Саласюк От июня до июня

Владимир Саласюк

ОТ ИЮНЯ ДО ИЮНЯ

ПОВЕСТЬ

1

За короткую июньскую ночь еще ничто в мире, казалось, не успело отдохнуть от гнетущей, удушающей жары дня предыдущего: песок на проселочной дороге, вода в тихом крошечном пруду с кувшинками под тремя вербами у хутора с со­ломенной крышей, глечики, надетые вверх донышками на торчащие из плетней шесты, сама соломенная крыша - все еще сохраняло тепло, жар прошедшего дня, а на востоке уже обозначился светлым цветом день новый. И во дворе хутора на­чалась ритмично-четкая деятельность немецкого воинского подразделения, ноче­вавшего здесь. Взвод мотоциклетной разведки был на ногах, и солдаты, негромко переговариваясь на своем металлическом, гыркающем языке, кружились в утрен­ней суете - туалет, колодец, умывальник, кухня. Умываясь, солдаты фыркали, по­смеивались, поливая друг друга холодной колодезной водой, крякали. У туалета громко пукали, и кто-то из солдат отпустил шуточку: «Наш Фриц прочищает свою артиллерию, чтоб русских обстреливать». И громкий смех взрывной волной взле­тел над белорусским хуторком. Улыбнулся даже строгий офицер, молодой лейте­нант, брившийся за вкопанным во дворе у летней плиты столом. На летней печи в трех сковородах уже шкворчала яичница на сале. Испуганно вжав голову в плечи, хозяйка хутора доила в хлеву корову, а рядом толкалось несколько солдат, брякая котелками: « Матка, гут млеко, гут кух». Они дурашливо подталкивали друг дру­га, приставляя к голове пальцы в виде рожек, бодая друг друга - «му-у-у», весело и беззаботно посмеиваясь. Под светом просыпающегося дня среди солдат взвода царила атмосфера бодрости, беззлобности и свойственных молодости беспричин­ного веселья и смешливости.

Солдаты привычно быстро заканчивали свои дела, завтракали. Со стороны шоссе послышался мотоциклетный треск, и во двор, уставленный запыленными военными мотоциклами с колясками и закрепленными на них ручными пулеме­тами, въехал мотоцикл-разведчик. Спрыгнувший с него солдат в пыльной каске подбежал к завтракавшему офицеру.

- Герр лейтенант! Из местечка Калечи по направлению к Неману тридцать ми­нут назад проследовала воинская колонна. В данный момент из местечка в том же направлении вышла колонна беженцев - в основном евреи.

Офицер допил молоко в стакане. Посмотрел на солнечный восход, затем на разведчика и широко улыбнулся.

- Отлично, Курт. Вот с евреев мы сегодня и начнем. Для разминки. По маши­нам! - И надел каску.

Тотчас взревели моторы, и взвод мотоциклетной разведки, вырвавшись из тесного пространства хуторского двора, помчался в сторону шоссейной дороги, поднимая колесами надолго зависающую в нагревающемся недвижном воздухе пыль.

Колонна беженцев, почти сплошь евреи от детского до старческого возраста, торопливо-испуганно двигалась по булыжной дороге. Шли, в основном, пешком. Телеги, запряженные лошадьми, попадались редко: многих лошадей вместе с те­легами у беженцев забрали отступающие воинские части. Люди шли быстрым шагом, понукая лошадей, поторапливая детей, вещей у них с собой было немного. Атмосфера подавленности и обреченности царила в гонимой ужасом толпе бе­женцев. Шли молча, словами перебрасывались редко - о чем уже говорить? Даже дети малые, которых вели за руки, не плакали, не ныли, не капризничали. Они шли, спешили на восток, надеялись уйти от судьбы, от наступающей, нагоняющей их страшной, злой, беспощадной силы, надвигающейся всеобщей гибели.

И вдруг с левой стороны, из распадка, послышался мотоциклетный треск. И почти все головы шедших в колонне беженцев тотчас повернулись на звук, и гла­за - их большие, темные, восточные, чуть навыкате глаза - тотчас наполнились страхом, отчаяньем, ужасом. А уже в следующее мгновенье они увидели раз­вернувшийся боевым порядком в их сторону мотоциклетный взвод немцев. Не успели в толпе и выдохнуть, как взвод ударил по колонне из всех своих десяти пулеметов. И тотчас же нечеловеческий крик боли, страха, смертельного ужаса взвился над толпой, и все шедшие в колонне, точно обезумев, в едином порыве метнулись в правую сторону от дороги - в поле со свежими копнами сена - и по­бежали, помчались к темневшему вдали лесу. Но мощные мотоциклы уже лихо вынесли на шоссе эти страшные пулеметы, и пулеметчики азартно ударили вслед рассыпавшейся в поле человеческой толпе: та-та-та-та...

