новая японская проза

ОНА
Новая японская проза
Девочка и медведь

Началу великой дружбы между Новой Японской Литературой и русским читателем посвящается…

Пример японской литературы отраден для всякого современного, политически корректного индивидуума, ибо развенчивает миф о том, что мировая литература придумана и сотворена мертвыми белыми мужчинами. На Западе - еще может быть, но только не на японских островах. К этой теме я еще вернусь, сначала же нужно прояснить для читателя смысл гендерной сегрегации, затеянной составителями данной антологии вопреки прогрессу и духу времени.

Это не шовинизм, не следствие того, что оба составителя - мужчины, даже не попытка обосновать присутствие в обеих культурах, русской и японской, дурацкого термина «женская проза». Деление авторов по половому признаку вызвано стремлением продемонстрировать, до какой степени анахроничны и нелепы клишированные представления о японцах как о свирепых брюховырезателях, а о японках как о сплошных Чио-Чио-сан и «девушках из Нагасаки».

О том, как изменились за последние полвека японские мужчины, подробно пишет во вступлении к «мужскому» тому Мицуеси Нумано, мне же выпала еще более почетная миссия рассказать о метаморфозах, которые происходят с японскими женщинами и их литературным творчеством.

Распределение обязанностей между составителями поневоле порождает дух соперничества и клановость, каждый болеет за своих, и получается что-то вроде матча: женская сборная против мужской. Я, разумеется, уверен в победе своей команды.

Во- первых, в последние двадцать-тридцать лет женщины в Японии пишут больше, многообразнее и смелее.

Во- вторых, большинство читателей в Японии (как, впрочем, и в России) -опять-таки не мужчины, а женщины.

А, в- третьих, японские писательницы только в конце XX века по-настоящему вернулись в литературу, долгие века считавшуюся безраздельной вотчиной мужчин.

Тем разительней достигнутые японскими литераторами женского пола успехи.

В прежней, уходящей (и уже почти ушедшей) Японии, как в любом традиционно-патриархальном обществе, где всячески подчеркивается приоритет и главенство мужчин, женщины были сильнее, умнее и взрослее. Главная ответственность за сохранения дома и семьи, за воспитание нового поколения лежала на женщинах. Мужчины много воевали; позднее много работали и много выпивали после работы, дома почти не бывали, и всем, что есть в жизни истинно важного, ведали женщины: воспитанием детей, семейным бюджетом, сохранностью очага. Верность, ответственность и готовность к самопожертвованию - вот качества, с ранних лет воспитывавшиеся в японских девочках. Это делало японских мужчин самыми счастливыми (но не самыми завидными) мужьями в мире.

Однако с некоторых пор функция закулисного лидера японку устраивать перестала. Роли перераспределяются. Японское общество, сохранявшее ригидность дольше, чем любая другая индустриальная страна, меняется на глазах. Сферы деятельности, еще недавно считавшиеся исключительно мужскими - профессиональный рост, карьера, наука, искусство, литература, - делаются все более открытыми и для женщин.

Нас, конечно, в первую очередь интересует литература.

В многовековом отчуждении японских женщин от литературного процесса была вопиющая несправедливость, ибо, как уже говорилось, у истоков создания великой японской литературы стояли женщины - изысканные и тонко чувствующие дамы эпохи Хэйан (VIII-XII вв.).

Литераторы-мужчины в ту пору, демонстрируя ученость, писали исключительно по-китайски. Честь первыми писать прозу на родном языке выпала женщинам. Именно они заложили основу главных японских прозаических жанров: дзуйхицу (букв. «следовать за кистью»), то есть эссеистической литературы и романа. Очаровательные «Записки у изголовья», оставленные фрейлиной Сэй Сенагон, которая жила тысячу лет назад, и монументальная 54-томная «Повесть о принце Гэндзи», созданная вдовой провинциального губернатора Мурасаки Сикибу, входят в сокровищницу мировой литературы (ничего равного по художественной ценности японскими прозаиками-мужчинами создано так и не было). Не случайно и третий из национальных прозаических жанров - никки (дневниковая литература), был написан поэтом Ки-но Цураюки от лица женщины: в Хэйанскую эпоху это выглядело естественней.

