Орос. Часть первая

Орос

Часть первая

Дело не в дорогах,

которые мы выбираем,

а в том, что внутри нас

заставляет выбирать

нас наши дороги.

О.Генри

1.

Мы лежали на траве, молча вглядываясь в звёздное небо. Прохлада весенней ночи мягко покусывала нас за локти и коленки. Пора было уже идти по домам, но в такие моменты не хотелось ничего, кроме как неподвижно лежать и безотрывно смотреть на громаду открывающейся перед глазами Вселенной. Мысли о предстоящей через пару месяцев поездке не давали мне покоя.

– Слушай, а поехали со мной?! – сказал я.

– Зачем? – Василич повернул ко мне своё простое, но полное в эту минуту туманных мечтаний, лицо.

– Ну, поступишь там в городе в какой-нибудь институт, будешь изучать звёзды, раз они тебе так нравятся.

Василич усмехнулся и молча несколько секунд продолжал вглядываться в черноту ночного купола, оставив вместо ответа на лице лишь снисходительную улыбку.

– Нет. Не хочу. Мне на них и смотреть достаточно, – сказал он после своего задумчивого молчания.

– Разве не интересно тебе? Ведь так красиво! Интересно же изучать то, что нравится.

– Именно, что красиво. А красота со знанием какое родство имеют?! И от того, что я буду о них больше знать, они красивее не станут!

Василич помолчал несколько секунд, глядя в испещрённую будто сахаром пустоту ночного неба.

– Я про Люську свою тоже сначала так думал, – продолжил он. – Мол, вот бы узнать её получше, ведь такая красивая!.. А теперь вот думаю, что лучше б просто так на неё и любовался со стороны до сих пор. Она бы и до сих пор для меня была самая красивая. Мне кажется, красивым что-либо делает в том числе неизвестность. Загадка, понимаешь?..

– А сейчас-то что? Вроде ведь и уродства не прибавилось у неё…

– Да, не прибавилось с виду-то. А вот узнал я её получше, и все её недостатки стали мне вдруг глаза мозолить. С виду-то и не видать ничего, на красоте не сказывается, но как вспомнишь характер её стервозный, так и красота будто затмевается вся, и смотреть на эту её "красоту" уже и не хочется.

– А всё равно, статная она у тебя баба! И ей, кстати, в городе жить было бы интереснее…

– Да мне б вот если б кого-нибудь не такого статного, а чтоб лучше лежала б вот так вот рядом со мной здесь ночью и звёздам дивилась бы. А то ведь одни цацки на уме, да тряпки… А насчёт жизни в городе, это ты не прав. Ей лучше быть королевой на селе, чем посредственностью среди равных. Ведь в городе её сразу другие заслонят, которые кроме красоты ещё и мозги какие-никакие имеют, да опыт.

Василич отвернулся, пытаясь даже в темноте скрыть своё отвращение.

– Она у тебя даже на Памелу Андерсон похожа, – усмехнулся я.

– На кого?

– Ну, голливудская актриса такая. Фигуристая, как твоя.

– Эх, ты… Фигуристая. Не в фигуре дело, когда о красоте толкуешь. Ну ничего, повзрослеешь, поймёшь.

Мы долгое время потом сидели молча, наслаждаясь тишиной. Я даже закрыл глаза, пытаясь представить себя в абсолютной пустоте ночного пространства, где нет ничего и никого, кроме меня. Поскрипывал лишь скворечник, раскачиваясь на своём деревянном шесте от лёгкого ветерка. Я открыл глаза и наблюдал за ним, пытаясь втиснуть его в своё опустевшее внутреннее пространство. На фоне звёздного неба он казался чем-то нереальным, будто пририсованным в фоторедакторе к идиллической картине вселенской пустоты. Он объединял два мира: огромный изначальный неизвестный мир Космоса, и такой до боли знакомый мир, созданный руками и гением человека; мир искусственный, неестественный по своей сути, и мир таинственный, почти не реальный для человека, и потому безумно прекрасный.

