Отдавая – делай это легко

Бьянка приоткрыла штору с одной стороны окна, и полотно засияло легким золотом утра.

– А небо на рассвете цвета перванш!

Она добавила к основной палитре немного розового, и несколько тонких протяжных мазков легли поверх утренней серо-голубой дымки.

После тщательной промывки кисти отправились в емкость с маслом из семян льна. Пока Бьянка вытирала стареньким цветным полотенцем руки, в кармане заиграл мобильник. «Надеюсь, ты не забыла, что у меня дежурство? Займись девочками. Увидимся завтра. Целую, Ф.». Она сняла фартук и косынку, легкий шелк волос упал на плечи. С первого этажа тянулся возбуждающий запах кофе и корицы.

Глава первая Предыстория

«Души не умирают. Покидая прежнее местопребывание, они живут в других местах, которые вновь принимают их. Овидий». Бьянка заложила страницу в «Сборнике афоризмов», зажмурилась и откинула голову на спинку кресла – авиалайнер заходил на посадку. В ушах появилась неприятная тяжесть, и сухость во рту усиливалась.

Бьянка хлебнула воды и достала жевательную резинку. Через двадцать пять минут самолет коснулся взлетной полосы, подпрыгнул на ветру и задребезжал так, словно корпус разваливался по частям. За стеклом иллюминатора в лучах бледно-холодного солнца искрились снежные наметы, словно призраки сказочно-белых песчаных пляжей Варадеро. Жаркая, ароматно-терпкая, в сладком дыму кубинских сигар Гавана, бирюзовый ласковый океан, тропические фрукты – все осталось за пределами реальности.

Самолет еще кряхтел, выруливая к месту стоянки, когда Бьянка щелкнула ремнем и встала, нащупывая сумку на верхней полке. Стюардесса заметила и махнула рукой (покидать кресла до полной остановки самолета пассажирам запрещено), но девушка не отреагировала, только ухватилась обеими руками за спинки ближайших сидений, лицо побагровело, а грудь вздымалась от частых глубоких всхлипов.

– Что за день сегодня! – водитель скорой ругался и, не сбавляя скорости, выворачивал на взлетную полосу.

– Ни поесть, ни передохнуть! Пусть еще спасибо скажет, что мы рядом оказались!

– Скажет, если живой останется, – молодой врач разглядывал из окна красно-синий фюзеляж самолета.

– Почти двадцать минут прошло, как сообщили.

– Кто-то догадался перетянуть, а затем растереть палец на руке, – его коллега, более опытный врач-реаниматолог, ухмыльнулся и с весомой долей цинизма добавил: – Может, и впрямь повезет.

На взлетной полосе суетились люди в оранжевых куртках. К аэробусу подгоняли трап, издалека слышался визг сирены, через секунду появилась машина скорой помощи. Встречающих в зале осталось немного, человек десять-пятнадцать. Все с любопытством прилипли к стеклу и наблюдали за развернувшейся на взлетной полосе драмой. Мужчина в сером меховом пальто с двуцветным шарфом поверх воротника стоял в полной задумчивости у самого окна. Он казался равнодушным к тому, что творилось снаружи, уставился в одну точку и лишь один раз мельком глянул на запястье с часами Patek Philippe – подарок дочери на юбилей. Бригада медиков в спешке, рискуя свалиться на скользком трапе, бежали с носилками к реанимобилю, сирена завыла с новой силой, чередуя низкие частоты с ультразвуком. «Хорошие сапоги», – отметил про себя мужчина. Краем глаза он уловил спины в белых халатах да носилки, точнее подошвы дорогих итальянских сапог того, кто лежал на носилках. Скорая унеслась так же молниеносно, как и появилась. На трапе показались встревоженные пассажиры.

– Наконец-то, – пробормотал вслух человек в сером пальто и направился к двери.

Люди заходили в зал прилета, шептались, обнимались с родственниками. Кто-то остался ждать багажа, кто-то налегке шел прямиком к выходу и назойливым таксистам. Последними из самолета вышли члены экипажа в строгих темно-синих формах. Напряжение чувствовалось на расстоянии, они обсуждали происшествие, и мужчина уловил знакомое имя. Еще секунда, и растерянность на лице сменилась выражением дикого ужаса. Новая шуба и сапоги – вот почему он не узнал дочь.

