одну телегу всё нагрузил?»

Возница ошарашенно хлопал глазами, поглубже натягивая шапку-треух, и недовольно ворчал:

– Ох и организация этот ваш «Дирижаблестрой»… По всей Москве… По каким-то сараям…

Слово «сарай» побудило Бориса посмотреть на покосившееся деревянное здание, куда заносили ящики. Строение, в котором они обитали, нелепо выдвинулось из ряда низких домов вдоль небольшого переулка. Подумал, что с этого ракурса никогда и не смотрел: «Действительно, вот так хижина! И как здесь весь технический отдел умещается?» Строение пугало боковой стеной, готовой отсоединиться и рухнуть. Огромный слой намёрзшего льда на подпорках лишь усугублял картину.

Но ребята, не замечавшие этого, азартно расхватали ящики, распределившись по четвёркам, и лихо затаскивали долгожданное добро в комнату на первом этаже. Казалось, в движение пришло и здание – дало о себе знать: лёд со стены с грохотом осыпался. На секунду все, кто был на улице, замерли, но, осознав, что опасности нет, снова принялись за дело.

– А ты, Борис, чего стоишь? – спросил Харабковский. – Как обычно, не спешишь участвовать. Давай-ка этот ящик перетащим! Это мне! – Он ткнул пальцем в небольшой ящик.

Борис прочитал немецкие слова. Обнаружил и знакомое Schreibmaschine – «печатная машинка».

Алые пятна крови на свежевыпавшем снеге ясно указывали путь. Оппман, точно собака-ищейка, сделав нужные повороты на ветвящихся тропинках, подошёл к стройке, где заканчивали второй этаж насыпного двухэтажного дома.

Трое мальчишек крутились около бочек с цементом.

– Ребята, не знаете, что в магазине произошло? – Оппман обратился вроде ко всем сразу, но смотрел только на одного – долговязого парня лет двенадцати.

Ребята оживились, довольные, что им дали право на рассказ.

– Это… Дядя Сергей как пошёл на дядю Матвея, руки выставил, кричит: «Режь!» И идёт, и идёт… – Щупленький белобрыс не дал долговязому открыть рот и, задыхаясь, пытался быстро всё выпалить.

Оппман понял, что толку от него не будет, и кивнул долговязому. Тот дал дотараторить белобрысу и начал излагать свою версию:

– Дядя Матвей пьяный уже три дня бродит… В магазин за водкой пошёл, а тут дядя Сергей с двумя друзьями дорогу ему преградил. Дядя Сергей говорит: «Завтра понедельник, работа важная, не поспеваем, без тебя никак». А дядя Матвей и слушать не хочет, идёт напролом, кричит: «Да пошли вы со своим дирижаблем! Я там сутки напролёт всю неделю валандался…» Дядя Сергей говорит: «Ну пожалуйста, там работы на два дня – и сдадим расчалки». Дядя Матвей ни в какую: «Всё, баста! Буду пить ещё два дня. Так и скажи итальяшке этому… Мансервиджи этому… А то ишь, начальником цеха его поставили… Командовать тут будет…» И прёт к прилавку, очередь расталкивает… К продавщице: «Дай водки!», суёт деньги. Продавщица не возражает, даёт – боится его, такого огромного. Говорили, если дядя Матвей злой, то и покалечить может. Очередь притихла. А дядя Сергей с теми двумя начали дядю Матвея крутить, а он сопротивляется. Еле из магазина вытолкали. Потом дядя Матвей их раскидал и за бутылку – хвать! – из горла половину. А дядя Сергей рассердился, долбанул его кулаком в челюсть и говорит: «Не человек ты, Матвей!» Дядя Матвей бутылку – хлоп! – о ручку двери – розочка в руке – и на дядю Сергея. Все расступились, а дядя Матвей как резанёт дядю Сергея по руке… И кровь.

– Да, да! И раз, раз! – третий мальчишка, ещё мельче белобрыса, стал показывать, как Матвей полосовал Сергея по рукам.

Долговязый продолжил:

– Потом дядя Матвей успокоился, стоит и смотрит, как кровь с руки течёт. А дядя Сергей шепчет: «Обезумел… Вот какой ты, Матвей, оказывается, а я тебе доверял».

– Дядя Матвей развернулся и пошёл домой, – не выдержал белобрыс.

– Не лезь, когда взрослые говорят, – пресёк его попытку начать тараторить долговязый. – Ну, те двое, что с дядей Сергеем, за Матвеем пошли – арматурины взяли, говорят, как бы беды не натворил… А дядя Сергей – к строителям в сарай. Там бинты есть… Вот и ждём, как выйдет.

В проёме показался Сергей с забинтованной рукой.

– Как ты? – подскочил к нему Оппман.

Тот улыбнулся:

– Жить буду. Вроде выиграл битву.

– И где же выиграл? Вон как он тебя исполосовал, – показал на бинты Оппман.

– Я Матвея знаю. Завтра придёт и доделает работу. Медник он знатный. Хотя бывают закидоны.

– Дай ему волю – он всех перережет, – повёл головой Оппман.

– Я вот думаю: мы с ребятами перегнули, но деваться некуда. С меня как с начальника участка шкуру сдирают. Работать некому.

– Ну ты упрямый!

– Без этого в нашем деле никак. У Матвея такое бывает… Где с руками хорошо, там с головой не очень.

В бараке напротив послышался скрежет открываемой створки окна. Высунулся Матвей и гулким басом крикнул:

– Серёга, не обессудь!

– Да пошёл ты… – вошёл в роль обиженного Сергей и отвернулся. – Чуть не покалечил.

– Я выйду завтра на работу, – виновато пообещал Матвей.

Сергей недовольно повернулся к нему:

– Ладно, ложись, проспись!

Матвей стал закрывать окно и напоследок выкрикнул:

– Всё равно вам меня не победить! И итальяшка этот твой… А я сам решил про работу!

Нобиле пялился на цифры и не верил своим глазам. Как такое могло получиться? Он ведь вчера сам съездил в баллонный цех и удостоверился, что весы не врут! Масса оболочки превышала расчётную на двести восемьдесят килограммов.

«Да уж, даже небольшой учебный корабль, и тот не смогли удержать в расчётных рамках. Ладно я, но Трояни-то куда смотрел?..»

Нобиле мельком ухватил время на настенных часах. Придёт, небось, ровно в три.

«Да, не очень-то удобно: административное здание „Дирижаблестроя‟ – в центре Москвы, а конструкторское бюро – на окраине города. Этим высоким чинам только бы собирать постоянные совещания, да чтобы я был под боком… – Нобиле прошёлся по скрипучему паркету. – Какой же непривычно просторный кабинет! Метров двадцать, не меньше. В Италии такого не было… И какой большой портрет Сталина…»

Трояни пришёл на минуту раньше.

– Феличе, вес оболочки больше на двести восемьдесят килограммов! – без прелюдий набросился на него Нобиле.

– Нет, на пятьдесят, – невозмутимо ответил Трояни и сел на стул.

– Как это возможно? – вскипел Нобиле. Округлое беззаботное лицо Трояни начало его раздражать. – Она весит пятьсот восемьдесят, а по моим предварительным расчётам должна весить триста! – Нобиле помахал перед собой серым листом бумаги с рядами цифр – замерами оболочки.

– А по моим расчётам – пятьсот тридцать килограммов, – парировал Трояни.

– Почему ты мне об этом раньше не сказал? – в упор посмотрел на него Нобиле.

Трояни не отводил глаз, прикрытых толстыми стёклами круглых очков. И только когда его собеседник немного остыл, задал встречный вопрос:

– А почему ты меня не спросил?

Нобиле промолчал, и Трояни начал рассуждать вслух:

– Сейчас спорить бесполезно, поэтому давай решим типовым методом: разрезаем оболочку пополам по главной секции, вставляем цилиндрическую часть на четыреста восемь кубометров. Это даёт увеличение подъёмной силы на четыреста пятьдесят килограммов.

По всей видимости, он давно уже обдумал решение и теперь просто его озвучил.

– Так, а сколько эта врезка весит?

– Сейчас скажу… – Трояни достал из внутреннего кармана пиджака блокнот. – Добавочная часть – девяносто килограммов. Таким образом, чистая подъёмная сила увеличится на триста шестьдесят.

– М-да, вот с чего начали работу в России, – поморщился Нобиле и принялся расхаживать по кабинету. – Даже эту малютку на тысячу семьсот кубометров не смогли нормально сделать.

– Договаривались же: первый проект не доверять молодёжи, – хмыкнул Трояни. – Пусть бы копию нашей итальянской малютки сделали, а потом уж и…

– А когда им начинать учиться? Для этого и нужен учебный дирижабль. Ты же сам видел: они как волки – всё им дай… Энтузиасты… «Хотим уменьшенную копию типового магистрального, который следующим будет… Вы, в своём капитализме, на новые методы работы не способны», – напомнил Нобиле и усмехнулся.

– Вот и получается, что спроектировали какого-то уродца. Хорошие из нас учителя, – хмыкнул Трояни, почесав тыльную сторону ладони. – Я привык относиться к работе добросовестно, а когда тянут во все стороны …

Они помолчали, думая об одном и том же.

– Это же дети, мечтатели, – наконец произнёс Трояни. – Они верят в пророчество Циолковского о плывущих в небесах, выше птиц, громадных дирижаблях объёмом в миллион кубометров, перевозящих тысячи пассажиров и сотни тонн груза. Они как наяву видят эскадру, на которую по копейке собирает вся страна, да не одну, а две, три, десять эскадр, рассылающих свои краснозвёздные корабли во все концы России и в другие края, к иным континентам и полюсам. Они верят в это даже тогда, когда видят, что всё получается вдвое медленнее, в пять раз дороже, а большая часть задуманного не получается совсем.

Нобиле по-прежнему молчал и только хмурился.

– Ладно, хорошо, – хлопнул ладонью по колену Трояни. – Ты – технический руководитель «Дирижаблестроя», я у тебя в подчинении. Командуй! Но не забудь, что у меня контракт только на три года.

Но Нобиле уже не слушал его, мысленно формируя решение: при проектировании первого дирижабля на восемнадцать тысяч пятьсот кубометров по минимуму отступать от конструкции своего N-1.

– Всего лишь шестьдесят копеек? А может быть, целых шестьдесят копеек? Да я на них могу купить… – Юркий человечек запнулся, что-то промычал себе под нос и продолжил уже вслух: – …А не какую-то цветастую бумажку. Я и так сверхурочно работаю… Отдаю себя делу уж поболее некоторых… – Он бросил недовольный взгляд на стопу цветных плакатов.

С верхнего изображения надвигались потоки пузатых дирижаблей с призывом к их строительству. Плакат сообщал: «Не отдельные дирижабли, а целая „Ленинская эскадра‟ дирижаблей – вот что нужно СССР!» Огромный нос дирижабля «Ленин» с большой красной звездой упирался в слово «построим» и немного придавливал лозунг «Осоавиахим2 – опора мирного труда и обороны СССР». В глаза бросалась так некстати указанная в верхнем левом углу цена: «60 коп.».

Настя, распространявшая плакаты, от возгласов не смутилась, а лишь пожала плечами:

– Ну, не хотите, товарищ Купавин, – не покупайте!

– Нет уж, теперь со свету сживут. Что я, не за флот, что ли? – протянул рублёвую купюру юркий.

Харабковский посмотрел на него, подумал: «Вовремя же Настя его фамилию напомнила» – и сказал:

– Вот ты какой, Купавин… Без комментариев не обходишься.

– Герц Беркович, я не то чтобы, но… – заискивающе смотрел на Харабковского юркий. – Не то чтобы…

Он хотел сказать что-то ещё, однако слова словно замялись и испарились, не успев оформиться в звук. Но Харабковский всё равно уже его не слушал.

Большую комнату конструкторского бюро заполняли молодые инженеры из других помещений. Не всем хватило стульев, поэтому стояли между рядами чертёжных досок, переговариваясь.

«Человек пятьдесят будет… Кулик своих привёл… Так… Машинистки, копировщицы, художники… Вроде все…»

Харабковский решил, что пора начинать. Вышел на свободный пятачок перед дверью, поднял правую руку, развернул ладонь к постепенно утихающему гомону. Почувствовав, что не привык выступать при отсутствии трибуны, решил переместиться к массивному столу с резными ножками, тем более что на нём стоял кем-то заранее приготовленный графин с водой и стакан.

– Товарищи, сегодня на повестке комсомольского собрания… я оглашу одно скверное письмо, – выравнивал голос Харабковский. – Нет, это не нашего подразделения, но мне поручили провести разъяснительную работу и выслушать ваше мнение. Так вот… – Он налил воды в стакан и отпил, – на имя замначальника «Дирижаблестроя» поступила такая записка…

Он развернул изрядно потрёпанный, сложенный вдвое лист желтоватой бумаги и, морщась, стал зачитывать:

– «Производственный сектор не имеет никакого определённого места в помещении на Кузнецком мосту, дом двадцать. Начальник сектора и его заместитель путешествуют с одного чужого стола на другой, нося бумаги в портфеле, ибо положить их некуда. Так продолжается уже с момента переезда „Дирижаблестроя‟ на Кузнецкий мост, дом двадцать. Сегодня меня попросили со стола, у которого я было пристроился. Я Вам лично докладывал об этом примерно раз в пять – семь дней, обращался по Вашему указанию к коменданту – в результате имею обещание коменданта, что к двадцатому февраля получу помещение в освобождающейся от слепых комнате.

Между тем уже сейчас производственный сектор состоит из пяти человек (начальник, заместитель, инженер, техник по безопасности, секретарь), а к тому времени будет в составе семи человек».

Харабковский отпил воды, но не стал сразу глотать, подержал её во рту и в паузе посмотрел в глубину комнаты, где высились две массивные стойки, подпиравшие потолок.

– «Ввиду всего изложенного заявляю, – продолжил читать он, – что в таких условиях больше работать не в состоянии и если к завтрашнему дню у меня и моего заместителя не будет определённо зафиксированного места в помещении „Дирижаблестроя‟, где я мог бы спокойно работать вместе с заместителем и секретарём, то я подам рапорт начальнику „Дирижаблестроя‟ об освобождении меня вообще от службы, так как в таких невыносимых условиях продолжать её не могу. Да и коэффициент полезного действия при этом у меня (как и у всякого на моём месте) безусловно понижается. Кроме того, я вообще не могу себе представить, каким образом из большой площади, занимаемой „Дирижаблестроем‟ на Кузнецком, до сих пор не может быть выделена для важнейшей – производственной – работы хотя бы минимальная площадь». Подпись: «Врид3 начальника производственного сектора Б. Воробьёв».

Все молчали.

– Вот какие письма бывшие царские спецы пишут! – улыбнулся Харабковский, пытаясь побудить кого-нибудь выступить с осуждением.

– А мы-то тут при чём? – Купавин заёрзал на стуле и выкрикнул: – Это на Кузнецком, это у них места нет, а у нас всё хорошо! Да только стена почти обрушилась и наледь в коридоре.

Многие засмеялись.

– Да, товарищ Купавин, вот поэтому… – Харабковский сглотнул, – …поэтому меня попросили сказать вам, что нужно потерпеть: к лету ожидается переезд в более просторное помещение, а к следующему лету сдадут цеха уже непосредственно в Долгопрудной, и тогда не придётся туда постоянно ездить… Там постоят и жилые дома.

– Обещалки, обещалки, – недовольно пробормотал кто-то в глубине комнаты.

– Да, трудно, – возвысил голос Харабковский, – но ведь мы с вами понимаем, что дело новое, грандиозное, что стройки рождаются буквально из ничего! И вот поэтому… – Он умолк, попытался подобрать слова.

– Да… – Настя смотрела на Харабковского, словно пытаясь чем-то помочь. – Мы всё понимаем.

– И поэтому, – мягко взглянул на девушку Харабковский, – не должно быть прорывов в работе. Сообщайте сразу мне, если… в общем… чем смогу помочь… Будем подключать партийные органы. «Нет таких трудностей, которых бы большевики – ученики Ленина, солдаты великой коммунистической партии – не могли бы преодолеть».

– Прорыв – это в смысле прорыва водопровода или в смысле Брусиловского прорыва? Негативное или позитивное действие? – не удержался Борис.

Он произнёс это вроде негромко, но оказалось, что многие услышали, в том числе и Харабковский.

– Так, товарищ Гарф, вы вроде в комсомоле или в партии не состоите – как на собрании оказались? – нахмурился Харабковский.

– Хм… Да я просто сижу на своём месте, прикидываю конструкцию, а тут вдруг собрание организовалось.

– Рабочее время уже окончено, и ваши функции инженера проекта, следовательно, отложены до завтра. А сейчас здесь коммунистическая ячейка работает!

Харабковский явно обрадовался, что нашёлся тот, на кого можно перенаправить внимание собравшихся.

– Герц Беркович, – Борис всегда смущался, произнося такое непривычное имя-отчество, – я работаю, когда мысль приходит. Вы же потом будете говорить, что не успеваем к сроку.

– Ладно, тогда отвечу. Прорыв в современном понимании – вам ли не знать, но чтобы не язвили в будущем – это то, за что нам всем придётся отвечать перед партией и народом: почему средства, с таким трудом полученные, улетели в трубу.

– Борис, ну чего ты как маленький? – возмутилась Настя. – Всё не терпится съязвить!

– Да чего там, просто он во Франции рос, насмотрелся на иной мир, русский дух до конца не впитал, – цапнул Гарфа Купавин.

– Борис, это хорошо, что ты можешь спокойно говорить с итальянцами на их языке, но не надо и о нас забывать, – неожиданно сменил тему Харабковский. – И вообще, следует быть в курсе политической обстановки. Вот недавно председатель облсовета говорил о прорывах…

– С итальянцами я общаюсь по-французски, – усмехнулся Борис, покачав головой.