Название эпохи «Хэйан» означает «Мир и Покой». То, действительно, был период мира и стабильности, приведший к расцвету искусств и впоследствии, как водится, к декадансу, когда культ изящного и прекрасного, то есть женственность, начинает задавать тон в культуре.

Закончилось, разумеется, так же, как во всех прочих подобных исторических ситуациях. Пришли варвары (только не чужестранные, а собственные - свирепые вояки из провинции, самураи), забрали себе сначала земли и власть, потом подмяли под себя культуру. И женская линия в прозе на долгие века была вытеснена мужской: рыцарскими эпопеями, философскими трактатами и прочими мужскими забавами.

А в XXVII веке японской монархии, ведущей отсчет с VII века до н.э., в Японии после многих потрясений - морей крови, пролитых носителями патриархальных ценностей, и морей пота, пролитых наследниками все тех же ценностей, - наконец, воцарилась новая Эпоха Мира и Покоя, второй Хэйан.

Жизнь японцев стала богатой и безмятежной, что губительно для нравов юношества (о бездуховности и безыдейности которого в Японии сейчас чрезвычайно печалятся), но весьма продуктивно для литературы.

Над японцами впервые за много веков нависла угроза Скуки - той самой, о которой говорил Иосиф Бродский в своей знаменитой речи «Похвала скуке», обращаясь к выпускникам Дартмутского колледжа, детям точно такой же сытой и благополучной цивилизации: «…Никто так не томим скукой, как богатые, ибо деньги покупают время, а время имеет свойство повторяться… Вам наскучит ваша работа, ваши друзья, ваши супруги, ваши возлюбленные, вид из вашего окна, мебель или обои в вашей комнате, ваши мысли, вы сами. Соответственно, вы попытаетесь найти пути спасения. Кроме приносящих удовлетворение вышеупомянутых игрушек, вы сможете приняться менять места работы, жительства, знакомых, страну, климат; вы можете предаться промискуитету, алкоголю, путешествиям, урокам кулинарии, наркотикам, психоанализу… Невроз и депрессия войдут в ваш лексикон; таблетки - в вашу аптечку».

Это классическое описание энтропического общества, лишенного каких бы то ни было потрясений - такого общества, в которое вслед за Америкой и Западной Европой превратилась Япония. Блаженная бессобытийность или, как писали критики советских времен, «бестемье» становится главным содержанием японской прозы. Затухание социально-политических колебаний неминуемо влечет за собой и - еще один термин из прежних времен - «стирание граней» между полами: феминизацию мужчин (о чем пишет в своем эссе Мицуеси Нумано) и маскулинизацию женщин. Истинно мужские достоинства - защищать и вкалывать - в новой японской реальности оказываются невостребованными. Мужчина перестал быть необходимым фактором существования семьи. В социально устроенном обществе можно отлично прожить и будучи матерью-одиночкой (даже еще и забот меньше). Карьеру японской женщине пока сделать трудновато, но это исключительно из-за предрассудков нынешних менеджеров, людей прежнего поколения, которым скоро пора на пенсию. Придет новая генерация руководителей, и все переменится. Никаких реальных причин для того, чтобы отдавать первенство работникам-мужчинам в Японии больше нет - если, конечно, работник-женщина готова пожертвовать полноценной семейной жизнью ради карьеры.

Сейчас в Японии разворачивается настоящей ренессанс «женской» культуры, так долго пребывавшей в подавленном состоянии. Литература как самое чуткое из искусств первой отразило эту тенденцию. Свидетельство тому - наша антология в целом и данный том в особенности.

«Женский» сборник прежде всего поражает стилистическим и жанровым разнообразием, вы не найдете здесь двух сходных текстов, а это верный признак динамичного и разновекторного развития всего литературного направления в целом.

