ПАРИЖ (маленькая повесть)

В названии кинотеатра еще горели несколько букв. Нужно было сложить их в слово, но Кай не знал французского. Не знать французский стыдно... но выгодно. И это больше всего бесит – могут подумать, что ты прошел курс реадаптации... Сейчас многие его проходят.

— Смотри, — Гагарин ткнул пальцем в темную афишу, — Они сегодня “Мгновения” показывают.

Кай покосился на мокрый кусок бумаги, но ничего не увидел.

— Врешь ты все, этот зал месяц как сдох.

Гагарин хмыкнул.

— Именно поэтому и показывают. Ты что, не знаешь, в закрытых кинотеатрах всегда идут “Мгновения” и “Щит и меч”.

— Потому что их любит президент?

— Потому что народ любит президента...

За последние полгода ультрамариновая коробка кинотеатра сильно обветшала. Она стала мятой и неуклюжей. Над входом проступили тусклые пятна, а одну из ажурных дверок выломали. Скорее всего, на память.

Кай открыл оставшуюся створку и шагнул внутрь.

— Странный запах, — сказал вошедший следом Гагарин, — гигиенический какой-то. Как в зубоврачебном кабинете.

На полу лежала стопка афиш, призывающих прийти на фильм – национальную идею. Отвалившаяся со стен штукатурка местами закрывала текст, и образовывающиеся слова казались Каю очень забавными. Он толкнул стопку ногой и улыбнулся, глядя, как разлетаются листы. Что может быть лучше, чем топтать патетику?

— Пойдем в зал, — сказал Гагарин, — еще пропустим самое интересное.

— Сейчас, — и Кай повторно пнул афиши.

Над кое-где целым полотнищем экрана поблескивала надпись:

Ниже когда-то была подпись, но теперь об авторстве оставалось только догадываться.

— Тут разве что призрак Штирлица может бродить, — заметил Кай, оглядывая ряды одряхлевших кресел.

Гагарин пожал плечами.

— Может, это даже лучше.

— Может.

Гагарин нагнулся и поднял с пола значок.

— Неизвестному, — прочитал он.

— Герою?

— Не знаю, тут неразборчиво.

— Наверное, такие выдавали за просмотр национальной идеи.

— И комиксы с кратким изложением.

Кай поморщился.

— Дурак. Комиксы и тогда уже были запрещены.

Они вышли из кинотеатра и наткнулись на дождь. Некоторое время пытались его игнорировать, но стихия становилась все неистовей.

— Говорят, в культурно-оккупированных областях ввели погодный контроль, — сказал Кай, поднимая воротник куртки.

— И тебе нравится эта мысль?

— Сейчас вот нравится.

Гагарин покачал головой и вытащил из кармана маленький складной зонтик-автомат.

— Дешево и сердито. Плюс произведено в Париже. – И он нажал на кнопку.

— Пижон, — сказал Кай.

— Мокрая курица, — парировал Гагарин.

— Вот и ты уже говоришь, как янкис...

Гагарин остановился.

— А в морду? – поинтересовался он.

— Говоришь-говоришь, my dear chicken.

— Chicken и мокрая курица разные вещи.

— Ага, как гамбургер и чизбургер...

Гагарин схватил Кая за руку.

— Ты меня чизбургером назвал? – шепотом спросил он. – Меня?

Кай выдернул руку. Он взглянул Гагарину в лицо и неожиданно для самого себя расхохотался.

— Космонавт, посмотри, на кого мы похожи...

Дождь продолжал лить. Гагарин и Кай шли по какому-то грязному переулку и рассматривали залепленные листовками стены. Бумага была испещрена иероглифами, не то китайскими, не то японскими.

— Вот здесь, — сказал Кай, тыча пальцем в размокший лист, — про ветер с востока. А вот здесь... здесь что-то о цыганских танцах.

— Ты думаешь, они будут все архивы сжигать? – невпопад спросил Гагарин.

— Не знаю. В Монголии, говорят, все сожгли.

Гагарин кивнул.

— Роман хотел написать, — пожаловался он. – Только зачем? Все равно ведь... – он махнул рукой.

— А я пишу.

— И на кой?

— Странный ты, Гагарин. Чтоб было.

Справа из дождя вынырнула мексиканская закусочная. Ее светящиеся круглые окна показались Каю иллюминаторами подводной лодки.

— Затонули и только глазами лупаем, — сказал он.

— Угу, — отозвался Гагарин, — пойдем, перекусим.

Народу в закусочной не было. Высокий бармен с грустными стероидными глазами протирал стойку и лениво перекидывался фразами с единственной официанткой. Большие грязные вентиляторы гоняли жару из угла в угол. На стенах экономно горели лампочки, похожие на свечи.

— Да-да, — говорил бармен, — уже пора. Сколько можно-то?

Кай и Гагарин прошли в дальний угол.

— Слушай, — сказал Кай, — не могу определить, какой столик лучше: на одном есть салфетница, на другом – солонка, а третий кажется самым презентабельным. Как быть?

— Собрать предметы роскоши в одном месте.

Они сели друг напротив друга, и Гагарин красиво по-разбойничьи свистнул.

— Вчера батька Сальвадор заходил, — сказал Кай, — будто бы есть сведения, что Дальний Восток еще держится. И наша половина Цусимы...

Гагарин несколько раз стукнул солонкой по ладони, слизнул немногочисленные белые крупинки и уставился в окно-иллюминатор.

— А что по этому поводу думает телевизор?

— Не знаю. Я его на звук кастрировал.

— Тоже дело, — согласился Гагарин. – И Настя не протестует?

— Так поздно уже протестовать.

Подошла официантка. Стандартная неопределенных лет тетка с комочками туши на ресницах. С сомнением поглядела на посетителей и, причмокнув, сказала:

— Буэнос ночес.

— Может быть, — не стал спорить Гагарин.

— Чего будем?

Кай и Гагарин переглянулись.

— Хлеба и зрелищ, — сказал Кай, — а там – посмотрим.

Официантка хмыкнула и направилась обратно к стойке.

— Понятливый тут персонал, — заметил Кай.

Гагарин не ответил. Он опять мучил солонку.