– Какие ему прорывы? – никак не унимался Купавин. – Он в Парижах насмотрелся на иную жизнь, там, говорят, она праздная, там даже нищие вместо воды вино пьют!

– Просто там вода дороже вина, – огрызнулся Борис, не успевая отвечать на уколы со всех сторон.

– Ха, так мы и поверили! Вино – и вода!

Трояни не спеша рассматривал чертежи. Обычно для этого он выбирал вторую половину дня. Чтобы обозревать лист целиком, пересаживался со стула на табурет, компенсируя небольшой рост высокими ножками сиденья. Благодаря такому нехитрому способу поле обзора расширялось, и не приходилось постоянно привставать, изучая оборотную сторону старой географической карты, на которой красовались рабочие чертежи дирижабля «СССР В-5».

– Что ж, вполне хорошо оформлено… – Трояни любил бормотать, когда был один. – Ещё бы на нормальной бумаге. Хотя, если рассуждать здраво, непонятно: зачем для экспериментального корабля делать комплект чертежей на всякую мелочь? Квалифицированные рабочие в Италии всю мелочёвку по предварительным эскизам создавали. А эта чертёжная красота вся в корзину потом пойдёт. Такой корабль только для обучения конструкторов годится – надо же, полужёсткий на объём две тысячи кубометров… – Он усмехнулся и почесал подбородок. – Весь этот абсурд: длинный киль, диафрагмы, внешние катенарии, – ненужный балласт. Давно уже всем ясно, что до пяти тысяч кубометров – только по схеме мягкого или полумягкого типа.

Трояни перевернул плотный лист географической карты – решил развлечь себя разглядыванием лицевой стороны. В сочном цвете глянцевое изображение представило заголовок: «Европа. Политическая карта».

– Это какой же год? – посмотрел он внизу. – О! До Великой войны4.

Трояни проследил границы нераздробленной Австро-Венгрии. Нашёл кусочек земли, ещё не присоединённый к Италии.

– Да… Италия, Италия, был ли смысл покидать тебя?

Он вспомнил, как принял авантюрное предложение Нобиле поехать в Россию.

– Ну что ты будешь сидеть тут, перебиваясь разовыми проектами? То какие-то полы на гоночном треке строить зовут, то стену для ангара. Ты уже, наверное, забыл, что такое истинная инженерная мысль? А там… Посуди сам: с нуля построить воздушный флот! Сразу планируется около трёх десятков дирижаблей: от маленьких, на тысячу семьсот кубометров полужёсткой конструкции, до двухсот пятидесяти тысяч кубов жёсткой!

– За сколько лет?

– За три-четыре…

Трояни расхохотался.

– Я совершенно не верю в успех этой затеи!.. Кто из наших поехал? – всё же поинтересовался он.

– Немногие… Ты ведь знаешь, лучшие инженеры на самолёты или вагоны перешли, – Нобиле тем не менее держался невозмутимо, – но я подобрал десяток человек… Не одни поедем!

Трояни настороженно поджал губы.

– Ты так говоришь, словно я уже дал согласие. А деньги-то у этих Советов есть?

– Мне их представитель заявил: «Не беспокойтесь – всё будет!» – заверил его Нобиле. – Вот я и не тревожусь. Кстати, чертежи от N-3 у тебя остались?

– Да, остались. Правда, только первые кальки. Ты же знаешь, в Японию всё отправили. Исправления вносили уже в их экземпляры.

Нобиле удовлетворённо кивнул и изменил тон на более сухой:

– Феличе, ты всё же подумай насчёт контракта.

Через пару дней Трояни согласился и подписал контракт на три года. Спустя неделю упаковал чертежи в ящики и поставил мелом пометку «Трояни», на что Нобиле заметил: «Ну, так не надо». Стёр и написал: «Москва. Нобиле». Прокомментировал: «Тебя же там не знают. Затеряются ящики».

…Трояни растёр замёрзшие пальцы, расколупал варёное яйцо и надкусил его.

– Как же мне надоели эти яйца! Один и тот же бесплатный паёк!

Запил остывшим чаем, вздохнул:

– Эх, дирижабль В-5, не очень-то ты хочешь получаться…

Конечно, сдаваться негоже, ведь сам наложил на себя обязательства. Что ж, теперь надо тянуть до конца. Хотя на самом деле это катастрофа! Здесь ничего толком нет… до смешного… Банально – бумаги для черчения нет. Или всё же кое-что имеется? Ну, например, находчивые и сообразительные люди. Вот кто-то из начальников выкрутился и в букинистической лавке скупил по дешёвке старые карты.

А ещё есть непомерные амбиции. Едва простейшие деталюшки чертить научились – так сразу возомнили себя инженерами. А культура проектирования? Её ведь десятилетиями набирают! А эти… Кусочки из книжек нахватались… Наука у них! увидят иностранные издания – и сразу переводят, печатают без разбора. Никакой систематизации! И читают всё подряд… Какая же каша в головах!

Про производство вообще можно забыть. Десяток разбитых станков прошлого века – и это гордо зовётся мастерской. Холодный барак для швей. Что они там нашьют скрюченными от холода пальцами? А уж клей для швов – вообще неизвестно, будет ли держать!

Ничего нет. Только нелепые надежды…

Нобиле ещё подливает масла в огонь: что за дурацкие амбиции? Видишь ли, любит статусность. В Италии был директором огромного завода, а здесь всего лишь глава технического подразделения. Хотя… Сколько у него сейчас в подчинении? Кажется, он хвастался: «Двести инженеров, не считая рабочих в лабораториях, цехах, ангарах, не считая полировщиков, художников, расчётчиков…» Только сырой это материал. Из Италии Нобиле привёз десять человек, и то непонятно кого, а целый флот собрался строить.

Трояни стал перебирать в памяти итальянцев.

Визокки. Человек, конечно, хороший, образованный, культурный. Но как инженер – ни практики, ни знаний в проектировании дирижаблей. Разве что несложные расчёты по конструкции способен выполнить. В литературе и политике разбирается куда лучше. Зато с ним спокойно. Правда, авантюрное нутро: вот уж кому на родине стало скучно! А тут Нобиле подвернулся, заманил: «Посмотришь новую страну, познакомишься с новыми людьми».

Хм, Визокки ведь настоящий сеньор на испанский манер – феодал, земля в собственности, обеспеченный. Хвастался прилюдно, что не испытывает нужды в деньгах. С Нобиле на двадцать долларов в месяц сговорился, да ещё заявил: «В рублях пусть выплачивают – на мелкие расходы…» Чудак.

Ди Мартино. Этот – да, проектировщик. Образованный в полной мере. Единственный, кто обладает навыками черчения итальянских дирижаблей. Хотя за ним присматривать надо: в нестандартных ситуациях большой любитель опираться на интуицию и мнимую гениальность, а не на базовые технические знания. Да, это человек Нобиле – тот постоянно его за собой тащит. Кто-то рассказывал, что познакомились они ещё в молодости. Парашютистом, вроде, был… Что-то там произошло… Словом, Ди Мартино у Нобиле в долгу.

Гарутти. Без сомнения, когда-то прекрасно проектировал механические части дирижаблей. Но это было давно, и теперь его наработки устарели, а он всё пытается их рекомендовать.

Белли. Нобиле хочет назначить его руководителем лаборатории. Предприниматель без авиационного образования. И это на пустом месте, в чужой стране, где капитализмом и не пахнет…

Вилла. Этот хорош. Умный, интеллигентный. Аэродинамик, умеет работать руками. Давно в дирижаблестроении.

Кто там ещё… Шакка, Ди Бернардино, Палья, Каратти… Эти – рабочие: портной, жестянщик, моторист… Толку-то от них…

В дверь постучали. Трояни повернулся: на пороге стояла его секретарь-переводчик.

– А, Павловна, заходи!

Она держала в руках блестящий чайник, из носика которого струился пар.

– Очень кстати! – обрадовался Трояни и аккуратно взял чайник. – Попьёшь со мной?

– Нет, я пойду, – улыбнулась секретарь и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Трояни не стал возражать и сам заварил чай. После намазал вареньем ломтик хлеба и снова посмотрел на карту. Его взгляд заскользил по извилистой мнимой линии: Италия – Венгрия – Австрия – Чехословакия – Польша…

«Ох, сколько мы там поплутали на нашем дирижаблике! Ветер, качка, заблудились, левое оперение сломали. Думали, всё – закончилась экспедиция «Италии», едва начавшись. А теперь подумать – так лучше бы там всё и закончилось…»

Вторая линия: Стокгольм – Кеми – Валсё и, наконец, Кингсбей.

Трояни прикрыл глаза и вспомнил защитное сооружение для временной стоянки дирижабля в Кингсбее.

«Зато есть чем лично мне, как инженеру, гордиться! Две огромные стены без крыши. Интересно, пригодится ли кому ещё? Или как памятник истории останется?»

Дальше – территория без суши. Где-то здесь они и потерпели крушение. Память выудила резкий голос Нобиле: «Дирижабль стал тяжёлым! Чечони, выброси гайдроп! Александрини, быстро на корму! Проверь газовый клапан! Может, он не закрылся, когда стравливали на высоте!» А дальше – проклятия Чечони, которому не удавалось развязать узел с запутавшейся цепью шариков, и быстрая развязка: приближающийся лёд, выкрик Нобиле «Остановить моторы!», крен на оперение и чудовищный треск ломающихся труб.

Трояни вздохнул. Может быть, с того момента, как оболочка с разбитой частью гондолы устремилась вверх вместе с их товарищами, а они остались во льдах, – именно тогда удача стала покидать Нобиле? Хм…

Генерал! Как же он любит эти военные штучки, любит покрасоваться в форме! Есть в его сознании это воинское мировоззрение: там принято только движение вверх, одно направление – от солдата до маршала. В сторону нельзя свернуть – сразу предатель. Да уж, попал генерал Нобиле в ловушку. Крушение «Италии» – и всё… Крах карьеры.

«И откуда у него это поклонение воинским обрядам? Вроде развивался по гражданской стезе. Хотя, может, так захватила работа на военном заводе в Великую войну? Да и характер, прямо скажем, непростой. С Амундсеном разругался, теперь с Муссолини отношения испортил. И выходит низвержение героя Арктики наяву. Так подумать – от безысходности он и заключил контракт на работу в СССР. Ему заново приходится карьеру строить.

Эх, Умберто, Умберто… А во льдах Арктики я тебе безоговорочно верил!»

Трояни сделал глоток горячего чая. В памяти всплыл сегодняшний утренний разговор с Ди Мартино.

– Белли и Гарутти рассказывали, что вчера были на обеде у Нобиле, – смущаясь, сообщил Ди Мартино. – Представляешь, Самойлович приезжал. Они говорят, он очень расстроился, что тебя там не оказалось, передавал привет. Тебя разве Нобиле не пригласил?

– Да?! – Трояни вспыхнул, но постарался взять себя в руки, чтобы Ди Мартино не заметил его гнев. – А где Самойлович остановился?

– Он вчера вечером из Москвы уехал.

Жаль всё-таки… Самойлович – начальник экспедиции, спасшей их изо льдов Арктики. Хотелось ещё раз выразить ему благодарность.

«Что же, Нобиле не счёл нужным меня пригласить? Ведь это проще простого: телефон у него дома есть, и у меня в отеле – тоже. На улицу я весь день не выходил. Что же происходит? Неприятно всё это…»

Паньков удивлялся, как невозмутимо Николай выслушал горячие аргументы Купавина. Его даже не сломил завершающий, ставший почти крылатым довод: «Так за границей делают!» Паньков внутренне уже сдался, но Николай скривил губы, сжал кулаки и выпалил:

– Нет, давай разберёмся!

Как по команде, десятки взглядов молодых конструкторов оторвались от своих столов в ожидании интеллектуальной битвы.

– Вспомни, на первых В-2 и В-3 был такой же, – Николай, без стеснения переходя с седым Купавиным на «ты», последние слова проговорил с откровенным презрением, – который тоже всё твердил: «Так на цеппелинах делают!» Помнишь, какие он поставил шестерни на штурвалы глубины? И что вышло? Для перекладки рулей из одного крайнего положения в другое требовалось четыре полных оборота штурвала!

– Что ж, попался! – пробормотал Купавин и наклонился к столу, предоставив всем лицезреть свою лысеющую макушку. – Да, помню, в полёте приходилось штурвал вертеть, как кофейную мельницу, но ведь мы тогда поменяли шестерню. Практика – это святое! К тому же у каждого свой опыт.

– Так я тебе и излагаю свой, – не желал уступать Николай. – Давай я спокойно озвучу свои соображения. Кстати, не я один так считаю, а ещё и Мейснер. Надеюсь, он для тебя авторитет?

– Ещё бы! Про-слав-лен-ный! – протянул по слогам Купавин.

К спорящим подошёл Кулик и стал молча слушать.

– Вот! – Николай перешёл к рассуждениям. – На корабле «восемнадцать-пятьсот» будет три мотора: два бортовых, один кормовой, каждый в своей гондоле. В полёте – три бортмеханика, сидящие в каждой из них. Плюс корабельный механик, проводящий общее наблюдение. Должна быть ещё и вторая, сменная вахта. Итого семь человек обслуживают моторы. Вы когда-нибудь на самолёте видели, чтобы семь человек обслуживали три двигателя?

Николай обвёл взглядом всех, кто на него смотрел. Голосовой реакции не последовало, лишь отдельные нерешительные кивки.

– Семь человек можно сократить до трёх. Надо управление моторами и все контрольные приборы вынести в специальную рубку механика, устроив её в киле между тремя моторами. Туда посадить корабельного и дежурного механика. Распоряжения командира передавать в эту рубку, а не по отдельности в три гондолы. А уж из центральной рубки механик и будет управлять моторами.

– Хм, ну загнул, – покачал головой Кулик. – Конечно, красиво, но это же проект переделывать, а Нобиле, похоже, не очень-то хочет.

– А для чего вы нужны? Вот ты, товарищ Кулик, – непринуждённо ткнул указательным пальцем в грудь собеседника Николай, – комсомолец, кандидат в члены партии, ведущим по этому кораблю тебя назначили, и что? Будешь отмалчиваться и по течению плыть?

– Так это на несколько лет задачка, а по плану летом уже надо начинать строить! – Кулик схватил со своего стола лист с цифрами. – Вот, по плану…

– И что мы получим? – перебил его Николай, разрубив воздух ребром ладони. – В этих гондолах мотористы постоянно оглушённые сидят, выходят оттуда совсем одуревшими от шума. Как им там следить за состоянием мотора?

– Вроде правильно говоришь, но… – глядя в сторону, с сомнением пробормотал Кулик. – Нобиле теперь даже мелких отступлений от своего проекта не позволяет. Говорит, научитесь хотя бы копировать то, что уже проверено, а потом уж сами будете придумывать.

– Эх, время только теряем… – ещё раз в отчаянии махнул рукой Николай и повернулся к Панькову: – Пойдём, Иван, с ними толку мало…

До трамвайной остановки шли молча.

– Как они не понимают, насколько эти вопросы существенны и актуальны! – с жаром произнёс Николай, который никак не мог успокоиться.

– Правильно говоришь, но пока вот так… – пытаясь утешить товарища, повторил слова Кулика Паньков.

– Конструкторы обязаны ими заниматься! И вообще, эти их традиции, на которые они ссылаются, существуют только у воздухоплавателей, а у авиаторов практика пошла по более здоровому пути.

– Но ведь не мы решаем, – попутно рассматривая забавные морозные узоры на окнах деревянных домов Переведеновского переулка, заметил Паньков. – Коля, я вот думаю: а правильно ли ты делаешь, когда идею Жеглова по поводу управления моторами от своего имени представляешь? – вдруг спросил он, глядя себе под ноги.

Николай вскипел:

– А что толку, если человек идеи нам на ушко нашёптывает, а сам боится даже посмотреть в глаза своему начальнику? Что толку от его мыслей?

– Коля, не кричи! Просто я считаю, что надо хотя бы упоминать, чья это идея.

– А кто его знает, этого корабельного механика?

– Ну, тебя-то уж точно все знают, – съязвил Паньков, но при этом примирительно улыбнулся.

Николай стиснул зубы – на острых скулах забегали желваки.

– Ничего, кто не знает, ещё узнают! – угрожающе пообещал он. – Я уж не стану, как мышь, в норе сидеть. Что это за жизнь тогда будет?

Не дождавшись ответа, смягчил тон:

– Иван, вот ты до поступления в институт крестьянским трудом жил: разве там возможно обмануть производственный процесс?

– Нет, конечно, ты и сам знаешь, – качнул головой Паньков.

– Верно! И нового ничего не нужно, всё по кругу вертится. А здесь новое создаётся, для этого надо усилия прилагать, постоянно учиться! И если ты окончил институт, значит, что-то в тебе повернулось в сторону нового, в сторону созидания.

– Хорош, Коля, мне с тобой в словесности незачем тягаться. – Паньков нагнулся и зачерпнул ладонью верхний пушистый слой снега. – Ты ведь даже учительствовал в сельской школе до института.

– Это ладно… – смутился Николай. – Важно, что и руками немного умею… Кровельщиком и жестянщиком успел поработать. С металлом могу обращаться, а в сегодняшний век машин это важно!

– Да, я помню, как ты набросился на слесаря, когда «Комсомолку» собирали, – улыбнулся Паньков.

– Не люблю безруких! – дёрнул краешком губы Николай. – Поэтому считаю, что имею право высказывать своё мнение по техническим вопросам.