Мельканье ног - мужских, женских, детских. Перекошенные ужасом лица, глаза - то застывшие, мертвые, то расширенные от ужаса. Истерические крики и стоны, брызнувшие мозги, бьющая фонтаном кровь. Старики, отбежав сколько хватало сил, падали за копны свежего пахучего сена в наивной надежде найти здесь спасение, а кто помоложе, сильнее и крепче продолжали бежать к лесу. Па­дая, переползая, поднимаясь и опять бросаясь к спасительной и уже не очень-то далекой лесной чаще. Но почти все падали не добежав, простреленные насквозь. Таким оказалось их еврейское счастье.

Эту золотисто-белокурую красавицу лет восемнадцати в модном шелковом платье и с узелком в руках в колонне беженцев вообще никто не знал. Приблуда какая-то - прибилась, наверное, этой ночью. Она очень быстро бежала от пуле­метов, бежала, обгоняя многих, но вдруг споткнулась о нелепо торчащие из-за свеже-пахучей копны чьи-то одеревенело выставленные ноги и грохнулась на землю. Но тотчас подняла голову и закричала девчонке, рыдающей за копной над женщиной, которой пулеметной очередью срезало полголовы.

- Что вы тут... разлеглись! Расселась! Спасайся! Беги, дура, за мной! А то убьют!

Девчонка глянула на нее непонимающе зареванными глазами, никак не реаги­руя, она походила на сошедшую от горя с ума. Блондинка ухватила её длинную толстую черную косу и сильно дернула - плачущая аж клацнула зубами.

- Ползи за мной! - прямо в лицо ей крикнула блондинка. - Ползи, а то убьют, гады.

И потащила ее за руку. Через несколько метров они вскочили и побежали, но не в сторону леса, куда бежали все, а в правую сторону, в заросли шиповника у приболоченной низинки. Упали, проползли на четвереньках среди травы, еще не­много перебежали, а потом опять ползком вдоль кустарника. Змеюкой блондин­ка ввинтилась в крошечную норку между колючими кустами, словно всю жизнь жила там. Другая беглянка неуклюже протиснулась следом. Заползли в самую се­редину зарослей и замерли, прижавшись к земле. Пулеметная очередь резанула по кустам - раз, другой. Мотоцикл газанул в полусотне метров от кустов, обдавая смрадом полевые цветы, и помчался в сторону леса, унося пулеметные очереди к разбегающейся кричащей толпе людей.

Девчонки лежали, прижавшись телом и головами к земле, словно превратив­шись в ящериц, в траву, в шиповник. Пулеметные очереди становились реже, рас­сыпались они все дальше и дальше у леса. Потом протарахтели мотоциклы по полю в обратную сторону - от леса к дороге. Сердца девчонок остановились, когда один мотоцикл, возвращаясь к шоссе, пророкотал метрах в ста от кустов шиповника. Слышалась немецкая речь. Еще минуты через три отряд мотоциклистов собрался на шоссе, пиликнули губные гармошки, и под рокот мотоциклов смерть помчалась на восток, вслед за ушедшей час назад воинской колонной Красной Армии.

Выбравшись из зарослей шиповника, брюнетка побежала к убитой у копны женщине и опять зарыдала над телом, в горе обхватив лицо ладошками. Блондин­ка стояла рядом и, покусывая губы, смотрела по сторонам. Клеверное поле теперь было усеяно мертвыми телами, разбросанными вещами. Из леса появлялись спас­шиеся и с громкими рыданиями шли по полю смерти, отыскивая родных.

- Это твоя мать? - спросила блондинка.

Длиннокосая покачала головой.

- Мамина сестра, тетя Сарра. Я у нее жила этот год.

- Как тебя зовут?

Та подняла свои большие, выразительные, чуть раскосые глаза.

- Софа.

- Вот что, Софа. Надо идти на восток. Надо догонять армию. Нельзя оставать­ся под немцем, понимаешь?

Та покачала головой:

- Надо похоронить тетю Сарру.

- Ее похоронят местные крестьяне. Всех убитых похоронят. А нам надо идти. Спешить. Бежать. Потому что если немцы придут, то убьют и нас с тобой. А сна­чала еще изнасилуют всей ротой.