— Слушай, Космонавт, я с тобой поговорить хотел.

— Разговаривай.

Кай поводил глазами по потолку и кивнул своим мыслям.

— Ольга за границу уезжает.

— Куда?

— А есть разница? Не в твое Краснодарье, это точно.

— Далось тебе мое Краснодарье. Нет его уже. Сказано же: не-ту...

К столу приблизились две тарелки жареного мяса с картошкой.

— Все, что есть, — сообщила официантка, грохая мини-подносы на пластик.

— Мерси, — сказал Гагарин.

Картошка была остывшей и с отчетливым привкусом дешевого маргарина. Хлеб и напитки отсутствовали. Кай с интересом разглядывал некогда трезубую вилку, Гагарин вкушал пролетарскую пищу.

Неожиданно воспряли висевшие чуть правее стола динамики. “...В такое время – страшно за собак”, — лирично произнес женский голос.

— Это точно, — согласился Кай.

Гагарин посмотрел на него искоса.

— Что с Ольгой-то решил?

— А что я могу решить?

— Поехать вместе с ней, например.

Кай обозначил улыбку уголками губ.

— И что я буду там делать?

— А что будет делать она?

— Ольга – скрипачка. Ее возьмут даже без знания языка...

— Ну, и ты выучишь.

Кай покачал головой.

— Слушай, я передумал, давай поговорим о чем-нибудь другом.

— Поговорим...

Вчера по всему Парижу отключили свет.

Лифты не работают, рекламы молчат, а когда идешь по узкому берегу речки Сены, можешь запросто налететь на других прохожих. Кто-то разбил фонари с египетской тьмой, говорит об этом Гагарин. Ему виднее – он видел тьму в действии...

Всего год как приехал из какого-то Краснодарья... по-моему, это от границы на восток. И на карте показать не может. Нет этой байды на карте... И не надо, в общем-то.

Кай остановился у подъезда и с тоской посмотрел на свои окна. Четырнадцатый этаж. Высокие ступени и огромные лестничные пролеты... А мимо проходит негр... И почему победили аболиционисты?

Дверь оказалась открытой. Кай вошел в прихожую и мученически взглянул на сестру. Настя в ответ улыбнулась.

— Тебе звонили, — сказала она.

Кай поискал глазами табуретку, не нашел и, вздохнув, сел на пол.

— Из морга?

— Почти. Из твоего университета. Говорят, если ты послезавтра не сможешь придти, студентов отправят на стрельбы.

— Значит, пойду.

Настя фыркнула.

— Альтруизм как отличительное свойство морских свинок.

Повернулась и ушла на кухню.

— Вот обменяю тебя, Герда, на пару коньков, — задумчиво сказал Кай, — что будешь тогда делать?

— Еще раз назовешь меня Гердой, в ухо получишь.

Кай посмотрел в висящее напротив зеркало и подмигнул своему изображению. Изображение тоже подмигнуло.

— Ольга не звонила? – спросил он, поднимаясь.

— Нет. А должна была?

— Не уверен, — сказал Кай и поковылял к себе.

Окно было распахнуто, и из него отчаянно дуло. Кай прошелся по комнате, прикрыл его и сел за письменный стол. Кругом бумаги, диски, кассеты, а среди всего этого бедлама – пишмашинка. Старенький “Ундервуд”.

Кай перечитал уже напечатанное и несколько раз ударил по клавишам. К черной трети листа добавилась еще одна строчка.

С такими темпами надо писать исключительно гениальные произведения, подумал он, а могу ли я этим похвастаться?

Заглянула Настя.

— Эй, герой нашего времени, — позвала она, — иди, там по радио Сашка Гагарин светится.

Кай посмотрел на лист, тряхнул головой и пошел слушать.

Гагарин, безусловно, был сегодня в ударе. Он репортировал с площади Освобождения, где проходил левый митинг: брал интервью у редкостных отморозков, провоцировал случайно забредших горожан и топтал светлые идеалы.

— Митинг действительно левый, — говорил Гагарин, — уж вы мне поверьте. Здесь впервые я увидел видео к плакату: “В борьбе со здравым смыслом победа будет за нами”. Практически у всех глаза людей, посланных за водкой. У выступающего сейчас – особенно. Вам это может показаться странным, но сейчас все сами услышите.

В динамике что-то лязгнуло, и шумы площади наводнили эфир.

Оратора, правда, слышно не стало. Вместо его слов в воздухе носилось зычное “Ы-ы-ы!” периодически перекрываемое дребезжанием микрофона. Аудитория аплодировала через равные интервалы.

— Не правда ли, нагоняет тоску? – снова вклинился Гагарин. – Но сейчас попробуем разнообразить лекцию. Я поднимусь на трибуну... товарищ, не видите, я делегат... газета “Правда одна”... да... следующим... Господа, — обратился Космонавт к радиоаудитории, — сейчас состоится кульминационное выступление. Прильните ближе к своим приемникам и откроется вам...

Несколько секунд эфир заполняли только шумы, а потом вдруг истошно завопил Гагарин.

— Товарищи! – прокатилось по площади. – Я хочу рассказать вам о том, что происходит в оккупированных регионах! По заданию единомышленников и верных народу газет я проник в логово врага и запечатлел ужасы колониального режима.

Фоном гагаринских криков стал одобрительный гул.

— Я видел, как женщины рожают все меньше... — выкрикивал Гагарин, чередуя слова-гвозди с обвальными паузами. – Все меньше... и не от тех... Кругом желтые лица... Желтые лица, товарищи... и какие могут быть помыслы у таких лиц?! Правильно, товарищи... черные! У сдавшихся на милость капиталистов не остается ничего... у них отнимают даже камни в почках... По всем каналам показывают голый секс... и только по одному – секс одетый... Образование разваливается, торговля хиреет, караси не плодятся... они не могут смириться, товарищи... А мы, товарищи, неужели можем?! Нет, товарищи! Не смиримся, не станем карасями!.. Сплотимся в единое целое и большой толпой пойдем обратно... Да здравствует Париж, оплот мира во всем мире... от северной окраины до южной!..

Под массовые рукоплескания Гагарин отдалился от микрофона.