– Коль, да ладно, не ругайся ты, – похлопал его по плечу Паньков, рассчитывая, что Николай немного остынет. – Лучше расскажи, чем история с тем штурвалом закончилась.

– А чего рассказывать? – задумавшись, Николай действительно смягчился. —Когда этого конструктора поставили за штурвал, тогда тот всё и понял. Через пять минут забыл всякие отговорки: и о цеппелине с его рулём из крайнего в крайнее за тридцать секунд, и о том, что оперение сорвёт или всю корму – так он заявлял в качестве довода… – Видимо, заметив в глазах Панькова некоторое замешательство, добавил: – Ну, при уменьшении времени перекладки. В тот же день заказали шестерни большего диаметра – вот и по сей день стоят на этих малых кораблях.

– У-у, а я и не знал! – восхитился Паньков.

– Плохо, что не знал. Как наш старик Оппман говорит: «Надо хорошо знать технику, которой доверил свою жизнь».

Мерное кудахтанье, прерываемое хлопаньем крыльев, известило Нобиле о семи часах утра. Он открыл глаза, повернулся в сторону двери, прикрикнул:

– Доминика, опять ты за своё!

Курица, гордо задрав голову, проследовала в спальню, взлетела на кровать и начала слегка клевать пальцы Нобиле.

– Доминика, хватит уже, сейчас пойдём завтракать, – чуть оттолкнул её он.

Курица захлопала крыльями, спрыгнула на пол и уверенной походкой направилась к двери на кухню.

Нобиле припомнил, что сегодня прозвище курицы совпадает с днём недели – воскресенье. Убедился, сверившись с часами, что птица уже который день не ошибается со временем. Оставалось лишь загадкой, чувствует ли она его на самом деле или просто реагирует на звон тарелок, которые расставляет на столе домработница Нюра.

Оживала вся четырёхкомнатная квартира на Мясницкой улице. Титина суетилась со своими щенками. Три разномастные кошки, будто соперничая, поочерёдно потягивались, выгибали спины, вытягивали лапы, и только когда Нобиле опустил ноги с кровати, устремились к нему ластиться.

А Доминика уже громко хлопала крыльями на кухне. Словно отвечая ей, зычный голос Нюры сообщал сначала с трудом по-итальянски: «Синьор, кол-лат-цион!», а потом уверенно по-русски: «Завтрак!» При этом пушистые обитатели квартиры лишь после русского слова поворачивали головы в сторону кухни.

Нюра наполнила молоком миски, расставленные по углам, и, убедившись, что Нобиле закончил с умыванием, ушла в спальню застилать постель.

Когда Нобиле вошёл на кухню, Доминика уже восседала на столе и выклёвывала мякоть из булочки.

– О-о! Лакомишься?

Нобиле не торопил курицу и дождался, когда останется лишь корка. Затем вымыл руки, намазал корочку сливочным маслом и отправил в рот.

– Хорошо, что Нюра не видит!

Он уселся за стол и подтолкнул курицу тыльной стороной ладони. Доминика покорно спрыгнула на пол и побежала в сторону одной из комнат.

Подчистив миски, кошки потянулись к Нобиле за добавкой. Титина, выполнив материнские обязанности, тоже неспешно подошла к хозяину. Нобиле поделился с ней куском курицы, кошки же удовлетворились полупрозрачными хрящами. На этом традиционная утренняя трапеза закончилась.

Вдруг из спальни раздались визгливые крики Нюры:

– Гадина! Нагадила! Гадина! Нагадила!

Нобиле, не понимая новых для себя слов, испуганно повернулся в ту сторону, откуда мчалась курица.

Нюра размахивала полотенцем – в её руках оно превратилось в орудие расправы – и пыталась ударить подпрыгивающую Доминику. Иногда ей это удавалось, и та лишалась нескольких белоснежных перьев. Как только курица доскакала до кухни, кошки почти одновременно брызнули в разные стороны, Титине пришлось даже тявкнуть. Доминика, проскочив между ног Нобиле, в ужасе промчалась к окну.

Нюра остановилась:

– Я не могу больше терпеть эту курицу. Нагадила прямо в постель! Её в суп надо, а не дрессировать!

Нобиле недоумённо смотрел на неё.

– Что за суп? – На пороге кухни появилась Мария Андреевна.

– Да курицу эту вот… – взмахнула полотенцем Нюра.

– Мария, что такое «гад-ди-на» и «наг-гад-дила»? – приготовился запоминать новые слова Нобиле.

– Синьорам не нужно знать этих слов, – улыбнулась Мария Андреевна, но всё же попыталась объяснить, в чём дело.

Нобиле кивнул и вынес вердикт:

– Доминику в суп не отдам!

Нюра фыркнула и удалилась в спальню.

– Синьор, сегодня идём в театр! – объявила планы на выходной Мария Андреевна.

Нобиле посмотрел на новый, разлинованный на шестидневку календарь без традиционных названий дней недели.

– Я тоже никак не могу привыкнуть к этому… – поморщилась Мария Андреевна. – Уже несколько лет прошло, как эти номера дней ввели… Безликие первый, второй, третий… и выходной. Теперь и говорить-то принято «на данном отрезке времени», теперь всякий расчёт на дальнее время стал невозможным.

– Но зато сегодня выходной! – вскинул указательный палец Нобиле. – И к тому же воскресенье!

– Это вы ещё не застали, когда до тридцать первого года мы два года мучились с прыгающим выходным. Тогда пятидневку объявили. Для одних трудящихся – выходной, для других – рабочий. «Непрерывка» называлась.

– О! – округлил глаза Нобиле. – Не для всех воскресенье – выходной?

Курица, услышав своё прозвище, кудахтнула.

– Специально делали разные выходные дни для разных организаций, – принялась объяснять Мария Андреевна, не обращая внимания на птицу, – зато не было переполнения театров и кино: их посещали равномерно в течение всей недели.

Нобиле подошёл ближе к календарю и с гордостью показал на витиеватые карандашные надписи традиционных названий дней недели под цифрами табеля-календаря.

– Моя дочь, когда приезжала летом, проставила все названия. И каждое утро над дверью вывешивала плакат из плотной бумаги с сегодняшним днём недели. А я вот ленюсь, забросил это дело.

– Шустрая у вас дочурка! – улыбнулась Мария Андреевна. – Помню, как-то расспрашивала меня, где поблизости католическая церковь – воскресенье, надо посетить, – а я ей: «Выбирай: на Лубянской площади одна французская, другая польская». Уж не знаю, какую выбрала…

– Да, здесь главное – не отвыкнуть от дней недели, а то поеду в отпуск в Италию – снова переучиваться придётся. – Нобиле посмотрел на курицу. – Всё-таки смышлёная птица оказалась, разве такую можно в суп?

Доминика со сломанным пером в хвосте гордо вышагивала перед хозяином.

– Актриса она у вас… – Мария Андреевна наклонилась, сняла перо и стала его теребить. – Я ведь тоже в молодости актрисой была, в труппе Станиславского состояла. Он от нас требовал совершенства во всём. Помню, когда труппа была в Берлине, а актёров не хватало, Станиславский предложил мне роль мальчика. Пришлось надеть мужской костюм и гулять по городу в таком наряде, привыкать к походке и манерам… – рассмеялась Мария Андреевна. – Так, вспомнилось… Неестественно курица себя ведёт – кажется, будто роль репетирует.

– Кстати, а на какой спектакль мы пойдём? – засуетился Нобиле, вспомнив, что нужно собираться в театр.

– «Мёртвые души» в постановке Немировича-Данченко.

– Володя, ты только посмотри! Это же произведение искусства! – подозвал Борис Катанского к лежавшему на столе силовому шарнирному узлу и провёл ладонью по плавным обводам блестящей металлической отливки, похожей на два сцепленных кулака незаурядного циркового силача. – Шероховатость поверхности минимальная! Где у нас такое сделают?

Катанский повращал руками подвижные оси, выходящие из шарового механизма, и снова их выровнял, пробуя, как будет отыгрывать стяжка. Казалось, ему совсем не мешал прилагать усилия строгий серый костюм, ладно сидевший на его поджарой фигуре.

– Это ось крепления стрингеров вдоль киля – продольная, – провёл указательным пальцем по вытянутой, более основательной части шарнира Борис, – а это поперечные, для балочек шпангоута – поперечная плоскость.

Катанский задумчиво осматривал отводы с резьбой на концах.

Борис почувствовал недопонимание, рванулся к доске на стене, схватил мел, стремительно чиркнул несколько осей и условно показал, в каких плоскостях корабля должны обеспечиваться необходимые степени свободы.

– Да я понял! – кивнул Катанский, лукаво улыбаясь и всё ещё поглядывая на резьбу. – Итальянцы изящно делают. И много Нобиле таких шарниров привёз?

– Подсчитали, что на первый большой корабль должно хватить.

Борис плавно качал головой из стороны в сторону и в такт этому движению то напрягал, то расслаблял уголки губ.

– Который «СССР В-6» будет называться?

– Угу, – кивнул Борис, – а вот дальше не знаю, где заказывать. Такие у нас в мастерских не сделают. В ЦАГИ5 или на каком-нибудь авиазаводе. Только возьмутся ли? Всё загружено.

– Подожди, а на В-5 мы без шарниров останемся? – удивлённо посмотрел на Бориса Катанский. – Ведь идея первого маленького полужёсткого как раз в том, чтобы попробовать собрать уменьшенный прототип.

– Посчитали, что длина небольшая, можно и жёсткую конструкцию киля.

– И Нобиле на это пошёл? – Катанский потеребил узел своего бордового галстука.

– А куда деваться? Говорит, сроки! Мол, пусть пока пилоты учатся, а конструкторы ещё успеют, – не мог оторваться от блестящих литых обводов шарнира Борис. – Расчёты показывают, что жёсткая конструкция киля для В-5 вполне годится.

– Я хоть и не такой специалист в механике, и то понимаю, что степени свободы надо обеспечить, оболочку крепить – нужна гибкая система. Я же расчёт оболочки делал. Хоть нас Трояни направляет, но и с меня тоже спросят.

– Да решили уже. Скоро киль соберут, вот и посмотрим. Там и будем думать: похоже, по месту оболочку подгонять придётся.

Катанский посмотрел в окно. Крупные хлопья снега застилали вид на переулок.

– Снегопад…

– Давай переждём. Партейку в шахматы? – потянулся к деревянной доске Борис.

– Это можно… – Катанский расстегнул пиджак и ослабил узел галстука.

Борис расставил фигуры и вытянул перед Катанским два зажатых кулака с пешками. Тот ткнул на правый – оказалась белая.

Борис расставил чёрных со своей стороны, поправил наступившего на соседнюю клетку короля и спросил:

– Не знаешь, когда турнир по «Дирижаблестрою»?

– В апреле. Вроде, кроме конструкторов ещё и производственники просятся участвовать, – поёрзал на стуле Катанский.

– А это интересно. Чем больше народу…

– С твоим мастерством они тебе не конкуренты, – выдвинул пешку к центру доски Катанский.

– Надо форму поддерживать. Вот вариант сицилианской защиты изучил, – ответил пешкой Борис.

– Ты молодец. А я всё по наитию играю, – выводил коня Катанский, – памяти не хватает теорию запоминать.

– Но у тебя всё равно неплохо получается!

– Все уже примирились, что ты опять нас обыграешь. Харабковский теперь и участвовать, наверное, не будет, – усмехнулся Катанский. – Помню, как он аж побелел, когда в начале турнира тебе обе партии молниеносно продул.

– Странно, он ведь дебют правильно разыграл. К тому же редкий дебют – «итальянская партия» называется, – вспоминая, нахмурился Борис. – А потом растерялся что ли, слабо играл. И в самом конце зачем-то отчаянно сопротивлялся, когда и так было ясно, что всё проиграно.

Катанский переместил по диагонали слона.

– Нахватался вершков… Дебюты запомнить – для этого только память нужна, а играть – это… – мелко подёргал подбородком Катанский, – не каждому дано. Я считаю, что для моего уровня игры какое начало ни выбери, всё можно в процессе исправить: фигур много, вариантов огромное количество, даже если и ошибки будут.

Борис пошёл на размен слонов. Катанский призадумался.

– А в конце игры, в эндшпиле, – продолжил рассуждать он, – ситуация уже более-менее предсказуемая, там сразу видно… Всё предрешено, если уж проигрываешь, чего ж дёргаться? Где ресурсы брать? Вопрос только, как долго продержишься. Поэтому всё надо делать, когда есть возможности… Получается где-то в середине партии.

– Всё равно я удивился, чего он так долго не сдавался.

– У начальников есть такая черта – не показывать, что в чём-то не разбираешься, и не подавать виду, что дела идут плохо. Вроде как надежда на чудо… Ну, вдруг что-нибудь случится и тебе придётся срочно уйти… Тогда выходит, что он не проиграл.

– Но все же видят ситуацию на доске, – пожал плечами Борис.

– Да, тебе не понять, ты другой. – Катанский обвёл взглядом фигуры и скривился. – Похоже, у меня не очень позиция…

– И где наш доблестный генерал Нобиле? – Гольцман недовольно обвёл взглядом сидевших перед ним подчинённых и посмотрел на дверь. – Ему с Кузнецкого досюда пару улочек перейти. Прямо неуважение какое-то к начальнику «Аэрофлота»!

– Ещё три минуты, он обычно старается подгадать точно, – проговорил Фельдман, не поднимая глаз. И проворчал вполголоса: – Это мне с Долгопрудной ехать два часа, поэтому здесь пораньше.

– А на Долгопрудную так и не провели телефонную связь? – спросил Гольцман и порылся в бумагах на своём столе.

– Нет. Гонцов приходится посылать… А если что-то срочное узнать… Эх… – махнул рукой Фельдман.

– Небось специально тянешь с телефоном, чтобы только по важным делам тебя гонцами вытаскивали? – произнёс Гольцман, и было непонятно, подшучивает он или упрекает. Пелена табачного дыма перед его лицом не давала Фельдману возможности определиться.

Дверь в большой кабинет начальника «Аэрофлота» распахнулась решительнее, чем обычно было принято, и на пороге появился Умберто Нобиле – высокий, в идеально сидящей форме итальянских королевских военно-воздушных сил. Остановился. Приподнял подбородок и ломано произнёс по-русски:

– Приятного утра!

Дождавшись жеста Гольцмана, куда присесть, устремился к длинному, из красного дерева, столу, по обе стороны которого уже сидело несколько десятков человек. Серой тенью за Нобиле проследовала Мария Андреевна.

– Что ж, все в сборе. – Гольцман выпрямил спину. – Начинайте, товарищ Фельдман.

Начальник «Дирижаблестроя» вышел к плакатам, заранее развешанным у стены в глубине кабинета.

– Отчёт, который предлагается заслушать сегодня, – это генеральная репетиция того, что будет на заседании в Госплане, поэтому по окончании хотелось бы услышать ваши замечания и предложения.

Фельдман приблизился к плакату с крупными цифрами «5‒3‒2».

– Да, принятая в Политбюро формула остаётся в силе – до конца пятилетки построить пять жёстких, три полужёстких и два цельнометаллических дирижабля. Жёсткие корабли – это основа будущего флота, они объёмом сто пятьдесят тысяч кубометров и смогут работать на трёх регулярных маршрутах. – Фельдман перевесил на передний план плакат с контурной картой Советского Союза, где толстыми пунктирными линиями связывались крупные города. – На пассажирской линии Москва – Игарка – Якутск – Николаевск-на-Амуре – Хабаровск, – указка в воздухе пронеслась поверх линий на карте, – планируется два рейса в неделю. Ожидается, что услугами воздушных кораблей воспользуются не только путешественники, чей полёт заканчивается в одном из пунктов трассы, но и транзитники, которые далее направляются во Владивосток, на Сахалин, в Китай и Японию. За один рейс дирижабль должен перевозить сто двадцать пять пассажиров и тринадцать тонн ценных грузов и почты. Две другие линии: Красноярск – Якутск и Красноярск – Булун – Нижнеколымск будут в основном грузовые: сто и тридцать рейсов в год соответственно, при этом каждый корабль сможет вмещать тридцать восемь тонн груза.

Фельдман сделал паузу и стал сменять плакаты.

Мария Андреевна вполголоса переводила всё на итальянский. Нобиле переспрашивал её, и она, спотыкаясь на цифрах, уточняла их у сидевшего рядом заместителя Фельдмана, пыталась отслеживать данные по плакатам, прищуриваясь, всматривалась, кивала, уловив нужные, несколько раз не выдерживала, просила: «Товарищи, поменьше курите! Не видно же ничего!»

Тем временем Фельдман продолжал:

– Затраты на постройку каждого жёсткого дирижабля оцениваются в пять миллионов рублей, на каждую из баз отводится по тринадцать миллионов, а все швартовые точки должны обойтись в восемь миллионов – итого около шестидесяти миллионов капитальных вложений. Да, упустил… – Он потёр лоб и виновато улыбнулся. – Думаю, надо пораньше указать, что наземная инфраструктура будет представлена дирижабельными базами в Переславле-Залесском – главная и Красноярске – эксплуатационно-ремонтная, а также шестью швартовыми точками в остальных пунктах линий.

Гольцман откинулся на спинку стула.

– Товарищ Фельдман, у вас генеральный доклад, а не рассуждалки. Плохо готовились!

Фельдман тяжело сглотнул. Гольцман сузил глаза и вдруг, будто сменив гнев на милость, резанул:

– Продолжайте!

– Билеты на дирижабль Москва – Хабаровск будут продаваться по цене пятьсот рублей, – голос Фельдмана стал слегка подрагивать, – что на восемьдесят рублей дороже проезда по железной дороге в международном вагоне. А стоимость грузоперевозок определяется в тридцать копеек за тонно-километр, что примерно равняется плате за провоз из Иркутска в Якутск гужевым транспортом. Эти цены обеспечивают безубыточность линий.