– Я просто думаю, – прервал мои ментальные практики Василич, – что чем меньше ты знаешь о чём-то, тем более это что-то кажется тебе прекрасным. Поэтому и боюсь я про звёзды читать. Они мне в своей неизвестности возможно только прекрасными видятся, а как начну их изучать, так и станут они для меня лишь частицей научного знания, лишённого этой самой притягательной неизвестности. И смотреть на них для меня уже будет не таинством, а практической обыденностью. Получается, что чем меньше ты знаешь о чём-то, тем оно прекраснее тебе кажется.

– Вот это ты красиво сказал, – ошарашенно произнёс я, пытаясь разглядеть серьёзное в тот момент лицо моего друга. Я не видел его, но знал, что сейчас он серьёзен. На подобные темы он шутить не умел.

Иногда Василич будто сбрасывал с себя маску деревенского простака и превращался в какого-то профессора, умеющего складывать слова в такие предложения, какими не могли разговаривать даже учителя в нашей школе. Я не понял смысла сказанного, но красота формулировки убедила меня в правдивости этого.

– Счастье иногда проявляет себя в форме невежества, – сказал Василич, продолжая смотреть на небо.

Я задумался ненадолго, а потом решил перевести разговор на другую тему.

– А я вот всё думаю, что такое это счастье… Все талдычат про него невесть что, а никто так точно и не знают, о чём говорят.

– Ну, счастье – это, наверное, когда ты всем доволен, – ответил Василич, и я будто услышал, как он улыбается.

– Да так-то я себе представляю, что это такое. Я вот чего думаю… слово-то для всех одно, а ведь для каждого оно по-разному звучит, да и значит совершенно разные вещи. Как же тогда все люди могут прийти в конечном итоге к одному и тому же счастью?!

Василич задумался немного, потом ответил:

– Так может и весь смысл в том, что все к своему счастью идут. Не бывает, по-моему, коллективного счастья. Коллективным бывает только помешательство.

– А вот ты счастлив, Василич?

– Я думаю, Колька, что счастлив, – мне показалось, что он ответил неуверенно. – Я всем своим доволен, да и лишнего мне не надо. Думаю, что всё, что нужно для счастья, у меня в наличии имеется.

– Ну, а как же, ты говорил, что с Люськой у тебя не лады?.. Ругаетесь, ссоритесь, интереса друг к другу не проявляете.

– А вот это, вообще-то, не твоё дело, Николай! – обиженным голосом ответил Василич.

– Ну, извини… – промямлил я и замолчал.

– Да ладно, – смягчился он через несколько секунд и ткнул меня кулаком в плечо. – Сам рассказал, сам и виноват. Это ты извини, что нагрубил. Волнует меня эта тема, только вот не думаю, что распространяться об этом следует кому-нибудь. Личные дела, они на то и личные, что знать о них должны только две личности. Хотя иногда так хочется кому-нибудь всё рассказать. Но ты не думай, Коль, что эти невзгоды не позволяют мне получать удовольствие от жизни. Ведь в этом и весь смысл: на фоне таких вот временных тёмных трудностей всегда потом отчётливее видны светлые моменты.

Василич встал, чтобы размять затёкшие от длительного сидения ноги и уставшую от запрокинутого положения головы шею. Я тоже встал и решил пройтись вокруг скамейки несколько кругов. Ночь была тёплая, только сидеть на остывшей земле было холодно. Со стороны полей поддувал тёплый весенний ветерок, нёсший с собой скорую жару, и только из глубины разверзшейся под нами пропасти чёрная бесконечность дышала какой-то сырой безмолвной прохладой.

– Вот ты правильно сказал, что счастье для каждого по-своему светит, – сказал Василич, смотря в непроглядный мрак тёмной бесконечности под нами. – Вот и мне оно тоже по-своему светит. Может, мои нелады с Люськой – это тоже необходимая составляющая моего счастья?.. Кто знает, к чему это всё может привести со временем…

– Веришь в судьбу? – с насмешкой в голосе спросил я.

– Всё оно окупится со временем. Да и к тому же, помимо Люськи, вон сколько всего интересного вокруг! Да хотя бы, вон, на небо глянь! Как оно, а?!

Василич поднял руки вверх, будто пытаясь обнять необъятную черноту наверху, усыпанную светящимися точками.

– Ну, это-то да! Тут не поспоришь! – сказал я, не поднимая головы. Шея жутко болела, не очень хотелось поэтому снова заставлять себя напрягаться, чтобы увидеть привычную картину. – А всё же любовь – важная составляющая счастья, я думаю. Без неё завянешь совсем.

