Педагогическое значение юмора

Говорят, что американцы к каждому житейскому положению умеют подойти с юмористической стороны; об англичанах я сказал бы то же самое — они прирожденные юмористы, что не исключает однако самого серьезного отношения к жизни. Упорная борьба, соревнование и юмор — вот что я назвал бы выдающимися чертами английского характера.

В играх и состязаниях, чтобы одержать верх: в школьных занятиях, чтобы добиться стипендии, англичанами затрачивается столько упорной энергии, столько настойчивости, что ее могло бы хватить на совершение и гораздо более великих подвигов. И вся английская жизнь насквозь проникнута тем же самым началом: спорт и политика, скачки и торговля, общественная и личная деловая жизнь равно подчинены закону жесточайшей конкуренции. «Борьба за жизнь», «борьба за существование», «выживание наиболее приспособленных» — ведь это термины английского происхождения.

То же самое и юмор — он национален; он является необходимым коррективом к соревнованию: без достаточного запаса юмора было бы невозможно перенести все неудачи и огорчения, какие естественно должны выпадать на долю большинства при условии жестокой поголовной конкуренции, — потому что не все же выходят победителями. Мне даже кажется порой, что без спасительного юмора народу английскому не вынести бы так победно всех тех ужасов, какими полна его история, — та самая история, на фоне которой страшная сцена вырывания глаз у старика Глостера в «Короле Лире» не кажется уж через чур чудовищной.

Если, попутно, припомнить кровавую, полную борьбы историю нашей Малороссии, с одной стороны, и общепризнанный юмор малороссов — с другой, то приведенное соображение о значении и роли юмора в народной жизни должно стать еще более вероятным. Далекий от каких-либо утверждений и рискованных обобщений, я все-таки уверен, что на примерах английской истории было бы не трудно показать, как развивался юмор в зависимости от известных условий исторической жизни, — развивался и затем переходил по наследству, как своего рода защитное свойство, подобно тому как бывает защитная окраска животных. Но не об этом речь. Дело в том, что англо-саксонская раса не только наследует это свойство, но еще и культивирует его; и это последнее обстоятельство дает мне повод говорить о юморе здесь, в педагогическом собрании1.

Осведомленные люди утверждают, что в Англии существеннейшим свойством человека, как друга и знакомого, считается его юмор. Например, в Лондоне обвините человека в каком угодно преступлении, и он все-таки может оставаться вашим другом; но обвините его только в недостатке юмора, и тотчас конец всякой дружбы и знакомству. И поэтому в Англии юмор — обычная, так сказать, приправа жизни, своебразные колорит всей ее картины.

Идя лондонской улицей, вы легко можете набрести на сцену, которая всюду была бы анекдотом и только там живая действительность. К полицейскому, например, приближается растрепанный, длинноволосый музыкант и, указывая на мальчугана, возбужденно говорит:

— Вы должны проучить этого мальчишку; все равно как, но только чтоб он хорошо это почувствовал!..

— В чем дело? — спрашивает полицейский.

— А в том, что он спросил, который час; я ему сказал: без четверти три. Тогда он мне на это: «Вот что, сударь, вы ровно в три часа обязательно остригитесь».

— All right, — спокойно замечает полицейский, вынимая часы, — у вас, стало быть, еще восемь минут в распоряжении.

Если вы попадаете на митинг, где умный и образованный негр ораторствует перед большой толпой о притеснении соплеменников и ужасах расовой борьбы в южных штатах Северной Америки, то среди серьезных доводов вы непременно услышите не мало юмористических иллюстраций, ибо оратор хорошо знает, с кем он говорит.

— Невежество духовенства и миссионеров, посылаемых к неграм... Да вот пример: один из них объяснял школьникам чудо перехода евреев через Красное море тем простым обстоятельством, что было холодно и море замерзло, все покрылось льдом.

— Как замерзло? — удивляется один из школьников, — я в географии учил, что моря близ экватора не замерзают.

— Но вы забываете, мой юный друг, — успокаивает его священник, — что я говорю о столь отдаленных временах, когда не было ни ваших географий, ни экваторов.

Подобные иллюстрации действуют убедительнейшим образом на лондонского слушателя, а оратору того и нужно.

