Опыт воспитания ненормальных детей

I.

В Кастельгуэльфо, в особом учреждении, примыкающем к дому душевно-больных в Имоле, недавно стали производиться опыты, замечательные как своей новизной, так и достигнутыми результатами. Дело идет о попытке психического воздействия на умственно отсталых детей и юношей с анормальными и преступными задатками. Эти субъекты рассматривались настолько опасными для общества, что сочли необходимым заключить их в исправительное заведение. Здесь с ними обыкновенно обращались, как с существами весьма неприятными. Правда, грубого обращения не допускалось, но наказание в виде заключения в карцер практиковалось. За ними был установлен постоянный надзор служителей и держали их в полной бездеятельности, так как господствовала уверенность, что они неспособны к регулярному, более или менее продолжительному труду. Систематическое воспитание их характера и ума совершенно отсутствовало.

Учительница Габриэла Франчиа, которая поступила в имольский дом для душевно-больных для занятий с этими несчастными, решила испытать следующий метод. Вместе с директором института д-ром Феррари она была того мнения, что если поставить этих детей в такие же условия, как нормальных, живущих в деревне людей, и предоставить им полную свободу, однако с некоторой ответственностью за их образ действий, то можно будет исправить их и сделать из них полезных членов общества.

Г-жа Франчиа, молодая 24-хлетняя, деликатная девушка, поселилась в заброшенной вилле с одной только больничной сиделкой, без служителей, без врача, без прислуги — в обществе 32 молодых людей, мальчиков и девочек, в возрасте от семи до девятнадцати лет, одни из которых были анормальны, а другие — умственно отсталые, преступны, идиоты, воры. Она сама выполняла в этой маленькой колонии самые разнообразные функции: директрисы, преподавательницы, воспитательницы, экономки, и достигла замечательных результатов, которые она описала в интересной монографии. Нам представился счастливый случай услышать от нее самой о том, как она принялась за работу и какими средствами ей удалось успешно провести свой смелый опыт.

— Удивительно, — сказали мы ей, — как вы рискнули с помощью одной только сиделки взять на себя заведование и руководство этой колонией из 32 человек.

— Только первые две недели, — ответила она, — они были немного грубыми и буйными, а потом мои питомцы подчинялись всем требованиям, которые предъявляло к ним наше маленькое учреждение. Мало-по-малу у каждого оказалась работа, которая выполнялась аккуратно и целесообразно. Одни стирали, работали на кухне, застилали постели, чистили овощи, которые шли в пищу. Другие отправляли почтовую службу (вилла находилась на расстоянии 10 километров от Имолы и вдали от базаров). Третьи исполняли более мелкие работы. Были даже такие, которые вели мои конторские книги. И все эти работы выполнялись людьми, духовный уровень которых не превышал развития 5—6-тилетних детей.

— Но каким образом эти умственно отсталые, плохо развитые субъекты могли удовлетворительно выполнять разнообразные и сложные работы вашей маленькой колонии?

— Необходимо учитывать следующее: если морально мои питомцы были детьми, то физически им был под силу труд 12, 14 и даже 16-тилетних подростков. Вся задача заключалась в том, чтобы найти такие занятия и работы, которые могли бы заинтересовать их и настолько понравиться, чтобы они отдали им всю свою энергию, силы, время и внимание. Вы спрашиваете, какими средствами я пользовалась? Никакого принуждения, никаких угроз, никаких приказаний. С самого начала я создала для своих питомцев режим свободы и в то же время личной ответственности. В исправительном заведении они находились под постоянным надзором, у нас — никогда. «Если вы убежите, — говорила я им, — тем хуже для вас. Вас поймают и водворят в исправительное заведение, где вам будет гораздо хуже, чем здесь». И все они настолько ценили преимущества жизни на этой вилле, чтобы быть в состоянии понять справедливость этого простого аргумента, и никто ни разу не пытался убегать.