Софа испуганными глазами глядела на блондинку. Та нервно передернула пле­чами.

- Ты, Софка, еще в себя не пришла. Да и я, по правде, тоже. Но я уже второй раз от немцев бегу, поэтому послушай меня - надо идти. Скорее. Как можно скорее успеть за Неман. А там ещё, может быть, эшелоны отправляют на Минск.

Софа покачала головой:

- Мне надо в Слоним. Там мои мама и папа. И надо похоронить тетю Сарру.

Блондинка присела перед Софой и терпеливо произнесла, глядя ей прямо в

глаза:

- Тетю похоронят без нас. В общей могиле. Я знаю, я видела. Так делают. А мы потом сюда вернемся и вместе поставим здесь памятник. А если и мы погибнем, то никто не будет знать о месте гибели тети Сарры. Понимаешь? Нам надо идти.

Над дорогой на восток пролетели звенья немецких самолетов. Проводив их взглядом, блондинка сказала:

- Я одна и ты одна. Вместе нам будет легче. Пошли. Если сейчас не пойдешь, я брошу тебя и уйду сама.

- Иди, - ответила Софа. - Я останусь с евреями. У нас своя судьба.

- Дура ты, а не еврейка. Бестолковая, ортодоксальная дура. И если останешься здесь - без всякой судьбы. Не гибнуть надо, а спасаться. Не плакать, а сопротив­ляться. Я тоже еврейка, но я не дам убить себя, как глупую курицу. - И она ловко извлекла из сумочки немецкий пистолет. - Уж хоть одного арийского гада я все равно прихлопну.

- Ты еврейка?! - В изумлении Софа поднялась во весь рост. И стало видно, какая это стройная, с пышными формами, поражающая восточной красотой де­вушка. - Как? Каким образом?!

- Обыкновенным. Как и ты - от папы с мамой заразилась, - брякнула блондин­ка. - Кстати, меня Диной зовут.

И, крепко схватив Софу за руку, потащила ее к дороге. Та еще сопротивлялась, упиралась, оглядывалась на тело убитой тети, но все дальше и дальше увлекала ее новая знакомая. А на дороге уже появилась другая колонна беженцев, густо пере­мешанная с отступающими подразделениями Красной Армии.

- Я, начальник штаба дивизии подполковник Зеленко, приказываю взорвать мост через Неман! - кричал в телефонную трубку весь потный, краснолицый военный. Ему что-то отвечали, он, едва сдерживая себя, выслушал и закричал снова: - Сей­час везде бои! И везде наши отступают! А если на их плечах немцы захватят пере­праву, ворвутся в город? Это трибунал! А у нас тут в штабе маршал Советского Союза Кулик! Ты понимаешь, что прорыв немцев к переправе потенциально гро­зит захватом маршала и штаба дивизии в плен? Ты это понимаешь?! Немедленно взорвать мост, немедленно! Приказываю, или я тебя лично расстреляю! Лично!

И, положив трубку, устало утер лицо носовым платком, словно закончил тяже­лую работу.

Авангардный взвод кавалерийского полка красных казаков усталой рысью под­ходил к Неману. Издали увидев неширокую, манящую ленту стремительной реки, казаки перешли на галоп.

- Есть переправа! Есть! - закричал счастливым голосом ехавший в начале строя лихого вида симпатичный, крепкий казак, огромный золотистый чуб кото­рого завивался из-под кубанки.

- Пятаченков! - крикнул взводный. И лихой золоточубый казак тотчас оказался перед командиром. - Скачи к комполка, доложи - переправа есть!

- Слушаюсь! - И казак, крутнув на одном месте коня, помчался навстречу по­трепанному в боях, сильно поредевшему полку. Но не отъехал он от взвода и пол­версты, как раздались три мощных взрыва и моста через Неман не стало.

Пятаченков на всем скаку резко рванул уздечку, и конь, ошалело задрав морду, сел на задние ноги. Казак тотчас развернул его и надрывно закричал, глядя на остатки того, что минуту назад было отличным мостом - надеждой на переправу раненых и измученных казаков:

- Суки! Почему!? Гады! Всех порублю! Шкуры! Предатели!

Казаки, пораженные случившимся, почти с помертвевшими лицами смотрели на Неман, на то место, где только что был мост. И молчали как убитые.

Дина и Софа подошли к Неману вместе с кавалерийским полком - последних несколько километров они шли, держась от усталости за телегу, на которой лежа­ли раненые казаки.

Они спустились к реке, в кустах уселись на камни, поспешив опустить уста­лые, запыленные, сбитые ноги в освежающие воды реки.

