Парень из Южного Централа

Глава 1

*Трасса М-11 «Нева», сто сорок седьмой километр. 23 декабря 2026 года, 23:47.*

Снег валил сплошной стеной, и «дворники» моего «Гелендвагена» не справлялись — через пять секунд после любого взмаха щеток лобовое стекло снова залепляло белой кашей. Я, Михаил Сергеевич Соколов, сорокалетний мужик с биографией, достойной пары сезонов остросюжетного сериала, ехал в пустоту. В прямом смысле — в однокомнатную квартиру в Химках, где меня ждали только невыключенный свет в коридоре и засохший фикус по имени Федя.

В салоне пахло табаком — я всегда курил в машине, плевать на кожаную обивку. Мандарины лежали в целлофановом пакете на пассажирском сиденье. Купил на заправке «Лукойл» час назад, машинально, потому что Новый год через восемь дней, а какой русский Новый год без мандаринов? Хотя праздновать мне было решительно не с кем и негде. Разве что с Федей, но он, зараза, даже «С лёгким паром!» не скажет — листья сбросил ещё в октябре.

Магнитола играла «Кино». Я специально воткнул флешку со старыми записями, которые перегнал ещё с кассет, — «Группа крови», «Звезда по имени Солнце», «Пачка сигарет». Виктор Робертович орал про то, что «мы хотели пить, но не было воды», а я думал, что моя жизнь — это анекдот, рассказанный пьяным дембелем в курилке. Смешной, если не вдумываться.

Боксёр, чемпион России в тяжёлом весе, мастер спорта международного класса. Бронзовую медаль на чемпионате Европы я завоевал, но судьи отдали её поляку, как это часто бывает. Я участвовал в Олимпийских играх, хотя и остался без медали, но само участие в Лондоне-2012 придало мне уверенности.

По образованию я инженер-механик, но после армии не стал работать по специальности. Диплом Южно-Уральского государственного университета так и лежит в ящике стола. Я ветеран сирийской кампании. Водил танки под Пальмирой и видел, как плавится асфальт от попадания противотанковой ракеты. А ещё я видел, как горит человек, выбравшийся из подбитой машины. Три года назад я развёлся. Супруга нашла себе «более перспективного» менеджера по продажам. Он не пропадает в зале, как я, и не вздрагивает от громких звуков. Детей у меня нет. Моя квартира была куплена в ипотеку. Я закрыл её, продав родительскую двухкомнатную квартиру в Челябинске, которая досталась мне после смерти матери. У меня есть «Гелендваген» 2021 года. Я купил его на гонорары от рекламы спортивного питания и подработки тренером в элитной частной школе «Перспектива».

И вот я еду по трассе в снегопад, слушаю Цоя и понимаю: мне сорок, я один, и единственное, что у меня есть, — вот эта машина, вот эти мандарины и воспоминания о том, как я был чемпионом.

Затянулся сигаретой, выпустил дым в приоткрытое окно. В зеркале заднего вида мелькнули чьи-то фары — далеко, метрах в трёхстах. Я не придал значения. Навигатор пискнул женским голосом: «Через пятьсот метров поверните направо». Куда поворачивать? Я ехал прямо. Прямо в пустоту.

В голове крутились обрывки прошлого. Вот я, двадцатитрёхлетний лейтенант, только что закончивший военную кафедру, в отделений танка Т-72 под Пальмирой. Жара такая, что яйца привариваются к сиденью. В наушниках — мат командира и грохот. Мы идём в колонне, и вдруг — вспышка справа. БТР впереди подорвался на фугасе. Огненный шар, крики, запах горелой резины и человеческого мяса. Я успел вывернуть танк, прикрыть корпусом пехоту, которая рассыпалась по обочине. Механик-водитель — это не просто «крути баранку». Это «думай быстрее, чем летит снаряд». Тогда я спас экипаж и десяток парней. Получил медаль «За боевые отличия». А потом вернулся домой, в мир, где главный враг — не боевики с гранатомётами, а собственные внутренние демоны.

Посттравматическое стрессовое расстройство, лёгкая форма, как сказал военный психолог. По ночам просыпаюсь от каждого громкого звука. На салюты реагирую как на артобстрел — падаю на землю, прикрываю голову, ищу укрытие. Смешно? Мне — нет. Бывшая жена не понимала, крутила пальцем у виска, когда я в Новый год залез под стол при первых залпах. Может, поэтому и ушла.

Я докурил, выбросил окурок в окно машины и закрыл стекло. Взглянул на часы на приборной панели: 23:48. До дома ещё час езды по такой погоде. Спать хотелось неимоверно. Может, остановиться на обочине, вздремнуть? Нет, нельзя — заметёт снегом, замёрзну к чертям, и найдут меня только весной, как подснежник.

— Ладно, прорвёмся, — сказал я вслух и прибавил громкость. Цой заорал: «Перемен требуют наши сердца!»

И тут я увидел свет.

Нет, не тот свет, про который пишут в книгах об околосмертном опыте — туннель, покой, умиротворение. Это был свет фар. Очень яркий. Очень близкий. Фура шла по встречной полосе. Она вылетела на обгон, не заметив меня в метели. Или водитель уснул. Или ему было плевать — бывает, дальнобойщики под кайфом гоняют. Какая разница?

Время замедлилось. Словно кто-то нажал на паузу и дал мне последние две секунды, чтобы подумать.

Я увидел лицо водителя фуры. Белое, испуганное, с открытым ртом. Он что-то кричал, но я не чего слышал — только грохот собственного сердца. Увидел снежинки, застывшие в свете фар, — миллионы белых точек, каждая уникальная, и все они сейчас станут свидетелями моей смерти. Заметил своё отражение в лобовом стекле — сорокалетний мужик с сединой в висках и трёхдневной щетиной, с усталыми глазами.

И тут, пока секунды растягивались как жвачка, в голову закралась совершенно неуместная мысль. Я читал когда-то про дурацкие аниме, где главный герой, чтобы переродиться в другом мире, должен быть сбит грузовиком. Обязательно грузовиком. Не автобусом, не легковушкой, а именно ёбаной фурой. «Да ладно, — мелькнула мысль, глядя на летящую на меня махину. — Это что, тот самый грузовик-кун? Боже, какой же ты клишированный сукин сын... Хотя бы номер был бы красивый...»

Успел подумать о матери. Она умерла два года назад от рака, и я не успел попрощаться — был на сборах, прилетел за день до похорон. Стоял у гроба и молчал, потому что слов не было. Только комок в горле и чувство вины, которое не проходит до сих пор.

Успел подумать о бывшей жене. Сука, но красивая. Вспомнил, как застал её с тем менеджером в нашей спальне. Она лежала на животе, а он... Ладно, неважно. Я тогда ничего не сказал — просто развернулся и ушёл. А через неделю подал на развод.

Успел подумать о борще, который остался в холодильнике. Настоящий, на мозговой косточке, с чесноком и сметаной. Я его вчера варил, три часа парился. Так и не поем. Обидно.

И последняя мысль, самая идиотская, от которой я чуть не засмеялся: «Хоть бы не больно».

Удар.

Металл смялся, как консервная банка под ногой великана. Подушка безопасности выстрелила мне в лицо, но было поздно — грудную клетку пронзила острая боль, рёбра хрустнули, что-то хрустнуло в районе поясницы, видимо позвоночник вышел из чата. Я даже не успел закричать — воздух выбило из лёгких, и я захлебнулся собственной немотой.

