Осенняя почта

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Агапова Ю., Торин В., Аксенова М., Андреева Е., Сычева М., Бауэр А., 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Юля Агапова. Игра в прятки

Мы бежали из квартиры, в которой прожили все мои пятнадцать лет. Мама надеялась вскоре найти съемное жилье «по хорошей цене», но ничего подходящего так и не подвернулось, а оставаться там было уже невмоготу. Поэтому мы оказались здесь.

Мама шла впереди. Она катила коляску с самым ценным: с кульком Федором и продуктами. За ней тащился Ваня. Грузовик на веревочке подпрыгивал на каждом торчащем из земли корне. Плюшевый серый заяц по имени Огрызок в пластиковом кузове тоже охотно подпрыгивал. Он же заяц.

Я шла последней. Одной рукой тянула за собой неповоротливый чемодан на колесиках, другой держала телефон и записывала подруге голосовое:

– До конца сентября точно здесь проторчим. Мама договорилась, буду пока на удаленке. Деревня деревней, конечно… Спасибо, туалет не на улице. Якобы там даже ванна есть. Короче, номер люкс.

Мама затормозила и обернулась.

– Лер, там река впереди.

Я подняла глаза от телефона: высокая жухлая трава с соцветиями-метелками, охваченная туманом, рокот воды – и надо всем этим наспех состряпанный мост.

– Мост уж больно узкий, – продолжила мама. – За Ваней присмотри, пожалуйста.

Я кивнула, и процессия двинулась дальше.

Мост состоял из бетонных плит, кое-как подогнанных друг к другу, так что на стыках образовались выпуклые швы. Ржавые металлические перила приходились Ване по макушку, а вертикальные стойки под ними чередовались редко – не только Ваня, но и я сама легко скользнула бы между ними при желании. Только я прекрасно знала Ванин характер. Мой брат не такой, как большинство пятилетних мальчиков, он никуда не полезет. Он будет идти строго вперед, глядя маме в спину. И мама знала это тоже.

Я включила на телефоне камеру и стала снимать воду, шумевшую под ногами. Ручей быстро уносил опавшие листья и тонкие сухие ветки, местами темпераментно закручивался вокруг древесных обломков, застрявших на дне.

Я перевела камеру на идущего впереди Ваню. Грузовик послушно шуршал по плитам, прибавляя громкости на стыках.

На одном таком стыке Ваня запнулся. Он удержался на ногах, только рванул веревочку грузовика сильнее обычного. На моем экране грузовик дернулся и перевернулся. Огрызок вылетел из кузова и сиганул за край моста.

Упс! Я сунула телефон в карман и посмотрела вслед тихо уплывающему зайцу.

Ваня еще ничего не понял. Он остановился, чтобы поставить грузовик на колеса. Обернувшись, замер и захлопал глазами.

– А где? – спросил он, не отрывая взгляда от лежащего на боку грузовика, – у того все еще крутилось заднее колесо.

– Вань, мы тебе нового купим.

Я знала, что это не поможет. Грузовик и Огрызок были для брата целым миром.

Мама уже пересекла мост, когда Ваня из беззвучного режима перешел на рев.

– А-а-а-а-а-а…

– Что там у вас случилось?

Я протянула Ване руку:

– Идем. Зайца не вернуть.

– А-а-а-а-а-а…

Я начала терять терпение:

– Ваня, надо идти, пока еще кто-нибудь не свалился.

Мама оставила Федора на том берегу и вернулась на мост.

– Что такое? – Она перевела взгляд на грузовик. – А, все ясно. Предлагала же убрать в коляску.

Она вздохнула и села перед Ваней на корточки.

– Такой классный был Огрызок, да? – Мама заглянула в сырое Ванино лицо.

Тот вернулся в беззвучный режим, обнял маму за шею.

Так они пробыли совсем недолго. Всхлипнув пару раз, Ваня отпустил маму. Он поставил грузовик на колеса и снова взял веревку.

Шествие возобновилось.

Я всегда поражалась этому человеку. Если бы я вот так потеряла что-то ценное, то стояла бы и рыдала на мосту, пока не сбежалась вся деревня.

Мама и давила на дверь всем телом, и, наоборот, тянула на себя, одновременно пытаясь повернуть ключ в замочной скважине, но тот не шел ни влево, ни вправо.

Ваня терпеливо наблюдал. На его ресницах все еще блестели остатки слез. Кулек Федор сопел в коляске. Я строчила комментарий к видео, которое только что выложила.

Щелчок.

Мама выдохнула и распахнула дверь.

Перед нами оказалась просторная крытая веранда, по полу которой разбежались во все стороны черные птицы. Когда мама шагнула внутрь, птицы взметнулись к потолку и расселись на толстых потрескавшихся балках.

Я оторвалась от экрана, заглянула в дверной проем.

– О, класс! Мы в вороньем гнезде.

– Это галки, – сказала мама. – Отойди-ка, надо коляску вкатить.

– А как они сюда попали? – Ваня уже стоял посреди веранды и крутил головой.