В томе «Она» вы обнаружите:

Традиционные женские откровения о том, что мужчины - сволочи и что понять их невозможно (Анна Огино);

Экшн с пальбой и захватом заложников (Миюки Миябэ);

Социально-психологическую драму о «маленьком человеке» (Каору Такамура);

Лирическую новеллу о смерти и вечной жизни (Еко Огава);

Добрый рассказ о мире детстве (Эми Ямада);

Безжалостный рассказ о мире детства (Ю Мири);

Веселый римейк сказки про Мэри Поппинс (Еко Тавада);

Философскую притчу в истинно японском духе с истинно японским названием (Киеко Мурата);

Дань времени: бездумную, нерефлексирующую и почти бессюжетную молодежную прозу (Банана Есимото);

Японскую вариацию магического реализма (Ерико Сено);

Легкий сюр (Хироми Каваками);

Тяжелый «технокомикс», он же кибергротеск (Марико Охара).

Выстроены тексты не в хронологической последовательности, как в «мужском» томе, а по принципу волнообразной смены настроений: от грустного к веселому и обратно; от тяжелого к легкому и обратно; от сложного к простому и обратно. Мне как составителю такой принцип показался более, что ли, женственным.

Пересказывать содержание всех этих произведений во вступлении, конечно, ни к чему. Однако на двух рассказах все же остановлюсь чуть подробнее. Они не случайно образуют своего рода обрамление для этого тома: один открывает книгу, второй ее завершает. В этом есть некий составительский умысел.

Большой рассказ Каору Такамура «Букашка, ползущая по земле» и маленький рассказ Хироми Каваками «Медвежий бог» являют собой два полюса японской литературы. В первом случае это совершенно традиционная, старообразная проза, уходящая корнями в реалистическую бытописательскую литературу середины минувшего столетия. А завершается том легкомысленной и антиреалистической новеллой, которую на современном сленге у нас назвали бы «отвязной».

Но дело не только в содержательном и стилистическом контрасте, а еще и в том, что здесь возникают два образа, имеющие некоторое отношение к России.

Рассказ «Букашка, ползущая по земле» наглядно обнаруживает различие традиционно японских и традиционно русских представлений о положительном герое. Думаю, что повествование об отставном полицейском служаке, который по собственному почину, из бескорыстной любви к закону и порядку, шпионит за жизнью своего квартала, будет воспринят русским читателем как вариация на тему чеховского «Унтера Пришибеева» [1] . С той лишь разницей, что для японцев этакий человек долга - безусловно герой положительный, вызывающий уважение и всяческое сочувствие. Прежде в японской литературе таких персонажей было много, они изображались как своего рода опора общества. Это были, так сказать, праведники, без которых не стояло ни одно японское село. В 90-е годы XX века, когда написан рассказ К. Такамура, ночной сторож Седзо уже воспринимается как фигура ностальгическая и почти былинная, атрибут уходящей эпохи и упрек новым временам.

Тем самым, в которые героиня рассказа Хироми Каваками отправляется на прогулку с медведем. Вот образец прозы совершенно безответственной, написанной автором ни зачем, для собственного и читательского удовольствия. Если угодно, можно обнаружить в такой прозе символический и аллегорический смысл, хоть это и необязательно.

Мы, впрочем, потаенный смысл обнаруживаем и трактуем аллегоричность рассказа по-своему, исходя из контекста нашего сборника.

М. Нумано справедливо упрекает наше с вами массовое сознание в клишированности представлений о японцах. Здесь не поспоришь. Но есть свои стереотипы в представлениях о русских и у японцев.

Не так давно, читая курс лекций в одном японском университете, я попросил моих студентов написать, какую ассоциацию у них вызывает слово «русский». Все как один ответили: «медведь».

Теперь сопоставим факты.

Итак, у героини рассказа есть сосед-медведь. Россия и Япония - тоже соседи. Это раз.

Сосед имеет пристрастие к медвежьим объятьям. В Японии этот вид приветствия считается экзотичным, в России же обнимаются все подряд, вплоть до членов правительства и мастеров культуры. Это два.

Медведь из рассказа виртуозно ловит рыбу на зависть глазеющим с берега рыбакам-японцам, но сам ее не ест. А известно, что в российской 200-мильной зоне полным-полно рыбы, которую мы сами не ловим и японцам не даем. Это три.

