Орлы златого века Екатерины

Кто властвовал над миром,

Чинился на пирах,

Давно уж обратился

В забытый всеми прах.

Но прах великих предков

Нам дорог, мил и свят

И их потомки наши

Забвенья не простят.

Пусть тень великих предков

Россию осенит,

В них оживет история,

И прах заговорит.

Знаком ли вам вот этот лик?

Бесследно не исчез он в мире теней,

И для друзей и для врагов России

Суворов грозен и велик,

Какой же исполинский гений

Был этот немощный старик!

Суворов – это символ,

Суворов – Талисман,

Он Богом и историей

Нам и России дан.

Легендами овеян

Его был каждый шаг,

Великий полководец,

поэт или чудак?

Словесности изящной ценитель и знаток

Ценил превыше власти

Солдатский котелок,

Когда в кругу бивуачном,

В ночи, в дыму костра

Похваливал кашицу кипящего котла:

– Помилуй Бог, кашица превыше всех похвал,

Вкусней ее, признаюсь, я в жизни не едал.

Богатырям солдатам был сам отец родной,

С ним шли в огонь и воду,

А он за них горой,

Он вызывал насмешку вельможи на пирах,

Зато врагов России бивал он в пух и прах.

Природою тщедушен, хил, бледен и костляв,

Имел неукротимый, кипучий дух и нрав.

Отцовское наследство – заношен плащ до дыр,

Под ним подчас скрывался

Наш чудо-богатырь,

И в юности и в зрелые года

он с ним, как с старым другом,

Не расставался никогда.

Носил его в бою, в походе,

И в дождь, и в зной, и при любой погоде,

Когда под пулями на скакуне он мчался

Сквозь визг картечи, стоны, крики, дым

И чудом оставался он цел и невредим,

то плащ тогда казался небесной парой крыл,

Как будто на дракона мчался

сразить его копьем Aрхангел Михаил.

Хоть шведская текла кровь в жилах,

Суворовых людей служилых,

Был род известен на Руси

Кого ты только ни спроси,

Как слуг царевых преданных и верных

В делах своих нелицемерных,

И в жертву каждый был готов принесть

к подножию российского престола

Свое здоровье, жизнь и честь.

Иван Парфентьевич, прапрадед,

Под Дубной был убит в расцвете лет,

В войне, теперь уже забытой,

России с Речью Посполитой,

А сын его родной, прадед Суворова,

Оставшись круглым сиротой,

Хоть в люди выбился, но так или иначе,

В чинах высоких не достиг удачи.

Не по протекции отца,

В приказе царского дворца

Свой хлеб снискал в поту лица

Он в скромной должности – подьячий,

В трудах всю жизнь свою провел,

Двор на Никитской приобрел.

Иван Григорьич, дед родной,

Царю Петру до гроба состоя нелицемерно

преданным слугою,

Преображенским тайным ведая приказом,

В первопрестольной в корне истреблял

Крамольную стрелецкую заразу,

Цареву следуя строжайшему наказу,

И не ослушавшись ни разу,

Допрос с пристрастием учинял,

Что значит, пытки применял.

Царь Петр, заслуг не забывая,

Слуг преданных своих любя и сберегая,

Монаршей милостью своей не обделял,

Живейшее участие в судьбе их принимая,

Суть дела живо понимал.

И, как отец родной, по-царски щедро мог наградить,

А за вину отеческой рукою зело и зло

поколотить дубинкой резвою своею,

Зато измены не прощал и самочинно головы срубал

преступникам, изменникам, злодеям.

И дед Суворова отцу,

тогда еще безусому юнцу,

Отеческих не нарушая правил,

Блестящую протекцию составил.

Тот по его прошению Петром

Был взят к на службу

Денщиком.

В его обязанностей круг

Немногочисленных услуг

Царю входило оказанье.