– Понятия не имею, – ответила мама, пристраивая коляску в свободном углу.

В длинной стене, одной из двух, что граничила с улицей, хмурились решетчатые окна – от пыли такие же серые, как сегодняшнее небо.

Глядя на них, мама пожала плечами:

– Окна все глухие.

Потом она взялась хлопать себя по карманам плаща. Искала ключ от следующей двери, той, что вела «во внутренние апартаменты» (смешно! Надо в блоге так написать). Между делом мама осматривала веранду.

– Через чердак забрались, – подняла она глаза к прямоугольнику, вырезанному в потолке.

Этот проем не был закрыт никакой дверкой. Отсюда, снизу, к нему вела деревянная приставная лестница, которая уходила в черноту.

– О, а вот и обещанная стиралка!

– Выглядит как доисторический монстр, – сказала я.

– Главное, чтобы работала.

Наконец ключ нашелся. На этот раз дверь поддалась быстро и поздоровалась протяжным скрипом.

Обогнув маму, Ваня шагнул через порог, за ним грохотнул грузовик. Вместе с грузовиком, минуя тесную прихожую, брат двинулся прямиком в комнату.

– Ваня, обувь! – опомнилась мама, которая дома пристально следила за тем, чтобы ни одна нога в ботинке не ступала мимо придверного коврика.

Ваня остановился. За ним и грузовиком тянулись следы, отпечатанные во внушительном слое пыли.

– Ладно, иди, – махнула рукой мама, – все равно везде мыть.

Я шагнула в прихожую второй. Из кармана ветровки, которую повесила на древний металлический крючок, достала телефон и включила камеру.

– А вот и проклятый старый дом, – прокомментировала я, сквозь дверной проем наведя камеру на маму, которая еще возилась на веранде: отсоединяла люльку с кульком Федором от коляски.

Налево от входа виднелась кухня. Направо, сразу за крючками для одежды, – узкая дверь.

– Вау, санузел! Не спа-салон, но тоже пойдет.

Я отодвинула негнущуюся шторку, та зазвенела металлическими кольцами-крокодильчиками, обнажая желтоватую, но в целом вполне приличную чугунную ванну. Я повернула вентиль.

– И даже вода идет! Без тины и головастиков.

Не выключая камеры, я зашла в комнату. Слева от входа торчал белёный печной бок.

– А это, кажется, печь. Но не вся. Ма-ам, а почему печь так странно здесь торчит?

– Подумай.

– Ну, не знаю. На кухне не поместилась, что ли? Так, ребят, давайте ваши ставки: что с печью?

Мама уже наводила здесь свои порядки. Она наклонилась над выдвинутым ящиком древнего комода в простенке между двух окон и вынимала стопки постельного белья.

– Так, это все надо срочно перестирать, – сказала она.

Здесь же на комоде покачивалась люлька с Федей, который продолжал безмятежно спать.

– Вся мебель здесь доисторическая. Скрипучий диван, стол с облупившимся лаком, стулья разных биологических видов, а этот кошмарный шка-а-а-аф… Я даже боюсь его открывать. Там, наверное, скелеты горой навалены.

– Пойду запущу стирку, – сказала у меня за спиной мама. – Поглядывай на Федю, пожалуйста.

Я привычно кивнула и тут же переместилась в соседнюю комнату. Кулек не умел еще даже переворачиваться на живот – куда он денется с этого комода?

Вторая комната была раза в три меньше первой. Здесь помещались только узкая кровать и тумбочка. И что-то зудело. Я приблизилась к окну и кончиками пальцев отодвинула серую от пыли тюлевую занавеску.

– Какая гадость! Тут еще и целый подоконник доисторических мушиных трупов.

Я поднесла телефон к одной из мух, опрокинутых на спину, – та крутилась вокруг своей оси с неистребимым «з-з-з-з».

– И одна наша современница, – скривилась я. – Так, что за окном? Фигня какая-то. Где вот это вот: «…в багрец и золото одетые леса»? Поглядите на эти деревья. Листьев вообще нет. И яблоки, главное, висят… Как декорация из этого… Поп-ап? Маш-пап? Папье-маше, во! А дальше вообще ничего нет. Один туман. Мы in the middle of nowhere.

Я выключила камеру и встала в проеме между комнатами, наблюдая, как мама берется поочередно за углы покрывала, под которым прятался диван, и складывает их к центру – аккуратно, только бы не потревожить тысячелетнюю пыль.

– Так, Ваня, забирайся и сиди, пока я пол не вымою.

Ваня залез на диван с ногами и принялся возить грузовик по его спинке.

На телефон пришло сообщение.

– Ма-ам, мне тут пишут, что в деревнях дома строят вокруг печки.

– Ну. – Мама положила пыльный сверток на пол.

– Правда, что ли?

– А ты не видишь? У нее бока во всех комнатах торчат.

– Это дом, что ли, так обогревается?

– Гений, а не ребенок.

– А центральное отопление?

– Лер, мы не в центре, мы в деревне.

– И че, нам придется топить печь?