Нобиле заёрзал на стуле. Гольцман заметил это и жестом остановил Фельдмана.

– Синьор Нобиле хочет задать вопрос?

Нобиле возмущённо заговорил, а Мария Андреевна тщательно подбирала слова:

– Откуда такие заоблачные планы? Мы только заканчиваем первый учебный полужёсткий корабль, а тут вовсю идёт разговор о жёстких. Для постройки таких кораблей требуются немецкие специалисты…

– Синьор Нобиле, советские специалисты освоят проектирование этих кораблей сами. И вы разве не будете нам помогать? – дружелюбно улыбнулся Гольцман. – Энтузиазм советской молодёжи приводит к серьёзным достижениям. Товарищ Фельдман, продолжайте.

– Да… вот… как раз далее у меня, – заглянул в исписанные чёрными чернилами листы Фельдман, – полужёсткие корабли объёмом по двадцать тысяч кубометров предполагается использовать для учебных целей. Кроме того, они имеют серьёзное значение для военных целей: разведка, конвоирование морских судов…

Гольцман смотрел, как реагировал Нобиле, но тот лишь кисло улыбался и качал головой.

– Синьор Нобиле, вы думаете, что мы не умерили свои аппетиты? Например, решение о постройке цельнометаллических дирижаблей откладывается на будущее. Это обус-лов-ли-ва-ется… – казалось, Гольцман сам обрадовался, как чудесно справился с произношением этого слова, хоть и по слогам, – результатами исследовательских и опытных работ.

Фельдман зачитал:

– «Строительство этого типа дирижаблей находится пока ещё в экспериментальной стадии. Поэтому использование их должно быть поставлено в зависимость от степени успешности производимых опытов».

Повисла пауза. Но Нобиле её использовал:

– У меня есть предложение. Нужно внести в доклад фразу: «Рассмотреть применение дирижаблей для ледовой разведки, аэрофотосъёмки, борьбы с пожарами и вредителями лесов и полей, их участие в научных экспедициях и спасательных операциях».

Гольцман выслушал, кивнул:

– Рассмотрим!

Затем придвинул к себе обтрёпанную толстую картонную папку.

– Товарищ Фельдман, давайте немного отвлечёмся и вернёмся к вопросу строительства эллинга, – сказал он. – Как вы помните, среди конструкторов шла горячая дискуссия по поводу увеличения его высоты. Они так и не приняли решение?

Гольцман обвёл взглядом присутствующих. Каменные лица его подчинённых, сидевших в ряд за столом, привыкли не выражать эмоций на официальных совещаниях.

– Речь идёт о металлическом эллинге, который планируется перенести из Бердичева? – решил уточнить Нобиле.

– Да, тот самый, довоенный, из Германии. – Гольцман немного повёл головой и обозначил недовольство подёргиванием губы. – Разве у нас есть другой?

Мария Андреевна почувствовала его раздражение и стала переводить чуть тише.

– Но для него уже запланировано увеличение высоты на два метра! – гордо вздёрнул подбородок Нобиле.

– Да, по вашему предложению внесли изменение. Но для будущего корабля в пятьдесят пять тысяч кубометров он окажется маловат. – Гольцман вытащил из папки исписанный лист бумаги. – От проектировщиков выводы неутешительные. Этот планируемый корабль – тридцать с половиной метров в высоту, а эллинг с учётом планируемого наращивания – тридцать два с половиной метра.

– Я уже дал своё заключение, – напористо заговорил Нобиле. – Каркас эллинга не рассчитан на бесконечное вытягивание. Кардинальное увеличение высоты потребует пересмотра всей конструкции!

Фельдман решительно перебил его:

– Кстати, а что там на техсовете решили? Вроде профессор Канищев предлагал не увеличивать эллинг, а вытянуть сам дирижабль, уменьшив его высоту?

– Не прошла такая идея, – махнул рукой Гольцман. – Там сразу вопросы посыпались, а профессор совсем не был уверен.

– Перенос эллинга идёт медленно! – громче обычного произнёс Нобиле. – У нас проект дирижабля на восемнадцать тысяч пятьсот кубометров почти готов, к осени нужно собирать, а эллинга нет. Деревянные слишком малы!

– Нет, деревянные не годятся. – Гольцман положил перед собой другой лист бумаги, отпечатанный на машинке. – Что ж, товарищ Фельдман, план вы набросали вроде реальный. Я на комиссии в Госплане попробую его протащить. Думаю, надо его в постановление превратить, может, тогда быстрее дела пойдут.

Комендант общежития провожал Антонину к десятому бараку и постоянно бубнил, то ли оправдываясь, то ли размышляя:

– Женские и семейные бараки полностью заполнены. Десятый барак пока полупустой стоит. «Стальмост» своих строителей переселил, теперь сюда будем «дирижаблестроевских» рабочих заселять… Вот он!

Комендант вытянул указательный палец в направлении барака с выбеленными стенами и некрашеной дверью посреди фасада.

– Два крыла от входа, кухней разделены, коридор по центру. Комнаты по обеим сторонам, на каждой по десять. Получается весь барак – сорок комнат. Обычно на семью комнату выделяем, а так по двое селим. Начальники решили половину барака женским сделать. Может, и кухню разделим…

– А одному человеку отдельную комнату дают? – Антонина понимала, что спрашивает о невозможном.

Комендант с усмешкой заглянул ей в глаза.

– Многовато – двенадцать квадратных метров на одного! Бывает, временно заселяем, но бумага нужна от начальника «Дирижаблестроя».

Антонина вздохнула.

– Но вы пока одна будете жить, в том крыле пустые комнаты. Правда, не знаю, надолго ли. Сейчас много рабочих нанимают.

Комендант распахнул скрипучую входную дверь, приглашая Антонину входить первой. Она нерешительно перешагнула высокий порожек.

– Это тамбур. Что тут у них? Вёдра, лопаты, мётлы… – Комендант подошёл к куче какого-то тряпья. – Просил же убрать, – проворчал он. – Пожарные проверку будут делать – опять отругают!

Антонина прошла тамбур и отворила следующую дверь.

Две тусклые лампочки освещали просторное помещение кухни. Вдоль стен стояли две печи с плитами для приготовления еды.

– Странно, что никого нет. Нам туда! Налево! – показал в сторону длинного коридора комендант. – Ваша комната – номер восемь. Чётные с одной стороны, нечётные с другой.

Комендант вытащил из кармана выцветших шаровар связку ключей и со скрежетом втиснул один из них в замок.

– Проходите! Тут только несколько дверей запираются. Женщине среди мужчин лучше комнату с замком иметь…

Антонина вошла и сразу наткнулась на замызганный, землистого цвета деревянный стол.

– Ну, это чуть сдвинем.

Комендант легко приподнял стол и немного сместил его вглубь.

Теперь можно было, не протискиваясь, подойти к спальным местам – двум низким лежанкам вдоль стен по разные стороны комнаты. Комендант повернул выключатель, и жёлтый свет от свисающей с потолка лампочки осветил непонятно чем заляпанный пол из кривого горбыля.

– Да-а, пол… – извиняющимся тоном пробурчал комендант.

Антонина подняла глаза к окну. Его нижнюю часть прикрывала газета, наброшенная на верёвку, натянутую между двух гвоздей, вбитых в раму проёма.

– Ну, значит, заселились. – Комендант развернул свёрток, который держал под мышкой. – Вот, выдаю вам постельное бельё и полотенце.

Он положил вещи на лежанку, а Антонина поставила свой небольшой чемодан на единственный в комнате стул.

Негромкое дробное постукивание о косяк двери вынудило обоих обернуться. В дверях стоял небритый, довольно упитанный мужчина под тридцать: спокойные глаза и тёмная шевелюра, настолько густая, что казалась войлочной, с едва заметными проблесками седины на висках.

– Матвей, вот новая жиличка, Антонина, – сообщил комендант. – В этой комнате поселится.

– Женщины ведь отдельно живут, – удивился вошедший.

– Всё под завязку… А новых нанимают и нанимают! – гаркнул комендант.

Матвей покачал головой.

– Ну и угораздило: женщин в наш барак… Кстати, товарищ комендант, пока вы здесь… Бак с водой в коридоре уже несколько дней не наполняют, мужики не умывались сегодня. Когда же ваши дежурные работать начнут?

Комендант со злобой посмотрел на Матвея, процедил:

– Разберёмся! – И молниеносно скрылся за дверью.

– Смотрю, вам повезло, – кивнул на постельное бельё Матвей. – Обычно по два-три месяца не стирают, хотя в обязанности общежития это входит.

– Что ж, там видно будет, – попыталась улыбнуться Антонина.

Матвей помялся, что-то соображая.

– Сегодня выходной, а у меня день рождения, – вдруг сказал он и прямо посмотрел на Антонину. – Мы с ребятами собираемся посидеть… Ужин, немного выпьем… Давайте с нами! Там и познакомимся получше… Через часок выходите на кухню.

– Я подумаю, – сухо ответила Антонина.

Она отвернулась, давая понять, что разговор окончен, и стала открывать чемодан.

Матвей вышел, бесшумно притворив дверь.

Антонина вздохнула и присела на скрипнувшую лежанку. Что ж… Ничего не поделать… Как ни хотелось покидать съёмную комнату в Москве, но баллонный цех перевели в Долгопрудную, и условие, поставленное перед ней начальником цеха Лифшицем – «или переезжаешь, или увольняешься» – было категоричным. А когда она согласилась, Лифшиц мягко пробурчал, будто в утешение:

– Ждать-то совсем немного, пару лет – и многоэтажные дома по всему посёлку настроят. Будет и тебе отдельная комната. А если мужа найдёшь, то и отдельная квартира. В первую очередь тебя поставлю. Ты перспективная!

Антонина верила и не верила. Жизнь научила её настороженно относиться к словам разных начальников. Подспудно чувствовала, что будет нелегко – но куда деваться?

Она уставилась на чёрные пятна на столешнице – вероятно, кто-то гасил окурки…

Нелегко стало год назад, когда случилось то, что обрушило установившийся уклад её жизни, и верить стало единственной целью после тех слов Степана:

«Забудь меня, забудь, вычисти память, выгони оттуда всё, что было между нами… Нужно забыть – ради спасения. Тебе необходимо освоить рабочую специальность, переменить быт… И заново строить свою жизнь. А я… Нет, я не могу отречься от всего того, за что боролся, от своих идеалов… Они сплелись с моей плотью, и теперь всё – критическая масса набрала силу, и мне уже не спастись. Но тебе-то зачем страдать? Я же знаю, что мои идеалы не так близки тебе, и ты готова идти на компромиссы…»

Эти слова часто прорывались сквозь пелену памяти. Антонина глушила их разными занятиями – от вышивания по выходным до сверхурочной работы в остальные дни. Пыталась начать жить заново…

Заново жить… Да, здесь было страшновато.

Антонина решила не надевать платье, лежавшее в чемодане. Брюки и шерстяной серый свитер показались ей более надёжным выбором. Она огляделась в поисках зеркала, не обнаружила – пришлось довольствоваться маленьким косметическим зеркальцем. Кое-как осмотрела себя и ногой задвинула полупустой чемодан под лежанку.

По тёмному коридору шла на лампочку, как на путеводную звезду.

– Осторожнее, там вода на полу!

От внезапного голоса Матвея Антонина вздрогнула.

– Бак у нас течёт, мы тут в сапогах ходим, а вы в ботинках вышли – промочитесь!

Антонина посмотрела под ноги, обогнула лужицу и вышла на кухню. За столом сидели трое и Матвей.

– Вот сюда присаживайтесь, – похлопал ладонью по пустому стулу рядом с собой Матвей.

Антонина осторожно села за большой стол. Двое, уже изрядно подвыпивших, приветствовали её шумными возгласами:

– Рады, рады видеть!

– Пополнение прибыло!

Антонина покосилась на Матвея.

– Эй, Краснов, ты не слишком ли напористо с женщиной начинаешь? – уставился он на низенького волосатого парня.

– Да я чего?.. Чего?

– Это Краснов, – представил его, похлопав по плечу, Матвей. – Не умеет общаться с дамами.

– Матвей, у нас преобладает мужское общество, – с усмешкой вставил другой, с маленькой головой и мартышечьим лицом, – поэтому ей лучше привыкать с самого начала.

Этот тип Антонине сразу не понравился.

– Ты, Пигарев, всё же не прав… – возразил Матвей, и Антонина заметила, что с ним он был более сдержан, чем с Красновым.

А тот тем временем налил полстакана мутной жидкости из огромной бутыли и вальяжно пододвинул к Антонине.

– Брага… Будете пробовать?

Антонина смутилась, нервно теребя рукав свитера.

– Это он шутит. – Матвей переставил стакан обратно к Краснову. – Водка же есть, неси! – И обратился Антонине: – Не откажетесь?

Она чуть кивнула и осмотрела «яства» на столе: хлеб, картошка, чеснок, бутыль с мутной жидкостью…

– Ешь! – с акцентом проговорил ещё один, до сих пор молчавший, тонкорукий лопоухий парень, и показал на жестяную банку. – Вот, ешь консэрву! Мясо!

Антонина подумала, что не так уж она и напугана новым обществом, если мгновенно вспомнила, как Степан за это неправильно произнесённое слово недовольно выговаривал: «Запомни: слово „консервы‟ не имеет единственного числа! Оно из французского языка».

– Вы, наверное, откуда-то с юга? – заинтересовалась необычным акцентом Антонина и в знак согласия взяла ложку и потянулась к банке.

– Его Джино зовут, он итальянец! – с вызовом выкрикнул Краснов. – Итальянец, но наш! И, наверное, может заинтересовать девушку европейскими манерами.

– Итальянец? – вопросительно посмотрела на Джино Антонина. – Вы с Нобиле приехали?

– Хотя нет, уже не итальянец, – сообщил Краснов, насадив на вилку солёный огурец и размахивая им перед собой. – Он гражданство получил полгода назад.

– Помолчи! – одёрнул его Матвей.

– Нет, Нобиле отдельно… Я с итальянскими коммунистами… Из Коминтерна. – Джино певуче растягивал звуки, видимо, попутно подбирая русские слова. – Нужно было спасаться от фашистов… Муссолини… Теперь я советский человек!

– Дурак ты прежде всего! – ухмыльнулся Пигарев, стряхивая крошки хлеба с узкого подбородка. – Если бы не принимал гражданство, тебя бы в дом для итальянцев заселили и потчевали бы там. Вон, посмотри, как Мансервиджи… Ведь с тобой бежал из Италии. А он гражданство не принимает, чувствует, что уравняют с нами и в барак заселят.

– Что это за дома для итальянцев? – тихо спросила Матвея Антонина, немного осмелев под действием водки.

– Это недалеко от проходной на мастерские: такие двухэтажные здания, что-то среднее между городскими домами и деревенскими избами. Гораздо лучше, чем бараки.

– О, Лино Мансервиджи… Он другой… – расплылся в пьяной улыбке Джино.

– Потому и начальник механического цеха. Умнее! – заметил Матвей и поднял стакан, побуждая всех чокнуться.

– Я и не против… – заморгал Джино. – Но я думаю так: если Россия приняла, то жить надо по её правилам.

– Зато ты наш! – принялся трясти Джино за плечи и лезть целоваться Краснов. – С нами пьёшь, а тот только нами командует… Так, надо покурить!

Он достал из кармана штанов кисет, оторвал полоску от края газеты, свисавшей со стола, и скрутил «козью ножку». Пигарев вынул из кармана фуфайки пачку папирос «Отдых» с изображением задумчивого человека в картузе, выпускавшего клубы дыма на фоне дымящих труб.

Антонина едва заметно скривилась, но Матвей заметил:

– Вы, верно, не курите?

– Нет, не люблю!

В подтверждение своих слов она чуть отодвинулась от Пигарева, чиркнувшего спичкой..

– Тогда, ребята, идите курить на улицу! – посмотрел на обоих Матвей.

– Это что же, новые правила? – попытался возразить Пигарев, но лицо Матвея выражало суровость, и он отступил: – Ладно, уйдём.

Антонина смотрела на грязные отметины сапог на двери в тамбур.

– Вы их прогнали, чтобы остаться со мной наедине?

– Ну, не то чтобы… – Матвей проследил за её взглядом. – Это да… У нас так бывает…

Он взял тряпку, подошёл к двери и принялся усердно её тереть. Антонина наблюдала за его неуклюжими движениями и подмечала: «Живот и в профиль такой же ширины… Как кегля… А голос мягкий, застенчивый…»

Поговорить им не удалось: грохот жестянок в тамбуре, глухие удары и громкий мат прервали Матвея на полуслове. Дверь распахнулась, и первым вбежал Пигарев, за ним – Краснов.

– Матвей, там это… там это… – не успел закончить он.

Удар в спину протолкнул его внутрь, и за ним в барак ворвались трое. Матвей не успел даже повернуться – его пинком отбросили в сторону. Первый из незнакомцев прогремел:

– Гляди, самогонку жрут! А ещё говорили, что нет у них ничего!

– О, да у них тут баба! – гоготнул другой, надвигаясь на Антонину.

Она решила не медлить – мгновенно сорвалась с места и шмыгнула в коридор, вбежала в свою комнату и дрожащими пальцами накинула крючок, хотя прекрасно осознавала, что одного удара того бугая окажется достаточно, чтобы снести тонюсенькую дверь.

– Щас… Будет вам праздник! – раздался рёв Матвея.

Грохот чего-то ломающегося, звон бьющейся посуды и отборный мат Антонина слушала, содрогаясь.