Темнота.

И тишина.

А потом — ничего.

*Лос-Анджелес, Калифорния. Район Уоттс, 103-я улица. Подвал баптистской церкви «Новая Надежда». 2 сентября 2010 года, 16:30.*

Первое, что я почувствовал, — запах. Резкий, кислый, многослойный. Пот — старый, въевшийся в маты и деревянный пол. Запах старой резины — от боксёрских груш и покрышек, на которых, видимо, отрабатывали удары. Дешёвый дезинфектор — хлорка с лимонным ароматизатором, от которого першило в горле. И ещё что-то неуловимое, похожее на жареный лук и кукурузный хлеб, — запах доносился откуда-то сверху, из церковной кухни.

Запах был настолько реальным, настолько земным, что я сморщился и попытался открыть глаза. Веки были тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Я с трудом разлепил их и увидел потолок. Бетонный, с трещинами, покрашенный в блёкло-зелёный цвет. Лампы дневного света — две штуки, одна мигала с мерзким жужжанием, как в дешёвом сортире на вокзале.

Где я? Что за чертовщина?

Я попытался пошевелиться. Тело слушалось, но ощущалось чужим. Слишком большим, слишком тяжёлым, с другим центром тяжести. Поднёс руку к лицу — и замер.

Рука была чёрной. Не загорелой, не грязной, а именно чёрной — с тёмно-коричневой, почти шоколадной кожей. Широкая ладонь, длинные пальцы с коротко остриженными ногтями, на костяшках — свежие ссадины и запёкшаяся кровь. Я смотрел на эту руку и не узнавал её. Она двигалась по моей команде, но была чужой.

— Твою мать, — прошептал я.

Голос тоже был чужим. Низкий, с хрипотцой, совершенно не похожий на мой привычный баритон с лёгким уральским «оканьем». Я говорил по-русски, но звучало это так, будто слова произносит кто-то другой.

Сел. Движение далось легко — тело было молодым, сильным, мышцы перекатывались под кожей, как у породистого пса. Никакой боли в спине, никакой одышки. Я, сорокалетний мужик с больной поясницей и начинающейся гипертонией, чувствовал себя так, будто мне снова восемнадцать.

Огляделся.

Подвал. Небольшое помещение, метров двадцать пять. По стенам — плакаты боксёров: Майк Тайсон в своей знаменитой стойке, с оскалом, от которого кровь стынет в жилах; Эвандер Холифилд с перемотанными руками, серьёзный и сосредоточенный; Рой Джонс-младший в прыжке, с поднятой перчаткой — король ринга. Плакаты старые, выцветшие, порванные по краям, приклеенные скотчем. Кто-то явно дорожил ими, раз не выбросил.

В углу — ринг, сколоченный из досок, с провисшими канатами. На досках — тёмные пятна, похожие на засохшую кровь. Рядом — боксёрский мешок, весь в заплатках из серебристого скотча, висит на ржавой цепи. Штанга с парой блинов, скамья для жима с облупившейся краской. На полу — пустая бутылка из-под спортивного напитка «Гаторейд», синяя, со вкусом лимона и лайма, и обёртка от протеинового батончика. На стене, рядом с плакатами, — самодельная полка с кассетным магнитофоном «Сони» и стопкой аудиокассет. На корешках — надписи от руки: «Тупак — Все взгляды на меня», «Доктор Дре — 2001», «Нэс — Иллюзия».

Я встал. Ноги держали уверенно, хотя меня слегка шатало — не от слабости, а от дезориентации. Сделал шаг к мутному зеркалу, висевшему на стене рядом с пожарным выходом. Зеркало было старым, в потёках, но достаточно большим, чтобы увидеть себя в полный рост.

В зеркале отразился... не я.

Молодой чернокожий парень. Лет восемнадцать, может, чуть больше. Рост — под метр девяносто пять, не меньше. Вес — явно за сотню килограммов, но не жир, а мышцы, обтянутые тёмной кожей. Плечи широкие, как у борца, шея мощная, грудь — колесом, с редкими курчавыми волосами. Пресс — не кубики с обложки журнала, а мощная плита мышц с лёгкой прослойкой жира, которая смягчает удары. Руки — бицепсы как небольшие дыни, предплечья в мелких шрамах.

Лицо — широкие скулы, полные губы, нос чуть приплюснутый, но не сломанный, скорее от природы такой. Короткая стрижка, почти под ноль. Тёмно-карие глаза смотрели на меня с немым укором, как будто прежний хозяин тела спрашивал: «Ты кто такой и что здесь делаешь?»

Я смотрел на чёрного парня в зеркале, и в голове сама собой всплыла картинка: «Джанго освобождённый». Только вместо вестерна — гетто, вместо плантации — подвал церкви, а вместо Брумхильды — собственная задница в отражении. «Свободен, — хмыкнул я. — Только оковы обязанностей на работе сменились на студенческое рабство. Зато член — как у коня, и это, сука, единственное, что меня сейчас реально радует».

— Ну здравствуй, братан, — сказал я отражению. — Меня зовут Миша. Будем знакомы.

Отражение молчало. Воспринял это как знак согласие.

Начал исследовать тело. Провёл ладонями по груди, по животу, по бёдрам. Кожа была гладкой, тёплой, упругой. Мышцы под ней — твёрдые, но живые, готовые к работе. Я сжал кулак — бицепс вздулся, как футбольный мяч. Разжал — расслабился. Отличная мускулатура, явно натренированная годами бокса и уличных драк.

Заметил, что ссадины на костяшках затягиваются прямо на глазах. Буквально минуту назад там была запёкшаяся кровь и рваные края кожи, а сейчас — только розовые пятнышки, которые бледнели и исчезали. Смотрел, как края ранки смыкаются, как исчезает воспаление, как кожа становится гладкой и чистой.

— Регенерация, — прошептал я. — Как у Росомахи. Только без когтей.

Я вспомнил всё, что знал о вселенной Марвел. В прошлой жизни я не был фанатом комиксов — в моём детстве их не продавали, а потом стало не до того. Но фильмы смотрел, как все. Росомаха, Дэдпул, Люди Икс. Мутанты. Те, у кого есть особый ген, дающий сверхспособности. И вот я, русский мужик из Челябинска, стою в подвале баптистской церкви в Лос-Анджелесе, в теле чернокожего пацана с регенерацией.

Я засмеялся. Смех получился нервным, с истерическими нотками, но быстро перешёл в спокойный, почти радостный.

— Господи, если Ты есть, — сказал я в потолок, — спасибо, что дал второй шанс. Но какого чёрта Ты выбрал именно это тело? Мог бы вселить меня в какого-нибудь белого мажора с яхтой и счётом в швейцарском банке. А тут — подвал, воняет потом, вокруг гетто. Хотя...

Снова глянул в зеркало, оценил мускулатуру.

— Мышцы что надо. Молодое, здоровое тело. И, судя по ощущениям в паху, член тут тоже не подкачал.

Решил проверить. Расстегнул мешковатые джинсы — судя по лейблу, «Фубу», — и заглянул внутрь.

И замер.

В трусах лежало орудие, достойное отдельного описания. В спокойном состоянии — сантиметров двадцать два, не меньше, толстое, с выраженной головкой, тёмно-коричневое, с едва заметной сеткой вен. Яйца — крупные, тяжёлые, как два перепелиных яйца, только больше. Я осторожно взял член в руку — он был тёплым, живым, и от прикосновения начал медленно наливаться кровью.