«Средство, к которому я чаще всего прибегала, было воздействие на самолюбие. Они гордились, когда слышали похвалу, когда видели, что их личности и их работе придают значение. Одним словом, они сознавали себя объектами некоторого внимания, и это было самым могучим стимулом, который располагал их к труду и с помощью которого открывалась возможность руководить ими.

«Они были тем более чувствительны к такому обращению, что в исправительном заведении их унижали и третировали, как существа неблагодарные, негодные и низшие. Тот факт, что их допускали к разным занятиям и работам, что кто-то внимательно следил за их действиями и успехами, необычайно льстил им и возвышал их в собственных глазах. Им казалось, что они становятся обыкновенными людьми, и все их способности и чувства изощрялись тысячью способов, даже в мелочах. Я, например, никогда не учила их открывать мне двери или освобождать мне проход, когда я входила или выходила с ними из комнаты. Но они заметили, что я так делаю относительно посетителей, и, сообразив, что это, так сказать, выражение уважения, вежливости, они сами стали обращаться таким же образом со мной.

«Чтоб побудить их приступить к работе, мне нужно было только иметь немного терпения. Но пример помогал мне больше всех прочих методов, включая поощрения и награды.

«Так, когда нужно было покрасить двери — в доме их было сорок, — я начинала красить сама, затем спрашивала, как бы шутя, кого-нибудь из питомцев, не желает ли он кончить дверь, которую я начала. Когда кто-нибудь выражал желание, то еще двое или трое горели желанием показать, что и они могут сделать то же самое. Они сами сравнивали то, что каждый из них сделал, просили меня удостоверить, что они сделали как следует, и были очень довольны, что им удалось самостоятельно закончить работу, на которую вначале чувствовали себя неспособными.

«Точно так же занимались они чисткой сада, при чем удивительно хорошо умели вырывать сорные травы; таким же образом они научились застилать постели, чего ни один из них не умел при поступлении на виллу. После обеда они, по моему предложению, принимались за эту работу сначала с помощью одного из более опытных, а затем каждый самостоятельно. Остальные в это время присматривались, как надо делать, и, благодаря соревнованию, дело отлично подвигалось вперед. Постепенно все усвоили это искусство.

«Впоследствии, за что бы я ни принималась, они всегда так восторгались своими успехами, что их трудно было отвлечь. Так, постели они застилали с каким-то благоговением, внося в свою работу редкую добросовестность и чрезвычайную пунктуальность. Один из воспитанников, начав красить дверь, не хотел оставить работу, хотя уже нечего было красить. Однажды на прогулке они попали в шахту и с тех пор сделались страстными, необычайно усердными работниками».

II.

Другой руководящей идеей г-жи Франчиа, давшей также прекрасные результаты, было стремление использовать, при разных случаях, даже анормальные наклонности детей, давая им соответственное направление.

Один из ее питомцев принадлежал, например, к тем своеобразным типам, которые не могут долго выносить однообразного, сидячего труда и у которых вскоре появляется желание побегать по лестницам или порезвиться на дворе.

— Я старалась всегда находить для него разнообразные занятия: мести, носить воду, зажигать фонари, рисовать с натуры, бегать из одного этажа в другой с разными поручениями и т. д.

«После завтрака он играл с одним туповатым, но услужливым товарищем, который нравился ему, потому что забавлял его. Затем он возвращался к своим занятиям: чистил платье, таскал воду на кухню, собирал хворост в лесу.

«Когда почему-либо не удавалось развлекать его таким образом непрерывно, он обязательно начинал вырывать гвозди, швырять вещи, бросать камни, вытаскивать кирпичи, мучить животных и т. п. Постепенно однако, благодаря труду, у него выработались автоматические навыки, которые позволяли ему работать дольше обыкновенного, не испытывая ни особенной скуки, ни отвращения. Спустя приблизительно месяц, он уже сам попросил, чтоб ему поручили самостоятельную, без посторонней помощи, уборку какой-нибудь комнаты по утрам. И он справлялся с этим делом сначала с трудом, затем все лучше и лучше, всегда с безупречным усердием.