– Бьянка! – мужчина заорал от отчаяния во весь голос, и стекла отозвались в унисон дружным позвякиванием.

Молодая женщина сидела на узком диванчике в душном коридоре поликлиники, ожидая очереди к врачу, и рассматривала засыхающий кактус – единственный представитель флоры на ближайшем подоконнике. Шел восьмой месяц беременности, и воспоминания перестали ее мучить. Она прекрасно себя чувствовала, просто великолепно! Бьянке Левицкой тридцать два года, и это ее первая беременность. Очень желанная и очень вынужденная. Она – полячка по крови – родилась и все тридцать два года прожила в Сибири. Национальная принадлежность читалась только в именах и оставалась пикантной особенностью семейства. Девочка с раннего детства ни в чем не нуждалась (отец работал на мебельной фабрике и прошел путь от технолога до директора, мама – главный бухгалтер в крупной торговой сети). Она привыкла к достатку и хорошему вкусу, путешествовала с родителями по всей стране и каждое лето проводила на море – Крым, Ялта, Пицунда, Болгария, Прибалтика. А когда семья близкой школьной подруги уехала на Кубу, Бьянка по приглашению каждые два года проводила зимние каникулы на острове Свободы, в те самые времена, когда советско-кубинская дружба казалась нерушимой и вечной. Она купалась в лучах знойного тропического солнца и теплом, как парное молоко, океанском прибое, уплетала свежие фрукты и наслаждалась экзотикой, а там, дома, трещали морозы, завывали снежные вьюги, наметая сугробы по пояс. В подарок отцу девушка привозила традиционные кубинские сигары, а маме – настоящий гаванский кофе, чей волшебный аромат долго парил в воздухе, напоминая о чудесном и беззаботном времени.

После школы Бьянка поступила в Торговый институт, который впоследствии закончила с красным дипломом, и устроилась работать к отцу на фабрику. Родители купили дачный участок и построили хороший дом со всеми удобствами, трехкомнатную квартиру в центре оставили дочери. Ее жизнь складывалась в рамках единственно верного, четко разработанного плана. Лишь один пункт она упускала: даже к тридцати годам Бьянка не помышляла о замужестве, все романы – только в удовольствие, без каких-либо серьезных обязательств. Она так легко и непринужденно гостила на Земле, что ни муж, ни тем более дети в ближайшем будущем не предполагались.

Переосмысление бытия произошло после очередного фантастического отпуска на другом конце света. Бьянка внезапно почувствовала сильную боль в затылке, потеряла сознание и рухнула на бортпроводницу, когда самолет выруливал на стоянку. Реанимобиль прибыл вовремя, и это ее спасло, в противном случае никаких шансов выжить не оставалось. Невесть откуда взявшаяся опухоль головного мозга передавила сосуды, что привело к обмороку и чуть не привело к обширному инсульту.

По настоянию отца Бьянку положили в самую лучшую палату в больнице. Собирались консилиумы, проводили исследования, отец приглашал столичных профессоров и научных светил, но все они только в недоумении качали головами. Одни светила предлагали инновационные методы лечения, например, радиохирургию. Другие – частичное удаление опухоли, поскольку, по их словам, гамма-нож эффективен при патологических очагах малых размеров, а при больших размерах лучевая нагрузка идет на здоровую мозговую ткань, и, следовательно, вероятность развития постлучевых осложнений становится чрезмерно высокой. Опухоль в голове Бьянки, словно зловещий спрут, запустила щупальца во все отделы мозга, вцепилась смертельной хваткой в серое вещество, проросла в ткани и мысли и не собиралась покидать это теплое насиженное место, постепенно, словно ребенок в утробе, прибавляя в весе и размере. Доктора угрюмо мямлили, как это странно, что девушка не замечала никаких симптомов. У нее как минимум должны усилиться и участиться головные боли, появиться обмороки, двоение в глазах, резкие и частые перепады настроения, возможно онемение конечностей, снижение слуха и масса всяких разных неприятностей, которые нельзя не заметить. Но Бьянка была настолько увлечена жизнью, что если и проскакивали какие-то симптомы, то она смело списывала их на недосып и усталость после длительных перелетов, смену часовых поясов, интенсивный рабочий график и чрезмерный вечерний алкоголь, ну, по крайней мере, иногда. Ни о какой опухоли она и думать не думала. Подобное могло приключиться с кем угодно, только не с ней!