Если, наконец, по возвращении домой вы найдете, что с потолка вашей комнаты вода льет потоками, что бывает нередко, в очень сырые дни, то на ваше обращение к хозяину можете получить ответ, подобный отмеченному Максом О’Рейлем:

— Ничего особенного, ведь зонтики не очень дороги...

То же самое вы встретите и в школах. Существуют целые сборники образцов школьного юмора.

Но до сих пор только копили и изучали эти образцы; теперь же делаются попытки теоретически разобраться и практически культивировать юмор, сделать его предметом воспитания, и вот на каком основании.

Существует несомненное родство между самыми возвышенными порывами человеческого сердца и юмором. Старинные пьесы, так называемые миракли и моралите, обычно представляют смешение элементов возвышенного и смешного; соединение этих двух — казалось бы, несоединимых — элементов характерно в сущности как для грубоватых произведений старых веков, так равно и для величайших творений всех времен и народов. Но, помимо этого родства, юмор сам по себе является весьма важным свойством во многих отношениях — интеллектуальном, моральном, социальном и даже просто физиологическом, ибо телесные изменения, которыми сопровождается юмористическое настроение или которые вызываются им, признаются весьма благоприятными для организма. Смех, хохот, как известно, сильно влияют на кровообращение и повышают жизнедеятельность организма. Хотя высшие типы юмора исключают бурные взрывы хохота, тем не менее наклонность к смету и самый смех всегда имеются налицо при юмористическом настроении, а вместе с тем, следовательно, и повышенная жизнедеятельность организма. Таким образом юмор заслуживает культивирования уже по одним чисто физиологическим причинам; но, конечно, гораздо важнее его интеллектуальное и моральное значение.

В смехе и смешном находили раньше эгоистические мотивы — такие, как чувство превосходства, злорадство. Так объясняли смех Аристотель, Гоббс и др. Позднейшая психология, как известно, это объяснение отвергла, указав, как на причину смешного, на смешение разнородных, неподходящих элементов. Но и старая и новая психология одинаково признают, что понимание смешного доступно только живому, деятельному уму; тупые и медленно мыслящие люди не в состоянии бывают уловить аттической соли в разговоре или остроумной книге, не в состоянии даже заметить смешную сторону происшествия или разобраться в забавном положении. Отсюда значение юмора, как своего рода мерила, показателя умственной живости, и его важность в деле интеллектуального воспитания.

Юмор повышает активность умственных сил, обостряет ум, делает его утонченным. Тупоумные потому неспособны переживать приятное чувство смешного, что не могут построить тонких и отдаленных ассоциаций, на которых зиждется высшая форма юмора. Чтобы уловить несоответствие, смешение, нужна значительная умственная подвижность и живость. Простое чувство удивления — и то уже указывает на ум. Дитя начинает удивляться спустя известный период, не сразу. Герберт Спенсер в своей автобиографии говорит, что удивление и любопытство предполагают вовсе не человека наивного и невежду, как это обычно признается, а уже более или менее культурного человека. И это еще более справедливо в отношении юмора.

Но одно смешение разнородных элементов само по себе еще не создает смешного положения; необходимо при этом еще чувство бескорыстия, сопровождаемое приятным настроением. В этом отношении юмор близко подходит к эстетическому чувству, которое, чтобы быть естественным, должно быть бескорыстно. Человек, который может смеяться над неудачами другого, но не находит ничего смешного в своих собственных забавных злоключениях, должен быть взят под сомнение в отношении юмора, — такой человек едва ли действительно обладает настоящим чувством смешного.

Необходимо предполагая бескорыстие, юмор этим самым расширяет и укрепляет симпатические чувства, чувство общественности. Человек, ставящий себя в центр всякого положения не в состоянии бывает отделить себя от этого положения и взглянуть на себя с юмористической точки зрения; ему недоступно наслаждение юмором.

Затем, чтобы юмористическое отношение стало вообще возможно, человек должен еще чувствовать себя независимым от лица или предмета, вызывающих это отношение; но он не должен также и принижать себя. В этом случае чувство юмора прямо противоположно религиозному чувству, которое находит свое глубочайшее выражение в признании абсолютной зависимости от высшего существа.

