Пельмени

Предисловие

Если бы Толик знал, что пельмени станут той самой спичкой, с которой начнется пожар событий, сметающий его привычную жизнь, он бы, конечно, взбунтовался против семейной традиции. Но незнание – не оправдание. Что сделано, то сделано, и обратный путь, словно след на подтаявшем снегу, безнадежно растаял.

1

Толик немного женатый, а в паспорте холостой, он наслаждался жизнью и работой. А еще свободой, которая была ему верной и щедрой женой: с головокружительной карьерой, с правом выбирать, чье теплое тело, пахнущее духами или просто солнцем согреет его вечер.

Семья? Для Толика это слово пахло, как родительский дом – воскресными пирогами, старой древесиной и вечным уютом. Это было раз и навсегда. Всё время искал ту единственную, с которой захочется повторить этот надежный мирок, обрести свои традиции и детей.

Одна из таких традиций, пахнущая мятой и хвоей, ждала его каждое тридцатое декабря: лепка пельменей с сюрпризом для новогоднего стола. И в этот раз честь спрятать в тесто с мясом обещания будущего года доверили Толику, как старшему великовозрастному ребенку, который легко доставал рукой до потолка и занимал неплохую должность на работе.

На неглубокой тарелке лежали крошечные металлические предсказания: колечко, монетка, пуговица. Их значения, как священный свиток, младшая сестра вывела на листе и водрузила на камин в зале.

Толик торопился. От него пахло свежестью и дорогим одеколоном, темные непослушные волосы были смирно уложены. Он уже облачился в рубашку, которую три часа гладил с почти религиозным рвением, выжигая каждый крошечный мятый намек, и заправленную в идеально сидящие брюки. Ему бы только заскочить в свою новую, еще пахнущую ремонтом ипотечную квартиру, но душа, как всегда, тянулась в старый отчий дом, пропахший детством.

Свой шрам на губе он считал клеймом, поставленным мячом в шестом классе, и не догадывался, что вместе с карими глазами, оттененными густыми, как у сестры-красавицы, ресницами, он придает лицу не неуклюжесть, а характер.

Вот и всё. Последний сюрприз утонул в прохладном, упругом тесте. Толик, отряхивая с пальцев бархатистую муку, подошел к выстроившемуся на столе полку не совсем ровных, но оттого еще более душевных пельменей. Он замер над ними и, проводя ладонью в сантиметре от белых кругляшей, начал что-то шептать, словно заговаривая тесто.

– Толя, ты это о чем? – пронзила тишину сестра.

– Да так, ни о чем, – он вздрогнул и прекратил шепот. – Посмотрим, что всем нам выпадет в Новом году!

– Посмотрим, посмотрим, кто у нас везунчик, – голос матери доносился из-за спины, где она вытирала стол. – Я не хуже тебя налепила, а уж в кипятке они все станут на одно лицо, как солдаты на параде. Главное, чтобы не развалились! Ты сейчас куда?

Услышал вопрос матери, уже выходя из кухни.

– У меня корпоратив, завтра буду с вами, – он вернулся, поцеловал маму и как в детстве дождался, когда она перекрестит его.

С легким сердцем и материнским благословением за пазухой, Толика наконец-то отпустили.

2

«Утро тридцать первого или уже вечер Нового года? Кажется, в висках засел молотобоец. Боже, как раскалывается голова!» Он вытащил занемевшую руку из-под одеяла и потянулся к выключателю настольной лампы, но ладонь наткнулась на незнакомое тепло. На кровати кто-то лежал. «Имя… А помню ли я, как её зовут?» Пытаясь повернуть тяжёлую, свинцовую голову, не отрывая её от подушки, он лишь стонал – получилось жалко и неуклюже. – «Надо разбудить и вежливо попрощаться, пока я снова не отключился».

Он провел рукой по бархатной, тёплой коже плеча, и в следующее мгновение ладонь девушки звонко, с хлопком, врезала ему по уху. Не говоря ни слова и не глядя на Толика, незнакомка поднялась и, молча натянув на себя тёплую, грубоватую кофту и брюки, вышла из спальни. Через минуту глухо хлопнула входная дверь, звенящей тишиной падая в пустоту квартиры.