«В другом случае у меня получились еще лучшие результаты. Это также был умственно отсталый мальчик — один из тех, которые, при поступлении к нам, были неспособны ни к какой методической работе. Он был буйного до жестокости нрава; его обуревала такая жажда знать тысячу всевозможных мелочей, что нам приходилось разнообразить его занятия маленькими секретными поручениями, поисками в ящиках, вопросами, которые располагали к доверию. Таким образом, мы нашли средство влиять на него, что до некоторой степени служило гарантией против его необузданных порывов, которые неизменно следовали за монотонной работой. И этот мальчик, который вначале противился всякому систематическому занятию, мало-по-малу стал поддаваться нашему руководству. Я заметила, что у него особенно сильно развита страсть к собственности и под влиянием этой страсти он совершил бессознательно свои первые воровские выступления. Понадобилось не мало времени, пока он развился настолько, чтобы уметь обсуждать и выбирать. Он тщательно откладывал вещи, собственником которых хотел сделаться. Особенно жаден был он ко всему, что отвечало его гастрономическим вкусам. Мы начали с того, что направили его на кухню, где разнообразие и характер работы должны были вполне удовлетворять его: он приготовлял овощи, чистил картофель, растирал сыр. И мы не ошиблись.

«Когда у него образовалась некоторая привычка к регулярному труду, он сам попросил позволения заниматься в спальнях. Он стал застилать свою постель сначала с посторонней помощью, а затем самостоятельно. Когда он стал хорошо справляться с этим делом, я предложила ему взять на себя полное заведывание спальней с пятью кроватями. Он согласился с восторгом; его самолюбие было польщено таким доверием, и он исполнял новую работу усердно и аккуратно. Вместе с тем он меньше стал проводить время в кухне, и его грубые занятия сменились более деликатной работой: мальчик превратился во внимательного, интересующегося своим делом камердинера. Он умел проворно накрывать на стол, при чем никогда не бил посуды. Он стал настолько владеть собой, что мог преодолевать свою страсть говорить непрерывно и со всяким, кто бы ни изъявлял желание слушать его.

«Но самый интересный и эффектный опыт был с одиннадцатилетним уличным мальчишкой-вором. Его прежняя жизнь была довольно печальна. Он был сын вора и, стало быть, страдал пороком, отягченным наследственностью. Брошенный на произвол судьбы, мальчик стал воровать и, таким образом, с детства попал в исправительное заведение, как малолетний преступник с дурными природными наклонностями; в самом заведении он обкрадывал начальников и служителей. В воровстве он проявлял невероятную изобретательность и ловкость, и в довершение он был умственно мало развит: по развитию он был не выше семилетнего ребенка.

«Я наблюдала за ним еще в исправнительном заведении и решила взять его к себе. Я сделала так, как те администраторы, которые приглашают в жандармы, в полицию главарей воровских шаек. Я назначила его «начальником полиции»; у него были ключи от всех моих ящиков, и он знал, где находятся все мои вещи. Я постоянно поручала ему найти какую-нибудь вещицу, чтоб иметь возможность испытывать и наблюдать за ним. Такое уважение и доверие чрезвычайно льстили ему. У меня не пропадало ни одной вещи, ни одного сантима, и так как среди моих питомцев были еще воры, то он осведомлял меня об их проделках, о том, что подпилен замок или испорчен засов, — у него был зоркий глаз.

«Подобные поручения и мое доверие служили для него источником удовлетворения и помогали сдерживать его порок.

«Но однажды мне пришлось на неделю уехать. Меня замещала надзирательница г-жа V. На другой день после моего отъезда он открыл ящик конторки, в котором лежали три кучки монет: одна — администрации, другая — моя, а третья представляла сбережения моих питомцев. Исчезло несколько монет, на шесть-семь франков.