— Да-а, — протянул Кай, улыбаясь, — дела-а... Отрывается Сашка по полной программе.

Настя полувосхищенно-полунедовольно фыркнула.

— Ноги ему повырывают.

— Нет, — погрозил ей пальцем Кай, — даже не думай. Мы еще посмотрим, кто кого вскрывать будет.

Он зевнул и закрыл глаза.

— Спать пойду, самое интересное все равно уже кончилось.

— Спать вечером – вредно.

— Это смотря кому... Слушай, Настя, ежели не в тягость, разбуди меня через два часа, а?

Настя кивнула.

Кай открыл один глаз и посмотрел на сестру.

— Настька, а все-таки скажи, зачем ты покрасилась?..

Коридор походил на вентиляционную трубу. Под ногами – квадратные металлические листы в крупных заклепках. И на стенах листы. И на потолке... Он шел, и ботинки, соприкасаясь с металлом, не издавали никакого звука. Как будто все вокруг муляж, вылепленный из цветного пластилина...

А коридор постоянно петляет. Наверное, его изгибают специально.

Кому-то очень хочется, чтобы Кай побежал, чтобы он боялся потерять свет и несся, несся вперед.

Значит, бежать нельзя. Но и сбавлять темп тоже нельзя. Тогда точно потеряешь светящийся шар... Потеряешь, и все.

Он шел час за часом. А потом снова час за часом.

Ничего не менялось, только шар летел все быстрее, а Кай шел медленнее и медленнее, он чувствовал это. И когда труба сделала очередной поворот, а коридор стал прямой, света в нем уже не было.

Опоздал, подумал Кай. Совсем опоздал.

Он остановился и закрыл глаза руками.

И тут же открыл.

На столе горит не выключенная лампа. Тикает будильник. В кухне бормочет радио.

Кай потер глаза и встал. Посмотрел на часы – еще полседьмого. А в театр к восьми.

Пойти выпить чаю, подумал он. Кажется, и вафли оставались...

Настя гладила.

— Только хотела тебя будить, — сообщила она.

Кай одобряюще зевнул и полез в хлебницу.

— Что нового? – спросил он, извлекая из нее пакетик с вафлями.

— Ничего. Митинг продолжается. Уже требуют танками присоединить к городу Елисеевскую область.

— Всеми четырьмя?

— Наверное.

Кай покачал головой.

— И Космонавт по-прежнему чешет языком?

— Нет, теперь другой кто-то.

— Ага. Ну, ладно, сейчас пойду сам посмотрю.

Настя отставила утюг и взяла новую блузку.

— Делать, что ли, нечего?

— Почему нечего? Мы с Ольгой идем в театр, а митингуют они как раз на площади.

— Все равно... Кстати, ты уверен, что вы мимо них проберетесь?

— Проберемся. В крайнем случае, служебные входы откроют...

Чай был холодным, а греть его не хотелось. Кай отломил кусок вафли и стал задумчиво его жевать.

— Пойду собираться, — сообщил он Насте.

— Удачи.

Он вернулся в комнату и выключил лампу. И так светло.

Достал из шкафа черный костюм и минуты две выбирал между черной и бежевой рубашкой. Предпочел черную. Поперебирал галстуки и, вздохнув, закрыл дверцу.

Все одинаковые, подумал Кай, никакой разницы. Да и не люблю я их.

Он прошел в коридор и посмотрел на себя в зеркало. Темноволосый загорелый парень с чуть раскосыми глазами. На шее цепочка с кусочком янтаря вместо кулона. В ухе – серьга-гвоздик с литерой Ю. Это потому, что отца звали Юлием...

Стало грустно.

— На что идете-то? – спросила из кухни Настя.

Кай выдавил из себя улыбку.

— На мюзикл, сестренка. Говорят, фантастическая вещь. “Штаны” называется.

Трибуна, собранная из больших деревянных кубов, обтянутых рваной белой тканью, находилась в сплошной осаде. Толпы парижан, сочувствующих мало рожающим женщинам и идейным карасям не только не рассеивались с наступлением вечера, но наоборот прибывали.

Слегка потолкавшись в задних рядах, Каю удалось войти в гущу событий метров на десять. Когда дальнейшее продвижение стало казаться маловероятным, да и небезопасным, он остановился. Кай оглядел ближайших санкюлотов и из всего разнообразия фауны выбрал небритого мужика лет пятидесяти. Пролетарий выгодно отличался от остальных кустистыми бровями и революционным цветом лица.

— Мужик, — вполголоса обратился к объекту Кай, — мне по нужде отойти нужно было. Чего говорили-то?

Санкюлот, пожевав губами, обернулся.

— Что-что... – пробормотал он после внушительной паузы. – Говорят, в церквях Макдональдсы пооткрывали, в школах вместо Пушкина сникерсы... плюс десять процентов бесплатно...

— Ага, — согласился Кай, — другого и не стоило ожидать.

Мужик отвернулся и заорал: “Вива, Куба”! В толпе тут же запели матерную песню о дружбе народов.

Кай посмотрел на сцену. Здесь с успехом разворачивалось действие. Двое молодых людей бросали в толпу значки, один – не столь молодой – вынес картонку с изображением американского президента и, сняв штаны, показывал ей зад.

Собравшиеся время от времени одобрительно рукоплескали, а в перерывах можно было услышать невидимого с площади оратора.

— В американских газетах окопались недобитые проститутки и педерасты!

— Ур-ра-а!

— Девушки выходят замуж не девственницами, а уже извращенками!

— Доло-ой!!

— В то время, когда наш народ героически борется с западной гадиной, его пытаются развратить сексом! — Слово “секс” оратор произносил особенно гнусно...

Кай покачал головой и по-английски пожелал трибуну всех благ. Делать здесь больше было нечего, и он стал пробираться сквозь толпу, забирая в сторону церкви.

Когда впереди оставалось всего пять-десять рож, его схватили за руку.

— Ты-то что здесь делаешь, — сказал над ухом голос деда, — американских шпиенов пришел проклинать?

“На свободу” они вырвались вместе. При всей внешней непохожести улыбались одинаково ехидно.

— Слушал твоего Гагарина, — сказал дед, поправляя шляпу. – Редкостный пройдоха. Но бойкий.