Минут через десять шум утих, и она решилась выйти.

Разбитый в щепки табурет, следы крови на столе и тяжело дышащий разъярённый Матвей, выталкивающий последнего из непрошеных гостей. А Пигарев уже держит в руке бутыль с брагой и разливает по двум оставшимся целым стаканам.

Краснов наклонился к Джино, лежавшему на полу:

– Нормально?

Тот промычал в ответ:

– Да.

Матвей обернулся к Антонине, прикрывая рукой разбитую губу:

– Не бойся… Правда, вечер испорчен…

– Кто это был? – Антонина не узнавала свой дрожащий голос.

– Вот увидела, какие у нас подрядчики! – протянул ей стакан с брагой Пигарев. – На! Пей! Водку твою разбили.

Антонина заставила себя выпить.

– Строители они, раньше здесь жили… Вот таких нанимает «Стальмост», – высмаркивая в полотенце кровавую смесь, проворчал Краснов.

– Они разнорабочие. Это не основные… Эллинг строят, – добавил Пигарев и подал тряпку поднявшемуся с пола Джино.

Джино кашлянул. Антонина ужаснулась: глубокий порез на щеке выпустил струйку крови.

– Ножом цапанули, – сообщил Матвей. – Если бы я не успел, то… Могли бы и ножичком по горлышку.

В его голосе звучала гордость. Джино прижал полотенце к ране.

– Спасибо тебе…

– Ну, Матвей, здорово ты их! – восхитился Пигарев и поднёс герою вечера полстакана браги.

Трояни наблюдал за перемещением людской колонны, стоя близ алтаря. В храм оболочку для дирижабля «СССР В-5» заносили медленно. Разбившись попарно, рабочие несли деревянные обтёсанные жерди, на которых лежала серебристая ткань. Передвигались мелкими шажками, отчего создавался эффект величия процессии. Каждый старался попадать в шаг впереди идущего – держали дистанцию около метра.

Первые пары этой вереницы остановились у иконостаса. Но кто-то недовольно выкрикнул, и головные продвинулись чуть дальше, сместившись влево, и только тогда хвост процессии, застопорившийся в притворе, смог войти в среднюю часть храма. Людская вереница наконец замерла и по команде синхронно опустила на мраморный пол свою ношу. Дождавшись, когда группа людей вышла из храма, другая группа стала раскладывать и расправлять оболочку.

Трояни не вмешивался, глядя, как растягивают кормовую часть оболочки и отводят в сторону аппендиксы для подачи газа. Он уже оценил, что полностью заполнить оболочку не удастся – пространство храма явно маловато, – но проверить проблемные места вполне возможно. Отметил, где находится недавно вшитое кольцо – свежепрорезиненная материя чётко выделялась на фоне остальной оболочки.

Трояни подошёл к выпускному газовому клапану, расправил участок ткани под ним, проверил пружину створки выпуска излишнего давления.

Всё было готово к предварительному заполнению оболочки, и неприятности доставлял только морозный воздух. Пришлось выставить несколько печек-буржуек, чтобы отогревать руки для работы с измерительными приборами. Ждали, когда прибудут обещанные газгольдеры с водородом.

Трояни про себя вздыхал, пристроившись около буржуйки: «Плохо, что эллинг в Долгопрудной ещё не готов. Ерундой какой-то занимаемся… Хотя ладно, если только попробовать…»

Его мысли прервал человек в рясе, мечущийся между алтарём и печками. Он гневно прикрикивал на рабочих, те так же отвечали.

Павловна, заметив обеспокоенность Трояни, пояснила:

– Это священник. Кричит, что закоптили дымом иконы и фрески. Ему отвечают, что храм всё равно под снос: мол, чего он так суетится? Тот говорит, что обещали помочь вывезти все церковные ценности. А сейчас просит, чтобы или дым отводили, или печки загасили.

Трояни посмотрел наверх: плотная пелена белого дыма от еловых дров скопилась под куполом, не успевая выходить в единственную отдушину.

Пошептавшись, рабочие перенесли к стене самую высокую стремянку, один из них взобрался наверх и молотком выбил стекло в окне, к которому смог дотянуться.

– Павловна, а почему эти печи буржуйками называют? – Трояни не раз с начала холодов слышал слово «буржуйка», но только сейчас решил спросить.

Павловна в недоумении посмотрела на него, а затем, сообразив, кивнула:

– А-а, так это в честь буржуев и названо! Они же пузатые, как эта печь.

– Пузатые? Разве все буржуа толстые?

Трояни произнёс «буржуа» на французский манер, с ударением на последнем слоге.

– В России так повелось…

Павловна смутилась, вероятно не зная, как лучше ответить. После паузы добавила:

– Ещё печь эта много дров требует, а тепла мало отдаёт.

– Неэффективная? – спросил Трояни и сам себе ответил: – Конечно, это же только ёмкость для поддержания огня, тонкостенная, там и теплу негде держаться!

Священник между тем нервно ходил по церкви и тихо шептал:

– Нехристи… Нехристи…

Через несколько минут двери распахнулись, и появилась новая процессия. Четыре человека удерживали над головами матерчатые мешки цилиндрической формы, наполненные водородом, и пытались протиснуть их внутрь храма. Из-под оболочки показалась голова, обмотанная шерстяным платком. Свет фонаря осветил красное от мороза женское лицо.

– Надо же, в притворе застряли… Мне нужен Лифшиц! – Женщина сверилась с бумагой, которую держала в руке. – Начальник баллонного цеха.

– О! «Слонов» привели! – Лифшиц рванулся к дверям, побудив женщину избавиться от сопровождающей газгольдеры бумаги.

– Долго шли? – прошамкал Лифшиц почти беззубым ртом. Нелепая ушанка-треух на его голове трепыхнулась.

– Ох, долго, в этот раз ещё и метель! Всё-таки сорок километров от Угрешского химкомбината. – Женщина отряхнула снег с полушубка и посмотрела на лежащую оболочку дирижабля. – У-у, длинный какой! Этого газа, что мы принесли, мало будет!

– Дирижабль «СССР В-5» называется. Не очень уж и большой, под пятьдесят метров в длину, в диаметре и восемнадцати нет. А заполнять смесью надо, только чтобы чуть приподнялся. – Лифшиц поёрзал ушанкой по затылку, хитро прищурился, достал из кармана карандаш и подышал на пальцы. – Чернил здесь нет, карандашом придётся… «Газ принял».

Газгольдер притянули к полу и пропихнули внутрь. Трояни выглянул на улицу: у паперти ожидали очереди ещё три газгольдера.

«Должно хватить, только соотношение смеси какое давать? – подумал он и предположил: – Может, даже получится приподнять часть оболочки».

– Давай, начинай! – дал отмашку Лифшиц.

К матерчатому аппендиксу подсоединили переходник, зафиксировали тросом. Газ пошёл, и чтобы полностью его выдавить, несколько человек скатывали газгольдер на полу, стоя на коленях. Выдавив один мешок, подавали следующий. Оболочка расправлялась, постепенно тянулась вверх. Небольшой участок у кормы перекрутился, и рабочим пришлось дёргать за поясные канаты, вшитые по всему контуру. Теперь добавляли воздух, нагнетая насосом. Тени от больших рукояток-рычагов величаво играли на стене.

Трояни обошёл оболочку и у печек остановился. «Ещё немного – и можно обмерять».

Пощёлкивание горящих дров несколько насторожило, и он подозвал Лифшица.

– Печи! Опасно! – Трояни правой рукой энергично рассёк воздух крест-накрест. – Водород! Опасно…

Лифшиц кивнул, подозвал рабочего:

– Пусть догорит, больше дров не закладывай!

Постепенно купол храма и фрески с изображением ангелов закрылись грубой материей. Шарниры для крепления руля направления чиркнули по изображениям, оставив поперечную борозду.

Рабочим пришлось снова дёргать за поясные, расправляя оболочку, отчего та стала шмурыгать по стенам и потолку. Два нарисованных ангела с тёмно-красными крыльями, несмотря на то что их руки обхватывали бугристое белое облако, казалось, недовольно наблюдали за процессом. Их курчавые головы были повёрнуты к центру, но печальные глаза осуждающе смотрели куда-то вдаль. Следующее потягивание каната заслонило и эти изображения – грубая материя бесцеремонно прошлась по их носам.

Священник пытался одёргивать рабочих:

– Аккуратнее: фрески! Ох, сейчас и лепнину!..

Теперь оболочку поворачивали, чтобы удобнее было подводить матерчатую рулетку для обмера периметра.

– Не мешайся! Уйди! Видишь, не помещаемся!

Кто-то из инженеров не выдержал, съёрничал:

– Да чего ты суетишься? Вот построим корабль – и в облака, к Богу в гости слетаешь. Бросай ты это дело на земле! Бог не хочет спускаться – так ты к нему… Там, в облаках, гораздо интереснее!

Священник во все глаза пялился на богохульствующего парня, пока тот не закончил говорить, а потом снова стал смотреть на купол, но уже молча.

По лицам инженеров, занятых замерами, было понятно, что всё шло неплохо. Они сидели около погасших буржуек и записывали выкрикиваемые рабочими цифры. Листы бумаги заполнялись столбцами.

Подошёл Трояни, и Павловна принялась переводить.

– Расхождение от номинала в допуске. Ещё три кольца – и можно носовую часть наполнять.

– Мне кажется, не влезем, – провёл рукой в направлении носовой части Трояни. – Тоже предполагал так сделать, но теперь видно, что не помещаемся.

– Думаю, стоит попробовать. Можно и не до конца. Хотя бы что сможем… – настаивал один из инженеров.

– Только как вы будете лазить? К тому же баллонет не обмерить. Тесновато здесь, – обречённо махнул рукой Трояни. – Подождём. Харабковский уехал выпрашивать манеж.

– Ну-у, в манеже точно поместимся! На прошлой неделе ездили смотреть, – включился в разговор Лифшиц. – Там кавалеристы джигитовку проводили. На конях галопом скачут, толстенные палки рубят! – Он сомкнул кольцо из указательного и большого пальца, обозначая диаметр. – Проскакал, вдруг как обернётся – и х-хвать! – рассёк воздух рукой Лифшиц. – Сабли острые, изогнутые… Бр-р-р… Такой хватит – и человека надвое рассечёт!

Трояни слушал перевод Павловны, улыбался и искоса посматривал на столбцы цифр.

– Вот и он, лёгок на помине! – обрадовался Лифшиц, заметив вбежавшего в храм Харабковского.

– Синьор Трояни, нам дали добро для окончательного наполнения! Манеж ипподрома… Но людей не дают. И ещё Фельдман спрашивает: можно ли своим ходом оболочку транспортировать?

– Как бы наш первенец не улетел. Посмотри, какая метель на улице, – покачал головой Лифшиц. – Мои люди ещё не разбежались, надо прикинуть, хватит ли их.

– И ещё… Пока я бумаги ходил получать… – замялся Харабковский. – Короче, слух прошёл, что сегодня Нобиле потерял сознание прямо за рабочим столом… Сначала домой отвезли – не полегчало, теперь в больнице… Говорят, что после совещания у Фельдмана… – Он потыкал пальцем оболочку, пробуя её на упругость.

Трояни покачал головой, подумал и наконец произнёс:

– Напряжённые же там совещания! Ладно, наше дело – техника. Давай немного выпустим газ, чтобы в двери пролезть. А снаружи воздухом ещё разбавим. Остатка газа должно хватить на поддержание веса.

– Потаскать может, но улететь не должен. Сильного ветра не будет, если по улочкам вести, – поёрзал треухом по голове Лифшиц. – Доведём…

Николай уселся на плохо оструганную столешницу.

В ожидании реакции Ободзинского он перекатывал карандаш между пальцами правой руки и посматривал на стену комнаты подготовки пилотов, увешанную техническими плакатами. Особенно ему нравились схематичные рисунки, испещрённые стрелками, указывающими силы, действующие на дирижабль во время полёта. На одном рисунке корабль был наклонён под углом к горизонту, на другом были отклонены только рули управления. Николай хорошо помнил и пояснения к ним. По памяти повторил про себя:

«При отклонении установленного в кормовой части руля высоты вверх на нём возникают аэродинамические силы, равнодействующая которых направлена вниз. Она создаёт относительно центра масс момент, поднимающий нос дирижабля. Поэтому отклонение руля вверх ещё называют установкой на подъём».

Николай с удовлетворением кивнул, обвёл взглядом десяток пустующих столов, расставленных в два ряда, будто в классе школы, и покосился на сгорбленную спину Ободзинского.

– Ну давай, говори, чего хотел показать? – Николай опёрся ладонями на столешницу и уселся поудобнее.

Ободзинский наконец отложил перо, расплылся в широкой улыбке, обнажив разреженный верхний ряд зубов, и прогудел:

– Заноз нацепляешь.

Он чуть отодвинул свободный стул, приглашая Николая всё же сесть рядом, и подал ему исписанные листы бумаги.

– А-а, статья в «Технический бюллетень „Дирижаблестроя“»? – Николай дёрнул подбородком и всё-таки пересел на стул.

– Да, хочу, чтобы ты посмотрел. Вот думаю, не слишком ли просто написано. Там статьи научные печатают с формулами, а у меня так… заметки, – как бы в подтверждение сомнений покачался из стороны в сторону Ободзинский.

Николай вслух прочитал заголовок:

– «Взлёт корабля».

Немного приглушил голос:

– «Взлётом дирижабля можно назвать процесс подъёма его с момента отрыва от земли до набора полётной высоты. Взлёт по типу может быть статический, статико-динамический и динамический. Взлёт будет статическим, когда кораблю даётся определённый процент сплавной силы, и он до полётной высоты поднимается исключительно за счёт своей статической подъёмной силы. Моторы при этом работают на минимальном числе оборотов».

Николай посмотрел на Ободзинского, который успел достать из ящика стола сухарь. Не удержавшись, он хрумкнул им и замер, ожидая реакции Николая. Будто осознав, что что-то не так, спросил:

– Хочешь сухарик? – И сделал движение, намереваясь разломить сухарь пополам.

– Ешь, ешь. Сколько тебя помню, всё сухари грызёшь, – усмехнулся Николай.

– Ну, что делать: как разволнуюсь, так есть тянет… – Смущаясь, Ободзинский откусил ещё и виновато посмотрел на Николая.

– Пока нормально, но как-то слишком уж просто, что ли, – с сомнением протянул Николай, прикусив уголок губы.

– Я так и говорю: не могу научно, поэтому тебе и показываю. – Ободзинский слегка потеребил державку пера, не поднимая её со стола.

Николай стал читать вполголоса:

– «Во время статического взлёта у командира нет возможности управлять кораблём при помощи рулей, так как в этом случае поступательная скорость корабля настолько невелика, что встречный поток воздуха почти не имеет влияния на отклонённые рули высоты». Вот ты упоминаешь встречный ветер, а сам так пробовал? Мы же только в штиль на статике взлетаем!

Николай схватил перо, макнул в чернильницу и пометил в тексте, где требуется вставить пояснение. Ободзинский, стараясь не мешать, набил трубку табаком. Первые клубы дыма он хаотично рассеял рукой. Николай бросил на него быстрый взгляд и снова принялся читать.

– «Основным типом взлёта является статико-динамический. Кораблю даётся определённый процент сплавной силы, обеспечивающий подъём до полётной высоты. Во время отрыва от земли моторы работают на малом газу. По мере подъёма обороты увеличиваются. И таким образом командир получает возможность приобрести нужное динамическое поддержание, регулировать скорость и сохранять требуемое направление взлёта. На высоте менее половины длины корабля не рекомендуется давать положительный дифферент, так как можно задеть нижним рулём землю».

– Да, помню, как чирканули на В-2, перепугались же все тогда, – усмехнулся Николай. – Добавь, что и на высоте более половины длины корабля больше двух-трёх градусов дифферента тоже опасно. И уточни: против ветра всегда взлетать надо.

Ободзинский кивнул:

– Только про динамический взлёт писать нечего, не делал я его никогда.

– Так никто из нас его не делал. Это ж только опытные пилоты в Германии умеют. Просто вставь кусочек текста из учебника, только кавычками обрами, – назидательно указал пером на нужный абзац Николай. – Так нас в институте учили. Хорошо бы ссылку на источник дать, но если не помнишь…

– Это можно. – Ободзинский выделил кавычками технически перегруженный абзац о моторах и призадумался. – Ну да, действительно не помню, откуда выдернул, но уж больно красиво… Николай, тут вот с формулами дальше – как бы не напутать… Это когда в солнечную погоду… Когда нагревается оболочка, пока на старте…

– А-а, ложная подъёмная сила? Неприятная штука! – кивнул Николай.

– Помнишь, «Комсомолка» сильно лёгкой стала, постояв на солнце? Хоть и балласта с избытком взяли, а подняло нас со скоростью три метра в секунду!

– Помню, как моторы поддали, так дифферент пошёл. Дирижабль оказался перетяжелён… Когда температура к нормальной вернулась… Вовремя балласт посбрасывали, – вспоминал и обрывисто комментировал Николай. – Страшновато было.

– Вот я хочу и этот случай разобрать, формулами физическими обосновать и в статью впихнуть.

– Хм… Тут подумать надо. Ладно, дай дочитаю. «Взлёт в дождь не представляет никаких трудностей. Необходимо иметь дополнительный балласт, чтобы компенсировать перетяжеление от намокания оболочки. Этот балласт должен быть не менее трёх процентов от объёма оболочки». Вроде верно… Для снегопада то же самое, отметь, – кивал, пробегая глазами по тексту, Николай. – «Взлёт с боковым ветром и по ветру производится в исключительных случаях в зависимости от обстоятельств (высокие препятствия, взлёт из просеки, гористой местности и так далее). В этом случае увеличивается процент сплавной силы, и при первой возможности командир обязан развернуть корабль против ветра». У меня такого в практике не было… – задумался Николай. – Паньков что-то рассказывал, как его вбок тащило. Надо подумать…

– Титина, ну что ты вьёшься под ногами? Не съедим мы тебя! – Трояни присел на корточки и потрепал собаку за холку.