— Ёбаный в рот, — прошептал я с благоговением. — Да это же оглобля. Сантиметров двадцать два в спокойном. А если встанет? Мама дорогая. С таким прибором не то что гарем собрать, но и случайно попасть в Книгу рекордов Гиннесса. Интересно, прежний хозяин им пользовался или берёг для особого случая? Судя по тому, что я в гетто, пользовался. И часто.

Аккуратно застегнул джинсы, чувствуя, как член продолжает набухать от одной мысли о женщинах. В моей прошлой жизни у меня было достоинство средних размеров — сантиметров шестнадцать, вполне рабочее. Но это... это был подарок судьбы. Или проклятие, если не уметь им пользоваться.

Ещё раз глянул на себя в зеркало — двухметровый чёрный качок с прибором, который вгонял в дрожь даже моего внутреннего поручика Ржевского. «Ну всё, Миша, — сказал я отражению. — Из бывшего чемпиона России по боксу ты превратился в ходячее порно с прилавка. Осталось только выучить пару фраз на эбониксе и купить безразмерные трусы».

— Ладно, братан, — сказал я отражению. — Ты, наверное, был хорошим парнем. Но теперь я тут буду жить. Надеюсь, ты не против. Если что — извини. Я постараюсь не опозорить твоё тело и использовать его по полной. Особенно вот это.

Похлопал себя по ширинке. Отражение молчало. Я воспринял это как согласие.

Продолжил исследование. В углу на старом деревянном стуле лежала спортивная сумка «Найк». Я открыл её. Внутри — сменная одежда: толстовка с капюшоном, шорты, чистые носки. Бутылка воды. Пара боксёрских перчаток, потёртых, но добротных. И телефон.

Я быстро схватил бутылку воды и сделал большой и жадный глоток. В помещении было жарко, как в бане, и мне срочно нужно было увлажнить пересохшее горло. Бутылка полетела на пол, я скривился в отвращении, вода была противно теплой и неприятной. Перевел взгляд на мобильный аппарат.

Кнопочный. «Моторола Разр» — культовая раскладушка середины нулевых. Я такие видел в фильмах про то время. Тонкий, серебристый, с маленьким экранчиком и клавиатурой, которая светилась голубым. Нажал кнопку включения. Телефон ожил, показал заставку оператора — «Ти-Мобайл». На экране высветилась дата: 2 сентября 2010 года, 16:47.

Две тысячи десятый.

Рухнул на стул, потому что ноги внезапно стали ватными.

Две тысячи десятый год. Я попал в прошлое на шестнадцать лет назад. В Америку. В тело чернокожего подростка. В разгар экономического кризиса, когда безработица в Калифорнии под двенадцать процентов, а президент — Барак Обама, первый чернокожий в Белом доме, и его либо боготворят, либо ненавидят.

В моей голове пронеслась куча мыслей одновременно. Биткоин. Я точно помнил, что в две тысячи десятом году эта криптовалюта стоила копейки — буквально центы за монету. Акции «Эппл» — по восемь долларов за штуку. «Тесла» только вышла на биржу. «Амазон» ещё не взлетел до небес. «Нетфликс» торгуется по семь долларов. Если у меня получится купить хоть немного, через несколько лет я стану миллионером. Может, даже миллиардером.

Если, конечно, не сдохну в этом гетто от шальной пули или не попаду в лабораторию, где меня будут препарировать как мутанта.

Глубоко вздохнул. Паника — плохой советчик. Я ветеран боевых действий, профессиональный боксёр, имею корочки инженера. Я решал проблемы посложнее, чем «попадание в чужое тело в прошлом». Разберёмся.

Сначала — понять, кто я такой. В телефоне нашлась адресная книга. Контакты: «Мама», «Папа», «Шанель» (сестра?), «Терри», «Дизель», «Тиффани» с сердечком (девушка?), «Тренер Джо». Нажал на последний — номер не отвечал, гудки шли, но никто не брал трубку. Может, умер. В памяти всплыло смутное ощущение потери, комок в горле. Да, точно, умер. Старый тренер, который был словно отец.

Открыл входящие сообщения. Последнее: «Йоу, Джей, ты где? Тренька в пять, не опаздывай, старик будет орать».

Джей. Меня зовут Джей. Скорее всего, сокращение от Джеймс или Джеймон. Ладно, Джей так Джей. Привыкну.

Я начал вспоминать. Не просто факты, а яркие флешбеки, которые прорывались в сознание, как помехи на старом телевизоре.

Вспышка: я дерусь на улице с двумя парнями в красных банданах. Один бьёт меня в скулу — больно, искры из глаз, но через минуту боль уходит, и я продолжаю драться, пока они не убегают. Регенерация работала уже тогда.

Вспышка: я рисую баллончиком на бетонной стене. Стилизованная буква «J» в круге с короной. Краска пахнет ацетоном, руки в перчатках, чтобы не оставлять отпечатков. Тег «J-Watts». Я — уличный художник. Граффити.

Вспышка: я в машине с девушкой. Она высокая, стройная, с огромной задницей, обтянутой джинсами. Волосы заплетены в косички с цветными прядями. Она смеётся, кладёт руку мне на бедро, наклоняется и целует в шею. Тиффани. Моя девушка. Или бывшая — непонятно.

Вспышка: я стою в церкви, пою в хоре. Мать смотрит на меня с гордостью, у неё на глазах слёзы. Пастор Джонсон читает проповедь о надежде и спасении. Я не очень верю, но мне нравится петь.

Эти вспышки были хаотичными, вызывали дискомфорт и одновременно давали информацию. Чувствовал себя взломщиком, который забрался в чужой дом и роется в ящиках стола. Неприятно, но необходимо.

Встал, потянулся. Тело слушалось идеально — молодое, гибкое, полное сил. Видимо регенерация давала о себе знать: мышцы не болели, хотя, судя по мозолям на руках и состоянию перчаток, вчера была тяжёлая тренировка. Я сделал пару разминочных движений — приседания, повороты корпуса, наклоны. Чувствовалось, что тело привыкло к нагрузкам. Встала в боксёрскую стойку — ноги на ширине плеч, левая впереди, руки у подбородка, подбородок опущен.

Провёл серию ударов в воздухе. Движения были резкими, мощными, но немного корявыми — чувствовалась уличная школа, а не профессиональная. Удары шли от плеча, не хватало работы корпуса, ноги стояли слишком широко. Ничего, я это исправлю. Поставлю технику этому телу так, что оно будет порхать как бабочка и жалить как пчела. В конце концов, это теперь моё тело.

Подошёл к зеркалу ещё раз. Посмотрел в глаза своему отражению.

— Ну что, Джей, — сказал я. — Начнём новую жизнь. Ты не против, если я немного поживу в твоей шкуре? Обещаю, тебе понравится. Я сделаю нас чемпионами, богатыми и очень счастливыми.

Отражение молчало. Я улыбнулся, взял сумку, закинул на плечо и направился к выходу. Пора было выяснить, куда я попал и что мне делать дальше.

Толкнул тяжёлую металлическую дверь и вышел на улицу. И тут же пожалел, что не взял с собой бутылку воды.