Толя лежал в полной прострации, не в силах осознать произошедшее. Он привык, что девушки просыпаются томные и обнажённые, пытаются задержаться в его квартире подольше, заварить кофе, завязать разговор… Но чтобы вот так – спала одетая с вечера – да еще и лещя отвесила ни за что? Анатолий остался в полнейшем, кислом недоумении.

Кое-как раскачавшись к обеду, он вспомнил, что не купил еще подарки родным. Все бы простили, но вот бабушку – ту самую, что пахнет яблочным пирогом и добротой, – обижать не хотелось. Толя вылез из машины и осторожно доплелся до первого попавшегося магазина и зашел внутрь.

Магазин буквально окутал его воспоминаниями – он был точной копией бабушкиного шкафа: мягкие груды пряжи всех цветов радуги на полках, в стеклянных баночках: пуговицы-бусинки, забавные пластиковые глазки, крошечные носики, россыпи цветочков и листиков. Бабушкина кровать всегда укрыта пледом, который она связала себе на юбилей, все бесчисленные кофточки, жилетки, свитера и даже забавные носки с вязаными тапочками для всех домочадцев – дело рук любимой бабушки. На стене в её комнате висели три удивительные картины, вышитые уже дряблыми, исчерченными морщинами, но такими умелыми пальцами.

«Так что же ей подарить?» – в отчаянии задумался Толик, от этого калейдоскопа ярких пятен голова заныла с новой силой.

В воздухе магазина причудливо сплетались запахи: терпкий дух клея, сладковатый аромат сушеных трав и, кажется, дешёвый чай в пакетиках, помешанный с душистым мылом. В носу противно защекотало, и Толик громко, на весь магазин, чихнул. Хор женских голосов тут же пожелал здоровья как минимум на год вперед.

Анатолий подошел к прилавку, где аккуратной стопкой лежали наборы алмазной мозаики. Две женщины придирчиво перебирали коробки, заворожённо разглядывая сияющие образцы будущих картин. Так и не сумев выбрать что-то подходящее, он пошел к продавцу за советом.

Женщина средних лет внимательно выслушала его сбивчивое и невнятное объяснение:

– Скажите, а ваша бабушка, как к религии относится? – поинтересовалась та.

– Думаю, нормально, она в храм часто ходит, если вы об этом. Кажется, все бабушки там бывают, – с излишней уверенностью произнес он.

– Прекрасно! А как зовут-то вашу бабушку? выясняла продавщица.

– Елизавета, прямо как королеву, – гордо произнес Анатолий.

– Тогда могу предложить вам именную икону святой Елизаветы, для вышивки бисером. Со зрением у бабушки как? – женщина посмотрела поверх очков.

– Книги читает без очков, а вяжет в очках, – с теплотой вспоминая родное лицо, рассказал Толик.

– Вот и отлично! Подарок что надо, вашей бабушке обязательно понравится, а когда вышьет, можно в храме её и освятить.

Подарок торжественно упаковали, он расплатился и выпорхнул на свежий, морозный, обжигающий лёгкие воздух. В городе трескучий мороз ни на шаг не отступал, зима полноправно хозяйничала, укрывая все клумбы пушистым снежным одеялом, украшая окна ажурными, ледяными узорами и румяня щеки прохожих в сочный, ярко-красный цвет.

Толик стрелой забежал еще в три магазина и помчался к родителям. Машина уверенно шла по заснеженной каше, бережно неся его к любимому дому, где ему всегда и искренне рады.

Первом, что оглушило Толика при входе, стал восторженный, знакомый до слёз голос бабушки. Сначала прошел к сияющей елке и положил все подарки в растущую общую кучу. Потом повернулся к бабушке, которая неотступно проследовала за ним в гостиную.

– Внучек, ты мне вчера звонил и торжественно пообещал познакомить со своей невестой, – в голосе Елизаветы не было и тени шутки.