– Как у тебя с Катькой? – неожиданно спросил он, застав меня врасплох таким резким беспардонным соскоком с почти философской темы к совсем прозаичной обыденности.

– С какой ещё Катькой? – спросил я, стараясь придать голосу максимальное удивление.

Я сделал вид, что не понял вопроса и напустил на себя образ возмущённого таким бесцеремонным вмешательством в свою личную жизнь человека.

– Да ладно тебе. Мою жизнь обсудили, теперь твоя очередь, – засмеялся он и снова пхнул меня в плечо рукой.

Тогда я ещё никому не рассказывал, что мне нравится Катя, считая отношения в то время чем-то неприличным для пацана, «романтической тошнотнёй», как называли это мои одноклассники в основном из окружения Петро. Я, в свою очередь, никак не стремился прослыть в этом окружении романтичной натурой, иначе издевательств, шпыняний и насмешек было бы не избежать до самого окончания школы. В детские годы, несмотря на то, что все только и думали об этом, изо всех сил всё же пытались придать всему этому образ чего-то противного и постыдного.

– Да ладно тебе глаза-то выкатывать! – усмехнулся Василич. – Видел я, как ты на неё смотришь. Случайно, само собой. Я за тобой не слежу! – Василич поднял руки, будто защищаясь от дальнейших нападок, и рассмеялся. – Ещё и шепчешь что-то себе под нос!

Василич продолжал добродушно смеяться, а я продолжал заливаться краской, благодаря ночь за невозможность увидеть моё растерянное покрасневшее лицо.

– Ладно, не горюй! – похлопал меня по плечу Василич и усмехнулся. – Никому я не расскажу твою страшную тайну!

Василич перестал смеяться и повернулся ко мне, потом взял меня за плечи и развернул к себе лицом.

– Только запомни навсегда, что нет в этом ничего постыдного! – вдруг очень серьёзным тоном сказал он. Лицо его в темноте, озарённое отблеском звёзд, вдруг приобрело очертания какого-то святого лика, срисованного с одной из старых икон, которые я от скуки разглядывал в церкви во время служб. – За свои чувства иногда и подраться не стыдно!

Он отпустил меня и снова повернулся лицом к мраку, но этот его жёсткий хват за мои плечи оставил не только физические ощущения неудобства, но и какое-то чувство духовной близости, которое я тогда так и не смог осознать. Единственное, что я тогда понял, это то, что Василич не смеялся над тем, что у меня появился объект влюблённости, а, наоборот, поощрял это.

– Вот нравится она мне, хоть и не знает этого! – сказал я, осмелев от посетившего меня чувства уверенности. – И я ей вроде нравлюсь…

– Поверь мне, она знает! – с улыбкой сказал Василич. – Даже если ты ей ничего не говорил. Это всё не словами передаётся.

– А чем же? – удивлённо спросил я.

– Разговором душ друг с другом, – тихо сказал Василич.

– А вот могу я считать её своей девушкой тогда? – не задумываясь над этими таинственными словами Василича, спросил я.

– Эх, ты, шустряк! – рассмеялся Василич. – Разговор разговором, взгляды взглядами, но они ещё не дают тебе полномочий считать, что у вас уже что-то серьёзное есть.

– Так ведь, и не надо вроде никакого официального документа для этого…

– Документа-то не надо, а вот согласие её может потребоваться, – Василич снова рассмеялся. – Эх, ты, Колюха, скоро уж восемнадцать тебе, а ты простых вещей не знаешь!

– Да как-то не до них было, – обиженно пробурчал я.

В этот момент во мне вдруг промелькнула какая-то не замечаемая мной доселе мысль о том, что мне чего-то очень не хватает, и эта мысль, промелькнувшая в голове словно падающая звезда, прочертила в моём сознании затянувшуюся тут же через пару мгновений черту сомнения в том, счастлив ли я сам.

– Ладно, поздно уже, пойдём по домам, а то у меня мама волноваться ещё начнёт, а коли так, то жди беды!.. – сказал я, ошарашенный этим очень неприятным для меня ощущением неуверенности в себе.

– Иди, Коль, а я ещё посижу немного, – сказал Василич и снова мягко опустился на траву.