Мама посмотрела на покрывало.

– Слушай, может, пока я с полом вожусь, ты выхлопаешь это? Я на веранде хлопушку видела.

– На-а-а-ва-годние игрушки, све-е-чи и хлопушки… – начала я.

– Так что?

– Да бесполезно его хлопать, стирать надо.

Я подошла и устроилась на диване рядом с Ваней, в уголке у подлокотника.

– Не могу я сунуть в машину покрывало с вековой пылью. – Мама принялась натягивать резиновые перчатки, доходившие ей до локтей. – Испортим еще. Кто нам ее потом чинить будет?

– Ладно, только чуть позже. Мне тут кое-что выложить надо.

– Давай хотя бы до темноты.

Мама подняла пыльный конверт и на вытянутых руках понесла на веранду.

Скоро я услышала, как в ванной струя воды звонко ударяет в дно оцинкованного ведра.

Потом мама прошла с полным ведром мимо нас, кренясь от тяжести.

– Ваня, почему до сих пор в ветровке? – бросила она. – Лера, пусть разденется.

– Пусть, – пожала плечами я.

Ваня перестал возиться с грузовиком, снял ветровку и положил мне на колени.

– И зачем она мне?

– Я не дотянусь до крючка, – вернулся к грузовику Ваня.

– Я отсюда тоже не дотянусь. – И бросила куртку на подлокотник.

Только включила фронтальную камеру, чтобы записать еще одно видео, как из маленькой комнаты опять мамин голос:

– Ле-е-е-ер…

– Ну что?!

– Разбери, пожалуйста, чемодан. Сложи все в шкаф. Только его, наверное, изнутри надо протереть сначала.

Я перевела взгляд на темно-коричневое чудовище.

– А это срочно?

Мама появилась с ведром, полным черной воды.

– Когда нам что-то понадобится, придется спешно перетряхивать чемодан. А так уже все под рукой будет. – Она тыльной стороной ладони убрала со лба взмокшие волосы. – Вон Феде скоро подгузник менять, а подгузники в чемодане.

Я поджала губы.

– Ладно, сейчас.

Телефон три раза подряд звякнул уведомлениями. Посыпались реакции на мой видеоотчет.

Когда я ответила на последний комментарий, мама уже домывала большую комнату.

– Мне скучно. – Ваня оставил грузовик на спинке дивана, а сам сел с кислым видом и опустил голову. – Я по Огрызку скучаю.

– Поиграй в конструктор, – попыталась я опередить слезы брата.

– Он в чемодане.

Я перевела взгляд на чемодан, что так и стоял рядом с комодом – нетронутый.

– Книги там же?

Ваня кивнул.

Снова звякнул телефон. Я глянула на экран.

– Тогда не знаю, – я опять погрузилась в комментарии, – придумай что-нибудь.

Мама громыхала ведром в ванной. Кажется, по новой набирала воду.

Ваня слез с дивана и вышел.

Я услышала, как он уговаривает маму поиграть с ним в прятки. Вскоре она встала передо мной с мокрой тряпкой в руке.

– Лер, поиграй с ним, пожалуйста. У меня тут куча дел еще.

– Нет, только не прятки! – запротестовала я. – Сейчас я сделаю чай, а потом достану ему конструктор. На кухню ведь уже можно?

– Можно, – вздохнула мама.

На кухне я с сомнением глянула на металлический чайник со свистком. Что там внутри творится? Еще, поди, жизнь какая-нибудь кишит.

Я попробовала снять крышку, потянув за пластиковую пимпочку, но крышка сидела, точно приклеенная. Я дернула посильнее, и пимпочка осталась у меня в пальцах, а вот крышка не поддалась. Тогда я сняла с короткого носика свисток и заглянула внутрь. Ни черта не видно. А чего я ждала?

Обреченно подставив носик под кран, набрала немного воды. Как хорошо, что здесь есть водопровод и не надо таскаться куда-нибудь на родник. Я поболтала чайником из стороны в сторону и, затаив дыхание, перевернула его над белой эмалированной раковиной – и когда только мама успела ее почистить?

Чайник выплюнул на удивление прозрачную воду.

Через несколько минут кухню заполнил гул закипающей воды, который вскоре разорвал тонкий свист.

Когда я с подносом вернулась в комнату, Ваня, спрятав лицо в ладонях, считал:

– Двадцать восемь, двадцать девять, двадцать десять. Я иду искать.

Я хлопнула поднос с содержимым на стол и вытянула из заднего кармана джинсов телефон, чтобы сфотографировать нехитрый натюрморт: фарфоровый чайник с букетом полевых цветов на боку, три кружки совсем из другого комплекта, блюдце с печеньем, густо обсыпанным корицей, – хорошо, что перед отъездом уговорила маму заглянуть в пекарню.

– Мама, ты где? – позвал Ваня.

– Слушай, – сказала я ему, не отрываясь от телефона, – в прятки не так играют.

– Ее нигде нет.

– Где-то она точно есть.

– Я везде уже искал.