Не ждал Василий приказанья

И не боялся наказанья,

Поскольку вскоре знал наперечет

И что царь ест и что он пьет,

Когда ложится и встает,

Тем более что Петр

К себе особого не требовал вниманья —

Едва ли был чета всем нам,

Ведь он любил все делать сам.

И вскоре он Петра стал настоящей тенью,

В царевы тайны посвящен,

Не раз он с честью выполнял его особы порученья,

Чем заслужил петрову похвалу

И первую завистников хулу,

И не по щучьему веленью или чьему-нибудь хотенью —

Bcей статью глядя молодцом —

Стал при дворе значительным лицом,

Признанье вскоре получил решительный талант,

Василий – царский адъютант.

Способности его раскрылись рано,

По указанию Петра с французского

он переводит труд Вобана.

И все ж при всех своих талантах

Ходил он долго в адъютантах,

Был далеко совсем не прост

Его карьерный и служебный рост,

С кончиною Петра и вовсе удален был от двора.

И лишь екатерининским указом

вчерашний и опальный адъютант

В Преображенский полк лейб-гвардии

сержант

По должности назначен.

И все ж был тот служебный рост бесспорною удачей.

Нет внятных для того причин,

Но первый офицерский чин

Он получил совсем в преклонны лета,

Уж при дворе известен, в высшем свете

И признан был – как ныне говорят – в авторитете.

Хоть в гвардии он службы срок

Ко времени тому отмерил уж немалый,

Да и служака был удалый,

Служебный взлет —

Пусть не покажется нам странным —

Свой пережил совсем немолодым, уже седым —

При воцарении императрицы

Анны Иоанны

Не дрогнул он под пристальным

Императрицы взором,

С достоинством проверки все прошел

И был назначен обер-прокурором.

Империи законов прокурор

Василь Иваныч наш Сувор

почти что десять лет

Стоял на страже —

И был, быть может, чересчур суров,

И все ж не наломал притом ни разу дров, —

Не допускал

казны и государева имущества

растрат и распродажи,

Отечества был верный сын —

Прихватизации,

Что обокрала нас – бы он не допустил.

А по указу императрицы Елизаветы

Совсем в преклонные уж лета

С учетом возраста, заслуг

И прочих жизненных причин

Он выслужил и генерал-майорский чин,

И в чине этом в бозе он почил.

Ну что ж, всему свой час и срок,

Весь мой рассказ пока лишь был пролог,

Душой я тороплюсь и сам того не скрою,

Скорее перейти к повествованью о герое

Вы не ошиблись, это он,

Суворов – гений всех времен.

Средь ночи к бабке-повивалке

В окошко кто-то постучал,

И чей-то голос прокричал:

«Вставай, Матвевна, барин ждет,

Стоит коляска у ворот».

Она в ответ: «Да погоди,

Зайди, хоть дух переведи».

А ей: «Уж нечего годить

Приспело барыне родить».

Помчались вскачь. Вот барский дом,

Все фонари горят кругом.

Уже навстречу ей бегут,

Куда-то за руку ведут:

«Cюда, направо, в эту дверь

И вверх по лестнице теперь.

Уж роды начались, молись,

За ремесло свое берись,

Роженице помочь поторопись».

Недолго роды продолжались,

И крики радости раздались.

На божий свет явиться

Она младенцу помогла,

К себе на руки принимала,

Высоко в воздух поднимала

И показала всем кругом:

«Герой-то наш, гляди, с пером!».

То знак судьбы? Судите сами,

Через неделю в сельском храме

Новорожденный был крещен

И Александром наречен.

Вот годы детские прошли как сон,

И вскоре уж подросток он,

В свою мечту он с детства погружен.

Заглянем же в усадьбу родовую,

Чтоб Сашу юного понять,

Нам детство нашего героя

Подробнее придется описать

Хоть барчуком был Саша по рожденью —

Отец имел трехсот крестьян —

В его примерном поведенье

Едва ль усмотришь ты изьян.

Здоровьем крепким одарен

Природой вовсе не был он.