- Я думала, Неман шире, - разочарованно сказала Дина.

- Ты первый раз на Немане? Откуда ты вообще? - спросила Софа.

- Вообще - из Варшавы. В 39-м в первый раз бежала от немцев - до Белосто­ка. Теперь вот до какого места и куда бежать - уже не знаю. - Помолчала. - Надо переплыть Неман и вступить в какую-то воинскую часть. Воевать надо, вот что.

- Я плавать не умею, - ответила Софа.

Дина посмотрела на нее, чуть улыбнулась, покачала головой.

- Конечно, зачем провинциальной еврейской девушке уметь плавать. Ей надо уметь хорошо готовить заливную рыбу, фаршированную щуку. Ей важно выйти замуж, рожать детей, стирать пеленки.

- А ты как будто бы не хочешь замуж.

- Я выйду замуж только по сильной любви. Такой, чтоб любовь или смерть. Если вообще войну с этими гадами фашистскими переживу. И вообще - нечего об этом говорить. Думай лучше, как через Неман переправишься, я-то ваш Неман легко переплыву. А что с тобой делать? Надо куда-то пристраивать.

- Может, с военными?.. - робко, но с надеждой спросила Софа.

- Конечно, с военными, - хмыкнула Дина. - С кем же еще? Без военных, без армии ничего не получится. Вообще. Теперь ты это понимаешь?

- Но почему же тогда военные бегут? Я хотела сказать - отступают? Почему у них ничего не получается?

- Не готовы к войне оказались. Нет фронта.

- На все у тебя есть ответ. И уверенность эта. Ты что, не видишь, что люди гибнут, эти пожары, бегство, безысходность. Все рушится, ад, конец света. Моя тетя. - И заплакала.

- Знаешь, в чем между нами разница? Ты не можешь смотреть на трупы людей, убитых немцами, а я не могу видеть живых немцев.

- Откуда в тебе это?.. Ты вся такая женственная, красивая. И эта солдатская ненависть, злость какая-то.

- Потом как-нибудь объясню, если сама не поймешь. - Дина поднялась, по­смотрела на строящийся на крутом берегу кавалерийский полк. - Надо идти, полк строится. Скажут, как действовать.

- Я не могу. Ноги болят. - по-детски, по-девчоночьи жалобно застонала Софа.

- Ладно, сиди, я сама сбегаю, - ответила подруга и побежала босиком по песку, по тропке взобралась на береговую кручу. А Софа склонила голову на узелок с вещами Дины и сразу уснула.

Очнулась Софа от сна потому, что ее сильно трясли и плескали в лицо водой.

- Идем скорей! - приказным тоном прокричала Дина. - Полк начинает перепра­ву вплавь, вместе с лошадьми. Побежали! - И она сильно дернула Софу за руку. Та поначалу было застонала, непроизвольно состроила страдальчески-сиротскую мину, но Дина сверкнула на нее алмазным взглядом своих светлых глаз, и Софке показалось, что новая подруга злобно скрипнула зубами. Почему-то испугавшись, она тотчас стала как шелковая и заспешила за Диной с прытью, которой сама от себя не ожидала.

- Мама родная! Ангел Божий! - Пятаченков направил коня к воде, когда перед ним словно из-под земли, а точнее из-за крутого прибрежного края, появилась ослепительная красавица - блондинка в светлом, но несколько перепачканном платье. За руку красавица держала подругу - тоже из разряда тех, мимо которых не пройдешь, не вывернув шею.

- Яркая дивчина! Постой, остановись! Я неженатый - холостой, стань сейчас моей женой! Жизнь за тебя отдам, русалочка яркая! - Пятаченков лихо спрыгнул с коня и, держа его под уздцы, протягивал руку, стараясь поймать ладонь Дины.

- Пше праше, паненка, крулевна сердца моего, звездочка яркая, позволь по­целовать ручку. - И уловчился-таки - припал к ее маленькой, крепкой, изящной ладошке.

- А что, красный казак такой быстрый только с девушками или еще и тогда, когда надо поскорее от немцев драпать? - прищурившись и цепким взглядом рас­сматривая парня, насмешливо кривя свои красивые пухлые губы, с раздражением спросила Дина.

