Париж в 1814-1848 годах. Повседневная жизнь

© В. Мильчина, 2013

© ООО «Новое литературное обозрение», 2013

Предуведомление

Эта книга – не научное исследование, а плод чтения разных книг – научных и не очень. Научные книги – это прежде всего истории Парижа эпохи Реставрации и Июльской монархии, написанные соответственно Гийомом Бертье де Совиньи и Филиппом Вижье, «Исторический словарь парижских улиц» Жака Иллере, книга Анны Мартен-Фюжье «Элегантная жизнь, или Как возник “весь Париж”. 1814–1848» и многие другие обстоятельные исследования разных аспектов парижского быта (они перечислены в разделе «Библиография», который, конечно, никак не претендует на полноту, ибо литература о Париже практически бесконечна). Из них почерпнуты факты: информация о структуре королевского двора, статистические данные, сведения об административном устройстве Парижа, о работе городских служб и учреждений. Но статистика, хотя и бывает подчас очень выразительна, не дает живого представления о прошлом. Для этого требуются тексты иного рода: мемуары, дневники, нравоописательные очерки. Все эти свидетельства субъективны: одни – из-за особенностей человеческого восприятия, другие – из-за стереотипов жанра. Но все они – некие «живые картины» или, если воспользоваться словом, модным в Париже 1820-х годов, диорамы, создающие своего рода эффект присутствия.

Статистика и разные технические подробности помогают решить первую задачу, какую ставил перед собой автор этой книги о Париже 1814–1848 годов: объяснить достаточно подробно, но без излишнего педантизма, «как все было устроено» в это время в столице Франции в политическом, бытовом и культурном отношениях. «Живые картины» позволяют решить вторую задачу – показать тогдашний Париж глазами современников (французов и иностранцев). Отсюда пространные цитаты, в частности из очерков и писем русских путешественников.

В результате же автору хотелось предложить публике книгу для чтения – по возможности точную, но не скучную.

В тексте и особенно в цитатах часто встречаются упоминания различных денежных единиц, которые уместно пояснить в самом начале.

В эпоху Реставрации и Июльской монархии во Франции имели хождение серебряные монеты в 5 франков, 2 франка, 1 франк, 1/2 франка (50 сантимов), 1/4 франка (25 сантимов) и 1/20 франка (5 сантимов). Существовали также золотые монеты в 20 и 40 франков, но они постепенно исчезали из обращения. Франк приблизительно соответствовал той денежной единице, которая при Старом порядке именовалась «ливром» и была упразднена во время Французской революции; в память об этой системе счета в первой половине XІX века крупные суммы по старинке исчислялись в ливрах. Вместе с ливрами были упразднены также такие мелкие монеты, как «су», однако в повседневном быту французы хранили верность старым денежным единицам и говорили о 5-сантимовых медных монетах – монета в 1 су, о серебряных монетах в 1 франк – монета в 20 су, а о серебряных монетах в 5 франков – монета в 100 су. В качестве счетной единицы употреблялось также слово «экю»; в этом случае подсчеты исходили из того, что экю равняется 3 франкам. С другой стороны, в быту словом «экю» нередко обозначали пятифранковую монету – в память о старинной монете, эквивалентной 5 франкам серебром.

Названия парижских улиц, площадей и храмов в нашей книге в большинстве случаев не транскрибируются, а переводятся. Поэтому в тексте можно встретить не только сравнительно привычную для русских читателей площадь Согласия вместо площади Конкорд (place de la Concorde), но, например, более экзотическую Паромную улицу вместо улицы Бак (rue du Bac) и Печную улицу вместо улицы Фур (rue du Four). То же касается названий газет и журналов. Оригиналы всех переведенных названий читатель найдет в конце книги, в списках топонимов и периодических изданий.

Переводы французских слов и выражений, а также пояснения некоторых реалий в цитатах из русских авторов даны прямо в тексте в квадратных скобках.