Полагаю, теперь вам понятен мессидж составителей, вынесших именно этот рассказ в конец антологии.

Вот он:

Уважаемые русские читатели, примите девочку, которую зовут Новая Японская Литература, в объятья и обойдитесь с ней так же учтиво и по-доброму, как мохнатый персонаж рассказа Х. Каваками со своей соседкой. Ей-богу, девочка того заслуживает.

григорий чхартишвили

каору такамура

букашка, ползущая по земле

Он увидел ее в тот момент, когда, собравшись хлебнуть старой заварки, снял с руки рабочую перчатку. По бетонному полу ползла многоножка. Маленькая, не больше трех сантиметров.

Он как раз закончил подметать, и теперь на бетонном полу сортировочного помещения не было ни содранного с коробок скотча, ни обрывков веревки, ни валявшихся накладных. Пол был чист, и многоножке ничто не мешало. Седзо смотрел на нее и думал: «Интересно, куда она поползет по этому плоскому пространству, бескрайнему, как море».

Насекомое двигалось медленно, извиваясь всем телом, ползло без определенного направления, поворачивая то в одну сторону, то в другую, словно что-то искало. Но ведь про букашку, живущую промыслом Божьим, не скажешь, что она сама не знает, куда ползет. Она просто повинуется инстинкту и ползет то вправо, то влево. Быть может, для насекомых в этом и заключается порядок.

Рукой, на которой уже не было перчатки, Седзо достал из кармана всегда лежавший там блокнотик. Этот жест стал частью привычки - быстрый, скользящий. В потрепанном блокноте Седзо сделал короткую запись: «Видел многоножку».

На складской двор, визжа тормозами, въехал белый грузовик-четырехтонка, принадлежащий оптовой фирме.

С дурным предчувствием Седзо выглянул из сортировочной и увидел, как двое молодых парней вылезли из кабины и начали один за другим выгружать

из кузова картонные ящики. Один из них закричал Седзо:

- Эй ты, где были твои глаза?! Там же ясно написано: двадцать ящиков цельной кукурузы. А это кукурузное пюре. Давай то, что положено.

Седзо тоже видел факс, который утром прислали из этой оптовой фирмы. И в нем действительно речь шла о консервированной цельной кукурузе. Значит, проморгал тот, кто выносил продукты со склада.

- Извините! - Седзо осмотрелся и, вспомнив, что рабочий день уже окончился и кроме него никого нет, побежал на склад.

Огромное помещение высотой десять метров, площадью тысяча триста квадратных метров было заполнено рассортированными ящиками с товарами пятисот различных видов, принадлежащими четырем фирмам. Седзо прекрасно помнил, какие из них где находятся. Прибежав на место, он обнаружил там, где должны были стоять ящики с цельной кукурузой, ящики с кукурузным пюре. Причем в четырех нижних рядах оказалась цельная кукуруза, а в трех верхних - пюре.

- Надо же было так сложить!

Осыпая ругательствами горы товара на складе, где не было ни одной живой души, Седзо принялся переставлять тяжелые ящики. Он сильно нервничал и злился, сам не зная на кого. Собственно, причиной для такой злости могли служить только небрежно сложенные ящики, но когда он обнаружил под консервами с кукурузой сломанную подставку, а на одной из полок заметил полусодранные бирки с наименованием товара, то у него мороз побежал по коже. Ведь именно беспорядок в этом мире ведет к транжирству, хаосу, ошибкам и порокам.

После того как грузовик уехал, увозя заново погруженные в него двадцать ящиков с консервированной цельной кукурузой, в блокноте Седзо появилась новая запись; «Сегодня была допущена ошибка. Виноват сортировщик. Найти виновного и строго предупредить…».

Седзо Савада ушел со склада в шесть часов вечера. Несмотря на то что из-за ошибки с отправкой груза ему пришлось задержаться на работе, он, как всегда, перед уходом привел в порядок стол, просмотрел накладную и убедился, что ошибок нет, освободил мусорную корзину, подмел пол, по два раза проверил замки в конторе и на входной двери и только после этого вышел на улицу. Записал в блокноте: «Разболтана замочная скважина».