Кай кивнул.

— Что есть, то есть. А тебя-то как сюда занесло?

Дед усмехнулся.

— Пришел послушать, как мы будем завтра жить.

— Не впадай в панику. Так мы жить не будем.

— Посмотрим... Сейчас многие хотят, как это говорилось, получить мандат от народа...

— Какие ты, дед, слова знаешь неприличные.

Они свернули на Аллею Имени. Здесь было гораздо тише. Из всех скамеек занята была только одна – на ней очень по-пионерски сидели парень и девушка.

Дед опять заговорил на свою любимую тему.

— Какую страну просрали, — мечтательно сказал он. – Ведь город-то был... Люди опять же...

— Что, и людей, скажешь, просрали?

Дед замедлил шаг.

— Ты поосторожней с этим, — сказал он, оглядываясь. – Мало ли...

— Да брось ты играть в разведчиков. Кому мы на фиг нужны?

— Может, и никому...

Кай пинал камешек.

— Дед, в этом городе работают разве что голуби. И то сезонно... А если бы у нас осталась хоть какая-нибудь, пусть самая завалящая спецслужба...

— Конечно-конечно, — сказал дед, сдвинув брови, — именно так и кажется. Кажется, что могут сделать эти люмпены, что собрались сейчас на площади. Но могут, Кай. Могут.

Камешек улетел в траву, идти за ним не хотелось. Кай взглянул на часы.

— Ты куда-то спешишь? – насторожился дед. – Я тебя задерживаю?

Кай помотал головой.

— Ничего ты меня не задерживаешь. Мне вон через двор перейти, и я у театра. Да мне еще и не сейчас.

— Смотри.

— Смотрю.

Они прошли мимо распотрошенной урны. Потом мимо второй такой же.

— Скоты, — сказал дед неожиданно зло. – Мы ведь когда сюда съезжались... Кругом доносительство вперемешку с политкорректностью, а здесь Париж! Париж, Кай, понимаешь?

— Не знаю, дед. Иногда, кажется, понимаю.

— Париж, — продолжал дед. – Со всех стран ведь... нет, буквально со всех... Казалось бы... – он махнул рукой.

— Знаешь, — сказал Кай, — зря Штаты затеяли культурную экспансию. По крайней мере, на бывшей славянской территории... У русских есть потрясающее качество: они гадят везде, куда бы не пришли.

— То-то они у янкисов нагадили.

— И у янкисов тоже. Мы их в какой-то мере сами и создали: боялись, молились, равнялись на них... что теперь удивляться. Уродово войско, уродова идеология и уродово...

— Словоблудие, — перебил дед. – Еще скажи, что Штаты живут только в нашей голове.

— Некоторые так и считают...

Кай снова взглянул на часы.

— А вот теперь и вправду пора. Продолжим нашу дискуссию в другой раз.

— Ладно, иди.

Они пожали друг другу руки, и Кай свернул направо.

— К сожалению, дело в другом, — сказал дед уже за его спиной, — дело в том, что народ — как куча перегноя. Даже если в нее накидать лепестки роз, благоухать она будет крайне недолго. А потом масса станет однородной...

Когда свет погас, некоторое время ничего не происходило. Слабо играла музыка, но Кай не был уверен, откуда идет звук – со стороны кулис или с правого балкона.

Наконец, зажглись софиты, осветив декорированную под кирпичные развалины сцену и стоящего посреди нее человека. Неизвестный был одет в черный кожаный плащ и сиреневые шаровары. На голове – чалма, на ногах – сафьяновые туфли.

— Слушай, — шепотом спросил Кай, — а кого он олицетворяет?

Ольга вздохнула.

— Если я скажу, что Будду, тебе от этого станет легче?

— Несомненно.

Обладатель сиреневых шаровар тем временем обошел сцену по периметру и остановился на самом ее краю.

— Луна, — многозначительно сказал он и посмотрел в партер.

В партере задумались.

— Луна, — с той же интонацией добавил актер, — опять в зените, и нет мне счастья, грешному... Луна.

Теперь уже отчетливо играл оркестр. На сцену выскочил небольшой цыганский табор и принялся водить хороводы вокруг нового воплощения Будды.

Кай взял у Ольги бинокль и стал разглядывать танцующих. Ему открылось, что и цыгане и цыганки обряжены в широкие красные штаны.

— Дивно, дивно придумано, — громким шепотом сообщила сидящая впереди женщина своей подруге.

Когда табор сделал свое дело и отправился обратно в закулисье, выяснилось, что исполнитель главной роли уже без плаща, но с пилой в руках. Он кивнул зрителям и принялся баюкать ножовку.

— Подруга дней моих суровых, — обратился к ней актер, — ужель та самая, и ты?

Пила отозвалась длинным заунывным звуком.

— Эх, яблочко, — неожиданно высоким голосом заорал шароварный герой и снова ущипнул пилу, — нет счастья грешному и штанов у меня нету здешних вот...

Минут через десять Кай и Ольга тихо выскользнули из зала.

— Лучше бы пошли на экстремальный секс, — заметил Кай.

Ольга пожала плечами.

Они вышли из театра и нырнули в одну из подворотен. На улице темнело, но было еще тихо. Часы на башне скромно ударили один раз, и снова все смолкло.

Кай задрал голову и долго смотрел на небо.

— Звезды сегодня будут отличные, — сообщил он.

— С чего ты взял?

— А я их чувствую.

Асфальтовая дорожка кончилась, уперевшись в высокую решетку. Самое время было сворачивать налево, но Ольга остановилась.

— Никогда не думала, — сказала она, — что в мэрии тоже могут отключить свет.

— А что, для них энергетического кризиса не существует?

Ольга пожала плечами.

— Все-таки жалко как-то...

— Их или нас?

— Всех. Может, и нам придется сюда пойти.

Кай посмотрел на нее искоса.

— Зачем?

— Не знаю... – она вздохнула. — Брат сегодня прошел реадаптацию, я его тоже спрашиваю, зачем, а он молчит. Вряд ли сам понимает.

— Ну, он-то понятно зачем. Он с тобой поедет.

— А тебе кто мешает?