Произведения Бальзака «Златоокая девушка», «Феррагус», «Дело об опеке», «История величия и падения Цезаря Бирото» цитируются в пер. М. Казас; «Деловой человек» и «Провинциальная муза» – в пер. Л. Слонимской; «Утраченные иллюзии» и «Блеск и нищета куртизанок» – в пер. Н. Яковлевой; «Побочная семья» – в пер. О. Моисеенко; «Отец Горио» – в пер. Е. Корша; «Уходящий Париж», «История и физиология парижских бульваров» и «Шагреневая кожа» – в пер. Б. Грифцова; «Альбер Саварюс» – в пер. В. Дмитриева. «Пэлем, или Приключения джентльмена» Э. Бульвер-Литтона цитируется в пер. А. Кулишер, «Парижские тайны» Э. Сю – в пер. О. Моисеенко, «История романтизма» Т. Готье – в пер. С. Брахман, «Салон 1845 года» Ш. Бодлера – в пер. Н. Столяровой и Л. Липман; произведения Г. Гейне – в пер. А. Федорова. Остальные иностранные тексты цитируются в моих переводах.

Глава первая Начало эпохи реставрации

В ночь с 30 на 31 марта 1814 года Париж капитулировал, войска антинаполеоновской коалиции (русские, австрийские и прусские) вступили в столицу, и во Франции началась так называемая Первая Реставрация (имеется в виду реставрация монархии Бурбонов, низложенной 10 августа 1792 года). 6 апреля 1814 года император Наполеон отрекся от престола, и Сенат провозгласил королем Людовика XVIII.

Но 20 марта 1815 года бежавший с Эльбы Наполеон снова вступил в Париж, и только 22 июня того же года, потерпев поражение в битве при Ватерлоо, отрекся вторично. Этот последний короткий период правления Наполеона получил название Сто дней; за ним последовала Вторая Реставрация, продлившаяся до конца июля 1830 года, когда победившая Июльская революция свергла с престола младшего брата Людовика XVIII – Карла X, короля Франции с 1824 года.

Герой современности отправляется на остров Эльба. Английская карикатура на Наполеона, 1814

В апреле 1814 года Париж представлял собою удивительное зрелище города разом и мирного, и военного. Потрясение, которое испытали парижане, было особенно велико потому, что до этого в течение многих веков столица Франции не видела в своих стенах иностранных войск. Напротив, в правление Наполеона французская армия завоевала столицы многих европейских государств. Тем не менее с начала 1814 года боевые действия шли на территории Франции, и войска антинаполеоновской коалиции постепенно приближались к Парижу. В городе ходили страшные слухи о том, что русские солдаты жаждут отомстить за пожар Москвы 1812 года и сжечь Париж.

В марте улицы города заполонили крестьяне, которые, спасая себя и свой скот, бежали из зоны боевых действий. Французские войска уходили на фронт, а навстречу им двигались крестьянские подводы и коровы. Вдобавок в городе было множество раненых; умерших хоронили в общих могилах или просто бросали в Сену.

Во второй половине марта в Париже начали распространять воззвание короля Людовика XVIII, который обещал французам в случае своего возвращения на престол мир, свободу и сохранение прав на собственность, приобретенную после Революции. Этот король (старший из братьев Людовика XVI, казненного 21 января 1793 года) покинул Францию в 1791 году, много странствовал по европейским городам и странам, а с 1807 года жил в Англии. Листовки с прокламацией Людовика XVIII подбрасывали в лавки и расклеивали на стенах домов, откуда их постоянно сдирали полицейские. Состоятельные парижане опасались не только наступающих иностранных войск, но и собственной парижской черни, которая могла принять участие в разграблении города вместе с русскими казаками.

До тех пор, пока императрица Мария-Луиза оставалась во дворце Тюильри, парижане сохраняли спокойствие. Но вечером 29 марта на глазах потрясенных наблюдателей, оттесненных дежурными гвардейцами, от дворца начали отъезжать фургоны с дворцовым имуществом. Парижане увидели позолоченную карету, в которой Наполеон ездил короноваться императором; теперь в ней вывозили императорские архивы и драгоценности. В половине одиннадцатого вечера дворец покинула и сама императрица с трехлетним сыном, получившим при рождении титул Римского короля. Ее карета направилась в сторону замка Рамбуйе, откуда императрица выехала в Блуа, а впоследствии перебралась в родную Вену; больше она в Париже уже не бывала.