Жара. Влажная, липкая, удушающая. Градусов тридцать два, не меньше, хотя солнце уже клонилось к закату. Воздух был густым, насыщенным запахами, которые в России я ощущал только в южных городах вроде Сочи или Краснодара, но здесь они были сконцентрированы, как в парфюмерной лавке, где смешали все ароматы сразу. Жареный цыплёнок — где-то рядом закусочная «Чёрчс Чикен», запах доносился за два квартала. Выхлопные газы — старые машины чадили нещадно. Марихуана — сладковатый дымок тянулся из-за угла, где на лавочке сидели трое подростков и передавали друг другу косяк. Мочой — из подворотни пахло так, будто там общественный туалет. Дешёвый стиральный порошок — из открытого окна ближайшего дома.

Я стоял на узкой улочке, зажатой между облезлыми одноэтажными домами. Фасады — выцветшая краска, некогда яркая, а теперь грязно-жёлтая, бледно-голубая, местами розовая. Решётки на окнах — толстые, сваренные из арматуры, с острыми пиками наверху. Граффити на стенах — буквы, символы, рисунки, некоторые очень талантливые, другие — просто мазня. Одно граффити привлекло моё внимание — стилизованная буква «J» в круге с короной, подпись «J-Watts». Вспомнил, что это тег Джея. Он его нарисовал. Уличный художник, мать его.

Не успел сделать и двух шагов, как мой взгляд наткнулся на картину, от которой я чуть не поперхнулся раскалённым воздухом. По тротуару навстречу мне шёл высокий чернокожий парень. В полном облачении байкера-садомазохиста: чёрное кожаное пальто до пят, под ним — кожаный жилет на голое тело, штаны из той же оперы, начищенные до зеркального блеска сапоги. При этом температура за тридцать, влажность как в бане, и он не просто шёл, а вышагивал с лицом человека, который только что заключил сделку с дьяволом и очень собой доволен. Я замер. «Это что за косплей на Блэйда, который заказали на "Алиэкспрессе"? — подумал я, вытирая пот со лба. — У мужика, видимо, с детства мечта: сдохнуть от теплового удара, но выглядеть при этом как гангстер из клипа 90-х. Уважаю, но боюсь». Он прошёл мимо, даже не взглянув на меня, и я понял: Уоттс — это место, где каждый сам себе режиссёр, костюмер и психиатр в одном флаконе.

Через дорогу — магазин «Уоттс Маркет». Вывеска мигала неоном: «Лотто — Пиво — Сигареты». Окна закрыты бронированным стеклом с решёткой, у входа — камера наблюдения, мигающая красным огоньком. На витрине — плакаты с ценами: пачка сигарет «Мальборо» — пять долларов девяносто девять центов, банка пива «Бадвайзер» — два доллара сорок девять центов, лотерейный билет «Мега Миллионы» — один доллар. Я пересчитал в уме на рубли по курсу этого времени — получалось недёшево. Для местных, живущих на пособие или низкооплачиваемую работу, каждая покупка — удар по бюджету.

Рядом с магазином — газетный стенд. За стеклом — заголовки: «Безработица в Калифорнии достигла 12,4% — новый рекорд», «Обама обещает реформу здравоохранения к концу года», «Лейкерс выиграли чемпионат НБА! Коби Брайант — лучший игрок финала». Я задержал взгляд на заголовке про безработицу. Двенадцать процентов — это катастрофа. В России в девяностые было хуже, но здесь, в богатейшей стране мира, люди теряли работу и жильё. Кризис две тысячи восьмого года ещё давал о себе знать.

Рядом с газетным стендом, опершись на почтовый ящик, стоял пацан лет пятнадцати. Его джинсы висели так низко, что я видел не только резинку трусов «Кельвин Кляйн», но и, прости господи, кусочек верхней части ягодиц. Он заметил мой взгляд, поправил штаны, которые тут же снова сползли до середины задницы, и гордо заявил: «Йоу, ниггер, это стиль! Не грози южному централу, понял?». Я вспомнил тот самый пародийный фильм, где герой ходил в штанах, натянутых до груди, лишь бы не быть как все. Похоже, в реальном гетто никто этот урок не выучил.

Чуть дальше по улице, у обочины, стоял старый фургон «Форд Эконолайн», разукрашенный вручную в выцветшие цвета радуги. На крыше скотчем была примотана спутниковая тарелка, из открытой задней двери свисала верёвка с сохнущим бельём, а на асфальте рядом сидел мужик в драной майке и с таким потерянным видом чесал затылок, будто только что осознал тщетность бытия. Я замедлил шаг, разглядывая это чудо инженерной мысли, и в голове сама собой сложилась картина: если бы местные угонщики решили вскрыть этот фургон, они бы не просто вернули его обратно, а оставили бы владельцу записку: «Извини, братан, мы тут не грабим бедных. Держи пять баксов на бензин и больше так не позорься».

У магазина стояла группа подростков: трое чернокожих, двое латиносов. Одеты в мешковатые джинсы, толстовки с капюшонами, кроссовки «Найк Эйр Форс Уан» — грязные и заношенные. У одного на голове — бандана синего цвета, повязанная на манер бандитской косынки. Я напрягся. Синий — цвет банды «Крипс», одной из самых крупных и жестоких в Лос-Анджелесе. В памяти Джея всплыло: он держал нейтралитет, но знал многих из них. Уважали за кулаки и за то, что ни к кому не примыкал.

Тот, что с синей банданой, заметил мой взгляд на его штаны (которые тоже были на уровне колен) и демонстративно засунул руку под футболку, поглаживая что-то за поясом. «Вот и стереотип номер два, — пронеслось в голове. — У каждого уважающего себя гангстера должна быть пушка. Даже если это ржавый "Смит-энд-Вессон" дедушки, главное — чтобы был. Интересно, он в туалете её тоже с собой носит? Или оставляет у двери, как зонтик?»

Подростки заметили меня, переглянулись. Один — высокий, худой, с короткими дредами и золотой фиксой на переднем зубе — отделился от группы и направился ко мне, широко улыбаясь.

— Йоу, Джей! — крикнул он, хлопая меня по плечу. — Ты чё, привидение увидел? Стоишь как белый в Комптоне!

Я узнал его. Террелл Джексон, для друзей просто Терри. Друг детства. В памяти Джея он был весёлым, безбашенным, работал на автомойке, мечтал открыть свой бизнес по чистке салонов. Хороший парень, не бандит, хотя и жил в этом аду.

— Терри, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Жарко просто. Непривычно.

— Непривычно? — Терри заржал. — Ниггер, да ты вчера спал под открытым небом в этой жаре, а сегодня тебе непривычно! Ты чё, яйца отморозил в своём колледже для белых? У нас тут, если яйца не потеют — значит, ты сдох. А у тебя они, кстати, как? Всё такие же здоровые, что твоя бабушка крестится, когда видит? Я слышал, у белых девок челюсть сводит, когда они такое видят.

Я улыбнулся, вспомнив своё недавнее открытие в подвале.

— Скажем так, Терри, жалоб не поступало, — ответил я с каменным лицом.

Терри расхохотался, сверкнув фиксой.

— О, я смотрю, ты зазнался! Ладно, пойдём, у меня новость есть.

Он развернулся и пошёл вдоль улицы, я — за ним. Мы миновали группу подростков, которые проводили нас взглядами, но ничего не сказали. Терри шёл вразвалочку, жуя жвачку и насвистывая какой-то мотив. Я узнал мелодию — «Стилл Д.Р.Е.» Доктора Дре, гимн Западного побережья.