Всякая помпа, торжественность — враг смеху, и если в чем есть сходство между деспотом и школьным учителем, так это в том, что оба боятся смеха, проявления веселости на их счет, ибо это верный признак, что их уже более не принимают в серьез и падение их не за горами. Известно ведь, что смеяться над богами — значит ниспровергать их. Вот это и делает юмор очень важным социальным фактором; сатира всегда была ценным орудием социальной реформы. Вообще говоря, юмор — враг всякого варварства и юродивых странностей, и враг могущественный, так как многие готовы скорее прослыть мошенниками на всю жизнь, чем на минуту показаться смешными.

В своем высшем обнаружении юмор становится философией. Его бескорыстный характер приподнимает ее над обыденными житейскими взглядами толпы, освобождает от путаницы настоящего и открывает горизонты вечного...

Таковы вкратце основания, приводимые одним из сторонников культивирования юмора, Колвином, в статье, посвященной этому предмету2.

Посмотрим теперь, пользуясь тем же источником, какие педагогические выводы можно сделать отсюда в смысле постановки юмора, как предмета воспитания.

Существенное значение юмора в интеллектуальном, моральном и социальном смысле ясно показывает, как существенно важно его педагогическое значение, постановка его в качестве педагогической цели. Ведь обладание юмором означает тонкость, остроту и вместе широту ума, способность этической оценки, возвышенность души. Поэтому воспитывать чувство юмора — значит гуманизировать, очеловечивать душу. Хорошо смеется не тот, кто, по пословице, смеется последний, а тот, кто смеется умно, великодушно, возвышенно. Кто хорошо смеется, тот обладает знанием, симпатией и философским спокойствием; способности его уравновешены, и душа его ясна и спокойна. Смеются немало и в жизни, и в школе; смеялись и смеются на уроках разных Передоновых; но это не тот смех, какой оживляет и воспитывает душу. Хихикающие школьницы и буйно веселые школьники тоже смеются; но, хихикая и передразнивая, они смеются не умно. Щепетильно-строгий, слишком серьезный преподаватель зачастую трусит их вздорной веселости, и он, конечно, должен трусить; но он должен также знать, что простым запрещением, изгнанием всякой школьной шутки, как бы она ни была плоска и вульгарна, невозможно помочь делу. Помочь можно только своего рода реформой, воспитанием в детях и юношах здорового чувства юмора, и тогда из его врагов они естественно превратятся в его союзников.

Давно бы пора положить конец неестественной серьезности, какая всячески поддерживается в школах, дать простор и направление естественной детской веселости, так как лучший способ управления школой, тот, который делает разумные уступки требованиям детской природы. У среднего школьника, у мальчика и девочки, всегда имеется запас грубого юмора; но школа не хочет этого знать, и дети начинают воображать, что даже самая мысль о шутке должна быть оставлена по вступлении в классную комнату. Когда в одной школе, рассказывает Колвин, было задано сочинение на юмористическую тему, то ученики с удивлением спрашивали, возможно ли писать на такую тему, можно ли шутить и говорить смешные вещи в сочинении? Им казалось, что допустить капельку юмора в школьной работе — значит совершить какое-то неслыханное преступление. И, по ходу вещей, они конечно имели все данные для такого заключения.

Все школьные программы и планы образования обыкновенно составляются в расчете подготовить ученика к жизненной борьбе, вооружить его надлежащим образом, развить его ум путем изучения математики и языков, изощрить наблюдательность изучением природы, научить человечности, гражданственности преподаванием литературы и истории. Но все эти отдельные науки подходят к уму воспитанника с разных сторон и не захватывают его, как целое, как бы разнообразны и полны современные программы ни были. Идеальная же задача воспитания и образования состоит в том, чтобы воздействовать на интеллект, как целое. И здесь большую помощь могло бы оказать приучение хорошо понимать и наслаждаться юмором, ибо развитое чувство юмора дает как бы общую окраску всему спектру приобретаемых знаний, — это во-первых; а во-вторых, всего лучше вооружает для жизни, помогая встречать житейские превратности с пониманием, твердостью, гуманностью и, если нужно, с покорностью. В английских семьях нередко можно услышать беседы родителей о детях в роде следующей: «Томи у нас молодец; за него нечего беспокоиться, у него достаточно юмора; он не пропадет. А вот Гарри — совсем другой, за него страшно; у него мало юмора...»