Был тощ, хил, бледен и костляв,

Зато имел неукротимый нрав,

Но и поныне тайна свята,

Кто первый искру заронил

И сердце в нем воспламенил

Одним желаньем – стать солдатом.

Чтоб ворогов России побеждать,

Он начал волю закалять:

В любую бурю-непогоду

Он окна настежь растворял,

Под тонким одеялом спал,

Проснувшись, делал упражненья —

Ряд гимнастических движений,

Водою ледяною обливался,

Народ дворовый на него глядел и удивлялся.

С безусой юности и до последних дней

Режим столь строгий соблюдал,

Чем современников немало изумлял.

Как дворянину быть прилично,

Любил Отчизну безгранично

И для нее без лишних слов

Был жизнью жертвовать готов.

Любил леса, поля и горы,

Ее безбрежные просторы,

По бездорожью напрямик

Скакать на лошади привык.

Нередко даже и во сне

Он скачет в поле на коне.

Вся жизнь была дана ему —

Полет во сне и наяву.

Благодаря своей судьбе

Был предоставлен сам себе,

Крестьянских сверстников любил

И дружбу крепкую водил.

В их играх, спорах или драках

В походах в чащах, буераках

Всегда участье принимал

Случалось, умывался кровью,

Никто его не донимал

Слепой родительской любовью.

А вот почти что ничего

Не знаем мы о матушке его.

В семье дьячка его рожденье,

Она звалась Авдотья Федосеевна,

Кротка, благочестива и тиха,

Зато нашла лихого жениха.

К причастию христовым тайнам и дарам

Детей водила в сельский храм

И с детских лет считала нужным

привить им навыки церковной службы.

глубоко веруя, что в воспитанье главно —

Быть христьянином православным,

Причем на деле, а не на словах —

Все дети пели на хорах.

Но пробил грозный час, и судеб рок

Перешагнул родительский порог.

Авдотья Федосевна еще одну дочурку родила,

А вскоре вслед за тем и померла,

Покинула душа измученное тело

И птицей в поднебесье отлетела.

Однажды в гости приезжал к отцу в усадьбу Ганнибал,

Его старинный друг, в отставке генерал,

Арап и крестник он Великого Петра.

Тут, как на зло, оказия случилась,

И колесо у брички отвалилось,

А до усадьбы оставалося лишь полверсты с вершком,

И старику пришлось идти пешком.

Дорога тут выходит на бугор,

И перед ним открылся вдруг простор:

Необозримые леса, луга, поля,

Вдали течет река – весь мирный сельский вид,

А солнце, как назло, нещадно так палит.

И видит он ватагу ребятишек,

По виду по всему – сражение мальчишек,

Игра в войну, их крики нарушали тишину,

Царившую кругом, и барский дом

Уже вдали виднелся за холмом.

Сраженье не на шутку разыгралось,

И партии одной так здорово досталось,

Что улепетывать куда глаза глядят пришлось,

Надеясь лишь на русское авось.

И вдруг какой-то мальчуган

На лошади верхом,

Рубаха надувалась пузырем,

Наперерез бегущим поскакал,

Крича им что-то, – он не разобрал —

Те бег замедлили, остановились, опомнились

И в бой опять пустились,

А юный полководец то и дело

команды подает направо и налево

И в бой свои войска решительно ведет.

Противник вдруг запнулся, дрогнул, отступил

И по полю рассеян был.

– Вот так баталия идет! – промолвил генерал. —

Какой сражения внезапный поворот!

Оно, конечно, не Полтава,

Но полководцу и войскам

К лицу и честь и слава!

И вскоре генерал, сняв сапоги, отдав их казачку,

идет пешком

И, утираясь клетчатым платком,

В усадьбу друга входит босиком.

Ему навстречу уж спешит хозяин,

Старый друг Василий,

Уж не в расцвете лет,

Но в крепости еще и в силе.

Они обнялись

И троекратно тут облобызались.