Пятаченков и без того был красный лицом - от жары, недавнего боя и скачки. А от слов девчонки покраснел еще больше, сделался бурым почти. И вдруг с очень серьезной и искренней обидой и неожиданно детскими интонациями в голосе от­ветил:

- Я не знаю, девушка, что вы себе думаете, говоря такие обидные незаслужен­ные слова красному казаку. Мы от самой границы в боях, и я не виноват, что еще не погиб, а немцев уже положил с десяток или два. И к тому же я потомственный казак. В нашем роду от врагов не бегают! А к Неману я первый - так это коман­дир приказал лодки для раненых найти на том берегу.

- Прости, казак, - с раскаянием сказала Дина, обняла его левой рукой за шею и быстро поцеловала в щеку.

- Да что ты. - обалдело-счастливо пробормотал парень. - Вообще меня Алешкой зовут. Алексеем.

- А меня - Дина. Слушай, Леша, помоги нам с подругой переправиться. - Дина уже сама держала его за руку.

- Да какой разговор! - радостно воскликнул казак. - Я-то сам туда-обратно пять раз легко перемахну, а там пока лодки найдем. То да се. И сначала раненых. А знаете, поплыли сейчас вместе со мной. Я так сам легко переплыву, а вы обе за коня подержитесь. Неман-то неширокий.

В это время началось активное движение. Сдерживая лошадей и телеги ру­ками, казаки спускали с кручи к воде телеги с ранеными. Спешно несли к воде носилки, разгружая их с подъехавших телег и грузовиков, а чаще всего раненых несли на руках и на спинах. А с правого берега уже отчалили и сноровисто напра­вились в сторону берега левого несколько лодок. Дина, а за ней Софа, но прежде них, конечно же, Алешка Пятаченков впряглись в эту работу - помогать снести раненых к воде, и тут разнеслось: к берегу подходят немцы. Сразу раздалась ко­манда: «Занять оборону! Раненых в укрытие! К бою!»

Еще через минуту Дина услышала уже знакомый ей стук немецких пулеметов. И тут же захлопали мины, заставляя вжиматься, вдавливаться в землю. Залегшие цепью казаки ответили врагу винтовочно-пулеметным огнем, завязался бой.

В подплывшие лодки санитары спешно загружали тяжелораненых. Дина и Софа помогали им. Мест не хватало, но один санитар с треугольниками на пет­личках сказал девушкам, глядя в смертельно испуганные глаза Софы: «Садись в лодку, девчата. Что вам тут помирать с нами». И Софа уже в счастливой надежде шагнула к последней, еще не отчалившей лодке, но Дина задержала ее.

- Мы не поплывем в лодке. Давайте раненых.

И в лодку положили еще двух тяжелых.

- Эх! - вздохнул старшина, отталкивая лодку. - Эти, может, и до вечера не до­живут. - И добавил: - А мы, может, и через час ляжем.

- Как это?.. - хотела спросить Софа, но тотчас все поняла и онемела.

Стрельба наверху усилилась. Санитары с тревогой смотрели на край обрыва, за

которым шел бой, сжимали в руках винтовки.

- А ну, девки, кыш отсюда! - сердито прикрикнул на Дину и Софу старшина. - Чай, плавать умеете - давай на ту сторону, пока не поздно.

- Она не умеет. - Дина кивнула на Софу.

- Эка неумека, - буркнул старшина, молча постоял с минуту и выпряг из теле­ги неплохого конька, обвязал ему вокруг шеи, от груди до холки, вдвое сложенные вожжи.

- Будешь за эту перевязь держаться рукой, вот здесь, с левой стороны. А второй рукой тихонько загребай. Конек будет плыть и тебя перетянет. Ты только сама не пугайся и его не пугай.

Софа кивала головой, ничего не соображая от страха и нервно клацая зубами.

- А ты сама-то доплывешь? - старшина с сомнением посмотрел на белокурую красавицу.

- Доплыву, - уже без прежней уверенности ответила Дина.

- Дина!

Все, кто был у воды, обернулись на крик сверху.

В клубах пыли, песка и камней сверху кубарем скатился Алексей Пятаченков. В руках его был немецкий автомат.

- Дина! Бери моего коня и плыви туда. - Он махнул рукой на правый берег. - Вот тебе на всякий случай мой адрес - и моих родителей. Если что тут со мной - расскажешь им после победы. Но все же верь - я останусь жить. А сейчас плыви. Скажи только, не забудешь меня, а? Не забудешь!?

И говоря эти слова, он уже заводил в быструю воду реки своего хорошего ка­валерийского коня.

- Вот, за луку седла держись. А там верхом и - на восток. Только меня не за­будь. - Где-то сверху, где шел бой, ударило орудие. Лешка злобно оглянулся на выстрел и вдруг, повернувшись, приник к губам девчонки.…