Кай встал на бордюр спиной к мэрии и пошел, расставив руки в стороны.

— Я сам себе мешаю, — сказал он.

Ольга, склонив голову, молча шла рядом.

— Я мешаю себе во всем. И тебе мешаю во всем. Если бы ты унаследовала замок и состояние дедушки-миллионера... а ты едешь работать. И вообще – я никогда не пройду реадаптацию.

— Брезгуешь?

— Нет, боюсь. Я не умею ничего, кроме как говорить и писать. А еще я подвержен заблуждению, что делаю это неплохо. Скажи мне, что еще я делаю неплохо?

Ольга молчала.

— Вот и мне добавить нечего... Я не хочу, потому что не могу. И не могу, потому что не хочу... Так получилось.

— Хорошо у тебя все получается.

— Не думаю. Помнишь старую байку: “ — Почему люди не летают, как птицы? – Да потому что они — лошади”. Так вот, я себя именно так и чувствую.

Кай спрыгнул с бордюра и протянул Ольге руку. Та покачала головой.

— Не надо меня отговаривать.

— А я тебя и не отговариваю, Оля... Может быть, я лошадь, но ведь не идиот. В конце концов, мы все принимаем решения. Не всегда нужные и правильные. Но сами...

Ольга провела ладонью по лицу.

— Это ты словами не отговариваешь. А ведешь себя так, будто... – она даже задохнулась, — будто... я просто не знаю...

Кай покивал.

— И я не знаю. Прости.

— За что?

— Да за все. Хоть раз я попрошу у тебя прощение за все. Можно?

Ольга хотела что-то сказать, но Кай ее перебил.

— А даже если нельзя, я все равно попрошу. А ты меня прости. Оля, мне очень важно, чтоб ты простила. Очень.

Ольга судорожно сглотнула, но слезы все равно потекли. Она остановилась и закрыла глаза руками. Кай обнял ее за плечи.

— Какой ужасный год, — сказал он. – Никогда бы не подумал, что может быть такой ужасный год... а я не верил в фатальные цифры...

Ольга плакала, уткнувшись в его черную рубашку. Быстро темнело, и на небе проступали звезды.

Кай думал непонятно о чем. Так пусто, что ни о чем не думается, а на другую волну себя не настроишь. И ждешь дождя. И не дождешься...

— Лошади, — сказал Кай и закрыл глаза, — какие же мы все-таки лошади...

С тех пор, как Гагарин оказался в Париже, он живет на улице Просвещения. С матерью и собакой.

Квартира у них большая, вид из окна – на реку, да и район хороший. Кай приходит сюда несколько раз в неделю, а еще ни разу не получил по лицу. Сказочное место.

Гагарин — один из немногих избранных, кто не ощутил неудобств от отключения лифта. Спускайтесь с небес на землю, говорит он, перебирайтесь на третьи-четвертые этажи, и у вас тоже не будет проблем. В чем-то он прав, конечно...

Кай остановился у подъезда и несколько раз ткнул пальцем в цифры домофона. 212 – день и месяц рождения... Домофон не отреагировал. Кай набрал код еще раз, а потом просто дернул на себя дверную ручку.

Закрывающая вход металлическая пластина скрипнула и уползла в сторону.

Кай хлопнул себя по лбу и вздохнул.

— Идиот, — сказал он, — света нет, а домофон должен работать?

В подъезде было чернильно темно.

Кай держался одной рукой за перила, а другой периодически хлопал по стене. Его не покидало ощущение выпадения из пространства.

Добравшись до квартиры Гагарина, он неожиданно задумался. Удобно ли ломиться к Космонавту в это время суток, и сколько сейчас, собственно, времени? Кай раза четыре пересек туда-сюда прямоугольник этажа, и, так ничего и не решив, постучал.

К его удивлению, голос гагаринской матери тут же спросил, кто там.

— Иоланта Марковна, извините, это Кай.

Дверь открылась. Высокая, еще совсем не старая женщина задумчиво посмотрела в глаза гостю.

— Иоланта Марковна, я понимаю, еще рано, — Кай попробовал улыбнуться, — но я думал, Сашка уже не спит.

Женщина кивнула. Она снова пристально посмотрела на Кая и, ничего не сказав, исчезла за “мраморной” дверью.

— Очень интересно, — сказал сам себе Кай.

Он разулся и потопал по длинному упирающемуся в кухню коридору. На правой от Кая стене висел большой канделябр с двумя маленькими оплывшими свечками. Даже от них было светло.

Из ванной выглянула морда Ирода – гагаринского сеттера. Карие глаза за несколько секунд оценили новый объект, не нашли в нем ничего интересного и снова исчезли.

Кай два раза стукнул в дверь космонавтской комнаты и тут же вошел.

Свечей здесь не было. Пахло жжеными спичками и лекарствами.

— Гагарин, — позвал Кай, — вставай, время собираться на Луну.

В углу вспыхнул огонек.

— Хорошая вещь – зажигалка, — сказал Гагарин, — дешевая и практичная.

Он зажег свечи на столе, и стало видно, что Космонавт в трико и белой футболке стоит у окна.

— Не спишь? – зачем-то спросил Кай.

— Да уж поспишь тут...

Гагарин взял подсвечник и поднес к лицу.

— Ого, — сказал Кай.

Всех подробностей, конечно, было не разглядеть, но то, что эпоха небитых физиономий закончилась, становилось очевидным. Лоб Гагарина был залеплен полоской лейкопластыря, а левый глаз заметно припух.

— Ого, — повторил Кай, — и кто же это тебя?

Гагарин неопределенно махнул рукой.

— Товарищи.

— И за что?

— За что у нас бьют товарищи? За родину.

Кай тряхнул головой.

— А при чем тут родина?

— Как это при чем? Притащили в спортзал и говорят: а ну люби родину, американский гад. Да так, чтоб народ видел.

— А что, и народ был?

— Куда он денется...

Помолчали.

— Слушай, — наконец, сказал Кай, — а может, действительно, подадимся к янкисам?

Гагарин хмыкнул.

— Ты же их презираешь.

— И ты их презираешь.

— Ну?

— Что, ну? Можно подумать, тебе здесь нравится.