Толя остолбенел и уставился на любимую Елизаветушку. Мозг яростно отказывался верить и принимать эту дикую информацию. Бабушка, невысокая, почти миниатюрная, стояла напротив, и на её морщинистом, как печёное яблоко, лице он видел только добрую, лучезарную улыбку. Из-под праздничного, нарядного платочка, подобранного в тон вязаной кофте, выбивались серебряные прядки. Она давно в шутку называла себя старухой, но заряжающая энергией бодрость в её движениях ясно говорила: маразм ей не грозит, а значит, она не выдумала, и этот кошмар – явь. Елизавета терпеливо ждала ответа.

– Я… с невестой? – переспросил он, и голос его дрогнул.

– Ну не притворяйся, внучек, будто не расслышал, – ты чётко пообещал нам познакомить с невестой.

Из коридора донеслись голоса, и бабушка пошла посмотреть на гостей. Толик сдавленно вздохнул, лихорадочно достал телефон и в ужасе уставился на вчерашние звонки. «Был звонок… Около одиннадцати. Но я не помню, что я пил и где я был?!» Вопросы пока лишь висели в воздухе, без ответов. Не успел он сунуть телефон в карман, как тот пронзительно зазвонил.

– Слушаю. Да, это я. Кого? И вы хотите сказать, что я заказал коней? Мужчина, вы там сами-то в порядке? Ах, это я был не в себе, когда заказывал? Погодите… – Толик пытался протолкнуть комок, вставший в горле, – как в детстве, когда грозили ремнём. – Я их уже оплатил? А можно узнать, что я ещё такого наговорил?

Он слушал внимательно, замирая, иногда с силой прикладывая ладонь ко лбу, закрывал глаза и безнадёжно качал головой.

– Да, ваше предложение… заманчиво, чтобы просто так отказаться. А можно? Я вас правильно понял? Но… чего уж там. Я соглашаюсь. Что же мне теперь делать, раз наговорил – отвечай. Я подписываюсь и жду этих саней с рысаками да как и заказывал на то число.

На том конце убедились, что человек заказчик трезв и отдает отчёт в своих действиях, отключились. Толик расширенными глазами уставился на экран смартфона.

3

Разговор окончен. Толя, с трясущимися от волнения пальцами, решил срочно просмотреть входящие и пропущенные звонки, а главное – куда он сам звонил, натворив дел. Не успел он коснуться экрана, как телефон вновь залился трелью, на этот раз бодрой и знакомой. Звонил старый друг Олег. «Ну, хоть один луч света в этом царстве тьмы!»

– Олежек! С наступающим!

– Толь, ты где пропадаешь? Мы вчера тебя так и не дождались, пельменей налепил, хватит наверное на весь год?

– Как «не дождались»? Погоди, я вчера после обеда уже мчал к вам.

– Толь, ты это… еще не отошел? Мы тебя с пятницы не видели, а вчера был корпоратив, и ты, между прочим, его благополучно пролюбил.

– Олег, хватит зубы скалить. Говори правду!

– Да ей-богу, тебе весь коллектив подтвердит, что тебя на корпоративе не было, а еще замдиректора зваться изволишь.

Толик уставился на телефон, словно этот кусок пластика и стекла вдруг заговорил на древнешумерском.

– Так где я тогда был? – выдохнул он, и в голосе его прозвучала нота настоящей, щемящей тоски.

– Толян, да ты в порядке?

– Ни-че-го не помню, что вчера было.

В этот момент в комнату, словно наряд десанта, вошли брат Николай, бабушка и сестра Катя. Толя, торопливо попрощавшись с другом, ощутил, как последняя хлипкая надежда на прояснение ситуации рухнула в тартарары. Он оказался в еще более причудливом и пугающем положении.

Бабушка, увлеченно жестикулируя, повела внука и внучку в гостиную, уселась на диван и погрузилась в рассказ. Толик решил сделать ноги и подняться в свою комнату, которая, даже после его отъезда в собственную квартиру, оставалась его личным, нетронутым святилищем. Сделав несколько шагов к коридору, он услышал голос брата.