После первого осмысления диагноза и его последствий случилась истерика. Бьянка не подпускала к себе врачей, ничего не желала слушать, никакие процедуры и лекарства принимать не хотела. Потом наступило безмолвное оцепенение: дни напролет, словно муха в анабиозе, она лежала на стерильных, неземной белизны простынях, глядя в такой же ослепительно белый и ровный потолок – неизменный атрибут вечности (как в книжках про загробную жизнь и свет в конце тоннеля). Когда оцепенение исчерпало свой лимит и потеряло актуальность, Бьянка решила прожить остаток дней так, чтобы не осталось сожаления о земном пребывании.

Она сгруппировалась на кровати и включила мозги, наделенные недурной логикой. В тумбочке пылился старый забытый блокнот и простой карандаш. Бьянка открыла чистую страницу и начала составлять список дел, вещей и всего того, что хотела бы получить и испытать перед отплытием в иной мир. Занятие оказалось чрезвычайно трудным, поскольку до этого времени девушка жила по полной. Материальные ценности – не в счет, она решила познать другую, ранее неведомую сторону бытия, разбавить прагматичную и праздную сущность духовной составляющей.

На следующее утро Бьянка встала, привела себя в порядок: прическа, макияж и все, что оказалось доступным в закрытой больничной палате. Каким-то чудесным образом, убедив младший медперсонал в своей нынешней адекватности, попросила проводить к заведующему отделением. Седой, (благородно седой, словно Шон Коннери и Ричард Гир в одном лице) нейрохирург с умными и проницательными глазами смотрел на посетительницу с профессиональным недоверием. Резкая перемена настроения (будучи одним из симптомов заболевания) настораживала сильнее, чем истерика или депрессия.

– Доброе утро, к сожалению, не запомнила, как вас зовут, впрочем, не так уж и важно. Как я поняла, то, что творится в моей голове, не поддается хирургическому лечению, – начала отрепетированный монолог Бьянка с невозмутимым видом, не характерным для смертельно больных пациентов, особенно таких молодых.

Заведующий молчал, стараясь предположить, что произойдет в ближайшие несколько минут и не понадобятся ли на всякий случай санитары. А Бьянка продолжала:

– В таком случае, я хотела бы получить заключение и рекомендации по консервативному лечению, если таковое, конечно, возможно в данной ситуации, и быстрее покинуть ваше заведение с наилучшими пожеланиями, ну и все такое, – красноречие иссякло гораздо раньше, чем она рассчитывала. Но сил сдержать слезы все-таки хватило, правда, поплатилась нижняя губа – с внутренней стороны под язык засочилась кровь.

Она уставилась на Шона Коннери в больничном халате. Тот, помедлив еще мгновение, сказал:

– Мне бы хотелось переговорить с вашим отцом.

Надо же, а голос у него противный! С каким-то гундосым тембром, совершенно не похожий ни на Коннери, ни на Гира, хотя Бьянка вряд ли слышала их голоса вот так, непосредственно, вблизи. Но она точно знала, что никто из этих парней не мог обладать таким мерзким тембром по определению, их бы просто в Голливуд не взяли!

– Меня беспокоит ваше психическое состояние, и я не совсем уверен в адекватности вашего решения, – продолжал гнусавить заведующий.

– Послушайте, – настаивала разочарованная в собеседнике Бьянка, – мне давно за двадцать, даже слишком, в моем анамнезе нет психических патологий, и все решения в жизни я принимаю сама. Так что вспомните про врачебную тайну, клятву Гиппократа, негласный кодекс хирурга и что там у вас есть в арсенале и с преспокойной душой распорядитесь оформить выписку. Ведь альтернатив на сегодняшний момент, как я догадываюсь, у вас не припасено. Я обязуюсь пройти дополнительное обследование, не ходить к знахарям и целителям-проходимцам, вести здоровый образ оставшейся в запасе жизни, насколько позволит мерзкая, рыхлая, слизистая тварь в моей голове! – нарастающий гнев вернул заготовленное красноречие восвояси, и Бьянка выпалила последние фразы на одном дыхании.