Портрет Людовика XVIII в коронационной мантии. Худ. Ф. Жерар, 1814

Федор Николаевич Глинка обрисовал в своих «Письмах русского офицера» (1815–1816) странный облик французской столицы в последние дни перед вступлением туда союзников. В течение тринадцати веков, пишет Глинка, Париж слыл «непокоримым», город «слишком долго не слыхал грома войны», и потому парижане не были готовы к вступлению неприятеля:

«Буря шумела над Парижем, а парижане дремали!.. Коварное правительство играло доверенностию народа, забавляя его обманами. Уже неприятель гремел при Монмартре, а бюллетени [Наполеона] все еще по старой привычке трубили о победах! 28 только марта (по новому счислению) открылись глаза парижанам, и все прояснилось! Поразительные явления представились на бульварах. Прелестные гулянья эти, где привыкли видеть ряды богатых карет и толпы блестящих всеми украшениями роскоши женщин, в сии ужасные минуты наполнены и покрыты были ранеными солдатами и толпами отчаянных поселян, со стоном бежавших от пылающих хижин своих. Там семейства, лишенные жилищ, местились в простых телегах, тут несколько кулей соломы или связок сена служили постелью обремененным усталостию. Многие поселяне, ехавшие на ослах, гнали перед собою овец и коров. Любопытство граждан было неописанно. В полдень картина совершенно переменилась: все, что было поражением сердец, стало забавою глаз, бульвары наполнились опять гуляющими, беспечность взяла по-прежнему верх над всеми беспокойными ощущениями, доверенность возвратилась, и народ легкомысленный успокоился. Такие же страхи, как вчера, взволновали было умы на другой день, но теми же средствами, как и накануне, успокоены были. Потомство, конечно, не захочет поверить, чтоб целая столица не прежде могла узнать о приближении 200 000 армии неприятельской, как послышав гром пушек у ворот и гром барабанов на всех улицах своих».

30 марта произошла Парижская битва: войска под командованием австрийца князя фон Шварценберга и пруссака князя фон Блюхера атаковали французов со стороны северных пригородов Пантен и Монмартр. Четыре часа подряд в городе слышалась пушечная пальба; дым от выстрелов заволакивал небо. Некоторые парижане наблюдали за сражением в подзорные трубы с крыш своих домов или с городских возвышенностей. Однако большая часть парижского населения еще не подозревала о том, что Империи Наполеона приходит конец.

30 марта во второй половине дня холм Монмартр (в ту пору еще не входивший в состав Парижа) был захвачен русскими войсками под командованием графа де Ланжерона. Маршалы Франции дали команду прекратить огонь, и вскоре в кабачке за заставой Ла Виллет начались переговоры с представителями антинаполеоновской коалиции.

31 марта в 2 часа ночи в особняке маршала Мармона (герцога Рагузского), ответственного за оборону Парижа, на нынешней Райской улице было подписано перемирие; французские войска отошли на юго-запад столицы, на заре Александр I принял депутацию парижского муниципалитета, а в 11 часов утра союзники вступили в Париж.

Генерал-майор Михаил Федорович Орлов, один из тех, кто подписал документ о капитуляции, вспоминал о поездке в особняк Мармона:

«Мы ехали верхом и медленно, в глубочайшей тишине и темноте. Слышен был только раздававшийся топот лошадей наших, и изредка несколько лиц, беспокойных, волнуемых тревожным любопытством, являлось в окнах, которые быстро открывались и опять закрывались. Улицы были пустынны. Казалось, бесчисленное народонаселение Парижа бежало из него; но оно находилось только в оцепенении. Мы приехали наконец в отель герцога Рагузского, представлявшую [так!] разительную противуположность с улицами Парижа. Она была освещена сверху донизу. Туда собралось множество разных лиц, которые, казалось, с нетерпением ожидали приезда нашего. Комнаты маршала не пустели; множество знатных лиц беспрерывно приезжало вновь. Так постепенно прошли передо мною все современные знаменитости Франции, остававшиеся в Париже».