– Анатолий, я хотел бы поинтересоваться, с какой целью тебе понадобился воздушный шар в такой адский мороз? Я, конечно, списал всё на ночную шутку, но все же…

Вопрос брата застопорил его на месте, словно удар об лед. Толик буквально выпал в осадок. Глаза от ужаса стали круглыми, как блюдца, рот беззвучно открылся. Руки беспомощно поднялись, бессильно опустились, но ничего, кроме мычания, издать он не смог.

– Это… Как тебе… Ну… Вообще-то…

Николай лишился и последних капель терпения и, резко перебив брата, отрезал:

– Меньше пить надо, я так и думал. Когда же ты, наконец, за ум возьмешься? Не приспособлен твой организм к спиртному – и не трави себя совсем.

Толик в очередной раз бессильно махнул рукой и покинул поле боя, оставив бабушку наслаждаться общением с любимыми, примерными внуками. Поднявшись в комнату, он с размаху плюхнулся на кровать и, закрыв глаза, попытался выудить иззакоулков памяти хоть что-то из вчерашнего дня.

«Так. Я вышел из дома… Вызвал такси? Вроде да. Я ехал на корпоратив, а значит, собирался вовсю гулять… Почему я сегодня приехал на своей машине? Она же стояла у моего подъезда, а не здесь… Значит, был дома. Выходит, я сначала заехал к себе, а уже потом… Куда? Логично… Хотя какая уж тут логика!»

В дверь негромко, но настойчиво постучали.

– Входите, открыто! – автоматически, по городской привычке, крикнул Толя.

На пороге его комнаты стояла мама, в домашнем, уютном халатике и слегка замусоленном фартуке. В руках она сжимала тряпку, о которую вытирала набело пальцы.

– Сынок, скажи мне честно… Куда ты это вляпался?

От маминого вопроса, произнесенного тихим, дрожащим голосом, по спине Толика пробежала стая ледяных мурашек.

– Почему ты… так решила? Что такого?

– Отец, после твоего вчерашнего звонка словно в воду опущенный. Уже полдня буквально не разжимает губ. Сидит, думает о чем-то да тяжело вздыхает.

Толик потерял дар речи. Он резко встал и, бормоча что-то невнятное о том, что сейчас во всем разберется, пулей вылетел из комнаты на поиски отца. В доме его не оказалось. Толик на лету накинул дубленку, нахлобучил шапку и вынырнул в морозный, безмолвный двор.

4

Отец оборудовал двор с истинно немецкой педантичностью: заезд для машины и аккуратный гараж скромно притулились сбоку участка. Снегом основательно завалило деревянную беседку в глубине сада; тут же стояли вместительные качели на тросах в зимнем уборе походили на хрустальный гроб, подвешенный на цепях. Дорожки были безупречно почищены, но отца нигде не было видно. Толя направился в гараж – верное отцовское убежище, куда он прятался, когда на душе скребли кошки.

Толя скрипнул тяжелой дверью, озарив скучным светом лампочки Ильича пустующие стеллажи с банками, но бати внутри не оказалось.

– Дело приобретает совершенно криминальный оттенок, – прошептал Толик и тут же услышал, как со стороны бани глухо, словно выстрел, хлопнула дверь.

Он посмотрел на неказистое строение в углу сада, и сердце Толика ёкнуло: из трубы весело вился в морозный воздух плотный, жирный дым. Отец топил баню.

– Как же я забыл. Священный ритуал, мыться 31 декабря, но уже, видимо, без моего участия… Видимо, пельменей я и впрямь не заслужил, – бубнил под нос Толик, направляясь к бане.

На дорожке кто-то разлил воду, и она, схваченная колючим морозцем, превратилась в коварный, почти невидимый лед. Толик нелепо взмахнул руками, поскользнулся и с размаху шлепнулся на правый бок. Дубленка отчасти смягчила падение, но вбок вгрызлась тупая, нарастающая боль. Толя поморщился, потер ушибленное место, отчего боль вспыхнула с новой силой. Теперь он поднялся и, прихрамывая, вошел в баню, выпустив на улицу клубы душного, белого пара.

– Отец, ты здесь?