«Первые подозрения не пали на уличного мальчишку, так как он сумел устроить себе своего рода alibi. Утром, при приходе надзирательницы, когда он занимался уборкой комнаты, он подозвал надзирательницу и с самым невинным видом сказал: «Я хочу вам показать, в каком порядке я храню кассу». И он показал, что имеется в кассе; надзирательница заметила, кроме мелочи, восемь су. «Вот все, что я имею», прибавил он простодушно. Таким образом, сначала у надзирательницы не могло быть подозрений против него. Она осмотрела ящички и мешочки тех, которые казались ей особенно подозрительными, но ничего не нашла. Ее подозрения направились на уличного мальчика только через несколько дней, когда она узнала, что он истратил деньги на фрукты и конфеты и говорил, что купит себе чулки, галстук и пр. Но помня мои советы никогда не говорить ему напрямик и не показывать вида, будто наблюдает за ним или подозревает, она поручила произвести маленькое обследование одному из взрослых, эпилептику, — очень мягкому и уважаемому в колонии человеку. Эпилептику удалось добиться признания. Мальчик рассказал ему, как он совершил воровство, и показал остатки денег. Эпилептик сказал ему: «Как видишь, тебя никто не подозревает. Если хочешь, я дам, сколько у тебя не хватает. Ты возвратишь мне понемножку из своих наград, и никто ничего не будет знать. Деньги ты положишь таким же путем, как взял, и все будут довольны. Розыски прекратятся и тебе не будет уже угрожать опасность попасть обратно в исправительное заведение, если откроют твою кражу». Мальчик согласился, открыл ящик и положил деньги на старое место. Когда я возвратилась, я заметила в его поведении какое-то беспокойство. Виновный, очевидно, боялся, как бы что нибудь не обнаружилось и не дошло до меня. Но потом он убедился, что я ничего не знаю, и до конца своего пребывания в колонии он уже ни разу не впадал в искушение воровать».

Г-жа Франчиа рассказала мне еще один пример, доказывающий возможность полного перерождения характера в тех случаях, когда удается схватить основные черты его и вдохнуть сознание личной ответственности. «Один из призреваемых в Кастельгуэльфо был подвержен приступам буйства с обычными периодами возбуждения и упадка. Во время этих приступов он нередко наносил побои своим товарищам. Он признался, что ощущает тогда желание драться, бить кулаком. Я внушила ему, что желание драться есть такая же физическая болезнь, как зубная или головная боль. Я указывала, что товарищи его рассказывают ему о том, что они чувствуют и переживают. Поэтому и он должен предупреждать их, когда чувствует приступы буйства, от которого может излечиться таким способом. Ребенок согласился сообщать о своей болезни: когда начинались приступы ее, он держался в стороне от товарищей и раньше всех ложился спать. В награду за эти усилия ему давали фруктов или освобождали от некоторых, неприятных для него занятий. Его поведение продолжало улучшаться и — странное дело — мне удалось даже пробудить в нем сочувствие к слабым и затронуть его самолюбие, которое заставляло его приносить довольно чувствительные жертвы, чтобы заслужить слово одобрения или доверия. Словом, он поднялся до уровня своих наиболее вышколенных товарищей».

Таким образом, г-жа Франчиа умела из элементов бесформенных создавать разумные человеческие существа, подобно тому, как художник из простой глины творит символы красоты. Но я думаю, что она никогда не могла бы совершить этого чуда, если бы не обладала гибкостью и мягкостью женщины, всегда готовой дарить материнские ласки. Роль убежищ, педагогика, психология — все это второстепенные обстоятельства, которые лишь способствуют достижению таких замечательных успехов. Но никто не достигнет их, если не одарен терпением, связанным с кротостью, сердечностью и в то же время твердостью, бесконечной снисходительностью женщины, которая вносит в это дело то, что свойственно ей от природы, что неотделимо от ее личности: материнское чувство. Только женщина способна на попытки создавать полезных членов общества из этих обездоленных несчастных существ, раскрывая им смысл человеческого существования.