Городу еще накануне грозила нешуточная опасность, причем не только со стороны противника. Сам Наполеон, отступая из города, приказал взорвать «Гренельский пороховой магазин» (главный пороховой склад Парижа), чтобы превратить столицу в «кладбище для иностранцев». Париж спасло от пожара только то, что Наполеон отдал этот приказ устно – своему адъютанту, генерал-лейтенанту Александру де Жирардену, для передачи полковнику Лескуру. Но полковник, по свидетельству М.Ф. Орлова, «с благородной твердостью отказался от повиновения г. Жирардену, пока не получит на письме от государя своего несомненного и положительного повеления». Тем временем ближайшие соратники императора успели уговорить его не губить столицу, и Париж был спасен.

Парижане больше всего боялись мести иностранных войск, вступавших в город, однако утром на стенах парижских домов появилась прокламация русского императора, который обещал Парижу свое «особое покровительство». Этот документ был составлен в штаб-квартире армии (в замке Бонди, к востоку от Парижа), при деятельном участии графа Поццо ди Борго – корсиканца, состоявшего на русской службе; в течение последующих 20 лет ему предстояло быть послом России во Франции. Многие горожане, узнав о капитуляции Парижа, бросились к северо-восточным заставам в надежде увидеть русского царя.

О том, как происходило вступление войск союзников в Париж, мы можем судить по весьма колоритным воспоминаниям очевидца и участника этих событий полковника русской армии Михаила Матвеевича Петрова (служившего в 1-м егерском полку):

«К часу утренней зари представшего дня полковые начальники сами собою, выстроив баталионные колонны, распределяли штурмовые отряды, готовясь к нападению на Париж. Но когда под тихим голубым небом зачала заливаться румяная заря мы внезапно увидели на Монмартрской башне телеграфной и на всех каланчах Парижа белые флаги мира во извещение о мире миру. Прискакали полковые адъютанты от императорской квартиры из Бонди к полкам, и был прочтен приказ нашего Благословенного о прекращении войны с французским народом с ручательством капитуляциею столицы его.

Впереди всего парада, далеко отделясь от пехотной колонны, шли полки: лейб-гвардии Донской и за ним Уланский цесаревича Константина Павловича; за ними на некотором расстоянии шла сотня лейб-запорожцев, составлявшая всегда конвой нашего государя; потом следовали два генерал-адъютанта. Тут ехали оба союзные монарха, наш император с левой, а король Прусский с правой стороны. Император был в кавалергардском сюртуке, темно-зеленом с черным бархатным воротником и серебряным прикладом, в шляпе с белым султаном. Александр ехал на любимом его мекленбургском боевом коне, белом как снег, называвшемся Марсом [согласно другим свидетельствам, на светло-серой лошади по имени Эклипс], а Прусский король – на темно-сером. За монархами следовали рядом фельдмаршалы, за ними полные генералы, а потом уже прочие генералы, последуемые разными чинами, составлявшими свиты. По следам этого огромного военнодействовавшего кортежа союзных монархов шла знаменитая Преображенская музыка с капельмейстером Дерфельдом. Потом маршировала скорым шагом колонна пехоты, состоявшая из почетных полков союзных государей.

Колонна парада, вступив в Пантенскую заставу, шла дивизионами на полудистанции по Сен-Мартинской улице и, пройдя Триумфальные ворота того же названия, вступив ими на бульвар, поворотила направо и этим сугорбым аллейным проспектом пришла на великолепно украшенную и обставленную египетскими, коринфским и римскими антиками мраморов и гранитов площадь Людовика XV, с середины которой, повернув вправо, шла главною аллеею Елисейских Полей, в которой, прошедши сажен триста, государь император наш и король прусский остановились на правой стороне, дабы осматривать войска парада, проходившие мимо их величеств с громом барабанов и шумом музыки, но без крику “ура”, могшего досадить и благоприятствовавшим нам парижанам.