Под сенью лип

друзья за праздничным столом

Уж чарки пенные за здравие друг друга подымают

И о делах давно минувших дней,

Деяниях Великого Петра за чаркой вспоминают.

– А где же Александр, наследник твой?

– Гуляет, наверное, в войну опять играет,

Не повзрослеет все никак

Все мнит себя стратегом, вот чудак!

А вот и он, идет хромает

Велю его позвать. – Повремени, пусть отдыхает,

Попозже сам к нему зайду.

– Позвольте, с вами я пойду.

Старик Степан, Суворова дворовый дядька,

Во флигелек к нему дорогу показать собрался,

И разговор такой меж ними состоялся:

– Давно ль у барчука ты дядькой служишь?

Да по тебе видать – что вовсе и не тужишь.

Или, может быть, придирчив, строг?

– C пеленок, почитай. Помилуй Бог, душонка

ангельская, барин.

Совсем наоборот, какой там строг, уж слишком добр,

не то что наш сосед-татарин.

Жалеет нас, дворовых, не по-барски, и щедр бывает

чересчур, по-царски,

Не требует услуг, ни одевать ни раздевать

Себя не позволяет – солдатом хочет быть,

Он это твердо знает.

Тогда за мною, говорит,

Уж будет некому ходить.

Одна беда – уж больно много книг читает,

Лишь голову себе напрасно забивает.

– Позволь обнять тебя, мой юный друг!

Баталии я нынче был свидетель

И полководческих твоих заслуг,

И за победу, думаю, лишь только ты в ответе.

В стратегии, я вижу, искушен.

Ба! Сколько книг кругом! Как будто вижу сон!

Не верю я глазам своим: Плутарх, Корнелий,

Непот, Конде, Монтекукуле, тут же и Тюренн

И Македонский Александр и Юлий Цезарь,

сам Ганнибал.

Неужто всех их залпом прочитал?! —

Когда меж ними речь зашла тут о сраженье

под Полтавой,

То Александр о нем подробно рассказал

И битвы план при этом показал,

План этот был начертан им самим,

И Карл Двенадцатый в нем выглядел не гений

Поскольку допустил в нем целый ряд

Ошибочных движений.

– И где же ты все это прочитал?

– Нигде я не прочел, я думал, размышлял.

– Мой мальчик, – Ганнибал тут заключил его в свои

объятья, – в познаниях своих ты выглядишь таков,

что превзошел всех наших стариков.

Признаться, одного я не могу понять при этом,

Но как все это может быть,

Что, будучи в столь малых летах,

стратегий тайные пружины

ты cмог так глубоко постичь.

Повержен, поражен, расстроган!

Отмечен ты перстом судьбы и Богом! —

С словами этими тут Сашу он поднял

И крепко в лоб его поцеловал.

Старик и мальчик – тот как будто в этот миг подрос —

тут оба не смогли

Сдержать счастливых слез. —

– Но кем ты хочешь стать? Поэтом, дипломатом?

– Дражайший дядюшка, мечтаю стать солдатом!

– Солдатом? Удивил! А знаешь ли, мой друг,

Что выбрал ты из всех земных наук

Труднейшую!

Как много требует она уменья, знаний, мук,

Разлук, переживаний

и даже – крови и страданий!

И в слякоть, в дождь, в пургу и в летний зной

Ты должен быть готов вступить с врагами в бой.

– Моя заветная мечта —

служить России свято,

скорее взрослым стать,

Надеть мундир солдата.

Царю, Отчизне, Богу

готов служить

И, если надо,

на поле брани голову сложить.

– Но мне сказали, будто ты здоровьем хил.

– Не верьте, дядюшка, тому, кто это говорил,

А лучше посмотрите,

да уж потом свое вы мнение скажите.

– Да ты и в самом деле молодец! Не сомневаюсь,

Что из тебя лихой получится боец!

Теперь пойдем, заждался нас отец,

Мы засиделись тут. Ведь нас уже в гостиную зовут.