Скандала никто не хотел – это наиболее вероятная причина дальнейших событий. Доктор назначил взбалмошной пациентке дополнительное обследование: ряд анализов, УЗИ, ФГС, ЭКГ, МРТ и т. п., и т. д., после чего ей все-таки рекомендовали серьезную операцию. Но Бьянка отказалась изымать обширную часть мозга и никакие доводы слушать не стала. Она прошла курс лечения в дневном стационаре, направленный на замедление роста опухоли, (скорость разрастания новообразования и правда удалось снизить). В придачу ей выписали кучу таблеток для поддержания иммунитета, внутренних органов и хорошего настроения, отпустили с богом, перекрестившись втихаря, что эпопея пребывания взыскательной особы в больнице закончилась, по крайней мере до следующего рецидива.

В конечном итоге оказавшись дома, Бьянка свернулась в клубок на своем любимом светло-бежевом ковре, таком пушистом и мягком, зажмурилась и в голос зарыдала. Рев стоял такой, будто надвигалось цунами. Она каталась по полу, стуча кулаками, хваталась за волосы так, если бы хотела и вовсе их выдрать. Немыслимые фразы – то ли молитвы, то ли проклятья – рвали душу, а Бьянка рвала на себе рубашку. Не выдержала напряжения и лопнула молния на джинсах. Ни звонки в дверь, ни долбеж в стену перепуганных соседей не могли остановить поток нескончаемых стенаний, пока ей на голову с журнального стола не свалилась сумка, а оттуда прямо под нос не выехал тот самый блокнот с планом дальнейшей недолгой, по прогнозам, жизни. Цунами затихло в одно мгновение, слезы оставили солоноватый, стягивающий кожу налет на щеках, и Бьянка принялась листать свои записи.

Из всего бреда, нацарапанного в больничной палате огрызком простого карандаша, она обвела поездку в Тибет, паломничество по святым местам в Иерусалим и благотворительность под эгидой ООН. Затем выругалась и зачеркнула эти пункты. Она черкала полузасохшей ручкой до тех пор, пока на листе не образовались рваные дыры. Бьянка искромсала блокнот и швырнула ворох бумаги в форточку. Клочки, словно белые перья, кружили в воздухе, опасаясь приближаться к земле. Они парили за стеклом, мирно покачиваясь на ветру, будоража сознание неприятными воспоминаниями. Бьянка развернулась и окинула взглядом жилище. Квартира выглядела вполне прилично. «Не без маминой помощи, вероятно», – подумала Бьянка. Она включила телевизор, это получилось как-то автоматически, без определенной цели что-либо посмотреть. Направилась в комнату.

– Черт возьми, телефон!!!

И в это же мгновение раздался мелодичный звонок. Доиграть красивая мелодия не успела – Бьянка вырвала телефонный кабель, мелодия на миг повисла в воздухе и оборвалась.

– Никаких звонков, никаких разговоров, никаких друзей!

Она бегала по комнатам, уничтожая все возможные способы связи с внешним миром. С отверткой и пассатижами в руках выскочила на лестничную площадку и скрутила почтовый ящик. Железный «конверт» несколько секунд сопротивлялся, затем отправился в мусоропровод, а Бьянка со спокойной душой вернулась на кухню. Она залпом осушила четверть бутылки вина, стоявшей в холодильнике целую вечность, бухнулась в кресло и прибавила звук телевизора. Машинально тыкая по кнопкам пульта, она смотрела остекленевшими глазами сквозь телевизор, сквозь стену, сквозь пространство. Все ее существо отказывалось понимать и принимать страшный диагноз, обозначивший конкретный неминуемый конец всему тому, что она так любила: путешествиям, солнцу и океану, танцам и посиделкам с друзьями. Хотя встречи наверняка еще будут, но уже без нее. Кто-то из близких сядет на удобный бордовый стул в ресторанчике у самого дома, будет пить тропический коктейль или потягивать «Мартини», уплетать баранину в горшочках и вспоминать Бьянку добрым словом, сожалея о ее скоропостижной кончине. Она больше не пройдется по набережной, вдыхая сыроватый, прохладный речной воздух, не ощутит сумасшествия ночной иллюминации, чьи бесконечные огни несутся в обратную сторону со сверхзвуковой скоростью за окном автомобиля. Ей мерещились красные, опухшие от слез глаза матери и основательная складка между бровями на лбу отца, которая после похорон станет совсем глубокой, неисправимой вмятиной, делающей человека старше лет на десять-пятнадцать. Предательские мысли все лезли и лезли в голову, давили, сминали остатки разума, руки потянулись за новой порцией спиртного, все вокруг как-то заерзало, задрожало, резкость ухудшилась, краски потускнели, смешиваясь в убогое серое однообразие. Телевизор куда-то уплыл вместе с программой новостей, а звук все еще тащился позади изображения. Бокал гулко брякнулся об пол, и остатки вина изобразили на бежевом ковре апокалипсис этого вечера. Глаза сомкнулись, но еле различимые видения еще некоторое время беспокоили мозг своей навязчивостью, вскоре и они потухли. Бьянка уснула.