2.

Меня зовут Николай Харитонов. Я пишу эти заметки в возрасте уже достаточно зрелом, чтобы помнить все нюансы собственной жизни, поэтому воспоминания о моём детстве носят в большей степени отрывочный характер, не предполагающий возможности откапывать в собственной памяти какие-то мелкие детали своего взросления. Однако все те личностные образы, которые отпечатались в моём сознании с самого раннего детства, хотя и слегка потёрлись от времени, но остались такими же незыблемо чёткими в моём отношении к ним. Люди, которых я встречал на протяжении всей своей по большей части страдальческой жизни оставили свои неизгладимые следы, каждый из которых лёг в основу моей припозднившейся свободы от каторги собственных страхов, но и оставил заметный осколочный шрам, который словно шрапнелью раздирал в клочья моё сердце.

На момент моего обучения в одиннадцатом классе школы посёлка Даниловский в глубинке российской сибирской провинции я водил дружбу с мужчиной тридцати лет по имени Иван Васильевич, которого я, в силу солидной разницы в возрасте, уважительно называл просто Василичем. Несмотря на разницу в возрасте, Василич подспудно испытывал какую-то необъяснимую тягу ко мне и с по-настоящему отеческой заботой оберегал меня и воспитывал в период моего взросления, пришедшийся на нашу с ним дружбу. Сам он, впрочем, об этом своём чувстве неподдельной дружбы и даже, возможно, скрытой отеческой любви ко мне, никогда не говорил, хотя и был не по-деревенски открытым и разговорчивым мужиком.

Василич имел по-настоящему деревенский вид, являвшийся следствием деревенского образа жизни и большого объёма настоящего деревенского ручного труда, однако было в его облике и поведении что-то такое, что выделяло его на фоне всех остальных. Он был невысокий, плотный, коренастый, имел узкое обветренное – либо загорелое, в зависимости от сезона – лицо и длинные руки с огромными ладонями. Единственное, что выдавало его совсем не деревенскую манеру общения и сдержанности, была его приветливая, всегда слегка улыбающаяся физиономия, придававшая ему оттенок какой-то романтичной интеллигентности. Внешностью он не был каким-то выдающимся из окружения человеком, разве что его молчаливость и скромная замкнутость немного претили манере общения его коллег и знакомых, поэтому среди них он заслужил репутацию одиночки. Однако он не был изгоем, потому что его персональное одиночество не кололо его шипами отчуждённости, а казалось в нём мягким и открытым, как его улыбка, и придавало ему загадочного шарма и ощущения того, что он был рождён быть один.

Уважение и славу среди жителей деревни Василич заслужил тем, что в возрасте двадцати двух лет спас троих детей из бурного потока весенней реки. Дети пришли на берег в конце марта, когда весеннее солнце уже начало подтапливать и оголять скованные льдом берега реки. Вся она не замерзала никогда из-за сильного течения, лёд схватывал её только по берегам, а подтаявшие на солнце и размытые снизу течением, такие берега становились главной опасностью для рыбаков и просто случайных зевак, решивших полюбоваться долгожданным весенним паводком. Василич тоже пришёл тогда на берег и смотрел на бурный весенний танец воды немного ниже по течению. Когда он увидел, как река несёт мимо него кричащих о помощи детей, он, не раздумывая, бросился в воду. Двоих он вытащил тут же, потому что они оба зацепились за бревно, застрявшее между двух больших камней. За третьим, уже потерявшим сознание, пришлось проплыть около ста метров. Когда он, задыхаясь от холода и таща на себе двоих подростков и подгоняя третьего, завалился в первый же от реки дом, старуха Машка, которая жила в этом самом доме и имела сомнительную репутацию слабоумной, долго не раздумывая, свалила всех троих к печке, раздела и побежала прямиком в дом фельдшера, жившего недалеко. Два ребёнка схлопотали воспаление лёгких, но быстро оклемались, третий отделался испугом и страхом воды на всю жизнь. Василич же заслужил благодарность всего посёлка и славу, которой не хотел и к которой не стремился, но которая следовала за ним по пятам до конца его не слишком долгой жизни.