Гагарин пожал плечами.

— Черт его знает, — сказал он, — Нравится, наверное. Понимаешь, здесь когда-то хорошо было. И даже не так, – Он щелкнул пальцами, – здесь, наверное, лучше всего было. Или будет...

— С трудом верится, Гагарин.

— Это точно.

Они вышли из дома и побрели по направлению к железнодорожной станции.

Гагарин вытащил из кармана пистолет и взвесил его в руке.

— В редакции дали, — пояснил он.

— Газовый?

— Да ты что? Боевой, конечно... Время не то.

Кай пожал плечами. Он тоже когда-то имел право носить оружие... А потом поменял его на серьгу в ухе.

— Хочешь, и тебе достану? – угадал его мысли Гагарин. – И разрешение состряпаем.

— Нет. Нелегально не хочу.

Гагарин щелкнул пальцами.

— Знаешь, — сказал он, — я тебе иногда удивляюсь. Эта страна столько раз нарушала правила, и даже меняла их на противоположные, а старый перец Кай все боится не соблюсти приличий.

— Просто меня не оставляет мысль, что я лучше этой страны...

Светало. Звезды тускнели и терялись в проступающей синеве. Голуби слетались на газоны и начинали что-то деловито выискивать.

Кай по привычке глянул на левую руку, но часов на ней не было.

— Слушай, Космонавт, скажи, который час. А то абсолютно потерялся во времени.

— Можно подумать, это не твое нормальное состояние... Полседьмого.

— Полседьмого, — повторил Кай, — а жизнь все не закончится.

— Жизнь никогда не заканчивается до обеда.

— Она тоже любит перекусить?

— Моя любит, — Гагарин огляделся по сторонам. – А пойдем через окопы?

Кай покрутил пальцем у виска.

— Так нас туда и пустили.

— Обижаешь, напарник, меня и не пустят?

— Вот именно тебя и не пустят... Но все равно пошли...

Ольгин дом попался навстречу как-то сам собой. К нему никто не шел, а он все равно оказался на пути.

Кай и Гагарин остановились.

— Все дороги ведут в, — сказал Космонавт, — зайдешь?

— Наверное...

Восьмой этаж тоже подкрался незаметно. Кай долго рассматривал номерную табличку “31”, а потом вспомнил, что у него есть ключи.

Открыл дверь, но входить не стал. Стоял и смотрел в коридор. Долго смотрел, внимательно, а потом повернулся и ушел.

— Как перила, — спросил его Гагарин, — без гвоздей?

Кай засмеялся.

— Что это тебя вдруг заинтересовало?

— Ну, нужно же было тебя хоть о чем-то спросить...

Париж скоро кончился.

Дальше были только скелеты брошенных домов и неработающий фонтан имени тысяча девятьсот лохматого года. На дороге валялись обломки каменных горгулий и битое стекло.

Гагарин и Кай прошли мимо вывески “Порнография протеста” и свернули налево.

— Еще минут десять идти, — сказал Кай.

Космонавт кивнул.

Он все еще плохо ориентируется. Сразу видно, не местный.

— Все лучшее, — прочитал Гагарин надпись на указателе, — лучшим!

— Как ты думаешь, это про нас?

— Вряд ли.

— Тогда сами виноваты.

Кай подобрал осколок кирпича и перечеркнул слово “лучшим”.

— “Нашим”, — коряво вывел он. – Все лучшее – нашим!

Гагарин скептически хмыкнул.

— Шило на мыло. Зачем это “нашим” все лучшее?

— Я не тех “наших” имею в виду.

— А я тех. И кто прочитает, тех же будет иметь в виду.

Кай в задумчивости пощипал мочку уха.

— Может, ты и прав, — сказал он и пнул указатель. – Но благородные доны не меняют своих решений.

— Благородные – конечно...

За городом их остановил патруль. Желто-зеленый полицейский броневик выехал на дорогу и стал вращать пулеметной башней.

Гагарин и Кай остановились.

— Поднимите руки, — сказал гнусавый голос из броневика, — и отойдите к обочине.

Кай переступил с ноги на ногу, а Гагарин вдруг быстро заговорил по-французски. По интонации – ударно посылал полицию Парижа.

В броневике немного подумали и открыли дверцу.

— ...матросы дальнего плавания, — закончил Гагарин уже родной речью. — Ну и что вы теперь будете делать?

Из машины выбрался полицейский в салатно-голубом камуфляже и, состроив неопределенное выражение лица, пошел на сближение.

— Говорю я, — предупредил Гагарин.

— А я молчу и надуваю щеки?

— Верно, Киса.

Полицейский подошел шагов на пять, а его пистолет на все четыре с половиной. Ни Каю, ни Гагарину это не понравилось.

— Уберите оружие, — процедил Космонавт, — иначе я буду говорить с Координационным советом... Лейтенант.

Полицейский поводил глазами по ботинкам Кая.

— Реадаптированные? – спросил он брезгливо.

— Нет.

— Телевизионщики?

— Прошу заметить, государственные телевизионщики.

Лейтенант хмыкнул.

— Государственные, говоришь? Тогда покажи разрешение и камеру.

— Сначала оружие опусти...те.

Лейтенант пропустил это мимо ушей.

— Камеру, — повторил он.

Гагарин выразительно посмотрел на полицейского, покачал головой и полез в сумку. Кай отметил, что расстояние между космонавтским виском и пистолетом в этот момент сократилось.

— Вот, — Гагарин сунул лейтенанту какой-то маленький цилиндр, — а это разрешение.

Полицейский дары принял.

— Вася, — крикнул он, отступая на два шага, — ты их имей в виду.

— Хорошо-хорошо, — согласился гнусавый голос.

Лейтенант задумчиво пошуршал листком бумаги, потом совсем задумчиво повертел в руках цилиндрик и остался недоволен.

— Шпионская какая-то аппаратура, — сказал он. – У других-то телевизионщиков камеры большие. Придется изъять.

— Ни фига, — флегматично заметил Гагарин, — это моему начальнику можете объяснять, а в вечерний эфир должна пойти картинка отдыха янки. Может, вы ее за нас снимите?