– Если не нашел – значит, не везде.

Я налила чай только в одну кружку, раз остальным было не до того.

За спиной заворочался Федя.

– Нет, Кулек, – шепнула я, – только не сейчас.

Но Федя уже вовсю кряхтел.

Я отхлебнула из кружки и пошла в соседнюю комнату. Там заглянула под кровать: пусто и – после маминых стараний – чисто. Ни клубов пыли, ни монстров, ни мамы. А больше заглядывать было некуда.

Теперь Федя уже ревел. Чертыхнувшись, я пошла к нему. Взяла на руки, попыталась покачать, как делает мама, – не сработало.

Ваня смотрел на меня так, словно чего-то ждал. А что я могу сделать?

– Мама сейчас придет, – сказала я ему, перекрикивая Федю.

Не может ведь она упрямо сидеть в своем укрытии, слушая, как надрывается младенец.

– На веранде смотрел? – зачем-то спросила я Ваню, хотя понимала, что мы оба услышали бы, как скрипит дверь.

Ваня побежал проверять.

Перекладывая Федю с одной руки на другую, я подошла к окну. Туман подкрался к самым стеклам. Он окутал деревья так, что стволы и яблоки отдельными пятнами виднелись тут и там, словно карандашные штрихи на белом листе, растушеванные пальцем.

Я представила себе дом снаружи – одинокий, обложенный туманной ватой со всех сторон. Вата густеет, заползает в дымоход и появляется на кухне через широко открытый зев белой печки.

Что Ваня делает там так долго?

Тут он явился:

– На веранде нет!

Федя выпутался из пеленки и рубил руками воздух.

Так, что делает мама, когда Кулек не в настроении?

Ваня снова куда-то убежал, но тут же вернулся. В руке он держал бутылочку с соской. Пустую.

Я кивнула и положила Федю поперек дивана. С ним на руках приготовить смесь я не смогу. Да и со свободными руками не уверена, что получится. Я ни разу этого не делала.

На кухне заглянула в неразобранный пакет с продуктами, из которого полчаса назад достала чай с печеньем. Ни одной банки со смесью. Черт, неужели в чемодане?!

Я рванула обратно в комнату.

Ваня, стоя у дивана на коленях, с серьезным видом поглаживал Федю. Жаль, это не помогало. Голодный Федин плач переходил в визг.

Я с грохотом опрокинула чемодан на пол и прожужжала молнией. Так, одежда, подгузники (кстати!), конструктор, удлинитель… Серьезно?! О, погремушка! Я отложила в сторону пластикового медведя с кольцом вместо туловища и бренчащими шариками в голове.

Моя собственная голова сейчас походила на этого медведя. В ней тоже все гремело. Злость на маму, крик Феди и раздражение тихой покорностью Вани, который не задавал вопросов, не ревел, ничего не требовал, как будто уже знал что-то и смирился, – все это собралось вот такими горошинами в голове и, перемешиваясь, непрестанно бренчало.

Банка! Я повернула находку этикеткой к себе.

Да, то что надо.

Я вернулась на кухню, чтобы заняться смесью и хоть немного отдалиться от этого крика. И как Ваня его выдерживает?

Так, «Состав…», «хранить в сухом темном месте…», где же это? Вот: «Способ приготовления»!

Вскипятить воду.

Я вылила остатки воды из чайника в эмалированную кружку и открыла кран.

– Надо из бутылки.

Я вздрогнула. В проеме стоял Ваня.

– Что? – Я завернула вентиль.

– Мама воду для Феди из бутылки берет.

– Вань, какой бутылки?

– Такой, – брат развел ладони, отмеряя высоту бутылки, и добавил: – На ней еще розовое.

Я кинулась все к тому же пакету с продуктами.

– Эта? – вытащила я полуторалитровую пластиковую бутыль с розовой этикеткой.

Ваня кивнул.

Пока я изо всех сил встряхивала бутылочку с готовой мутной смесью – так велено по инструкции, – Федя уже не кричал, а хрипел.

Когда я приложила бутылочку к его посиневшим губам, Кулек даже не сразу понял, что происходит. Но вот наконец вцепился в соску и затих.

Я выдохнула. Погремушка в голове убавила звук.

– А ты руки вымыла? – вдруг спросил Ваня.

О чем это он?

– Мама, чтобы еду Феде делать, сначала руки с мылом моет.

Я промолчала.

Когда Кулек опустошил бутылочку, к нему подошел Ваня с погремушкой в руке.

Я снова удалилась к окну, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь туман.

Во мне боролось ощущение абсурдности происходящего с отчаяньем. Заново обходить дом бесполезно. Будь мама здесь, она бы не дала Кульку так долго рыдать. Давно вышла бы и взъерошила Ванины волосы, посмеявшись, что он забыл поискать в самом очевидном месте. Мне напомнила бы разобрать чемодан. А еще затопила бы печь. Я поежилась – дело шло к вечеру, и дом, в котором и без того не было жарко, начал остывать.

Куда она могла деться вот так, не сказав ни слова, оставив нас троих?