Он мельком взглянул на удивлённого Визокки и пояснил:

– Это когда мы на дирижабле «Италия» долбанулись о лёд на Северном полюсе и на следующий день осознали, что нам тут долго сидеть придётся, сразу встал вопрос о еде. Нобиле в тот же день взял с нас слово, что мы не съедим Титину. Вот с тех пор я эту шутку и приговариваю.

Реакция трёх кошек на добродушное настроение Трояни оказалась незамедлительной – потянулись ластиться.

– А вы-то чего? Титину я знаю, столько с ней всего пройдено, а вы откуда?

Но всё же погладил одну прогонистую, разномастную.

– Вообще-то только Титину и одного кота Нобиле попросил в Милан отправить!

Из кухни донёсся топот и кудахтанье. Трояни посмотрел на Визокки.

– Что с курицей делать?

– Нобиле очень к ней привязан, – ответил Визокки, глядя, как курица вышла из кухни и горделиво прошагала по гостиной. – Говорит, интеллект у неё, в суп её так сразу не хочется.

– Где он её раздобыл?

Трояни даже мотнул головой, когда курица задержала на нём взгляд.

– Рассказывал, что в одной крестьянской избе под Москвой… Зашёл яиц спросить, а ему говорят, что яиц нет, но можно курицу купить. И так спокойно себя эта курица повела, что он решил дать ей имя Доминика и оставить жить в своём зверинце.

– Да уж, чего у Нобиле не отнять, так это любви к животным… – Трояни сделал паузу и переключился на деловой тон: – Он поручил мне сжечь пачку писем. Я, собственно, тебя за тем и пригласил… в качестве свидетеля. Что-то неладное между мной и Нобиле назревает, поэтому мне легче, чтобы ты видел: поручение его я выполняю.

Трояни вытащил письма из нижнего ящика письменного стола, вскользь просмотрел несколько лежавших сверху и задумчиво проговорил:

– На английском… Он просил уничтожить всё, что на английском…

Трояни подошёл к печке-голландке, открыл заслонку, подвешенную на петлях, и бросил всю пачку на чугунную решётку. Несмотря на то что пламя жадно пожирало сухую бумагу, Трояни всё же несколько раз пошебуршал кочергой.

Домработница Нюра, до этого молчавшая, вдруг зарыдала:

– Он такой молодой! Третёвась ещё энергичный был… И сразу свалился!

Трояни уставился на Нюру, удивляясь про себя, что бывают такие крупные слёзы.

– Целый час скорую ждали… Он за живот держится… Пот с него градом… И эта курица тут прыгает… А я-то, дура, ругала его за эту чёртову курицу! Чувствую, плохо ему, а он на курицу эту всё смотрит… – рыдая, причитала домработница. – Это, оказывается, он так ждёт скорую, и ведь болит у него… Я чувствовала… И, дура, эту курицу всё отгоняю, а он говорит: «Нет, нет, Нюра, Доминика – жизнь!» И не даёт отгонять… И вот так сам… Быстро… Жизнь… Жизнь… Жалко… Молодой такой!

Трояни сообразил, что представилось Нюре, и попытался объяснить по-русски, сопровождая трудные места жестами. Выставил вперёд ладонь, как бы попросив остановить причитания, помотал головой и сказал:

– Нет, нет, Нобиле – хорошо… Операция – хорошо…

Нюра замерла и уставилась на Трояни.

– У-уф! Чего это столько дыму-то?! – В комнату, взмахивая перед собой руками, вбежала Мария Андреевна, за ней – в три прыжка – большая собака, от которой Визокки шарахнулся в сторону.

– Мы уже закончили! – Трояни сразу перешёл на итальянский и кивнул на собаку: – А это что за монстр? Ещё одна питомица Нобиле?

Мария Андреевна поняла, что процедура сжигания бумаг контролируемая, и успокоилась.

– Да, когда дочь Нобиле приезжала, тогда и появилась. Не знаю откуда… – пожала она плечами. – С улицы вроде… Когда щенком была, ещё терпимо, а сейчас… Нобиле велел к кому-нибудь пристроить. Я и водила её своим знакомым показывать. Договорились в деревню отправить.

– Главное, чтобы обратно не прибежала, – чуть улыбнулся Трояни и посмотрел на Визокки. – Помнишь, как от Муссолини не могли избавиться?

Мария Андреевна, не понимая, о чём речь, в ожидании разъяснений посмотрела то на одного, то на другого. Визокки стал рассказывать:

– Собака у нас на заводе в Риме была. Рабочие дали ей кличку – Муссолини. Они особо не мудрят, любят клички давать в честь политических деятелей. Собак хватало, в основном сторожевые. А вот Муссолини как-то сама появилась, неизвестно откуда. – Визокки задумался. – Уж не знаю, кобель или сука… Но собака умная, ласковая. Освоилась в одной из мастерских – общей любимицей стала.

– Кобель это был, – засмеялся Трояни. – Хотя если бы сейчас Нобиле называл, то мог бы именем Муссолини и какую-нибудь суку окрестить.

Трояни, не наклоняясь, легко достал до спины собаки, опасливо погладил по жёсткой чёрной шерсти.

– Эта тоже смирная, не из дурных. Похожа на дога… Помесь какая-то. А как Титина? Не ревновала?

– Сначала нервничала, – признала Мария Андреевна, – а потом почувствовала, что Нобиле к ней больше симпатии испытывает, и успокоилась. Ну а дальше что? – поторопила она рассказчика.

– Время нелёгкое, борьба за власть, погромы, становление фашизма. Когда борьба – враги кругом. Был у нас такой интендант авиации…

Трояни осёкся, стал вспоминать. Не получилось. Посмотрел на Визокки:

– Не помнишь его имя?

– Кажется, Мерканти. – Визокки непринуждённо наблюдал, как Титина без опаски подошла к большой собаке. – Помню, на фельдшера тогда рабочие очень обиделись: это он по дурости придумал, что собаку в честь Муссолини назвали, – мол, хоть так антифашистские настроения заявить. А Мерканти перепугался и приказал Нобиле убрать собаку с завода. Тот сначала проигнорировал, но Мерканти через министерство надавил – они даже приказ написали… Пришлось принимать меры.

Визокки готов был продолжить, но Трояни оживлённо перехватил инициативу:

– Нобиле сначала в мастерские, за территорию завода, пса определил, но тот уже к вечеру вернулся на место. Тогда Нобиле договорился с рабочим, к которому пёс был особо привязан, и тот отвёз его к себе домой, в двадцати пяти километрах от завода. Думали, вопрос улажен, но пёс через два дня снова объявился. Это ж надо! Через весь город… И как только дорогу нашёл?

Мария Андреевна покачала головой:

– Вот животные!

– А приказ-то не выполнен! Интендант в гневе! А Нобиле ему заявляет: «Невозможно, не получается. Отстраните меня от этого дела, не хочу ерундой заниматься. И вообще, собаку зовут Музолини, а не Муссолини!»

Визокки ухмыльнулся:

– Да, нашёл выход из положения!

– Интендант ухватился за эту ниточку, заставил Нобиле написать рапорт, а потом выпустили приказ о зачислении Музолини в штат завода: там и харчи, и крыша над головой. Вот такой упорный пёс, – подытожил Трояни и погладил Титину, а потом, с некоторой опаской, и большую собаку.

Разношёрстная толпа пассажиров зашевелилась, едва паровоз подтянул четыре пригородных вагона к платформе Савёловского вокзала. Первые счастливчики отворили двери, и толпа разделилась на суетливые группы, будто охотничьи собаки перед норами в стремлении быстрее взять добычу. Двадцатиградусный мороз добавлял решимости к проникновению в тёплые вагоны. Борис не мешкал – встроился в один из упругих потоков, с лёгкостью затащивший его внутрь.

Пригородный поезд в сторону Дмитрова, несмотря на утро, плотно заполнился крестьянами, хотя обычно они с утра ехали в Москву и возвращались оттуда только поздно вечером. Постепенно суетливый люд, занявший все деревянные лавки, успокоился. Слышалось лузганье семечек и шушуканье приглушённых голосов.

Минут через пятнадцать Борис согрелся – не зря сразу сел ближе к печке. Холод и опоздавший поезд, как и нерешённые вчерашние задачи монтажа оболочки к килю, не способствовали хорошему настроению. Борис распахнул полушубок. Достал из планшетки книгу Лебедева «Дирижабли», хотел было почитать, но в этот момент активизировался сосед напротив. Тот тоже расстегнулся, немного повозившись с пуговицами на телогрейке, снял меховую шапку, сделал пару попыток пригладить вьющиеся волосы. Не замечая, что из этого ничего не выходит – вихры ещё больше вздыбились на макушке, – он достал из-за пазухи, как сначала показалось Борису, книгу в клетчатой обложке. Но секунду спустя, когда сосед её открыл, книга оказалась маленькой деревянной шахматной доской с отверстиями на каждой клетке для установки миниатюрных фигурок.

Сосед потёр руки, рассеянно посмотрел в окно и произнёс:

– Здорово шпарит!

Борис так и не понял, к чему отнести эти слова – то ли к набиравшему скорость поезду, то ли к раскочегарившейся печке. Сосед озвучил новое утверждение:

– Завтра морозы ослабевать начнут!

– С чего вы это решили? – Борису ничего не оставалось, как включиться в разговор.

– Замеры прислали… – Сосед как бы опомнился, ткнул себя пальцем по лбу и объяснил: – Я метеоролог в «Дирижаблестрое». А вас тоже иногда вижу в Долгопрудной.

Борис улыбнулся, но промолчал.

– Фамилия моя Милюков… Может, слышали?

– Нет, не доводилось.

– Ну, тогда познакомимся, – протянул руку сосед. – Борис Милюков.

– Значит, тёзки, – в ответ сунул руку Борис.

– А вы в шахматы играете? – кивнул Милюков на доску.

– Кто в наше время не играет? – хмыкнул Борис. – Но сейчас откажусь.

– Ваше право!

Милюков достал из кармана мешочек с крохотными фигурками. Заглянул в него, выловил оттуда белого и чёрного короля. Воткнул фигурки в отверстия на доске.

– Задачку вот не могу решить…

Он опять покопался в мешочке: выудил ладью, несколько пешек, коня. По памяти расставил фигуры на доске.

Борис посмотрел на доску.

– Сложная, похоже, задача.

– Неделю с ней ковыряюсь. Мат в четыре хода.

– О, я такие даже не смотрю. Для меня и «в три хода» с трудом, – демонстративно махнул рукой Борис.

Милюков погрузился в процесс размышления.

Борис, сбитый разговором, потерял настрой к чтению и стал посматривать по сторонам.

Сидевший на лавке через проход парень решил пододвинуться ближе и случайно задел ногой большую холщовую сумку, прислонённую к ножке. Сумка завалилась, и по вагону разнёсся металлический звон. Женщина в валенках и тулупе с недовольством посмотрела на виновника, но, не сказав ни слова, потянулась к сумке и прислонила её обратно.

Послышалось шиканье хмельной компании – трое на смежных сиденьях. Один с недельной щетиной громко огласил:

– Какая у бабки огромная жестянка! Литров на пять, наверное?

– Чего, пустая? С утра… Эй, мамаша, ночью, что ли, торговала? – подхватил другой из компании, рыжеватый.

Женщина недовольно промычала и язвительно выдавила:

– Что, думаешь, легко нам жить? У меня пятеро детей, без мужика… – И вполголоса добавила: – С утра уже пьяные!

– Ладно, ладно, не кипятись, – примирительно произнёс щетинистый. – Продай грамм триста хлеба, закусить охота.

– Нет хлеба! – зло посмотрела на него женщина. – Из еды только селёдка… Могу пару штук продать, – смягчилась она, вероятно оценив, что может из сделки получить выгоду. – На станции хоть керосин куплю.

– Ребята, вы, наверное, на заводе работаете? – вклинился в разговор мужик с плоской бородой. – У вас и карточки, и зарплата, а в деревне не очень-то разгуляешься. Утром молоко возим, обратно – хлеб, а сегодня с утра хлеб на рынок не привезли, говорят, по карточкам всё распределили,

Мужик говорил медленно, словно успокаивающе.

– Что, и керосин, и молоко в этой же жестянке возите? – спросил рыжеватый после того, как все трое выпили, по очереди передавая друг другу замызганный гранёный стакан.

– Ребята, вы чего?.. Каждый день вымываю, – обиделась женщина.

– Да это я так, выходной у нас сегодня, – хмыкнул рыжеватый.

Он выглядел старше остальных в компании, поэтому первым взял копчёную селёдку, зажав её двумя пальцами. Расставил колени, чтобы не заляпаться, помедлил и вдруг другой рукой выхватил газету у щетинистого. Развернул, увидел большой портрет Сталина и суетливо перевернул, после чего жадными укусами разделался с сочной мякотью и передал её щетинистому. Тот, недолго думая, стянул зубами остатки со средней части селёдки. Третьему, совсем юнцу, пришлось обсасывать хвост.

– Смотри! Плывёт! – Юнец, довольный закусью, играючи потряхивал в воздухе обглоданным скелетом.

– Она скорее летает, чем плавает, – хмыкнул щетинистый.

– Ха! Летающая рыба! – Юнец заставил хвост скелета делать волнообразные движения. – Какая плавная!

– Чего ж ты хочешь – хрящевая структура! – с умным видом заметил щетинистый.

И тут Бориса осенило. Он молниеносно открыл книгу, лежавшую на коленях, пробежал глазами раздел «Содержание», пролистал на нужную страницу:

«На дирижабле N-1 нижняя подвесная арматура – треугольного сечения, воспринимает на себя не только сжимающие усилия, но также и перерезывающие силы и изгибающие моменты…»

Неделю назад в деревянном эллинге они начали сборку дирижабля В-5. Подвесили под оболочку центральную часть киля, временно присоединив шпагатом к кольцам катенарий. И сразу бросилось в глаза: начиная с середины к краям увеличивалось расхождение по длине. Замерили – и ужаснулись: двадцатишестиметровая оболочка короче киля на один метр. Трояни сразу огласил:

– Не учтено сокращение размеров оболочки после газонаполнения!

Неужели он заранее знал? Или всё-таки… На те февральские авральные работы Трояни был очень зол, постоянно напоминая:

– Какой дурак придумал делать сборку при минус двадцать пять? При нормальной температуре расхождение компенсировали бы вытягиванием материи, а при таком холоде прорезиненная ткань нерастяжима!

Борис тоже с сомнением отнёсся к идее натягивания. Как-то нехорошо выглядело, тем более при такой большой длине жёсткой части. На статических испытаниях добавочные изгибающие моменты в местах заделки труб вызывали сильные деформации. Нобиле почему-то сомневался, ставить ли на этот начальный проект шарниры или нет. Неужели Харабковский его убедил?

Да, Катанский был прав, когда говорил:

– Явления, происходящие при совместной работе оболочки с килём, значительно сложнее. Только вот некоторые наши товарищи, изобретающие сложные теории определения того, сколько на себя берёт оболочка и сколько киль, слишком самоуверенны. Во многих случаях изменение сверхдавления начинает ломать киль.

Борис снова покосился на ажурный скелет рыбы в руках смеющегося пьяного юнца. А в мозгу уже строилась схема, где разместить несколько шарниров в жёсткой трёхгранной пространственной ферме из кольчугалюминиевых труб. Доработка? Время? Да, но нужно на этом настоять!

Решение проблемы, как вмонтировать оболочку в киль, постепенно проступало, и Борису захотелось побыстрее войти в деревянный эллинг, чтобы провести уточняющие замеры для доработки.

– Вот, посмотри, два месяца древесина валяется, – постучал костяшками пальцев по пыльному стеклу окна Милюков.

Борис встрепенулся, возвратился в реальность, осмотрелся, мельком глянул в окно, и равнодушно пожал плечами. Проезжая здесь, он уже несколько месяцев наблюдал лежавшие под железнодорожной насыпью десятки перевёрнутых вагонов с перевозимой древесиной.

– Ещё в январе товарняк с рельсов сошёл, – посмотрел на Милюкова Борис.

– Интересно у них получается… Металлические части, оси, колёса сняли, а помятые вагоны и древесина валяются. Конечно, место заболоченное, возни много… А всё почему? – непонятно зачем вслух рассуждал Милюков. – Лесозаготовка материал отправила, заявку выполнила, а железная дорога – что ж поделать, авария, бывает. Предприятие-получатель – что ж, не привезли, будем простаивать, не за свой же счёт по болотам ковыряться. Вот и валяется. Никому и не нужна, а им, – Милюков проговорил тише, потыкав в сторону крестьян, – не дадут забрать… Указ от седьмого-восьмого6 – и ту-ту…

Он заметил, что на него смотрит вся пьяная компания, и оповестил:

– Нет, сегодня, похоже, решение задачки опять не найду! – И принялся снимать фигурки с шахматной доски.

– Да… Будет гнить! – вместо Милюкова громко заключил рыжеватый и разлил по стаканам водку.

Борис и Милюков стали протискиваться к выходу на станцию Долгопрудная.

Теперь стало легче. Несмотря на тяжёлые сны, периодически посещавшие сознание, Нобиле чувствовал, что, похоже, его жизнь будет продолжаться, и умиротворённо смотрел в окно на ряды длинных сосулек, свисавших с карниза.