Верь, слово, данное тебе, я не сдержать не смею,

Не будь я Ганнибал,

коль батюшку уговорить я не сумею,

Однако нам пора, пусть осенит нас тень Великого

Петра!

– Ты нас заждался, старина,

И полон кубок мой вина

Теперь послушай: cыну твоему,

как ты просил,

Строжайший я экзамен учинил,

Скажу тебе по чести и без лести,

Он в знаниях горазд

И превосходит всех нас вместе,

Он скоро всех нас превзойдет в умении и силе,

Гораздо дальше нас с тобой пойдет,

Слова мои попомни, друг Василий!

Я верю, что Великий Петр,

когда бы был он в этот миг средь нас,

На сына твоего орлиный поднял глаз —

Запишем мы его в гвардейский полк,

Из парня, верю, выйдет толк,

Ну не испытывай терпенье,

Твое он ждет благословенье!

Вставай скорее на колени,

Проси, как если бы стучался в двери рая!

– Благословите, батюшка!

– Благословляю!

Да, прав был Ганнибал-старик,

Как Сашина судьба переменилась вмиг.

В благословении отца таилася большая сила,

И тень Великого Петра отрока осенила.

О Ганнибале пусть навеки память будет свята,

Не дрогнула отцовская рука,

Так в одночасье отрок стал солдатом

В Семеновском лейб-гвардии полку.

Поклонимся же в ноги старику!

Но должен я упомянуть

Открыто, без утайки,

Суворову солдатской лямки

И вовсе не пришлось тянуть,

Поскольку он, документально знаем точно,

Три года прослужил заочно,

В казарме дня и одного не жил

И в караулы не ходил,

Трудясь, осваивал военные науки

В имении отца, не покладая руки, —

Параграфом петровского устава

Дворянский недоросль имел на то незыблемое

право —

Но не забыт Суворов был полком,

Поскольку в списках значился отпускником,

Свою действительную службу

Наш юный полководец и поэт

Начнет лишь в восемнадцать лет,

Явившись рано утром в штаб полка,

Прибытье доложив отпускника.

Он поражает всех примерным рвеньем,

Солдатских в освоении наук

стараньем и уменьем.

Уставы назубок все знал

И вскоре он уже капрал.

Самим уж фактом своего рожденья,

Дворянского происхожденья,

Суворов был герой с пером,

Капрал с фельдмаршальским жезлом

Пока что в ранце за спиною,

Хранимый Богом и судьбою,

И твердо знал, что поздно или рано

Найдет его на поле бранном.

За время своего капральства

Суворов не перестает

Донельзя удивлять свое начальство,

Не похвалы подчас встречая – укоризны,

По-прежнему ведет спартанский образ жизни,

Минуты времени он даром не терял,

Все силы службе отдавал.

Примерным рвением он в службе отличался

И в экзерциции – науке строевой – он вскорости

С бывалыми солдатами сравнялся,

Ни в чем не уступая им, —

Наверно, потому и был непобедим.

В заботах и трудах армейских ежедневных

Суворов трудится не покладая рук

И с тем же рвением и тщанием отменным,

Весь день свой расписав буквально поминутно,

В шляхетском корпусе кадетском сухопутном

Проходит полный курс наук.

Искусно воинское дело разумея,

Ружье он называл

Любимой женушкой своею,

Всегда с ним неразлучен был,

когда и ел, и пил, и спал,

Никто еще такого не видал.

В казарме, на плацу, в походе

И в дождь и в зной – в любое время года

С солдатами своими не разлей вода,

Все общее у них – и радость и беда,

По службе строг и никогда

Не вел себя за панибрата,

Любил и уважал он русского солдата.

Зато вне службы он

С солдатом друг и брат,

За промах укорит, успеху рад,

Напрасно время тратили друзья,

Его к застолью зазывая,

Ему дороже кущи рая

Была солдатская семья.

Зов сердца – не указ начальства, —

вот главный смысл его капральства.

Как раз тогда он начал постигать

азы своей науки побеждать.