Я вышла в прихожую и сняла с крючка ветровку.

– Ты куда? – послышалось из комнаты.

– Посмотрю на улице. Я быстро.

Когда я появилась на веранде, галки метнулись в разные стороны. Я вздрогнула – успела про них забыть. Глянула на скомканное на полу покрывало – пыльная куча все ждала, когда ее выхлопают.

Отодвинув щеколду на двери, я распахнула дверь на улицу. Но улицы не было. Она превратилась в сплошное сырое облако.

Я шагнула за порог – и остановилась. А если я тоже пропаду в этом тумане? А там Ваня с Кульком.

Тогда я решила просто позвать маму. Уже открыла рот и набрала воздух в легкие, глотнув часть белого облака, но замерла. Губы сомкнулись. А если из этой белой мути на мой зов явится вовсе не мама?

Мы впервые в этой глуши. Кто тут есть, кроме нас? Что вообще у них здесь происходит? И стоит ли привлекать к себе внимание?

Я шагнула обратно и тихо закрыла дверь. В прихожей вернула ветровку на крючок.

Федя спал в люльке, кое-как обернутый пеленкой. Ваня сидел за столом, глядя на лежавшего перед ним медведя-погремушку. Он даже не поднял на меня глаз.

Я села рядом, выдохнув кусочек тумана, который проглотила на улице.

– Ты есть не хочешь?

Ваня помотал головой, и я кивнула в ответ – мне тоже совсем не хотелось.

Потерянный Ванин вид не давал мне самой окончательно потеряться. Или разрыдаться, как Федя. Я залпом выпила остывший чай.

Надо хоть как-то разорвать эту отвратительную тишину. Я взглянула на развороченный чемодан. На ворохе вещей лежали «Сказки народов мира».

– Хочешь почитать?

Ваня пожал плечами.

Я принесла книгу за стол.

– Вы с мамой по порядку читаете?

– Там закладка, – ответил Ваня.

Я открыла разворот, заложенный фантиком от конфеты «Загадка».

– «Кукушка. Ненецкая сказка», – прочитала я. – «Жила на земле бедная женщина. Было у нее четверо детей». – Я перестала читать, потому что света не хватало и я еле различала строчки.

Подняла глаза к потолку и увидела запыленную люстру с пластиковыми подвесками, какие тысячу лет назад были в каждом доме. Встала и щелкнула выключателем – ничего. Люстра даже не мигнула.

– Так, понятно, мы тут еще и в темноте сидеть будем.

– А это? – Ваня указал на настольную лампу, притулившуюся в углу одного из подоконников.

Я подошла и глянула на лампу сверху, через большое отверстие в стеклянном белом абажуре.

– Ну, лампочка там есть.

Я воткнула шнур в ближайшую розетку. Сквозь молочное стекло заструился мягкий свет.

– Ну хоть что-то! Только до стола не дотянется… Хотя подожди.

Я повернулась к чемоданному вороху и вытянула из него удлинитель. Какая мама предусмотрительная. Я бы ни за что не додумалась взять с собой это.

Скоро лампа уже очертила круг света на коричневом столе. Мы с Ваней придвинулись поближе.

– Значит, так. – Я нашла место, где остановилась. – «Было у нее четверо детей. Не слушались дети матери. Бегали, играли на снегу с утра до вечера. Вернутся к себе в чум, целые сугробы снега натащат…»

– Куда вернутся? – перебил Ваня.

– Чум – это жилище такое на Севере. Ну, там, где снег круглый год, – пояснила я и продолжила: – «…целые сугробы снега натащат на пимах…»

Я запнулась и посмотрела на брата:

– Даже не спрашивай. Я не знаю, что за пимы.

Ваня кивнул.

– Так, «…целые сугробы снега натащат на пимах, а мать – убирай. Одежу промочат, а мать – суши. Трудно было матери».

Откуда-то явилась бодрая муха и взялась нападать на стеклянный абажур.

– «Один раз летом ловила мать рыбу на реке. Тяжело ей было, а дети ей не помогали. От жизни такой, от работы тяжелой заболела мать. Лежит она в чуме, детей зовет, просит:

– Детки, воды мне дайте. Пересохло у меня горло.

Не один, не два раза просила мать. Не идут дети за водой. Старший говорит:

– Я без пимов».

Я оторвалась от книги:

– А, я поняла, это варежки! Ну так вот. «Другой говорит:

– Я без шапки.

Третий говорит:

– Я без одёжи.

А четвертый и совсем не отвечает. Сказала тогда мать:

– Близко от нас река, и без одёжи можно за водой сходить. Пересохло у меня во рту. Пить хочу!

Засмеялись дети, из чума выбежали. Долго играли, в чум к матери не заглядывали. Наконец захотел старший есть – заглянул в чум. Смотрит он, а мать посреди чума стоит. Стоит и малицу надевает».