Из-за густых, молочно-белых клубов пара Толик стоял, как в слепой пелене, абсолютно ничего не видя. Он беспомощно вытянул руки вперед и пошел на ощупь, сделал неуверенных пять шагов и вдруг услышал сзади спокойный, глуховатый от влаги голос отца.

– Раздевайся, сынок, давай-ка прогоним хворь!

Пар слегка рассеялся, обнажив знакомые очертания, но ноги по-прежнему тонули в этой белой, ватной дымке.

– Пап, что случилось? Я вчера что-то ужасное сказал? Прости, ради бога, но не игнорируй маму… Ты же знаешь, если она всерьез расстроится – это на месяцы угрюмого молчания.

Отец сидел на некрашеной лавочке, которую они с таким усердием мастерили лет пять назад, вместе же и вскрывали лаком, пахнущим на всю округу. Батя шлепнул по собственным голым коленкам, встал, весело побарабанил по пивному животику и подошел к раскаленной двери в парилку.

– Бр-р-р, зябко! Пошли, погреемся. Да ты ни в чем не виноват, просто глаза мне открыл на то, как я раньше жил. Вот теперь думаю, как залатать свои явные косяки.

Толик решил не оставлять батю наедине с такими сумрачными мыслями, хотя сам толком ничего и не прояснил. Что же такого он наговорил по телефону отцу?

Предбанник быстро принял в свои объятия одежду Толика, обнажив на правой ноге внушительный, цвета спелой сливы синяк. «И как так умудрился? Неужели я так смачно, по-идиотски, припечатался?» Он осторожно, с искривлением мимики потрогал сине-багровый овал на ноге, открыл дверь и нырнул в обжигающую гущу парилки.

А через время вся семья уже уютно сидела за большим, ломящимся от яств столом и пила чай. Отец с матерью вели самую, что ни на есть идиллическую беседу, батя то и дело сыпал шутками, и на душе у Толика постепенно воцарялись мир. «А может, это и к лучшему, что я ничего не помню? Судя по всему, мой ночной бред пошел отцу на пользу» – мелькнуло в голове. Блаженно потирая руки, он съел очередной треугольник яблочного пирога, хотел было встать за добавкой, но телефон вежливо, но настойчиво предложил Толе остаться на месте.

– Да, я слушаю.

В ответ прозвучал женский голос с сильным, певучим, южным акцентом. И после того, как она произнесла лишь пару фраз, Толик буквально подскочил, накинул на плечи дубленку и вылетел на улицу, забыв переодеть домашние тапки.

5

На улице у дома, стоял серебристый Лексус. Он сверкал лакированным боком под зимним солнцем, как огромная хищная рыбина, заплывшая в спальный район. Пока Толик неспешно двигался по утоптанной тропинке, в его голове успел пронестись целый калейдоскоп вариантов: его сейчас похитят, начнут требовать деньги, или же он в пьяном угаре наобещал чего-то такого, отчего теперь встают дыбом волосы. Страха он, впрочем, не испытывал – лишь едкое, щекочущее нервы любопытство. Толик вышел за калитку и медленно, стараясь сохранить хоть каплю достоинства, подошел к машине.

Едва он приблизился к блестящему агрегату, как бесшумно открылась дверь, откуда хлынула на морозный воздух томная цыганская песня, и из салона, будто яркий попугай, выпорхнула женщина в пышной, цветастой юбке. «Вот этого только не хватало! – пронеслось в голове. – И этим я должен?»

Толик замер в молчании, разглядывая это фантасмагорическое явление. Голова пожилой женщины была покрыта темным платком с буйством ярких цветов, в ушах поблескивали тяжелые серьги с васильковыми камнями в снежно-белом обрамлении. Ее лицо было изрезано морщинами, словно старинная карта, – точь-в-точь как у бабушки Елизаветы, такие же жилистые и исписанные временем руки. Но дорогая, отличного покроя черная дубленка говорила не о бродячей гадалке, а о состоятельной деловой женщине. Из-под полушубка выбивался длинный, пёстрый подол юбки.