В литературе всех народов и особенно в английской, да и в русской тоже, имеются прекрасные образцы здорового юмора, которые могли бы быть использованы с большим успехом в деле его воспитания. Но, как известно, ими совсем не пользуются в школах с этою целью. Понятно, не в одних школах этим следовало бы заниматься; сказанное в одинаковой мере относится и к домашнему образованию, к занятиям с маленькими детьми.

Говорилось не раз, что у маленьких детей будто бы юмор отсутствует; но это, конечно, неверно. Можно говорить о неясности и грубости юмора у детей, но не об отсутствии его. Ведь и сила логики у них несовершенна, нравственные суждения узки, эстетические понятия грубы. Наблюдением несомненно установлено, что даже очень маленькие дети владеют чувством юмора, который, развиваясь, постепенно переходит от низших форм к высшим. На низшей ступени он проявляется в издевательствах над товарищами, разных проделках, проказах; на высших — обнаруживается в неожиданных оборотах мысли и речи, в метких ответах, забавных словечках, сатирических замечаниях и эпиграммах; хотя более грубая форма все еще преобладает. Развитие элементов юмора идет и дальше; но скоро становится очевидным, что оно начинает сильно отставать от развития других важных элементов умственной эволюции детей. Это прямо указывает на то, что развитие юмора никогда не считалось педагогами и ныне не считается заслуживающим серьезного внимания и ценным настолько, чтобы его следовало культивировать. Отсюда и выходит, что присущая ребенку низшая, грубая форма юмора так и остается мало развитой, не принося таким образом той огромной и многообразной пользы, какая заключается в его развитой форме.

Низшей и самой грубой формой детского юмора является детская склонность дразнить, донимать и издеваться над товарищами — склонность, свойственная обоим полам, но особенно мальчикам. Смешные прозвища, клички, проказы, — вот обычные грубые формы детского юмора. Да и не только детского; взрослые тоже часто находят удовольствие в этом, любят грубые зрелища, грубые шутки, обнаруживая тем самым всю неразвитость своего юмора.

Один американский клоун писал в газетах, что грубые шутки в цирках проделываются по необходимости; иначе невозможно рассмешить публику. Приходится кривляться, ломаться, ходить колесом, отпускать сомнительные остроты, раздавать и получать пощечины. Его товарищ за всю свою службу в цирке всего лишь один раз вызвал настоящий, что называется, хороший смех, и это было тогда, когда слон наступил ему на ногу и размозжил ее совершенно: несчастный вскрикнул так, что чуть не разодралась парусинная крыша цирка, а публика залилась смехом. И как смеялась! Когда изувеченного паяца уносили с арены и он стонал и кусал себе пальцы от боли, с публикой приключился настоящий припадок хохота. И ведь подобное же можно наблюдать не в одном цирке, а всегда и всюду.

Воспитание должно использовать этот грубый и дикий инстинкт, преобразовав его в более высшую, человеческую форму. Игнорировать его, как это делается ныне, или пытаться искоренить без всякой замены — значило бы устранить всякую надежду на развитие настоящего, здорового чувства юмора в его благородной, высшей форме.

Эта высшая форма юмора, основанного на симпатии, должна прийти на смену грубым и диким инстинктам, и только тогда вполне обнаружится вся его воспитательная ценность, проявится его гуманитарное влияние, подобное влиянию искусства и морали. Именно морали, ибо никто не может быть в одно и то же время юмористом и черствым эгоистом. Ведь никому из одаренных чувством смешного не может прийти в голову, что его личные делишки имеют первостепенное значение в мире и жизни. Знаменателен тот факт, говорит Колвин, что Наполеон I был совершенно лишен чувства юмора; подобно многим, менее его одаренным людям, он слишком уж в серьез принимал самого себя, и потому в конце-концов потерпел крушение.