Я пожала плечами:

– Какая-то их одежда, видимо. «И вдруг малица перьями покрылась. Берет мать доску, на которой шкуры скоблят, и доска та хвостом птичьим становится. Наперсток железным клювом ей стал. Вместо рук крылья выросли. Обернулась мать птицей и вылетела из чума».

Я перестала читать и молча пробежала глазами оставшиеся строки. Из всех звуков продолжилось только мерное жужжание мухи. Оно прерывалось звонкими ударами, когда муха пыталась проникнуть к свету через толстое стекло.

– А дальше? – не выдержал Ваня.

Я перевела взгляд на брата:

– Давай лучше другую почитаем?

Ваня посмотрел на меня серьезно, насупившись:

– Нет, эту.

Я вздохнула и продолжила:

«Обернулась мать птицей и вылетела из чума.

Закричал старший сын:

– Братья, смотрите, улетает наша мать птицей!

Тут побежали дети за матерью, кричат ей:

– Мама, мы тебе водички принесли.

Отвечает им мать:

– Ку-ку, ку-ку! Поздно, поздно. Теперь озерные воды передо мной. К вольным водам лечу я.

Бегут дети за матерью, зовут ее, ковшик с водой ей протягивают. Меньший сынок кричит:

– Мама, мама! Вернись домой. Водички на. Попей, мама.

Отвечает мать издали:

– Ку-ку, ку-ку, ку-ку. Поздно, сынок, не вернусь я».

Я захлопнула и отодвинула книгу. Мы сидели молча. Даже муха замерла на абажуре.

Я протяжно выдохнула, и от моих губ оторвался еще один кусочек тумана. Тогда я посмотрела на Ваню, который сидел съежившись, спрятав ладони между колен.

– Холодно?

Ваня кивнул.

В чемодане, что так и лежал на полу гигантской бабочкой, распластавшей крылья, я откопала Ванин флисовый костюм и свою толстовку, которые мы тут же натянули на себя.

В люльке завозился Федя. Я совсем про него забыла. Подошла и потрогала микроскопический нос – как льдинка. Я снова взялась ворошить чемоданные внутренности. Достала детский плед, подоткнула им Федю со всех сторон. Потом сняла толстовку и укрыла ею сверху.

В прихожей я надела ветровку. Помогло слабо, но лучше, чем ничего.

Вернувшись за стол, принялась крутить в руках пустую кружку. Пальцы были холодные, кружка – еще холоднее, словно не фарфоровая, а металлическая.

– Я знаю, почему мы мерзнем, – сказал Ваня.

– Потому что некому печь растопить.

Ваня помотал головой:

– Потому что на чердаке Снежный человек.

– Не выдумывай.

– Я не выдумываю. Я видел.

– Когда ты был на чердаке? Совсем с ума сошел! Ты же свалиться мог.

– Там везде снег, – сказал Ваня. – И Снежный человек на пианине играет.

– «На пианине», – передразнила я. – Что-то я не слышала никакой музыки. – И вообще, какой Снежный человек в сентябре?

– Поэтому он все еще там.

Я смотрела на желтоватое дно кружки.

– И что это значит?

– Когда снег на улице выпадет, он спустится к нам.

У меня по затылку пробежал холодок. Я невольно дернула плечами – умеют же мелкие жути навести.

– Так… – Я отставила ледяную кружку и поднялась. Хотелось сделать что-нибудь, чтобы избавиться от этого дурацкого ощущения после Ваниных фантазий. – Давай варенье в кипятке разведем? Будет горячий морс.

Ваня кивнул.

Придя из кухни с банкой варенья и горячим чайником, я едва успела наполнить кипятком первую кружку, как раздался щелчок – из-под кружки по столу поползла прозрачная лужа.

– Е-мое, лопнула! – Я грохнула чайником об стол и побежала за тряпкой.

Ваня уже стучал зубами.

Бросив эту чайную церемонию, я взялась искать, чем бы его согреть. Из соседней комнаты притащила ватное одеяло – большое и тяжеленное. Сделала из него гнездо на диване, усадила брата. Ваня – взъерошенный и нахохлившийся – напоминал настоящего птенца. Птенца кукушки.

Я вышла на веранду, прикрыв за собой скрипнувшую дверь. Галки уже не пугались, как раньше, не пытались забраться повыше. Только чуть посторонились, цокая по деревянному полу когтями.

Снова мне в глаза бросилось скомканное покрывало. Будь оно чистым, сейчас пригодилось бы.

Я подошла к приставной лестнице и посмотрела наверх, в черный прямоугольный проем, ведущий на чердак. Положила руку на потемневшую перекладину, отполированную бесчисленными прикосновениями каких-то других, чужих людей. Подалась вперед, собираясь встать на лестницу, но передумала. Еще раз глянула на темнеющий вверху прямоугольник. Лучше обратно в дом.

Я уже повернулась было к двери, но ясно же, что чердак не даст мне покоя. Резко выдохнула и, отгоняя разные мысли, принялась забираться по лестнице.