– О, сынок! Чем же отблагодарю тебя, еле-еле отыскали! Помнишь, ведь долг платежом красен, – в глазах цыганки поблескивали самые что ни на есть настоящие слезы.

Этого Толик уж точно не ожидал. Он стоял перед ней, вколоченный в землю, не в силах ни сообразить, как реагировать, ни понять, что вообще думать. Но та лишь с материнским терпением ждала, взглядом лаская его растерянное лицо.

– Уважаемая, простите великодушно, но я… я не припоминаю вашего имени, – сдавленно начал Толя.

– Меня Сара зовут, – мягко ответила пожилая дама.

– Уважаемая Сара, может, не стоит этих громких благодарностей? Ну, что там я мог такого свершить-то?

– Как что?! Ты детей моих от верной смерти вырвал! Неужели и ты пострадал? – ее глаза широко распахнулись от внезапной догадки. – Наверно, от взрыва и тебе досталось, ничего не помнишь, вай – вай… – Она резко открыла дверь и крикнула в салон: – Сёма, а ну-ка, выходи!

С другой стороны машины проворно выскочил цыган средних лет и почти бегом подошел к Саре. А та приблизилась к Толику вплотную, заглянула в самые глубины его запутанных мыслей, потом крепко, по-матерински взяла его за руку и сказала:

– Детей-то моих спас, а вот пострадал ты не от взрыва. Ты и впрямь герой, но рассказывать не стану – сам узнаешь, тебе так надо. Вспомнишь, сынок, когда пельмени с сюрпризами есть будешь. Главное, чтобы нужный сюрприз в рот попал! Сёма, доставай подарки для нашего спасителя, вполне заслужил. Я теперь молится за тебя, Анатолий, буду, сердце ты мое спас!

Семён щелкнул багажником и достал оттуда плетеную корзину, ломящуюся от заморских фруктов, два солидных темных пакета и маленькую, бархатистую коробочку, перевязанную белой атласной ленточкой.

Сара взяла эту загадочную коробочку и торжественно протянула ее Толику.

– Вот, лежит здесь то, что тебе в ближайшем будущем пригодится. Откроешь, когда сам дойдешь до сути, а пока и в мыслях не держи этого делать, иначе все пойдет по кривой дорожке. Ты вспоминай, вспоминай, да найди то, что сын мой, Рустам, тебе вручил.

Толик смотрел на цыганку, чувствуя, как разум его беспомощно блуждает в лабиринте из вопросов без ответов.

– А что ваш сын-то мне дал? Хотя бы подскажите, что это и где искать! – взмолился он.

Но Сара уже садилась в машину, лишь придержала дверь. И произнесла напоследок, бросила, словно ключ от потайного замка:

– Там, где крестов много. Найдешь, способный! – И глухо захлопнула дверь, отсекая его от разгадки.

6

Толик проводил взглядом удаляющиеся огни машины, потом беспомощно посмотрел на бархатную коробочку, что дала цыганка. Слегка ошарашенно почесал затылок, запихнул подарок в карман, поднял пакеты в одну руку, в другой обхватил корзину и направился к дому.

С неба обильно, словно кружевная занавесь, повалил снег. Пушистые, ажурные хлопья, точно фигурные хворостинки, медленно спускались на землю. Толя замер на мгновение, охваченный внезапным порывом ностальгии. В детстве он мог подолгу стоять так, запрокинув голову, ловил ртом холодные снежинки и пробовал их на вкус, похожий на свежесть и легкую сладость. «Какой же хворост печет Дед Мороз, что получаются такие узоры?» – даже в письме когда-то спрашивал. «Дедушка очень занят, у него нет сил отвечать на все вопросы детей», – мягко уклонялась мама.

Внезапно, словно вспышка, перед его внутренним взором мелькнуло воспоминание. «Вчера тоже шел снег. Девушка переходит дорогу… в белом, пушистом, как пуховый кролик, полушубке. Снежинки запутываются в ее волосах, создавая нежную, сияющую вуаль. Такую, что рука тянется открыть дверь и познакомиться…»

Яркая картинка растаяла, как сама снежинка на ладони, но, словно послевкусие от дорогого шоколада, осталось смутное, томное ощущение. «Неужели я не остановился? Не подошел? Где был тот перекресток? Но было еще светло… Значит, я ехал домой?»