Лейтенант продемонстрировал свои неровные зубы.

— Может, и сниму, — сказал он, и тут же, без перехода, — а почему без машины?

— Обе на выездах.

— Подозрительно как-то...

— Так ваше дело – подозревать, а наше – снимать.

Лейтенант усмехнулся и покачал головой.

— И французский знаем...

— Знаем, — согласился Гагарин.

— А напарник твой немой, что ли?

— Не-а, — сказал Кай, — молчаливый.

— Илья, — крикнул из броневика гнусавый Вася, — да насри ты на них! Что, делать больше нечего? Хотят, пусть снимают порнуху, хотят, пусть тырят наркоту. Им все равно обратно идти.

Лейтенант покивал.

— Ладно, — сказал он, — живите пока.

Он завернул цилиндр “камеры” в бумагу и бросил Гагарину.

— Не разбей государственное имущество.

— Постараюсь, — улыбнулся Космонавт.

Броневик фыркнул и укатил куда-то в сосновые джунгли.

Кай нервно рассмеялся. Он тыкал пальцем в цилиндрик “государственного имущества” и сгибался пополам.

— Гагарин, это что, фотоаппарат?

Космонавт подкинул “камеру” на ладони.

— Это, — сказал он, поглядев в стеклышко, — хрень какая-то. Даже не представляю, зачем она может понадобиться.

Кай опять захохотал.

— А я тебе чуть не поверил.

— Я сам себе чуть не поверил. Думаешь, если бы этот урод попробовал у меня ее отобрать, я бы отдал?

— Ты псих, Космонавт.

— Профессиональное качество.

Американцев было двое. Оба загорелые, молодые и веснушчатые. Оружия не видно, настороженности постовых не заметно. Возникает ощущение, что наблюдаешь за пикником старых приятелей, которые обрядились в камуфляж для игры в пэинтбол.

— Пастораль, — сказал Кай, глядя в бинокль.

— Аж тошнит, — согласился Гагарин.

Янкисы запалили костерок и уселись перед ним что-то жарить на палочках.

— Жаль, не слышно, о чем говорят, — вздохнул Кай, — должно быть, много нового можно почерпнуть из беседы этих чизбургеров.

— Давай подойдем поближе.

— Через границу?

Гагарин фыркнул.

— А ты можешь сказать, где она пролегает?

Кай не ответил, снова прильнув к биноклю.

— Уже один остался, — сообщил он, — поворошил костер и пошел рубить новые деревья.

— Дай-ка взглянуть.

Кай отдал бинокль и в задумчивости подергал серьгу.

— Слушай, — сказал он, — Гагарин, а как ты думаешь, янкисы догадываются, что по вторичным половым признакам напоминают козлов?

— Вряд ли.

— А почему?

— Потому что козлов они запретили вместе с фильмами без хэппи-энда...

Преодоление границы должно сопровождаться трудностями, и Кай с Гагариным их получили. Космонавт, как бывалый Сусанин, ломанулся напрямик и вышел к оврагу, заросшему репейником.

Кай поведал ему, что думает о таких следопытах, но Гагарин и ухом не повел. Он с минуту постоял, рассматривая противоположный склон, а потом стал спускаться.

— Через пятнадцать минут мы будем у американцев, — передразнил Космонавта Кай, но тоже полез в овраг.

До американцев они дошли через полтора часа.

— Я читал, что солдаты враждующих армий, как правило, не испытывают антипатии друг к другу, — сказал Кай, рассматривая позиции противника сквозь заросли акации.

— Сильно, — согласился Гагарин. – Так где ты нарыл это откровение?

— В деревенской прозе.

— Где-где?

— Ну, у почвенников всяких.

— Ха, — сказал Гагарин, — так что ж они книги-то пишут? Ехали бы и занимались почвой.

— Они в общечеловеческом плане...

— А-а, ну если в общечеловеческом, то янкисы их не читали.

— Тебя послушать, они совсем идиоты.

— Нет, через одного. – Гагарин достал из кармана пистолет и с интересом на него посмотрел. – Ну что, как говорится, с Богом?

Кай пожал плечами. А больше он сделать ничего бы и не успел...

Космонавт что-то оглушительно прокричал по-французски и тут же выскочил на поляну. Пистолет посмотрел в лицо янки, и тот, удивленно моргнув, поднял вверх руки.

— Брось оружие! — орал Гагарин. – Говори, куда ушел твой напарник и где ваша почтовая точка!?

Парень хлопал глазами и с ужасным, даже с точки зрения Кая, акцентом мямлил, что плохо знает французский.

Кай вздохнул и тоже вышел на поляну.

— Оставь его, — сказал он Гагарину, — я сам с ним поговорю...

Как это ни смешно, но парня звали Джоном.

Джон Трафстер, двадцать пять лет, город с невоспроизводимым названием, штат Мэриленд. Полтора года в вооруженных силах. В четвертом дозоре за время службы...

— Космонавт, — сказал Кай, — тебе повезло. Второй – не его напарник, а проверяющий. Смотрит за всеми постами, и сюда вернется не скоро.

— Хорошо, — кивнул Гагарин, не опуская пистолета, — спроси, использовал ли он в этом месяце свое почтовое право.

— Уже спросил. Говорит, не использовал.

— Просто праздник какой-то... И почтовик у него с собой?

— С собой. А зачем тебе?

— Хочу написать письмо президенту США.

— Кому-кому?

— Президенту Ю Эс Эй. Зря, что ли, америкэн солджерс имеют право одного письма кому угодно?

Кай сунул руки в карманы.

— Хочу заметить, что янкис не знает ни русского, ни французского.

— Я ему по слогам продиктую.

Кай улыбнулся.

— А почему бы тогда тебе самому не набрать?

— Пускай тренируется, — сказал мстительный Гагарин.

— Не успеете.

— Посмотрим.

А действительно, подумал Кай, пусть тренируется. Да и спешить особо вроде как некуда.

Он обошел вокруг костра и остановился около скамейки, на которой еще недавно сидел американец. Уникальная вещь. Явно серийного производства, на спинке штамп: “Собственность Правительства США”.

— Странные у них представления о дозорах, — сказал сам себе Кай.