Терри, не сбавляя шага, развернулся ко мне лицом и пошёл спиной вперёд, раскинув руки как заправский гид. «Смотри, Джей, запоминай маршрут! Видишь вон тот облезлый "Кадиллак" на кирпичах? Это наш общественный транспорт. Когда у старого Дженкинса заводятся деньги на бензин, он может отвезти тебя аж до самого "Макдоналдса" за пять баксов и историю про то, как он воевал во Вьетнаме. А вон там, — он ткнул пальцем в сторону парикмахерской с заколоченным окном, — место, где тебя могут побрить так, что родная мать в морге не опознает. Говорят, там мастер учился стричь по каталогам "ФБР: разыскиваются"».

— Слышал, ты теперь в Шерман-Оукс будешь жить? — Терри говорил, не останавливаясь, словно пулемет. — О, белые девочки, да? Ты только не пугай их своим ниггерским лицом!

— Я буду пугать их своим ниггерским... интеллектом, — ответил я с каменным лицом.

Терри аж остановился и уставился на меня, а потом заржал так, что эхо разнеслось по улице.

— Интеллектом? Ты чё, словарь съел? С каких пор ты такими словами кидаешься?

— Повзрослел, — сказал я, пожимая плечами.

Терри покачал головой и перешёл на доверительный шёпот, хотя вокруг никого не было: «Короче, есть тема. У моего кузена в автосервисе место мойщика освободилось. Десять баксов в час, наличкой. Работа грязная, но зато там начальник — мексиканец, который орёт на тебя по-испански, и ты даже не понимаешь, послал он тебя нахер или похвалил. Стресса ноль».

Я задумался. Десять долларов в час — это копейки. В месяц выходило около тысячи шестисот, если работать полный день. Но у меня грант, стипендия, дом оплачен. Может, не стоит тратить время на мойку машин, когда можно тренировать мажоров за двести долларов в час?

— Подумаю, — ответил я. — Сначала надо с колледжем разобраться. Учёба, тренировки.

— О, точно, колледж! — Терри хлопнул себя по лбу. — Ты ж теперь у нас большой человек. Учишься с белыми мажорами. Смотри, не зазнайся, Джей. Мы тебя тут помним. И мама твоя волнуется.

Я остановился.

— Мама? Она в порядке?

— Да вроде да. Вчера видел её в церкви. Говорила, что ты обещал зайти, но не зашёл. Ты чё, Джей, забыл про родную мать?

В груди кольнуло. Это было не моё чувство — это тело Джея помнило мать. Я не знал эту женщину, но где-то глубоко внутри ощущал тепло и вину. Словно эхо чужой любви.

— Зайду сегодня, — сказал я твёрдо. — Прямо сейчас.

Терри кивнул, одобрительно улыбнулся.

— Вот это по-нашему. Ладно, бывай. Если что — я на автомойке «Сияние» на Сентрал-авеню. Заходи, поболтаем, расскажешь про белых тёлок.

Он подмигнул и добавил, понизив голос:

— Слушай, а правда, что белые девки громче стонут? Мне один парень рассказывал, что у них там всё... ну, ты понял. И акцент смешной: «О, да-а-а, трахни меня сильнее-е-е!»

Я усмехнулся. «Откуда я знаю? Я в этом теле ещё даже до туалета не дошёл, не то что до женской спальни. Но если судить по фильмам для взрослых, то да, громче. И акцент действительно забавный».

— Узнаю — расскажу, — пообещал я. — В подробностях. Даже шкалу громкости разработаю. Буду ставить оценки в блокнотик, как спортивный судья: «Мелисса, район Шерман-Оукс, за технику — девять и пять, за артистизм — десять».

Терри вытаращил глаза, потом медленно, с чувством глубокого уважения произнёс:

— Ниггер... Да ты же извращенец с образованием! Я всегда это знал. Ладно, удачи, профессор оргазмов.

Терри снова заржал, хлопнул меня по плечу и ушёл обратно к магазину, где его ждали друзья. Я остался стоять посреди тротуара, глядя ему вслед.

Уже на полпути Терри обернулся и крикнул через всю улицу: «И это, Джей! Не вздумай купить себе там розовые поло! А то приедешь в гости, и мы тебя не пустим, пока не докажешь, что ты ещё умеешь делать рожу кирпичом!» — и скрылся за углом, оставив меня в лёгком недоумении от местных критериев крутости.

Итак, у меня есть друг. Это хорошо. У меня есть мать, отец и сестра. Это... сложно, но я справлюсь. У меня есть дом в богатом районе, стипендия в элитном колледже и тело с регенерацией и членом, которому позавидует порноактёр. И я в две тысячи десятом году, когда биткоин стоит семь центов, а акции «Эппл» — восемь долларов.

— Миша, — сказал я себе под нос, — ты в раю. Только рай этот пахнет жареным цыплёнком и марихуаной, а вместо ангелов — бандиты с синими банданами. Но ничего. Прорвёмся.

Я достал телефон, нашёл в контактах «Мама» и нажал вызов. После трёх гудков ответил усталый, но тёплый женский голос:

— Джей? Сынок, ты где? Я уже волноваться начала!

— Мам, — сказал я, и слово это далось мне неожиданно легко. — Я скоро буду. Есть хочешь? Я куплю что-нибудь по дороге.

— Не надо ничего покупать! У нас есть кукурузный хлеб и бобы. Тётя Клара приготовила. Ты главное приходи. И Шанель тебя ждёт, она нарисовала рисунок, хочет показать.

— Скоро буду, — повторил я и нажал отбой.

Я стоял на углу 103-й улицы и Комптон-авеню, смотрел на закат, окрасивший небо в оранжево-розовые тона — смог делал закаты особенно красивыми, — и думал о том, что моя жизнь только что сделала крутой поворот. Я умер под снегом в России и воскрес под пальмами в Калифорнии. Я был белым ветераном с посттравматическим расстройством, а стал чернокожим подростком с регенерацией. Я был чемпионом по боксу — и остался им, только теперь в теле, которое может восстанавливаться после любого удара.

— Ну, за вторую жизнь, — сказал я сам себе и зашагал в сторону дома, который помнило моё новое тело.

Я шёл по улице, и каждый шаг отдавался в голове новыми воспоминаниями. Память Джея работала как старый жёсткий диск — фрагментарно, с задержками, но нужная информация всплывала. Я знал, где купить дешёвые сигареты (в магазине мистера Кима, корейца, который держал биту под прилавком и не любил, когда платят мелочью). Знал, что на углу Комптон-авеню лучше не стоять после девяти вечера — там тусуются «Роллин Сикстис Крипс», и они не любят чужаков. Знал, что в церкви «Новая Надежда» по воскресеньям поёт хор, и мать Джея, Мэри, всегда плачет, когда исполняют «Удивительную благодать».

Проходя мимо очередной облупленной стены, я заметил свежую надпись, выведенную дрожащей рукой баллончиком: «ЗДЕСЬ БЫЛ БИГ ДИГ. И У НЕГО РЕАЛЬНО БИГ ДИГ». Ниже кто-то приписал маркером: «СПРОСИ У СВОЕЙ МАМКИ, У МЕНЯ БОЛЬШЕ». Чуть ниже: «МОЯ МАМКА СВЯТАЯ!». И финальный шедевр уличной каллиграфии: «ПОСОСИ МОЙ ХУЙ!». А под всем этим ещё одна приписка, уже другим почерком: «ЗАЧЕМ ВЫ ПИШЕТЕ ПРО ЧЛЕНЫ НА СТЕНЕ? ЗДЕСЬ ДЕТИ ХОДЯТ!». И ответ: «ДЕТИ ТОЖЕ ДОЛЖНЫ ЗНАТЬ ПРАВДУ». Я усмехнулся. Похоже, проблема измерения мужского достоинства была здесь не просто культурным кодом, а чем-то вроде национальной Олимпиады, где каждый считает своим долгом оставить комментарий.