Седзо зашагал по шоссе, проходящему с юга на север. На нем в трехстах метрах к северу от склада находится маленькая фармацевтическая фирма.

Седзо служит там ночным охранником шесть раз в неделю. Работа с семи часов вечера и до семи утра. Его обязанности заключаются только в том, чтобы каждые два часа делать обход. А с восьми утра начинается работа на складе. Если сложить оба жалованья, то получится триста шестьдесят тысяч иен. Это немного по сравнению с тем, сколько зарабатывают его сорокалетние сверстники, но ему этого хватает. Впрочем, на большее он и не способен.

Если идти по шоссе прямо, то от склада до фармацевтической фирмы не более трех минут. Но Седзо никогда не ходит по прямой. Он не спеша шагает по ломаной линии, углубляясь в жилой квартал, расположенный к востоку от шоссе. Его маршрут проходит по квадрату, западной стороной которого является трехсотметровый отрезок шоссе от склада до фирмы.

Проложенные внутри этого квадрата узкие улочки - восемь с востока на запад и восемь с юга на север - похожи на линии, делящие на клетки доску для игры в го. Отправная точка - склад - юго-западный угол квадрата. Если идти отсюда до северо-западного угла, являющегося конечным пунктом, выбирая линии на доске произвольно, то маршрутов получится бесчисленное множество.

Седзо намечает на месяц какой-то один маршрут, по которому вечером следует со склада на фирму, а утром следующего дня возвращается на склад. И получается, что в течение месяца, исключая воскресенья, он пятьдесят раз проходит по одной и той же дороге. На следующий месяц он выбирает новый маршрут, не совпадающий с предыдущим, и тоже проходит по нему пятьдесят раз.

Для того чтобы пройти все улицы в квадрате, Седзо наметил девять маршрутов с таким расчетом, чтобы нигде дважды не ступать на одну и ту же дорогу. И это заняло у него девять месяцев, причем по каждой из девяти улиц он прошагал по пятьдесят раз. На десятый месяц он составил новый маршрут и снова прошел каждой дорогой по пятьдесят раз. И так в течение пяти лет.

С тех пор как Седзо в силу обстоятельств оставил прежнюю работу, стал жить отдельно от семьи и устроился на склад и фармацевтическую фирму, прошло как раз пять лет, однако сам он старался об этом не думать. Зато его ноги, изо дня в день вышагивающие по одним и тем же дорогам, вели счет времени.

Как обычно, без десяти семь Седзо вошел в сторожку фармацевтической фирмы, переоделся, достав из шкафчика форму, и сменил охранника из дневной смены. Однако прежде, чем тот успел уйти, оставив стол неубранным и буркнув под нос: «Привет!», Седзо схватил его за руку и заставил вернуться, сердито крикнув: «Сначала убери!».

Сменщик сгреб со стола в корзину для мусора обертки от конфет, смел рукой пепел и, спросив на прощание: «Дурак, что ли?», исчез.

Седзо открыл окно, чтобы выветрился запах сигарет, протер тряпкой стол, а потом подмел пол. Он аккуратно положил журнал и папку со списком посетителей на свои места, проверил связку ключей, вымыл в туалете лицо и руки, после чего, вспомнив что-то, достал из кармана блокнот.

Посмотрев на сделанную на складе запись: «Видел многоножку», дописал после нее: «Пожалуй, она похожа на меня». Ни о чем особо не задумываясь, привычным жестом быстро спрятал блокнот и раскрыл коробку с ужином, который каждый вечер приносили из магазина у станции.

В ночную смену охранник должен делать обход каждые два часа, и Седзо ни разу не нарушил этого правила. С карманным фонариком в руке он тщательно проверяет все предписанные места и делает запись в журнале: «Происшествий нет». В промежутках между обходами он ложится вздремнуть на татами в маленькой комнатке в сторожке. На всякий случай каждый раз ставит будильник, но организм его настолько прочно усвоил…