Василич был женат на местной деревенской "звезде" – "светской львице", как выразились бы в городе, – красавице Люське. Главной заботой и обязанностью Люськи в деле поддержания своего имиджа были бесконечные сплетни с подругами и постоянное "слежение за собой", выражавшееся прежде всего в ежедневном продолжительном ритуале накладки на лицо толстого слоя дешевой косметики. Слажена Люська была не по-деревенски: и в помине не было массивной деревенской фигуры, выдававшей физический труд как основное средство выживания, зато была измученная долгими многочисленными диетами осиная талия, выглядящая на фоне порядочного размера груди и бёдер неестественно узкой. Хотя Василич и стремился создать у других представление об их семейной идиллии, практически все, включая меня, невооружённым глазом видели напряжённость в их отношениях. Василич был человеком думающим, чего нельзя было сказать о его благоверной, отличавшейся ветреностью как в поведении, так и в мыслях. Василич не пил и не курил, а потому к своим тридцати с небольшим годам сохранился намного лучше всех своих сверстников. И Люська, с присущим ей от природы лицемерием, выбрала себе в мужья молодого здорового местного героя, чтобы не приходилось краснеть перед подругами за свой выбор, потому что их завистью она постоянно подпитывала свой растущий эгоцентризм. Как ребёнок, у которого во дворе была самая дорогая игрушка, она ловила завистливые взгляды подруг и лишь снисходительно улыбалась, пожимала плечами и закатывала глаза, представляя в лице своего мужа дар провидения и любовь, ниспосланную не иначе как с небес. Она получала от этой игры чуть ли не чувственное наслаждение. Главной загадкой для меня оставалось то, почему Василич не отказался от этой ветреной особы, которая, несмотря на свою выдающуюся внешность, всё же терялась на фоне его интеллигентного приличия со своей постоянной манерой материться и смеяться как мерин.

Василич с детства имел какую-то неодолимую беспричинную тягу к звёздам. Каждую ночь, когда небо вспыхивало светом тысяч маленьких точек, он шёл на обрыв и подолгу молча и жадно, с неприкрытой страстью и радостью в глазах, любовался светлой полосой Млечного Пути и созвездиями, названий которых он даже и не знал. Эта его страсть и положила начало нашей с ним дружбе.

Однажды ночью я гулял за пределами деревни и забрёл к обрыву, где, неотрывно глядя вверх, сидел Василич. Однако я не сразу узнал его, а узнав, не сразу решился подойти. Несмотря на свою внешнюю открытость и готовность всегда безвозмездно помочь, Василич слыл в деревне сомнительной славой зануды и отшельника, а к таким подходить всегда казалось опасным. Репутация сложилась ещё в школе, где он всегда учился на отлично, а после подтвердилась многочисленными сослуживцами и товарищами, в кругу которых он частенько любил пофилософствовать и завернуть какое-нибудь не знакомое никому, кроме него самого, словцо. Однако никто из них никогда не смел сказать о нем ничего плохого даже у него за спиной.

Практически каждый, кто знал Василича, испытывал к нему беспричинное чувство уважения за его доброту, широкий ум и трезвый взгляд на вещи. Эти же качества, по иронии судьбы, всех от него и отталкивали. Однако были и причины для подобного уважения, потому как насчитывалось не меньше сотни человек, которым Василич в нужное время помог справиться с какой-либо проблемой. Всё это позволяло поставить его в отдельную категорию местных почти-святых, что безвозвратно отдаляло его от всех остальных деревенских обывателей. У него не было близких друзей, но почти каждый в деревне считал его своим товарищем. Даже Петро, главный деревенский дебошир, не смел никогда сказать ничего плохого Василичу в лицо, лишь изредка посмеиваясь над его странным нелюдимым характером, когда тот отказывался с ним выпить, на что Василич лишь добродушно улыбался своей всепрощающей улыбкой пророка. Подобная репутация "хорошего парня" послужила надёжной основой для того, чтобы на него обратила внимание первая деревенская красавица, уставшая от однообразия пьяных зазывал.

В общем, репутация Василича в деревне была репутацией отшельника, немного чужого, но всегда такого необходимого окружавшим его людям, поэтому и близкое общение с ним сулило лишь зачисление в категорию "странных", к которой принадлежал он сам.

– Василич, ты? – негромко спросил я, ч…