Когда глаза оказались на уровне чердачного пола, я увидела снег. Поднялась еще на одну перекладину. Краем глаза заметила слева робкое пятно света, но не решалась к нему повернуться. Вместо этого подула на густые снежные хлопья. Они шевельнулись, приподнялись, цепляясь друг за друга, и опять осели.

Не верится, что было лето и была жара, народившая весь этот тополиный пух. На улице мягкие пуховые ковры еще в июле свалялись от дождей. А здесь остались нетронутыми. Вот бы нам с мелкими закутаться в этот пух.

Ну хватит. Там Ваня наверняка ждет.

Я посмотрела туда, где маячило световое пятно, – и меня тут же обдало холодом, на этот раз изнутри. Световым пятном оказался квадратный проем окна в дальней стене – незастекленный. Под окном действительно стояло пианино, припорошенное все теми же хлопьями. Перед ним – стул, а на стуле – огромная белая глыба.

Глыба, кажется, уронила голову на клавиши. Спит. Неужели и правда до первого снега? Настоящего, не тополиного.

Я потянулась носком к нижней перекладине.

Старалась спускаться как можно тише, но каждое движение давалось с трудом: тело стало деревянным. Холодные пальцы, цеплявшиеся за лестницу, побелели.

Пол чердака оказался над головой, снова обернувшись потолком веранды.

В прихожей, закрывая за собой дверь, я заметила, как топорщатся волоски на руке.

Ваня тем временем спал, полусидя в своем ватном гнезде. Я подошла к люльке и дотронулась до пуговичного носа. Теплый. Значит, не зря пожертвовала толстовку.

Я села за стол, уронила голову на руки и уснула.

В моем сне мы с Ваней сидели на диване в этом самом доме и укрывались одеялом из тополиного пуха. Стоило кому-то пошевелиться, как одеяло ползло, распадаясь на хлопья. Я руками сгребала их в кучу, а сама все думала, почему же так холодно в сентябре. Бросила взгляд в окно, и у меня на глазах туман стал превращаться в снег. Неужели мы так долго здесь сидим? Когда успела наступить зима? И тут же услышала настойчивый стук. Не открою, решила я.

– Мама! – закричал Ваня.

Я вскочила, и стул грохнулся у меня за спиной.

Я посмотрела туда, где устроила брату гнездо. Ваня уже был на ногах, взъерошенный, с красным пятном на щеке, которую во сне подпирал рукой. Он сделал шаг вперед, забыв, где находится, зацепился за тяжелое ватное одеяло и рухнул на пол головой вниз.

Я бросилась к нему, готовая утешать и дуть на пострадавший лоб, но Ваня словно и не заметил падения.

– Мама! – шепнул он с надеждой.

– Где? – Я поставила его на ноги.

– Не знаю. Она стучала.

Я вгляделась в его лицо:

– Ты тоже слышал?

Едва Ваня кивнул, звук повторился: тук-тук – быстрый, отрывистый, будто стучали чем-то острым.

Но главное, раздавался он не в прихожей, не из-за двери, он рождался здесь, в комнате, совсем рядом. Мы оба перевели взгляд на шкаф.

– Шкаф же пустой, да? – спросила я.

– Не знаю.

– Когда ты искал, он был пустой?

– Я не искал в шкафу.

Я даже не нашла что ответить. Видимо, на моем лице все было написано, потому что Ваня добавил:

– Он страшный. Я не хотел его открывать.

Я выдохнула:

– Шкаф страшный, а чердак – в самый раз.

– Откроешь?

– Ты ведь понимаешь, что мамы там нет?

– Есть! – Ванины глаза заблестели, а губы принялись растягиваться в беззвучном плаче.

– Вань, мама не стала бы прятаться все это время. И тем более не стала бы стучать, а просто открыла бы дверцу и вышла.

И точно в подтверждение моим словам опять раздалось: «Тук-тук».

– Открой! – Ванины губы дрожали. Он сжал маленькие кулаки – всегда так делал, когда был на пределе, но не хотел реветь.

– Ладно, сейчас сам увидишь.

Я медленно поднялась и пошла к шкафу. Открывать его совсем не хотелось. У этого стука должно быть какое-то простое объяснение, которого я не находила. Что бы там ни стучало, лучше бы мне не иметь с этим дела.

Я оглянулась на Ваню. Тот натянулся стрелой, кулаки по-прежнему сжаты, смотрит испытующе.

Повернулась к злосчастному шкафу, взялась за латунные ручки и дернула дверки на себя.

Из душной темноты мне в лицо метнулось что-то черное, царапнуло щеку. Я вскрикнула и закрылась руками. Отшатнувшись, зацепилась за провод удлинителя, и свет погас.

Когда мне удалось нащупать шнур и снова включить лампу, я первым делом увидела Ваню. Он, не мигая, смотрел куда-то в потолок. Там на люстре покачивалась галка и, слегка наклонив голову, наблюдала за нами ледяным голубоватым глазом.

Тогда я разозлилась. Бросилась к окну, сметая по дороге еще один стул, отдернула занавеску и, повернув нехитрую металлическую ручку, распахнула форточку.