Поток размышлений прервала мама. Она открыла входную дверь, от изумления всплеснула руками и поправила сбившиеся очки.

– Сынок, ну зачем же такие траты? Мы же все к столу уже купили!

– Мам, честно, это не я. Подарок нашей семье от… добрых людей, – уклончиво ответил Толик, не став вдаваться в подробности.

На кухне устроили настоящий разбор трофеев. «Подарки, достойные короля», – слегка ошеломленно констатировал Толик, но перед глазами все стоял тот же призрачный образ – девушка на пешеходном переходе в магическом ореоле снегопада. Мама то и дело ахала и охала, разглядывая съестные припасы, и то, что могло подождать, бережно убирала вглубь холодильника – до самого Рождества.

Бабушка Елизавета, вечно хлопотливо поправляя платочек, с пристрастием изучила содержимое пакетов, отобрала слабосоленый, розоватый кусок красной рыбы и попросила дочку:

– Ниночка, порежь, дорогая, рыбки на стол, сделай бутербродов.

– Мам, а хватит ли у тебя сил справиться с таким деликатесом? – не удержался от шутки Толя, нежно целуя мать в щеку.

В кухню зашла сестра Катя. Она неспешно обошла стол, любопытно заглянула под крышки кастрюль, стоявших на плите. Потом достала из корзины наливное, яблоко, помыла его и с громким, сочным хрустом откусила. Капля прозрачного сока упала на пол. Катюша смешливо вытерла рот рукой, прожевала и сказала:

– Братик, ты нужен. Пойдем, посмотришь, что там с моим ноутбуком.

– Кать, что с ним случилось? Я очень спешу.

Сестра заговорщицки наклонилась и прошептала ему что-то на ухо. Лицо Толика вытянулось. Он торопливо поднялся к ней, а Катя с уже готовым бутербродом побежала следом.

В ее комнате царил таинственный полумрак. Густые шторы не пропускали дневной свет, и только разноцветные огоньки гирлянды весело бегали по стенам, отбрасывая причудливые тени.

Толик прошел к письменному столу, где стоял ноутбук.

– Ну, и что здесь стряслось? Катерина, я повторяю, я очень тороплюсь! Мне еще миллион дел нужно успеть до Нового года!

– Тебе тут одно видеосообщение оставили, – таинственно улыбнулась сестра, откусила бутерброд.

– А почему ты решила, что именно мне? – искренне удивился Толик.

– Сам посмотри.

Она щелкнула мышкой, и на экране запустилось видео. На записи был пожилой мужчина в утепленной шапке-ушанке, с густыми, седыми усами, в добротном темном полушубке. Судя по дате – съемка была сегодня. Мужичок явно нервничал, некоторые слова, проговаривая по нескольку раз. Произнеся первую часть своего монолога, он медленно снял с руки меховую варежку и достал из внутреннего кармана замусоленный клочок бумаги. Мужичок четко продиктовал номер машины и назвал имя владельца. А под конец выдал фразу, от которой у Толи похолодело внутри: «Анатолий, можешь не верить, но загляни ко мне, в то место, где много крестов. Пароль ты знаешь. Я отдам ту вещь, что оставил на сохранение».

Конечно, в сети полно розыгрышей и приколов, и можно было бы списать все на них. Но номер, марка машины и имя владельца были названы абсолютно верно. Это была его автомобиль. Теперь гадать уже не приходилось – он точно знал, о каком кладбище речь. Там лежал его дед.

Толя сорвался с места словно ошпаренный. Спустившись в кухню, он,вместо того ,чтобы снять дубленку, поцеловал в щеки самых любимых женщин и быстро направился к выходу.

– Мама, бабуль, не волнуйтесь! Я обязательно вернусь к Новому году! – крикнуть он и хлопнул дверью.