Гагарин действительно диктовал пленнику.

— ...глубокоуважаемый президент, мэм... Мы чрезвычайно рады, что это послание дошло до Вас, а стало быть, будет прочитано...

Дальше Кай слушать не стал. Он сел на собственность чужого правительства, достал из кармана блокнот и, немного подумав, написал:

Мир не умрет,

И ты не умрешь.

Кому от этого польза?

И тут же второе.

Мы слишком устали для смерти.

Нас мало,

И поступь неслышна...

Кай вздохнул. Навсегда, подумал он. Теперь уже навсегда... Он закрыл глаза и снова увидел изгибающуюся трубу. На сей раз светящийся шар сам гнался за ним... Наверное, на какое-то время Кай отключился, потому что, когда реальность вернулась, Гагарин уже заканчивал мучить американца

— Следуя ультиматному кодексу Вашей страны, — говорил он, — мне следовало бы завершить это письмо словами: поцелуй меня в задницу... – Он щелкнул пальцами. — Но поскольку данное удовольствие представляется мне сомнительным, а сама процедура едва ли осуществимой, я возьму на себя смелость пренебречь этикетными нормами. Записал?

Американец, не поднимая глаз, кивнул.

— Вместо этого я пожелаю Вам... – Гагарин неожиданно задумался... – Пожелаю вот чего... — и он составил фразу из восьми матерных слов, — ...в прямом и переносном смысле... И в конце: если вы не поняли, американские ценности – дерьмо. С наилучшими пожеланиями, Первый Человек В Космосе и Кай Юлий Юстиниан Третий. Россия, Уральская губерния, град Париж.

— Злой ты, Гагарин, — заметил Кай.

— Зато от чистого сердца.

Кай закрыл блокнот и вернул его обратно в карман.

— Ладно, — сказал он, — давай закругляться. Мне это все уже надоедает.

Гагарин кивнул.

— Отправил? – спросил он американца.

Тот показал пальцем на монитор.

— Сообщение отправлено, — не то прочитал, не то догадался Космонавт и внезапно погрустнел. – Получается, наша партизанская миссия выполнена.

Он марсиански улыбнулся и выстрелил в воздух.

Кай от неожиданности дернулся в сторону.

— Хоть бы предупреждал, что ли...

— Если бы предупредил, то, скорее всего, не выстрелил бы.

— Тоже верно.

Космонавт бабахнул еще раз, а потом бросил пистолет в березняк.

— Тебе не отдам, — предупредил он обалдевшего американца, — нервный ты какой-то.

Партизаны сели на скамейку.

— Самое время умирать, — сказал Кай.

— Это еще зачем?

— Как зачем? Так полагается... Герои должны умирать от любви.

— От любви?!

— Конечно, — подтвердил Кай, — от любви к Родине.

— Фу, — сказал на это Гагарин, — как придумаешь какую-нибудь байду...

Они смотрели на приближающиеся камуфляжные пятна и подкидывали в костер сосновые веточки. Кай думал о вечном, а Гагарин почему-то о поездах.

— Несчастные люди, — повторял он, — несчастные люди... Вот ты, чизбургер, понимаешь, насколько ты несчастный человек?

Американец плакал.

Вместо эпилога

В Уайттаун поезд пришел ночью.

Только что прошел дождь, и за окнами растекся густой слоистый туман. Самая что ни на есть нелетная погода...

Капитан Ковальс бродил по вагонам и делал вид, что проверяет посты. Часовые демонстрировали боеготовность, неграждане – верноподданичество. Двое пленных спали.

Кстати, эти двое...

— Как проснутся, — сказал Ковальс охраннику, — прикажите моему шоферу свозить их по городу.

Часовой выпучил глаза.

— С какой целью, сэр?

— С целью показать им расцвет колониального искусства.

— Не понимаю, сэр.

— А что тут понимать, Вилли, — улыбнулся Ковальс, — я сам реадаптированный во втором поколении.

— Вы, сэр?

— Что, не ожидал?

— Никак нет, сэр.

— Теперь напишешь на меня докладную, Вилли?

— Сэр, да я...

— Хорошо-хорошо... И все-таки пусть их прокатят.

— Никаких проблем, сэр.

Капитан кивнул и пошел дальше.

Этот Вилли неплохой парень, подумал он, но докладную, конечно, напишет. Нельзя же нарушать устав... И вообще правила нарушать нельзя...

Ковальс остановился перед дверью своего купе и еще раз взглянул на часового.

— Генетическая память, — прошептал он, — заразная генетическая память...

Пленным позволили поспать до восьми утра, а потом сухим пайком всучили завтрак и посадили в маленькую зарешеченную легковушку.

Гагарин ворчал что-то про несуществующее мировое сообщество, а Кай прислонился к окну и, закрыв глаза, смотрел полусон... Все было в розовых и малахитовых тонах. Бархатные голоса, шелковые платья и золотые вензеля на пиджаках. Кай улыбался, потому что где-то за кадром играла его любимая мелодия... Вот только скрипка фальшивит... надо же не так... надо же...

— Подними веки, — сказал Гагарин, — есть на что посмотреть.

Кай, щурясь от яркого света, выглянул в окно.

Сначала он, естественно, видел только золотистое сияние, но постепенно глаза стали привыкать. С той стороны стекла проступили контуры домов, магазинов и какого-то собора. Чтобы его рассмотреть, надо было плотнее прижаться к окну, но касаться холодной решетки не хотелось.

— Чего я там не видел? – спросил Кай ухмыляющегося Гагарина.

— Взгляни-взгляни, не пожалеешь.

Кай вздохнул и выглянул в окно еще раз.

Теперь собор стало видно лучше. Большое каменное здание надвигалось на машину всеми своими стенами и куполами, куполами, куполами...

— Ничего себе, — сказал Кай.

— Ага, — согласился Гагарин, — не хило.

Со всех семи маковок на город смотрели дуги желто-красных букв “М”. Больших стилизованных букв “М”.

Кай откинулся на сидение и захохотал.

— Гагарин, слышишь, Гагарин? А может, и в газетах у них проститутки работают?

Гагарин пожал плечами.

— Не исключено, — сказал он.

г. Железногорск