Когда я проходил мимо старого баскетбольного кольца на пустыре, ноги сами замедлили шаг. Здесь Джей играл в детстве. Здесь он впервые подрался с белым парнем из соседнего района — и победил, потому что уже тогда регенерация помогала залечивать синяки. Здесь он поцеловал Тиффани — ту самую, чей номер был в телефоне с сердечком. Вспышка памяти: её мягкие губы, пахнущие клубничным блеском, её рука на его затылке, её смех после поцелуя: «Ты мой ниггер, Джей. Только попробуй меня бросить — я тебе яйца отрежу».

Я поёжился. Похоже, у Джея были сложные отношения. Надо будет разобраться, но не сейчас. Сейчас — к матери.

Свернул на Комптон-авеню и увидел дом. Маленькое бунгало в стиле сороковых годов, краска выцвела до грязно-жёлтого, местами облупилась, обнажая серые доски. На крыльце — продавленный диван с пятнами неизвестного происхождения, на котором сидел пожилой чернокожий мужчина с бутылкой пива. Отец Джея, Карл Уильямс. В памяти всплыло: ему пятьдесят, у него больная спина — травма, которую он заработал, участвуя в военном конфликте, что Соединенные Штаты Америки развязывают на постоянной основе, но любит детей по-своему. Рядом с ним на ступеньках сидела девушка-подросток в очках с толстыми линзами, с книгой в руках. Шанель, сестра. Четырнадцать лет, умница, мечтает стать врачом. В школе её дразнят «зубрилой», но ей плевать — она хочет вырваться из гетто.

Завидев меня, Карл отхлебнул пива, смерил меня долгим взглядом и покачал головой: «Смотри, сынок, не начни там в своём белом колледже воротничок поднимать, как те хлюпики из телевизора. А то я тебе его вместе с головой опущу. И штаны подтяни, пока мать не увидела, что ты тут моду взял с голой задницей ходить». Я машинально дёрнул джинсы вверх, и Шанель прыснула в кулак. Карл удовлетворённо хмыкнул — воспитательный момент удался.

— Джей пришёл! — крикнула Шанель, и бросилась мне навстречу. — Мам, Джей пришёл!

Она обняла меня — крепко, по-детски искренне, прижавшись всем телом. Я осторожно похлопал её по спине, чувствуя, как под тонкой тканью футболки проступают лопатки. Моя новая сестра была худой и жилистой.

— Привет, мелкая. Как учёба?

— Хорошо! Я получила «отлично» по биологии! — она отстранилась и посмотрела на меня с подозрением. — Джей, ты какой-то странный. Ты что, заболел? Говоришь как белый. И двигаешься по-другому.

Я нервно усмехнулся. Быстро она заметила.

— Просто устал, — пожал я плечами. — Тренировка была та ещё. Да и в колледже от новых рож голова кругом. Привыкаю к белым стенам и белым лицам.

Шанель не купилась. Она прищурилась, подошла вплотную и громко, демонстративно втянула носом воздух у моей груди.

— Хм. Пахнешь мылом. И не нашим, едким, от которого кожа потом чешется, а каким-то… цветочным, как у белых сучек, когда они приходят жертвовать на бедность. Ты что, сам, добровольно, в душ залез? В среду?! Джей, с тобой точно что-то не так. Может, тебя похитили и промыли мозги? Вживили чип? Ты теперь голосуешь за республиканцев и мечтаешь о своём ранчо в Техасе?

Я рассмеялся — на этот раз искренне, от души, — и потрепал её по жёстким косичкам, заплетённым заботливой материнской рукой.

— Если бы белые промывали мне мозги, я бы сейчас слушал кантри, мечтал о пикапе «Форд» цвета хаки и умилялся салату «Цезарь». А я по-прежнему обожаю черный рэп и мечтаю о новеньком «Мустанге». Дабы рассекать на нём по улицам и возить визжащих сучек на заднем сиденье. Так что расслабься, агент Шанель. Твоя миссия по разоблачению провалена.

Она фыркнула, но взгляд остался внимательным, изучающим. Было видно — не поверила ни на грош, но решила отложить допрос с пристрастием до лучших времён.

Из дома вышла Мэри Уильямс. Женщина лет сорока восьми, худая, с усталым лицом, но с тёплыми карими глазами, в которых светилась любовь. В руках — кухонное полотенце, на голове — платок, скрывающий седеющие волосы. Увидев меня, она расплылась в улыбке, и морщинки вокруг глаз стали глубже.

— Джей! Сынок! Я уж думала, ты не придёшь. Заходи, ужин почти готов.

Она обняла меня, и я снова почувствовал тот самый укол в груди — чужое, но такое сильное чувство. Запах детской присыпки и стирального порошка. Тепло материнских рук. Комок в горле.

— Привет, мам, — сказал я, и голос чуть дрогнул.

— Ты какой-то бледный, — сказала Мэри, вглядываясь в моё лицо. — То есть... ну, ты понимаешь. Выглядишь уставшим. Проходи, поешь. Тётя Клара сегодня расстаралась — кукурузный хлеб с бобами и жареным луком.

Из недр кухни раздался властный женский голос: «Мэри, скажи этому мальчишке, чтоб мыл руки! И пусть не думает, что раз он теперь живёт с белыми, то микробы его не берут. Микробам плевать на цвет кожи!» Тётя Клара. Я её ещё не видел, но уже чувствовал, что это женщина, которая может отчитать даже Господа Бога за некачественный урожай кукурузы. «Наша локальная версия Опры, только с чугунной сковородкой вместо микрофона и с таким запасом жизненной мудрости и солёных анекдотов, от которых покраснел бы сам Редд Фокс на пике карьеры».

Вошёл в дом. Внутри было тесно, но чисто. Старый телевизор «Сильвания» показывал местные новости Лос-Анджелеса. На экране — репортаж о стрельбе в Инглвуде: двое убитых, подозреваемые скрылись. Ведущая с серьёзным лицом говорила о «росте преступности в южных районах». На стенах — фотографии в рамках. Джей в боксёрских перчатках, лет двенадцать, с гордой улыбкой. Шанель на выпускном в начальной школе, в белом платье. Мэри в молодости, с букетом цветов, красивая и полная надежд. Карл в армейской форме — он служил в морской пехоте.

За столом уже сидел Карл, ковыряясь в тарелке с бобами. Он поднял на меня глаза, кивнул и снова уткнулся в еду.

— Явился, — буркнул он, не поднимая головы. — Думал, ты уже забыл, как мы выглядим. Раз теперь в белом раю обитаешь, где улицы моют с шампунем.

Я снял куртку, повесил на спинку стула и сел напротив него, чувствуя, как старый деревянный пол поскрипывает под ногами.

— Не забыл, — ответил я ровно, глядя ему в глаза. — Просто дел по горло. Колледж, тренировки, бумажная волокита с грантом.

Карл хмыкнул и ткнул вилкой в мою сторону, словно обвинителем в суде.