Однажды полк, как верный пес,

Охрану Петергофа нес,

Суворов – раннею весною это было —

тут заступил на пост у Монплезира.

Императрица Елизавета

С немногочисленною свитою своею

Гуляла по аллеям парка.

Уж грело солнышко

И становилось жарко,

Хотя прохладный дул весенний ветерок.

Осталося для нас загадкой,

Чем юноша привлечь императрицу мог.

Наверно, так оно и было,

Свой взор она на нем остановила

Быть может, потому что не зевнул

И лихо взял на караул.

– Гвардеец бравый, вижу я,

А как фамилия твоя?

– Капрал Суворов Александр.

– Сharmant, charmant.

Не сын ли обер-прокурора

Василия Иваныча Сувора?

– Так точно, сын его родной.

– Не скрою, слышать очень рада.

За службу вот тебе награда,

Возьми на память, —

В знак милости кивнула

И рубль серебрянный капралу протянула.

– Стараться рад, но должен отказаться от наград,

Устав брать часовому на посту подарки запрещает.

– Хоть молод он еще,

Но службу крепко знает.

Чтоб совесть у тебя была чиста,

Возьмешь мой сувенир, как сменишься с поста,

Служи и впредь мне верою и правдой,

Старайся честь свою не уронить,

Достоин будь отца, чтобы его ничем не огорчить,

Тебя я постараюсь не забыть.

С улыбкою к ногам его награду положив,

Со свитою своею удалилась.

У Александра сердце колотилось,

Еще чуть-чуть, оно б остановилось!

Елизаветы рубль, поцеловав, он спрятал на груди своей

И бережно хранил реликвию

До самых до последних дней,

С слезами на глазах об этом вспоминая,

Императрицы память оживляя.

В отличие от сверстников своих,

Уже полковников и даже генералов,

Суворов, долго проходив в капралах,

Довольно поздно получил

Свой первый офицерский чин.

Румянцев, будущий его начальник,

По возрасту почти совсем еще был мальчик,

Стал генерал-майор от роду

Всего лишь двадцати двух лет,

А Салтыкову генерала эполеты

Легли на плечи

На двадцать пятом от рожденья лете.

Суворов не был огорчен, казалось, тем

И не завидовал нимало.

– Вы не печальтесь, батюшка, —

Говаривал, бывало,

Наш Александр отцу не раз, —

Настанет, верю я, мой час,

Придет и мой черед,

Я иль погибну

Иль через всех их перепрыгну, – Он слов на ветер

не бросал

И обещанье, данное отцу, сдержал.

Фельдмаршалом Суворов стал,

Чей чин пожалован ему на самом пике славы

Екатериною за взятие Варшавы.

Нет, не в тиши безмолвной кабинета,

Не в келье одинокого поэта

Суворова военный гений

Ковался на полях сражений.

И вот

свое крещенье получит он

лишь в тридцать первый от рожденья год.

Он за фортуной гнался по пятам,

И случай вдруг явился сам.

В огне войны пылает пол-Европы,

Уж бороздит поля не плуг – окопы,

Уж за сраженьем следует сраженье,

Как мы б сейчас сказали,

Идут жестокие бои на пораженье.

А на границах западных России,

Как призрак, вдруг грозный Фридрих появился,

То был судьбы бесспорный знак,

Талант Суворова раскрылся.

Как Фридрих изьяснялся сам:

«Не могут орды дикие России

Сопротивляться благоустроенным войскам».

Суворов был крещен в сраженье Кунерсдорфском,

В нем русские войска с неслыханным упорством

Стояли насмерть под губительным противника огнем

И каждую отстаивали пядь,

Но не хотели отступать.

Сам Фридрих вынужден потом признать,

Что русских можно перебить,

но невозможно победить.

Итогом Кунерсдорфского сраженья

Явилось Фридриха с позором пораженье.

О боевом Суворова крещенье

Подробностей для нас история, увы, не сохранила.

И все…