Вспомнились годы беззаботного детства, когда вся семья жила в деревянном домике у подножия гор. В такие же солнечные весенние деньки, как сегодня, они всей дружной ребячьей ватагой выбегали на двор и играли в снежки под звонкую капель. Распахнутые окна, радостные лица и сверкающая ледяная бахрома…

Нобиле повернулся на бок – где-то внутри резануло. Поймал себя на мысли, что непроизвольно захотелось вскрикнуть, но сдержался, хотя тревожить было некого: в светлой просторной палате, снизу окрашенной в зеленоватые тона, сверху выбеленной, он находился один. Потёр рукой по бинтам на животе. Боль немного утихла. Снова посмотрел в окно – вдали высилось голубое небо и купол старинной церкви.

Ухмыльнулся. Как там этот элегантно одетый голубоглазый хирург вчера сказал?

– Удивительный случай! Вы одной ногой уже в могиле были. Очень повезло. Я вскрыл брюшную полость, а там гноя столько, что пришлось надрез для дренирования со спины делать…

И тогда Нобиле про себя отметил: «Значит, Богу опять угодно, чтобы я на земле ещё потрепыхался. Значит, что-то важное в жизни делаю».

Боль постепенно становилась мягче, уходила плавно, даже как-то приятно. И вдруг на контрасте вспомнились страдания той маленькой девочки…

…Когда Умберто было пятнадцать лет, его старшая сестра Ирене сидела со своей умирающей трёхлетней дочкой. Диагноз малютки был жестокий – капиллярный бронхит. Ирене – девушка с сильным, властным характером, но даже она не выдержала: в последние часы мучений вышла из комнаты. Умберто сидел и смотрел на девочку. Вот тогда он и увидел, как боль способна материализоваться. Она вырывалась наружу, и он чувствовал всю силу чего-то неведомого, убивавшего тоненькое тельце ребёнка. Девочка уже не стонала, только старательно пыталась открытым ртом хватать воздух, как рыба, выброшенная из воды. Безуспешно. И ничем уже не помочь. Умберто смотрел на смерть, схватившую ребёнка, слушал хрипы сдавленного горла и ощущал последние судороги. Девочка умерла у него на руках, и он, не зная, что делать, ходил с ней по комнате, пока не вошла Ирене и не взяла у него уже мёртвую дочь.

…Спокойно тут. Кремлёвская больница. Удивительно: Кремлёвская больница – и не в Кремле, а где-то на отшибе.

Русские стараются. Решительности русским не занимать.

Хирург сразу обозначил свою позицию – срочно резать. Нобиле тогда поинтересовался у медсестры:

– Сколько лет врачу?

Она, смущаясь, ответила:

– Сорок.

И почему его так заинтересовал возраст? Может, недоверие к более молодым, а может, теперь, к старости, и зависть появилась. Да какая, к чёрту, старость! Всего сорок восемь. Это сейчас хорошо рассуждать, а недавно готовился к худшему – даже распоряжение отдал насчёт бумаг и всего остального.

«Удивительно, как легко хирург взял на себя ответственность! Интересно, консультировался ли он с кем-нибудь? Если единоличное решение – то молодец. Уважаю таких, но… А если бы помер иностранец, которого они к себе пригласили дирижабли строить? И так весь мир против их коммунизма настроен!»

Нобиле поднял с белоснежной тумбочки американскую газету с кричащим заголовком: «Нобиле умер в Москве». Целая страница с его биографией. Пробежал глазами… Сухие факты. Что для других людей его жизнь? Так, набор дат. И конечно, побольше информации о том крушении… Испытание жизни. Для кого жизнь, для кого смерть… Да, стремительный карьерный взлёт и слава – всё обрушилось вместе с крушением дирижабля «Италия».

Нобиле вздрогнул.

Ослепительное отражение солнца от купола церкви напомнило о мучительных месяцах, проведённых во льдах Арктики. Смерть очертила свои границы: одних не тронула, только попугала, а других запросто утащила… утащила… Эта страшная дыра на месте рубки управления… Дыра, из которой свисали клочья ткани, поломанная арматура, оборванные канаты и… лицо Александрини, с ужасом смотревшее вниз. Нобиле не мог тогда оторвать взгляд от искорежённой оболочки «Италии», поднимавшейся ввысь и уносившей в неизвестность шестерых человек. И лишь когда она скрылась за горизонтом, острая боль в сломанной ноге резанула, и он потерял сознание. Пришёл в себя лишь под сдержанные перекрикивания оставшихся в живых членов экипажа, собиравших выпавшие из разбитой гондолы съестные припасы и оборудование.

Удивительное спасение тогда и удивительное сейчас. Нобиле не отрываясь смотрел на искрящиеся сосульки.

Лёд, лёд… Не мог ли он быть причиной того крушения? Жёсткий, белый, плотный как фарфор, он быстро нарастал, покрывая все металлические части кабины. Лёд сковал корпус радиоприёмника, и трёхмиллиметровый медный кабель, подвешенный под дирижаблем, превратился в сосульку диаметром сантиметра в четыре. От винтов отлетали куски льда и с шумом выстрелов врезались в стенки кабины…

Нобиле медленно прикрыл глаза.

То ли первые тёплые деньки, то ли удачное завершение сборочных работ дирижабля В-5 повлияли на Трояни, но сегодня строчки письма жене гладко ложились на бумагу. Он решил ответить и на некоторые коварные вопросы Марты, которые она назадавала в письмах за последние месяцы.

После обыденных приветствий, оповещавших, что с ним всё более-менее нормально, Трояни начал излагать наблюдения о жизни в Москве.

Знаешь, Марта, я никогда не слышал столько обращений ко мне «синьор», как в России. Здесь люди часто спрашивают: «Все ли в Италии синьоры?» Приходится отвечать что-то вроде: «Мы в Италии все синьоры, так же как вы все – товарищи». Здесь чувствуется какое-то благоговейное отношение к иностранцам. Может, из любопытства, а может, видят, что мы более щедры на угощения, поэтому считают нас богачами и стремятся быть к нам ближе. Хотя всё познаётся в сравнении. Многие советские инженеры ходят на работу в военной форме, но не потому, что состоят в Красной Армии – просто другой одежды у них нет, а форма осталась после увольнения со службы. Поэтому и кажется, будто на улицах Москвы такое огромное количество военных.

Ещё случай расскажу. Осенью, во время праздника с демонстрацией, мне, чтобы добраться до гостиницы, нужно было пройти через оцепление. И это оказалось непросто. Вначале я предъявлял милиции свою регистрацию, где был указан «Гранд-Отель» – моё место проживания. Но объяснения на итальянском не возымели действия. Военные из оцепления мотали головой. И тут пришла идея показать пропуск Национального союза итальянских офицеров в отставке! Помнишь, такой элегантный пропуск в коричневом кожаном переплёте с тиснением орла, креста и короны Савойи?

И знаешь, это подействовало! Мне стали отдавать честь, на кордонах генералы вежливо приветствовали меня и пропускали. Они, наверное, полагали, будто я приглашён на трибуну и являюсь высокопоставленным дипломатом, а может, даже и кем-то позначительнее. Я только и думал, как бы случайно не проронить какое-нибудь русское слово, и громко произносил восторженные фразы на итальянском и французском.

Трояни отложил перо, снял очки и потёр переносицу, удивляясь, как легко оформились в слова наблюдения за советской действительностью. Чтобы они не испарились, он заставил себя не расслабляться и снова принялся быстро записывать.

Ты спрашивала, как тут с едой, товарами, не голодно ли. Так вот, для иностранцев есть специальные магазины – торгсины. Это слово так и расшифровывается: «торговля с иностранцами». Товары там дорогие, высшего качества, есть и советского производства, есть и иностранного, но платить за них можно только золотом или валютой. А так мы, иностранные специалисты, приписаны к двум специальным магазинам: один продуктовый, другой с одеждой и всем остальным. В этих магазинах – по сравнению с теми, что для обычных людей, – есть всё, что нужно для жизни. И вот задумаешься, уж не поэтому ли советские люди считают нас «синьорами», что по-русски значит «господин».

Как только Трояни поставил точку, зазвонил телефон.

«Редко так случается, что не прерывают на полуслове», – удовлетворённо отметил он

– Алло, это Наташа! – раздался в трубке щебечущий голос.

Трояни замер, соображая. За то время, что он находился в России, столько их было – и не упомнишь. Эти бесконечные Светы, Кати, Клавдии… Знакомые, знакомые знакомых, подруги подруг… И все хотели его срочно видеть, сообщить важные новости, провести экскурсию или просто погулять.

– …Ну, Наташа… Помните, мы вместе гуляли в Сокольниках? Поэтическая прогулка по бульвару… Иней на деревьях… – ласково намекал голос в трубке.

И тут Трояни вспомнил.

Мороз минус двадцать. Ветер. С неба – густая снежная пыль. Шуба и валенки с галошами. Её неожиданный вопрос: «А сколько вам лет?» Некоторое замешательство после его ответа «уже тридцать шесть» и смущение… Тогда ничем с ней не закончилось.

– Наташа… – сглотнул Трояни. – Я сегодня занят, так что погулять не получится.

– Синьор Феличе… – Голос в трубке, похоже, расстроился. – А я… я так надеялась…

Трояни почувствовал, что сегодня она была готова на продолжение, хотя прошло месяца два, как они виделись. Впрочем, чему удивляться? У каждой что-то найдётся: неудачные браки, аборты, разводы, голод… Отношения с такими всегда были простые и естественные, без злого умысла. А то, что женщины из этого извлекали материальную пользу, так что ж… Нужда всё объясняет.

Но сегодня Трояни не хотелось плотских утех.

– Нет, Наташа, до свидания! – резко сказал он и положил трубку.

Эх, Марта, настроение сегодня хорошее – так и быть, отвечу и на твои намёки. Как ты там завернула: «Красивы ли русские женщины?» Так, если подумать, то во всех странах мужчины убеждены, что их женщины самые красивые в мире.

На самом деле повсюду есть и красивые, и не очень. В Москве с женщинами разнообразие: русские, полячки, немки, армянки. На работе очень многие стремятся познакомиться: и та с чёрными, как смоль, волосами, и та с рыжими прядями, и та с каштановыми, и эта – пшеничная блондинка. Много, много разных. И каждая говорит, что у неё в роду были иностранцы. Думают, больше эффекта на меня произведут.

Да, не стану скрывать: с некоторыми девушками я ходил в кино. Если честно, то это ужас – их советские фильмы! Газеты уверяют, что это высокохудожественные авангардные произведения, а я вижу в них только пропаганду. Зато их балет мне нравится: я часто бываю в Большом театре.

И ещё. Я тут накупил огромное количество редких антикварных книг, большей частью на французском языке, а почта принимает посылки до двух килограммов. Пересылка в Италию стоит недорого. Ты уж принимай отправления вовремя – я буду периодически высылать. Недавно приобрёл библиографическую редкость – оригинальное издание Рабле с иллюстрациями Густава Доре. Это очень большая удача – найти её и заплатить всего лишь двести рублей! Два тома по семь килограммов каждый отправить почтой нельзя, придётся везти самому. Вот и появится повод в отпуск на родину съездить!

Что ж, скоро увидимся. Целуй нашего сына Пьетро.

Антонина основательно подмёрзла. Не помогал ни толстый свитер, который она надевала только по случаю очень сильных морозов, ни серый шерстяной платок, плотно скрывавший её каштановые волосы, ни носки, подаренные подругой в голодное время три года назад. Морозы хотя и сбавили силу, но кирпичное одноэтажное строение, ставшее баллонным цехом, не прогревалось. Огромные проёмы в стенах, поделённые на множество мелких оконцев (отчего издали казались зарешёченными), отнимали тепло и не очень-то давали света для работы таким же, как Антонина, женщинам, склонившимся над длинным столом в несколько десятков метров.

Оживление у дальней двери заставило Антонину повернуть голову и прислушаться. Она не сразу догадалась, что вошедший человек в военной форме – иностранец, а женщина, его сопровождавшая, – секретарь-переводчик. Следом вошёл начальник цеха Лифшиц, сразу засуетился и начал так громко говорить, что женщина-переводчица попросила его:

– Пожалуйста, не кричите: он иностранец, а не глухой.

Но если говорить Лифшиц и стал тише, то его размахивания руками, которые, как, вероятно, ему казалось, помогали иностранцу понять, где какой участок находится, стали интенсивнее.

– Кто это? – Из-за швейной машинки напротив Антонины показалась голова Тамары.

– Нобиле. Лифшиц ведь утром всех предупредил, – вполголоса ответила мастер участка Соколова.

– Далековато – не разглядеть… – Тамара посмотрела в сторону Нобиле. – Правду рассказывают, что у него глазища чернющие? И бегают, живые-живые?

– Не твоего поля ягода, – отрезала Соколова.

Но Тамара продолжила:

– А вот и Шакка появился. Итальянцы могут теперь поговорить между собой.

Из комнатушки в глубине баллонного цеха к Нобиле спешил полноватый Шакка в белом халате поверх телогрейки. Он поправил очки и бегло защебетал на итальянском.

Нобиле выслушал и начал говорить, обращаясь к Лифшицу. Женщина-переводчица так ловко управляла голосом – то приглушая его, то наращивая в гуле швейных машинок, – что некоторые фразы доносились и до Антонины:

– Это будет первый большой, на восемнадцать тысяч пятьсот кубометров…

Антонина поняла, что речь идёт о новом дирижабле. Цифра показалась огромной, но представить такой объём она не могла, подумала: «Это на сколько больше того, что лежит перед нами на столе? В два раза? В три?» Услышанная затем фраза «около ста метров в длину» её ошарашила.

– И так ничего не успеваем, – прокомментировала Соколова, пока Нобиле и Шакка направлялись к выходу

Видимо, она тоже услышала.

– А чего он приходил? Даже не прошёлся по цеху…

Тамара удручённо заправляла нитку в иглу, вздыхая, что не увидела глаз Нобиле.

Антонина погрузилась в работу. Уже несколько месяцев, приноровившись к хитрой многоигольной машинке, она сшивала трапециевидные куски плотной материи, примерно по одному квадратному метру, в большие полотна. Технологическая операция была довольно простой: куски поступали к ней склеенными между собой, с нанесённой мелом линией, по которой должны пройти несколько параллельных швов.

Удивительно, как легко человек адаптируется. Только четыре месяца прошло с того момента, как она впервые испуганно смотрела на эту тяжёлую прорезиненную ткань, покрытую с наружной стороны алюминиевым порошком серебристого цвета.

«У тебя несложная операция… Это внутренняя диафрагма оболочки… Там не требуется газонепроницаемости…» – всплыли в памяти наставления Соколовой.

Антонина тогда твёрдо решила держаться этой работы, поэтому пыталась глубже вникать в тонкости ремесла. Примечала, что происходит вокруг. Через неделю даже решилась спросить Соколову, почему на полотнища, с которыми работали другие девушки, при последующих технологических операциях на швы наклеивают ленты, а на её полотнищах этого не делают. Соколова, недолго думая, отмахнулась:

– На чертеже нет, поэтому так. Значит, не нужно. Вроде как диафрагма будет внутри оболочки…

Антонина подняла прижимную лапку, развернула материю и растолкала ногой качалку привода. Иглы зацокали, прорубая отверстия и оставляя на поверхности ровные строчки толстой нити.

Да, человек ко всему привыкает. Теперь даже забывается, как страшно было вначале… А теперь чуть ли не с закрытыми глазами.

– Антонина! – Соколова легко перекрикивала цеховой гул.

Она подняла голову. Увидела итальянца Шакку и Соколову, которая подавала ей знаки рукой, подзывая к столам раскройщиц, – за перегородкой у противоположной стены было не так шумно.

– Для тебя другая работа появилась, – сообщила Соколова. – Переставляю тебя на новую операцию, очень ответственную… Нужно втачать элементы крепления. Вот, посмотри… – И повела Антонину вдоль длинного стола.

Над горбом возвышавшейся серебристой материи склонились женщины и вручную «примётывали» накладки, удерживающие петли из толстой верёвки. Шакка неотступно следовал за Соколовой. Антонина побаивалась этого молчаливого итальянца, особенно когда он тихо подходил к её рабочему месту, расправлял заинтересовавший его участок, разглядывал шов и, не говоря ни слова, уходил.

– Вот… – показала на нанесённую мелом извилистую линию мастер участка. – Здесь нужно пройтись.

Антонина непонимающе посмотрела и озабоченно спросила:

– Как под лапку-то здесь подсунуть?

Соколова поняла, в чём дело:

– Так для этого специальная швейная машинка будет!

Внезапно пояснения прервала Тамара. Она бесцеремонно развернула перед Соколовой чертёж, искоса взглянула на Антонину и заявила, обращаясь к ней:

– Вопрос важный – отвлеку. Только недавно проклеили! – зло тыча в линии чертежа, возмущалась Тамара. – А зачем? Теперь всё переделывать!

– Ты, Тамара, не кричи. Наше дело – делать. Я не знаю почему… Да, новые чертежи привезли.

– Что, они сразу не могут нормально нарисовать? Только мучают нас. Новые шаблоны теперь делать…

Она отошла в сторону, почти беззвучно матюгаясь, и вдруг истерично бросила на пол картонные шаблоны для раскроя.

– Тамара, опять твои истерики! Успокойся и новые сделай! – повысила голос Соколова и махнула кому-то в глубине цеха: мол, помоги.

Тамара взяла листы картона и демонстративно наступила на сброшенные. Соколова хмыкнула. Шакка молчал, стоя рядом, и просто смотрел.