— Бумаги у него. Смотри, сынок, от этих бумаг у людей геморрой случается в самых неожиданных местах. А у тебя и так задница — сплошной геморрой, если верить полицейским сводкам с твоим участием. Лучше бы ты, как я, машины чинил. Под капот залез — гайку закрутил — всё понятно, всё по-честному. А в твоих бумагах сам сатана ногу сломит и заплачет горючими слезами.

«Ага, — подумал я, — интернациональная мудрость отцов: "Зачем тебе универ, иди на завод, там коллектив и стабильность". Хоть в Уоттсе, хоть в России — одна и та же заезженная пластинка».

— Пап! — вмешалась Шанель, плюхаясь на стул рядом со мной и сверкая глазами из-под очков. — Джей на стипендии. Он учится! Это важно! Он станет чемпионом и заработает кучу денег. И тогда мы купим новую машину, а ты перестанешь ворчать хотя бы на полчаса в день!

— Важно, — передразнил Карл, но уже беззлобно, скорее по привычке. Он махнул рукой. — Ладно, ешь давай. Тётя Клара старалась, не обижай женщину. Она и так на нас смотрит, как на стадо бездельников.

Мэри поставила передо мной тарелку. Бобы выглядели внушительно — как маленькие чёрные ядра в густом, ароматном соусе, источающем пар. Я поднёс ложку ко рту, на мгновение задержав дыхание. «Джей, — сказал я себе мысленно, — если ты съешь это, то завтра твой кишечник устроит симфонию, достойную перестрелки в Комптоне в пятницу вечером. Зато соседи в Шерман-Оукс точно поймут, что ты приехал не на экскурсию в зоопарк, а с гастрономическим заявлением и культурным багажом».

Мужественно проглотил первую порцию. Вкусно, чертовка. Видимо, тётя Клара знала какой-то секретный ингредиент, передающийся из поколения в поколение. Возможно, любовь. Или просто много свиного жира и фильтрованной воды из под крана.

Поблагодарил и приступил к еде. Блюда были простыми, но вкусными. Чувствовалась забота тёти Клары. Из кухни доносился аромат свежей выпечки — она, вероятно, готовила завтрак. Я ел, прислушиваясь к разговору семьи. Они обсуждали последние новости.

— Слышали? Обама опять про медицину речь толкал, — сказала Мэри, кивая на экран, где как раз показывали фрагмент выступления президента. — Обещает, что бедные смогут лечиться бесплатно. Дай-то бог. А то моя страховка вот-вот кончится, а зуб ноет так, будто там черти горох молотят и дьявол на скрипке играет.

— Обама, — фыркнул Карл, отрываясь от еды и вытирая губы рукавом. — Говорили: чёрный президент всё перевернёт. А воз и ныне там. Безработных — тьма. Цены растут как на дрожжах. Бензин по три бакса за галлон. Скоро пешком на работу ходить будем. Если она ещё есть, эта работа, а не мираж.

— Зато теперь белые в очереди к врачу косятся на нас и думают: «Может, у этих чёрных есть секретный африканский рецепт от простуды?» — улыбнулась Мэри, пытаясь разрядить обстановку, но в её улыбке сквозила горечь. — А мы им: «Нет, у нас только секретный рецепт, как прожить на талоны и не сдохнуть».

Карл хмыкнул: — Ага. А рецепт этот — не высовываться и надеяться, что завтра не станет хуже, чем вчера. Сто лет работает. И ещё сто проработает, если мы не сдохнем раньше.

Я слушал их и думал о том, что политика — это универсальный театр абсурда, лишь декорации меняются. В России обещали поднять пенсии и зарплаты, а в итоге — галопирующая инфляция и рост цен. В Америке — та же опера, только на английском и с госпел-хором на подпевках. Но Обама хотя бы символ. Для чёрных это не пустой звук, а глоток надежды. «Хотя, — мелькнула мысль, — если бы в России президентом вдруг стал необразованный негр из Африки, половина страны бы удавилась от тоски по «стабильности», а вторая срочно рванула в Белоруссию. А тут — ничего, живут, даже гордятся. Менталитет, мать его».

Шанель тем временем достала альбом и показала мне свои рисунки. Она рисовала портреты — удивительно хорошо для четырнадцати лет. Я узнал Мэри, Карла, даже Джея в боксёрской стойке, с серьёзным лицом. Похвалил её, и она засияла.

Потом, когда взрослые отвлеклись на телевизор, она наклонилась ко мне и тихо спросила, почти шёпотом, чтобы не услышали родители:

— Джей… а ты правда будешь присылать деньги?

Посмотрел на неё. В её глазах была смесь надежды и страха — страха, что брат забудет о них, как только погрузится в новую жизнь.

— Мама нуждается в помощи, — продолжила она, косясь в сторону кухни, откуда доносился звон посуды. — Стиральная машина сдохла месяц назад. Она теперь стирает вручную в ванной, и от этого у неё спина болит ещё сильнее, чем обычно. Она не жалуется, ты же знаешь, она никогда не жалуется. Но я вижу, как она по ночам ворочается и глотает таблетки. Она думает, что я сплю.

Я сжал кулаки под столом. В прошлой жизни я зарабатывал достаточно, чтобы купить десяток стиральных машин, не глядя на ценник. А тут — семья, которая экономит каждый цент, чтобы не умереть с голоду, и стирает бельё в тазике, как в девятнадцатом веке. «Вот она, американская мечта во всей красе: вкалываешь как проклятый, а в итоге — руки в мыльной воде и больная спина».

— Пришлю, — сказал я твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — И не только на стиральную машину. Ты, главное, учись хорошо. Станешь врачом — купишь маме дом.

Шанель просияла и заговорщицки прошептала: — И тогда я куплю ей такую машину, что миссис Дженкинс, которая вечно хвастается своим "Бьюиком", выпадет в осадок. А тебе, Джей, я куплю новый спортивный костюм. Такой, чтобы штаны не падали, когда ты идёшь. Будешь самый стильный боксёр в округе. Без трусов наружу.

Она улыбнулась и снова обняла меня — крепко, с той отчаянной надеждой, какая бывает только у детей, рано повзрослевших в бедности.

— Спасибо, Джей. Ты лучший брат на свете.

Погладил её по голове, чувствуя, как в груди разливается тепло. Это была не моя сестра. Но, чёрт возьми, я готов был стать для неё братом.

После ужина я помог убрать со стола, потом вышел на крыльцо, где Карл всё так же сидел с пивом. Он молчал, глядя на улицу, где сгущались сумерки.

— Отец, — сказал я, садясь рядом на диван. — Я знаю, ты не веришь в мой бокс. Но я стану чемпионом. И куплю тебе новую машину. Такую, какую ты всегда хотел. «Бьюик» или «Кадиллак».

Карл поднял на меня глаза. В них мелькнуло что-то похожее на гордость, но он быстро спрятал это за ворчанием.

— Чемпион, — хмыкнул он. — Ну-ну. Посмотрим. Только смотри, сынок… Не лезь к белым бабам. У них там свои законы, писаные и неписаные. Попадёшь в историю — никто не спасёт. Даже твой бокс. Особенно твой бокс. Для них ты всегда будешь просто… чёрным парнем с большим и длинным хером, которого можно использовать и выбросить, как одноразовый шприц. Я таких историй насмотрелся.

Я усмехнулся про себя. «Поздно нотаций читать, папаша. Мальчик уже вырос.».

— Не волнуйся, отец. Я буду осторожен.