Народу было на улице Сен-Мартинской, булеваре, площади Людовика XV и аллее такое множество, что со всею деятельностью национальной гвардии и жандармерии Парижа едва могли проходить дивизионы полков сквозь толпы зрителей.

После парада государь наш почти на руках парижан внесен был и с верховою лошадью к квартире его, в дом Талейрана, находившийся на площади Людовика XV, при конце булеварного проспекта, на углу левой стороны. Народ французский, прельщенный поступками и божественною доверенностию нашего государя у них и к ним, препровождая его к квартире, как некогда своего благословенного Генриха IV, кричал: “Виват, ура!”, целовал руки, ноги его и даже прекрасного белоснежного коня Марса. Наконец, чтобы доказать свою приверженность к нашему государю, парижские граждане ринулись с воплем от Талейранова дому на Вандомскую площадь и там стоявшую на монументальной колонне статую Наполеона, опутав кругом шеи канатными арканами, принялись тащить долой на землю, ревя яростно всякие поношения ему; о чем узнав тогда, государь наш послал к ним своих генерал– и флигель-адъютантов, поручив им упросить народ от имени его “оставить такое их предприятие, могущее падением такой громады нанесть утрату жизней многим из нападавших на лик почти не вредного уже никому, кроме себя”. Парижане хотя и послушались нашего императора, однако не прежде успокоились и оставили Вандомскую площадь, как надев холщовый саван на статую бывшего своего властителя, прикрепя с тылу его древку с белым мирным флагом, в каком положении она и стояла два дня, пока гражданское правление Парижа, удовлетворяя нетерпимому, даже грозному требованию вопиявшего народа, приставило к монументу леса с машиною, спустившею статую Наполеона вниз с головокружной высоты на уровень, роком ему определенный» (о судьбе этого памятника рассказано подробнее в главе десятой).

Белый цвет как символ мира смешивался в эти дни с белым цветом флага старинной французской монархии. Как вспоминает другой русский очевидец тогдашних событий, артиллерист И.С. Жиркевич, многие французы решили, что «государь наш настоятельно желал возвращения Бурбонов», так как русская армия при вступлении в Париж «имела на левой руке, выше локтя, белую перевязку». На самом деле белые нарукавные повязки, введенные в обиход после Лейпцигского сражения, были призваны сблизить форму русской и шведской армии. Дело в том, что шведы имели синие мундиры и, чтобы их ошибочно не приняли за французов, которые тоже были в синих мундирах, носили на рукаве белые повязки. И вот этот-то белый цвет русских перевязок, введенных из почтения к союзникам в борьбе против Наполеона, совпал с цветом королевского знамени, которое, в отличие от революционного и имперского сине-бело-красного триколора, было белым, усыпанным бурбонскими лилиями.

О том, что навстречу войскам коалиции высыпал в буквальном смысле слова «весь Париж», пишут практически все очевидцы и участники тогдашних событий. Особенный энтузиазм выказывали парижские женщины, которые хватали за руки иностранных воинов и даже взбирались к ним на седла, чтобы лучше разглядеть входивших в город завоевателей-освободителей. Одни вслух читали прокламацию Людовика XVIII, другие давали деньги прохожим, чтобы те кричали: «Да здравствует король!» Сестра писателя Шатобриана г-жа де Мариньи при известии о капитуляции Парижа даже расцеловала служанку.

К трем часам пополудни 31 марта 1814 года войска коалиции достигли Елисейских Полей, которые в это время представляли собой большой парк. На Елисейских Полях и в Булонском лесу расположились лагерем те части союзных армий, которым не хватило места в многочисленных парижских казармах, опустевших после ухода войск Наполеона. Муниципальный совет Парижа назначил солдатам коалиционной армии и их лошадям тот же суточный рацион продовольствия и фуража, какой прежде выделял армии французской. Город разделили на т…