– Антонина, сможешь аккуратно сделать? – Соколовой наконец удалось выровнять голос. – Ты девушка аккуратная, глазки молодые. Осталось немного, и сдадим. Правда, потом… Нобиле с нашим Лифшицем разговаривал – скоро ещё больше работы будет.

Антонина посмотрела на чертёж. Взгляд застрял на странном слове в основной надписи. Она прочитала вслух: «Баллонет».

Соколова заметила её напряжённый взгляд и успокаивающе произнесла:

– Да ты не волнуйся, чертёж не придётся читать. Разметку другие сделают. Мелом обозначат, где шов проложить. Тамара покажет.

Антонина испуганно поглядела в сторону Тамары.

– Не бойся её. Покричит и остынет.

Тамара действительно смягчилась и уже спокойным голосом подтвердила:

– Да, твоё дело – аккуратно прострочить…

Соколова, видимо, вспомнила, что когда-то Антонина проявляла интерес, в какой части оболочки дирижабля будет применяться изготавливаемая ею деталь, и решила объяснить:

– Баллонет – это, если по-простому, большой мешок для воздуха, под оболочкой с газом размещается. И оба они спрятаны под внешней оболочкой.

Соколова посмотрела на Антонину, улыбнулась и с видом знатока продолжила:

– Всё дело в том, что газ могут стравливать, и тогда оболочка дирижабля начнёт сминаться. Чтобы этого не происходило, форму поддерживают с помощью этого баллонета. Воздух туда нагнетают либо набегающим потоком, либо от специальных вентиляторов, если горизонтальной скорости движения нет.

Антонина неопределённо мотнула головой и прошептала:

– Сложно это всё. Пока не понимаю.

И вздрогнула от громкого голоса Тамары:

– Всё! Я закончила вырезывать клинья – можно сшивать!

Соколова обернулась, махнула рукой: мол, всё нормально.

– С утра уже клеить начали, – не умолкала Тамара. – Обычно вечером же делают, когда швеи уходят. Мы так задохнёмся тут!

– Ничего не поделаешь. Сроки знаешь? – кивнула Соколова в сторону красочного плаката «Сдадим первенца в срок!», висевшего посреди цеха.

– Первенец… первенец… Как бы нам тут до родов не помереть… – проворчала Тамара, садясь за швейную машинку.

Как только в квартиру вошёл спокойный Трояни, Нобиле занервничал. Он сделал несколько шагов в его сторону, посмотрел на Визокки, занятого беседой с Марией Андреевной, оглянулся на Ди Мартино и Гарутти, игравших в шахматы, и без вступительных слов обрушился на Трояни:

– Мне сказали, Феличе, что ты на нас яд изливал! Полными вёдрами!

– Умберто, не понимаю, о чём ты? – опешив, застыл на месте Трояни.

– С кем ты разговаривал по вопросам компетентности итальянских специалистов?

Тот наконец понял, о чём речь:

– А-а, ты об этом… Да, было такое, с Фельдманом говорил. Он расспрашивал, что конкретно делал каждый по своему направлению. Вопрос стоит о продлении контрактов. И, как я понял, «Дирижаблестрой» со многими решил расстаться.

– И что же ты понарассказывал? – выкрикнул Нобиле, и все повернулись в сторону Трояни.

– Правду говорил. Ты знаешь, я не люблю вокруг да около. Ты прекрасно знаешь, на что каждый способен.

– И меня ты считаешь «всего лишь машинистом на железной дороге»? – Нобиле всем своим видом демонстрировал омерзение. – И что выбор меня в качестве руководителя был ошибкой, поэтому так медленно идут дела в «Дирижаблестрое»?

Трояни удивлённо поднял брови, но быстро сообразил:

– А-а! Так это та хрупкая пожилая барышня у Фельдмана, которая итальянские диалекты не воспринимает. Как она вообще переводчиком работает? Так вот, Фельдману я сказал: «Нобиле, когда занял главную позицию на заводе в Италии, уже вступил на мощный локомотив и умело вёл его вдоль трудного железнодорожного пути. Но „Дирижаблестрой“ – не локомотив, да и дороги ещё нет». Умберто, я действительно так считаю.

Нобиле ухмыльнулся.

– Конечно, ты у нас хороший… Вероятно, совсем непогрешимый… – Он зло уставился на Трояни, сощурив глаза.

– Представляю, что эта сумасшедшая могла ещё напридумывать, толком не понимая итальянского языка!

– А ты изменился, Феличе! Зря я возлагал на тебя такие надежды! – уже вовсю кричал Нобиле.

– Умберто, я не хочу больше рассуждать об этом, даже не хочу оправдываться. Я знаю, что ты очень упрямый и никакие доводы тебя не убедят… Вероятно, между нами всё уже окончено… Раз и навсегда.

Как только Трояни захлопнул за собой дверь, Нобиле прорычал:

– Непогрешимый нашёлся!

Визокки медленно повернул голову и негромко проговорил:

– Действительно, действующие контракты оставили только с тобой и Трояни, остальных домой отправляют. – Он сделал паузу и добавил: – Ещё Шакку оставляют… Умберто, и чего ты так на Трояни взъелся? Он ведь вполне адекватный человек, мог бы с ним поаккуратнее. Стоит ли быть настолько уверенным, что переводчица всё правильно поняла?

– Чего ты его защищаешь? – вспыхнул Нобиле. – Он всем подобные оценки дал, и тебе, кстати, тоже! Говорил, что хоть ты образован и многое знаешь, но проектированием дирижаблей никогда не занимался.

– Но это же правда! Да, я не всё понимаю и спрашиваю у тех, кто знает. Инженерная деятельность этим и хороша – можно познавать новое, опираясь на то, что уже известно.

– Только выглядит это так, как будто я набрал не пойми кого и привёз сюда для развлечения. Вот про этого, – кивнул Нобиле в сторону Ди Мартино, – Трояни вообще говорил, что он просто чертёжник, но не инженер и конструированием никогда не занимался. Что, Ди Мартино, можешь сказать в оправдание?

Тот провёл ладонью по лбу:

– Я не вижу смысла всё это обсуждать. Контракты с нами не продлены – не знаю, из-за Трояни или нет. Мне казалось, что ты с ним в хороших дружеских отношениях. А что касается его как инженера, то мне до такого уровня никогда не дорасти. Столько разных проектов у него за плечами: от лёгких самолётов до автомобильного трека!

Нобиле сделал несколько шагов по комнате, подошёл к столику, налил себе кьянти. Выпил, положил в рот ломтик сыра.

– Инженер он действительно хороший – только это и толкнуло меня взять его сюда, в Россию. А вот человек он не очень, – поморщился Нобиле. – И сейчас, когда я точно решил, что больше не буду иметь с ним дел, многое вспоминается…

Он наклонил голову набок.

– Помню, когда мы прощались с тремя нашими товарищами… – Заметив непонимание в глазах Ди Мартино, пояснил: – Это когда на льдине дрейфовали после крушения «Италии»… Острова увидели, и трое вызвались идти к ним пешком. Я и Чечони раненые – куда нам передвигаться? Мальмгрен и два офицера настойчиво хотели добраться… Мы письма прощальные родным написали, думали, с островов больше шансов спастись… Тяжело на душе у всех было… Плакали тайком: не особо там надежд на спасение. И, к моему удивлению, Трояни достаёт из куртки пачку денег – кажется, три тысячи лир, – аккуратно заворачивает и вручает одному из офицеров, запамятовал кому. Говорит: «Моей жене они будут нужнее. Вероятность, что вас найдут первыми, выше».

Нобиле хмыкнул.

– Теперь задумываюсь: а не из-за денег ли он вас выпроваживает домой? Специалисты Советской власти необходимы, а себе можно и цену набить. – Нобиле обвёл взглядом комнату и добавил: – А вы в курсе, что он в фашистскую партию вступил, чтобы с его семьи льготы какие-то не сняли?

– Что ж, предприимчивый! – кивнул Визокки. – Умберто, ты что-то совсем уж на Трояни наговариваешь.

– Да противно стало от всей этой истории! Бывают в жизни моменты, когда необходимо дожимать до конца. Я в этом убедился там же, в Арктике. Когда не было ответа на наши радиограммы о помощи, я один настойчиво заставлял Бьяджи изо дня в день передавать запросы в эфир. Подумать страшно: а если бы я бросил эту затею, если бы, как все остальные?.. Да, все уж с жизнью тогда попрощались… И Трояни – завернётся в спальный мешок, отвернётся от всех… – Нобиле налил ещё вина. – Конечно, скажете, нам случай помог. Да, случай! Да, если бы не оказалось этого радиолюбителя из Архангельска! Да, если бы Советское правительство не направило к нам ледокол! Да, если бы… Много этих «если бы». Но не прекращать передачу радиограмм приказывал не кто-то, а я! Я! Так и сейчас, уж если дело новое затеяли – да, тяжело здесь, да, близко к авантюре, – но надо идти вперёд, а не выталкивать друг друга!

Нобиле подошёл к шахматной доске.

– Давай, Визокки, сыграем партию.

– Что ж, во всяком случае, русским надо быть благодарным за спасение, – аккуратно решил закончить неприятный разговор Визокки.

– Вечерок у нас получился весёлый… – сделал глоток вина Ди Мартино. – Умберто, откуда такой хороший кьянти?

– Из нашего посольства доставляют, – сказал Нобиле и выдвинул вперёд белую пешку.

Дирижабль В-5 мягко реагировал на команды. Что ж, для второго пробного полёта вполне неплохо! Лебедянский подмигнул Трояни и прокомментировал свои намерения:

– Дальше манёвренность будем проверять.

Трояни вспоминал, какие пункты требований программы испытаний удалось закрыть без замечаний. Набралось немного. Аэрофлотовская комиссия по приёму дирижабля была настроена на скрупулёзную работу, и нарекания шли сплошным потоком. Кульминацией стала запись в одном из актов: «На верфи отсутствуют исправленные чертежи общего вида». После этого конструкторы убеждали комиссию, что нужно руководствоваться целями:

– Это первый испытательный корабль! Что вы так к документации прицепились? Да, при сборке запроектированную центровку пришлось изменить. Да, гондолу сдвинули к носу на восемь метров… С материалом оболочки намучились.

Трояни тогда даже прилюдно фыркнул:

– Конечно, в мороз минус двадцать пять додумались сборочные работы проводить – сначала оболочку натянуть не могли, а потом уместить не удавалось!

Вместо планируемого объёма в две тысячи сто пятьдесят кубометров в паспорт пришлось записать две тысячи триста сорок. Вроде убедили комиссию не так придирчиво проводить предварительные испытания.

– Бодренько идём, – улыбался Лебедянский, подёргивая кончиками пшеничных усов и подбадривая напряжённого Трояни. – Манёвренность неплохая.

Дирижабль завершил обход по малой окружности в границах Лётного поля. Уходили в сторону Хлебниково. Постепенно набрали высоту в несколько километров. Трояни посмотрел вниз. Не за что взгляду зацепиться: море зелёного леса скрывало железную дорогу, едва различались автомобильные, и только река Клязьма давала представление о местоположении.

– Ничего, по компасу идём, – будто прочитал его мысли Лебедянский.

– Командир!

К Лебедянскому подошёл бортмеханик, держа в руке клочок серой бумаги с карандашными закорючками. Прочёл:

– «При средней скорости шестьдесят восемь с половиной километров в час расход горючего двадцать килограммов в час. Мотор тысяча шестьсот оборотов в минуту держит».

Трояни скосил глаза на записи: показания с отметок топливных баков плохо воспринимались на слух. Бортмеханик не скрывал – повернул к Трояни бумажку с карандашными каракулями, которые едва можно было разобрать.

– Вот ещё что, пока не забыл… Синьор Трояни, баллонет медленно наполняется. Немного газа стравили, и оболочка подмятой кажется.

Лебедянский высунул руку в окно и вытянул указательный палец в направлении топорщившейся у кормы материи.

– Да, да, – закивал Трояни, подбирая русские слова. – Ошибка в конструкции, воздухозаборники… край… точка… эффект плохой.

– Ну, если вы знаете, тогда ничего страшного, – махнул рукой Лебедянский. – На ходовые качества вроде не влияет. Ещё петля осталась – и всё! – Он провёл пальцем по красной линии на карте. – Снижаемся на высоту двести метров.

Трояни любовался сочной весенней зеленью деревьев и размышлял:

«Вот и закончил я обещанную работу. Сдержал слово, теперь можно и в Италию возвращаться. Работать с Нобиле больше никакого желания нет. А то, что два года контракта ещё осталось… Что ж, придётся расторгать. – Он вздохнул. – Нобиле… Как же так… Ещё и слухи нелепые обо мне стал распространять! Хм, надо же, всякую ерунду придумывает: мол, привёз меня, чтобы от голода спасти. Итальянцам говорит, что я коммунист, а русским – что фашистский шпион. И что я „кусаю руку своего благодетеля“. Угу, тут ещё посмотреть надо, кто благотворительностью занимается… Я арендован русскими при его посредничестве за скромные двести пятьдесят долларов и шестьсот пятьдесят рублей в месяц. И вообще, нелепо от Нобиле слышать про фашиста! Словно он не понимает, что эта новая идеология только укрепит наше государство! Разве он сам не распевал над Северным полюсом итальянский гимн, разве не кричал „Италия превыше всего!“? Да ему, как в Древнем Риме, только вручи фашину – и он ей с гордостью будет размахивать, отстаивая интересы государства. Всё его поведение говорит о принадлежности к историческим ликторам – стражникам высших магистратов римского народа…»

Эмоциональные рассуждения Трояни будто передались дирижаблю – усилилось раскачивание кабины.

– Мотает иногда… – с едва заметной улыбкой сказал Лебедянский, заметив, что Трояни судорожно схватился за поручень.

– Плохо… качать… – невольно стал оправдываться тот.

– Конечно, на больших кораблях гондола жёстко к килю закреплена, а здесь – на канатах… Как сопля на проводе, – более развёрнуто высказался бортмеханик. – Синьор Трояни, вы, наверное, на таких крохотных и не летали?

Трояни понимал далеко не все слова, но решил отшутиться – сложил ладонь лодочкой и плавно провёл ею в воздухе:

– Гондола! Плыть!

– Да-да, у вас в Италии гондолы плавают по воде, – рассмеялся Лебедянский и посмотрел на Трояни, ожидая, что тот скажет дальше.

– Венеция… лодка… канал… плыть… – подбирал русские слова Трояни.

Ответные кивки Лебедянского и бортмеханика подтверждали, что они понимают.

– Гондола длина… десять плюс один метр, – слово «одиннадцать» по-русски Трояни не знал, – ширина метр плюс полметра… шесть человек. – Он вытянул вверх пятерню правой руки и выставил большой палец левой.

– У нас по-другому: тут скорее большой автомобиль, жестянка с приборами, и никакой романтики, – подмигнул бортмеханик.

Гондола опять стала раскачиваться. Трояни не отпускал поручни и молча смотрел в окно. Взгляд зацепился за неживые стволы берёз на кочках. Птицы нервно перелетали с одного дерева на другое, опережая движение дирижабля. Болото…

Дирижабль резко пошёл вниз. Трояни вздрогнул. Лебедянский отреагировал быстро – подскочил к приборной панели и сдвинул до упора рукоятку одного из рычагов. Трояни сообразил: Лебедянский сбросил водяной балласт. Движение вниз замедлилось. Лебедянский рванулся к штурвальному.

– Доверни на десять градусов! – скомандовал он, сам же положил руки на деревянное колесо штурвала и довернул. – Динамически надо поддерживать!

Удостоверившись, что дирижабль повиновался, Трояни посмотрел на высотомер: провал по высоте в пятьдесят метров.

– Над болотистой местностью плотность воздуха меньше, вот и провалились! – громко наставлял штурвальных Лебедянский. – Поэтому внимательнее, не расслабляться!

Через полчаса Лебедянский объявил, что сделает круг перед посадкой: по часовой стрелке опишет окружность, начав с северной части Лётного поля.

Трояни успокоился, лишь когда дирижабль поднялся на высоту трёхсот метров.

Проплывали над рабочим посёлком «Дирижаблестроя». Перпендикулярно полотну железной дороги от платформы Долгопрудная вытянулась улица, вдоль которой по обе стороны располагались бараки. Выровненные торцами, они почему-то были разного размера. Самые длинные Трояни оценил метров в пятьдесят – шестьдесят при ширине в десять. Выбеленные стены, ряды поблёскивающих небольших окон, будто у вагонов поезда, чёрные двускатные крыши, вход по центру фасада. Другие бараки меньшей длины, с входом около торца, были не такими приветливыми: щитовые стены из неряшливо сколоченных досок, неровные скаты крыш почти до земли… Трояни насчитал шесть больших бараков и десять поменьше.

Пересекли ещё одну улицу. Показались строения, но не такие вытянутые.

– Что это? – обратился Трояни к Лебедянскому.

– Там столовая, там клуб – пока временный. Новый будут строить из кирпича. За ним овощехранилище, ледник… – отрывисто переставлял указательный палец перед стеклом Лебедянский.

Дорогу, связывающую посёлок с Москвой, Трояни распознал легко: она пересекала рельсы, одним концом связываясь с Дмитровским шоссе, другим упираясь в деревянный эллинг.

Дирижабль уходил правее. Слева компактно располагались несколько десятков двухэтажных деревянных домов, похожих на большие избы. Лебедянский заметил, куда смотрит Трояни, и пояснил:

– Это дома для иностранцев и начальников. По несколько комнат в квартире, четыре квартиры в доме. А для нас вон там строят, пятиэтажный.

Курс дирижабля по дуге позволил Трояни осмотреть пожарное депо, которое он узнал по смотровой вышке и огромной бочке с водой.