Если каждая народность имеет свою особую культурную миссию, как уверяли некоторые социологи, то я сказал бы в заключение, что высокая миссия англосаксонской расы заключается между прочим в том, чтобы юмор сделался особым миро-и-жизнепониманием. В то время как европейская континентальная философия попеременно переходила от оптимизма к пессимизму, англичане и американцы культивировали главным образом философию милиоризма, т.-е. совершенствования нашей несовершенной жизни. Вместо самодовольства оптимиста и отчаяния пессимиста они, в лице своих лучших представителей, являли миру невозмутимо-ясную мудрость юмориста. Лучшие английские писатели — лучшие юмористы в свете; английская литература — сокровищница благородного юмора. Широкой ареной для его проявления служит также и деловая, общественная и политическая жизнь англичан.

В области воспитания и обучения в этом смысле делаются еще только попытки; но в некоторых частных и комитетских школах уже обращено серьезное внимание на классное чтение отечественных юмористов. Мне случалось присутствовать на таких чтениях в вечерней школе и быть свидетелем непосредственных положительных результатов этого рода занятий. Сочинения на юмористические темы также входят в план подобных занятий. Хотя вообще нужно сказать, что самые обыкновенные сочинения английских школьников выгодно отличаются свободой изложения, независимостью мысли и искорками юмора, часто невольного и бессознательность, от подобных же письменных работ, например, русских школьников. Что касается последних, то в огромном большинстве случаев приходилось наблюдать удивительную шаблонность, однообразие и книжность изложения, в особенности у городских школьников. Мне припоминается целый ряд так называемых описаний или рассуждений о воде, огне, богатстве, счастье и т. д., и все они были похожи одно на другое, одинаково скучно начинались и так же скучно кончались, хотя в них и не было каких-либо фактических неточностей или очень грубых грамматических ошибок. Обычно начиналось, положим, так:

«Вода очень полезна, потому что она нужна для питья; но она вредна — бывает наводнение...»

«Огонь необыкновенно полезен, так как он согревает, но также и очень вреден, потому что от него бывают пожары...»

«Богатство бесполезно и вредно, если оно тратится на удовольствия; но если богатый строит школы и больницы, то богатство очень полезно». И т. д.

Наоборот, в английских школьных сочинениях приходилось много встречать неточностей и наивностей, но гораздо больше оригинального и интересного, порой комичного. Вот несколько таких примеров из тетрадей ливерпульских школьников, которым, после посещения местной сельско хозяйственной выставки, предложено было описать некоторых животных. Привожу случайно взятые строки о лошадях, козе, корове и свинье, и о петухе еще:

«Самые лучшие лошади те, что возят похоронные дроги; затем — свадебные...»

«Дай собаке дурную кличку и потом повесь ее. Эта пословица всего больше подходит к козе, молоко которой и в половину не стоит коровьего...»

«Некоторые могут подумать, что быть коровой шутка; но это не шуточное дело. За границей на коровах возят пушки, и коровьи зубы (?) идут на выделку струн. Корова очень похожа на быка, но бык опаснее и вредит больше; быки — это самые сильные и злые коровы...»

«Свинья — четвероногое животное и очень полезное; но у нее очень мало амбиции. Она некрасива и злонравна, как и некоторые из нас. Хотя мы и некрасивы, но иногда бываем полезны, — то же самое и свинья».

«Курица — супруга петуха, который очень полезен. Если людям бывает нужно рано вставать, он кукарекает и будит их. Он также побуждает свою супругу нести яйца. Шести месяцев он уже полный господин, а к трем годам его власть беспредельна...»

При всей случайности примеры эти все-таки характерны: видно, что дети писали свободно, независимо не по установленному раз навсегда шаблону.

Возвращаясь опять к русской школе, мне остается пожелать, чтобы затронутый вопрос о воспитании юмора и перед нею стал во всем своем значении и важности и со временем получил то или иное положительное решение. Но и не дожидаясь этого решения, уже теперь время было бы подумать о предоставлении большого простора для проявления детской веселости в наших школах.

Для иностранцев наши школьники кажутся лишенными этой веселости и бодрости, что приписывается ими особенностям русского характера, тогда как это, может быть, просто результат наших школьных обычаев и порядков.

Изучение детского и в частности школьного юмора тоже было бы своевременным и могло бы подготовить почву, дать руководящие указания для ведения соответственных занятий и вообще для правильной и целесообразной постановки воспитания чувства юмора, педагогическая важность которого, думается, явствует уже из того немногого, что было сказано на этот счет в этой статье.