– Убирайся! – Я указала галке на окно. – Убирайся!

Ваня, который все это время оловянным солдатиком стоял у дивана, кинулся к окну и вытянул руку вверх, тщетно стараясь дотянуться до форточки.

– Закрой!

Я глянула на брата:

– Эй, ты чего?!

– Закрой!

– Ваня, зачем? Пусть проваливает!

Тогда Ваня схватил меня за руку и стал тянуть.

– Закрой! Закрой! Закрой!

Губы его все так же растягивались, но слез не было. Я не выдержала: шагнула к окну и захлопнула форточку.

Ваня рухнул на колени и разрыдался.

Я опустилась на пол рядом с ним и едва разобрала его слова:

– Это из-за меня, да?

– Что из-за тебя?

– Из-за меня мама хочет улететь.

Я пыталась понять, о чем это он. А потом поняла – и посмотрела на галку. Та по-прежнему покачивалась на люстре и глядела вниз с насмешкой.

– Она устала, а я в прятки просил играть, – продолжал Ваня.

Я прижала его к себе.

– Тогда уж из-за меня.

В люльке закряхтел Федор.

Не дожидаясь, пока младенец перейдет на крик, я поцеловала Ваню в лоб и поднялась.

Достала из люльки Федю и пошла с ним на кухню, Ваня – за мной.

На этот раз я умудрилась приготовить смесь с Федей на руках. Пока он ел, глянула на стенные кухонные часы: стрелки, не прикрытые защитным колпаком, все в кучерявой пыли, смешанной с жиром, показывали девять.

– Вань, как мама всегда говорит: «Уже девять, Федору пора купаться»?

Ваня кивнул.

– Посмотришь за ним, пока я ванну наберу?

В комнате я, как и в первый раз, положила Федю поперек дивана, а Ваня сел перед ним на пол и вложил свои указательные пальцы в цепкие кулачки.

Откинув голову назад, Ваня посмотрел на галку под потолком:

– Смотри, мы тебе помогаем.

Я не выдержала:

– Вань, это ведь такая игра, да? Ты же понимаешь, что люди превращаются в птиц только в сказках?

Ваня опустил голову.

Я положила ладонь ему на макушку.

– Ладно, потом поговорим. – И вышла из комнаты.

Как ни старалась я сохранять привычный ход вещей, ничего привычного в нашей жизни уже не было, и никаких человеческих объяснений происходящему – тоже.

Я включила в ванной свет, отдернула занавеску. Звякнули кольца-крокодильчики. Я замерла.

В пустой и сухой ванне сидела мама. Голова чуть свесилась набок, глаза закрыты. Ванна была для нее как люлька – только холодная и жесткая. И мама тоже выглядела холодной и жесткой.

Вдруг шевельнулась рука. Мама подняла голову и, щурясь, посмотрела на меня.

– Ты что, решила играть с нами? – прохрипела она и откашлялась.

Я не справлялась со своими мыслями. Они толкались у меня в голове.

– Я Федю собралась мыть.

Мама стала, морщась, выбираться из неуютной люльки.

– А что, уже девять?

Я кивнула.

– Ужас, как поздно. – Мама поежилась и обхватила себя за плечи. – И холодно. Ты поэтому в ветровке?

Я кивнула.

– Так, я сейчас наберу ванну и сама вымою Федю. Только… – она задумалась, – тут внизу полотенец чистых нет. Сползаешь на чердак?

Я смотрела на нее и молчала.

– Около пианино только ничего не трогай.

– А что там?

– Да я на веревке забытое белье нашла. Свалила кучей на стул у пианино. А развесила то, что утром стирала. Так что ты с веревки только Федино полотенце сними – надеюсь, высохло.

На чердаке все так же царила зима. Поддевая носками тополиные хлопья, я подошла к развешанному белью, стараясь не смотреть на груду скомканных у пианино простыней и пододеяльников, в которую превратился Снежный человек.

Рядом с Фединым полотенцем висел Огрызок – только не серый, как раньше, а белый. Он смотрел на меня своими вышитыми глазами, а прищепки держали его за уши.

Чувство нереальности происходящего, которое уже начало отпускать, вернулось. Я стояла спиной к пианино и не решалась обернуться. Может быть, и там сейчас вовсе не куча белья?

Я перекинула через плечо полотенце, выдернула из прищепок зайца – веревка с оставшимся бельем пружинисто закачалась – и пошла к лестнице не оборачиваясь.

– Мам, а это что?

В ванной, уже наполнившейся паром, мама, сидя на корточках, обнимала Ваню. Он повернулся на мой голос и разинул рот, разглядев то, что я держала в руке.

– Это заяц, – ответила мама. – Он, видимо, местный. Я его в комоде нашла и тоже постирала. Похож на Огрызка, да, Вань? Только белый… Будем считать, что твой заяц шубу к зиме сменил. – Тут мама пожала плечами: – В сентябре.

У меня в кармане звякнул телефон. Доставать его я не стала.

– Кстати, о зиме… – сказала я маме. – Скажи, как печь топить.