Карл тяжело вздохнул и, глядя на проезжающий мимо полицейский патруль, добавил: «И вот ещё что... Если тебя остановят копы, не умничай. Не говори им про свои права и поправки. Просто стой и молчи, как мебель. Пусть думают, что ты тупой. В этой стране для чёрного нет лучшей защиты, чем притвориться, что ты не умеешь читать. Я серьёзно, сынок. Работает безотказно. Проверено поколениями. Нашими спинами и на нашем опыте».

Я попрощался, обнял Мэри, чмокнул в щёку Шанель и вышел на улицу. Солнце уже село, на город опускались сумерки. Достал телефон, посмотрел на карту — примитивная версия навигатора, загруженная через медленный мобильный интернет. Мой новый дом находился в Шерман-Оукс, в часе езды на автобусе. У Джея была машина — старенькая «Хонда Цивик» 1996 года, припаркованная у церкви.

Вернулся к церкви, нашёл машину. Бежевая, с битым крылом, на спидометре — двести тысяч миль. Салон пропах табаком и дешёвым освежителем воздуха «сосновый лес». Сел за руль, вставил ключ. Двигатель затарахтел, как трактор, но завёлся.

— Ну, Миша, — сказал я себе, — добро пожаловать в американскую мечту. Из «Гелендвагена» в ведро с гайками. Зато своё.

Я осмотрел салон. На пассажирском сиденье валялся надкусанный пончик недельной давности, который уже приобрёл консистенцию хоккейной шайбы. На заднем — пара боксёрских перчаток и, о чудо, книжка «Как стать миллионером за 10 шагов». Похоже, прошлый хозяин тела искал лёгкие пути. «Джей, братан, — подумал я, — шаг номер один: выброси этот пончик. Шаг номер два: слушай дядю Мишу, он знает, что такое биткоин».

Вырулил на дорогу и поехал в сторону Шерман-Оукс. По пути я думал о том, что видел сегодня. Бедность, грязь, банды, но при этом — семья, друзья, тепло. И контраст с тем, что меня ждёт в белом районе, будет колоссальным.

Включил радио. Играла песня Доктора Дре — «Всё ещё Д.Р.Е.». Я усмехнулся. Две тысячи десятый год. В России в это время слушали совсем другую музыку. А я, русский мужик, качу по Лос-Анджелесу на раздолбанной «Хонде» и подпеваю рэпу про «дым и деньги». Жизнь — удивительная штука.

Я ехал по бульвару Вентура, и пейзаж за окном менялся, как в кино. Грязные улицы с облезлыми домами и граффити сменялись чистыми тротуарами, ухоженными пальмами и аккуратными газонами. Машины вокруг становились дороже: вместо ржавых «Шевроле» и «Хонд» — «БМВ», «Мерседесы», «Лексусы». Проехал мимо торгового центра «Шерман-Оукс Галлерия» — огромное здание с бутиками и ресторанами, на парковке которого стояли сплошь новые иномарки. «Из одного мира в другой за сорок минут. Как на машине времени. Только вместо рычага — руль, а вместо энергии — бензин по три доллара за галлон».

Свернул на Магнолия-бульвар и через пару минут остановился у небольшого одноэтажного дома. Дом 1950-х годов, белая краска местами облупилась, но в целом выглядело прилично. Лужайка перед домом — чахлая, но зелёная, с кустом роз, который явно не поливали. Рядом — почтовый ящик с номером 12428. Дом слева — двухэтажный, в испанском стиле, с красной черепичной крышей и бассейном во дворе (я увидел угол голубой воды через забор). Дом справа — скромный, одноэтажный, но ухоженный, с новым «Лексусом» в гараже. Дом напротив — большой, колониального стиля, с флагом США на крыльце.

Вышел из машины, потянулся. Воздух здесь был другим — чище, пахло жасмином и свежескошенной травой. Тишина. Только цикады стрекочут. Никаких сирен, никаких выстрелов. Рай.

Достал ключи (нашёл в сумке), открыл дверь. Внутри — скромно, но уютно. Гостиная с диваном-кроватью из «ИКЕА», стол, два стула. Кухня — холодильник «Вихрь», плита, микроволновка. Спальня — двуспальная кровать с тонким матрасом, шкаф-купе. Ванная — чистая, с душевой кабиной. Гараж — пустой, только боксёрский мешок и штанга, которые, видимо, привёз Джей.

Прошёлся по дому, включил свет, проверил воду. Всё работало. На столе лежал конверт с логотипом колледжа «Уэстбрук Элит» — приветственное письмо, расписание занятий, карточка на питание. Я просмотрел бумаги. Стипендия покрывала обучение, аренду дома, питание и даже транспортные расходы — двести долларов в месяц на бензин. Неплохо для парня из гетто.

Сел на диван и выдохнул. Первый день в новой жизни подошёл к концу. Я жив. Я здоров. У меня есть дом, семья, друзья и план. Достал из сумки ноутбук — старенький «Делл», но он работал и это главное, — подключился к вай-фаю (роутер уже стоял, спасибо колледжу). Открыл браузер. Набрал в поиске «биткоин цена 2010». Выскочила ссылка на форум «Биткоинток». Зарегистрировался, начал читать. Люди обсуждали новую цифровую валюту, многие скептически. Цена — семь центов за монету. Я прикинул: если купить на пятьсот долларов, получится около семи тысяч монет. Через несколько лет они будут стоить тысячи долларов каждая. Миллионы.

Потёр руки. Бизнес-план на ближайшие дни: найти способ купить биткоины анонимно, начать платные тренировки для мажоров, наладить контакты в колледже. И, конечно, разобраться с женщинами. В моём новом теле бурлил тестостерон. Я чувствовал, как при одной мысли о женском теле кровь приливает к паху. Член, даже в спокойном состоянии, ощущался тяжёлым и горячим. Я вспомнил свои мысли о сексе. С этим телом я могу воплотить любые фантазии. И, судя по тому, что я видел в памяти Джея, недостатка в желающих не будет.

Встал, подошёл к окну. В доме слева горел свет. Я увидел женский силуэт в чужом окне — высокая, с пышными формами. Она ходила по комнате в коротком шёлковом халате, и когда нагибалась, чтобы что-то поднять с пола, халат задирался, открывая кружевные чёрные трусики и верхнюю часть ягодиц. Огромных, круглых, как два арбуза. Светлые волосы до плеч, покачивающиеся при ходьбе. Она обернулась, и я увидел её лицо — миловидное, с пухлыми губами и зелёными глазами.

Я сглотнул. «Рост под метр восемьдесят, вес — явно за семьдесят, но всё при ней. Грудь — как две спелые дыни, которые вот-вот вывалятся из халата. Жопа — два огромных арбуза, обтянутых тонкой тканью. Она наклонилась, и я увидел, как ткань натянулась до предела, обрисовывая каждую ягодицу. Я чуть не поперхнулся слюной. Мама дорогая, спасибо, что поселила меня рядом с таким чудом».

Глядя на это великолепие, я вспомнил шутку Терри про то, что белые девки громче стонут. Глядя на её задницу, я подумал: «Даже если она будет стучать зубами от холода, с такой жопой это будет звучать как симфония. Надо будет проверить гипотезу. В научных целях».

Я решил выйти на улицу, сделать вид, что проверяю почтовый ящик. Как только я вышел, она тоже появилась на своём крыльце — типа «случайно». На ней был тот самый короткий халат, под которым явно ничего не было, кроме кружевных трусиков. Она держала в руках лейку и делала вид, что поливает цветы.

— Ой, здравствуйте! — сказала она с притворством...