Дни сменяли друг друга, мелькали, словно разноцветные лодочки детской карусели, унося в бесконечном потоке ощущение реальности. Духовного прорыва не случилось, Бьянку несло и кружило в стремительном алкогольно-бредовом месиве. Робкие попытки матери образумить свою девочку заканчивались истерикой и увеличением количества спиртного. А отец, выцветший от горя, когда становилось совсем невмоготу от тоски, бродил ночь напролет по барам и забегаловкам в поисках дочери. Зацепив мутными от слез глазами знакомый силуэт, он набирал в грудь побольше воздуха, заходил в бар, решительными, злыми рывками отбрасывал очередных собутыльников и сгребал судорожно дрыгающееся тело Бьянки в охапку. Тело еще какое-то время не унималось, пытаясь просочиться на землю сквозь крепкие объятия отца, вопило несвязные фразы, царапалось и извивалось. Но через некоторое время обмякало, переставало сопротивляться могучим рукам, только иногда тихо стонало, видимо уже во сне. Отоспавшись в родительском доме, Бьянка незаметно исчезала, и никакие силы не могли остановить эту безумную круговерть, а попытки отца становились все более бессмысленными и более редкими.

Очередная ночная вечеринка сулила много веселья, танцев и бренди, когда Бьянка скривилась от внезапно накатившей тошноты. Она и с места не успела сдвинуться (а вроде бы немного выпила), как ее вывернуло прямо на стол. Промямлив нечто напоминающее извинение, она перелезла через чьи-то бесконечные ноги и взяла курс на выход, который брезжил вдалеке тусклым красноватым пятном и расплывался перед глазами. Потряхивая головой, Бьянка все же доковыляла к заветной двери и вывалилась на улицу. Подперев спиной падающую стену бара, она спустилась на тротуар и откинула голову в сторону, ожидая нового позыва тошноты. Но желудок опустел, она лишь сплюнула прогорклую слюну и передернулась от омерзительного ощущения во рту. Ночной ветер приятно окатил разгоряченное лицо, унося отвратительные запахи прочь. Бьянка подняла голову – перед ней раскинулось небо, бескрайнее, таинственное, оно плыло прямо на нее, а в самом центре светилось яркое пятно, такое ослепительное, манящее и фантастическое, оставляющее на небосклоне прозрачно-кремовый шлейф, нет, даже два! Другой, голубоватый, немного отклонился в сторону, как раздвоенный язык у ящерицы. Эта необыкновенная вспышка приближалась еще быстрее, чем небо. Девушка закрыла глаза, хотя тошнота совсем не улетучилась, волшебство происходящего завораживало, все остальное казалось второстепенным.

– Ты что, потерялась?

Бьянка не без труда разомкнула слипшиеся ресницы. Перед глазами возникло лицо ангела. Светлое, почти белое, с розоватыми круглыми щечками и ярко-голубыми глазами. Белокурые колечки локонов игриво спадали на лоб, алые кукольные губки что-то неразборчиво шептали. «Ну вот и все, – подумала Бьянка, – вот и закончилось мое бренное существование на Земле, оказывается, я не так сильно нагрешила, если меня встречают ангелы! Надо же, а это совсем не больно – умирать, это никак, ни на что не похоже, непонятно, но и не страшн…