7

Машина бесшумно тронулась с места и поплыла по заснеженным улицам города, взяв курс на кладбище. «Что, скажи на милость, могло занести меня вчера на погост? Неужели кого-то хоронили? Или я сам вызвался в провожатые? Хорошо хоть, сторожа можно будет спросить…»

Дороги предстали в виде снежно-грязевой каши. Не переобутые машины бессильно буксовали, создавая многочасовые, неподвижные пробки. Нетерпеливые водители отчаянно сигналили, кроя матом на чем свет стоит нерасторопных ездоков.

Толик, знавший свой город как свои пять пальцов, принялся нырять по дворам и переулкам. Вот он вынырнул на очередную дорогу, но и здесь его ждал все тот же железный затор. Нужно было проехать всего один квартал, чтобы свернуть в проулок, а там – рукой подать до кладбища. Машина встала. Толик не нервничал – он отчаянно пытался пробить стену в памяти. Но из вчерашнего дня всплывала лишь одна картинка: как он садится в машину, чтобы поехать домой переодеться на корпоратив.

Сначала он смотрел на свои пальцы, впившиеся в руль, потом поднял голову и начал вглядываться в окружение, словно ища подсказки в лицах прохожих, в чужих автомобилях, в самых обыденных уличных звуках.

Возле «Детского мира» стояли три Деда Мороза и целых три Снегурочки. Толик разглядывал девушек: их накладные парики с белоснежными прядями липли и неестественно прикрывали настоящие прически. Две из них курили, затягиваясь с видом заправских кочегаров и выпуская в морозный воздух едкие клубы дыма. Толика передернуло от брезгливости – в их семье не курили, а его собственная армейская проба так и не переросла в привычку.

И в этот момент перед глазами снова, словно наваждение, возникла та девушка в белом полушубке. Он недоверчиво протер глаза – видение растаяло, оставив лишь щемящую пустоту. «Нужно во что бы то ни стало найти ее! Она ключ ко всему этому безумию».

Машины с надрывным ревом тронулись с места, медленно и с пробуксовками поползли вперед. Соблюдая дистанцию, Толик начал по-настоящему нервничать, но вот – желанный поворот, и дорога, чистая и пустынная, побежала меж заснеженных частных домов, уводя на выезд из города, прямиком к кладбищу.

На месте его встретила небольшая, почерневшая от времени часовенка – та самая, где отпевали его дедушку, – и сторожка у входа. К машине тут же подбежали, виляя хвостами, три лохматые собаки – верные стражи этого места, всегда ждущие от гостей чего-нибудь съестного. Под оглушительный, радостный лай Толик вошел в калитку кладбищенской ограды.

Из низенького домика вышел сторож – тот самый, что был на видео.

– Приехал, родной! Не забыл дорогу, – радостно заулыбался старичок, и его лицо покрылось паутинкой морщин.

– Не буду врать, память – пусто. Помогло только ваше видео. Может, расскажете, что здесь происходило? Я был совсем не в себе?

– Да нет, сынок! Трезвый как стеклышко, – старик даже рукой махнул, словно отгоняя саму мысль. – Мне самому бутылку дорогого коньяка вручил, да с таким сожалением, мол, за рулем, нельзя… – сторож говорил, слегка оправдываясь, и снова поправил свою потертую ушанку.

– Скажите, а что именно я вам оставил? – Толик не скрывал нетерпения.

Старик вместо ответа развернулся и зашаркал в сторону сторожки. Поднимаясь по скрипучим, проваливающимся ступенькам, он невнятно бурчал на собак, успевших занять крылечко и мешавших пройти.

– А ну, пошли вон, обжоры! – крикнул он басисто, но беззлобно. – Ужин – по расписанию, еще рано!

Толик смотрел на старика и думал: «Вот жизнь – без суеты и вечной гонки. Никуда не торопится. Пожалуй, я бы и сам не прочь так пожить… Хотя бы немного. Вон этот год, под самый Новый, сколько проектов завершили, отгрузили, отправили… А у этого деда, может, и никого нет. Вот это обидно – встречать праздник в кругу лишь четвероногих друзей».

Собаки, словно понимая каждое слово, уселись у заснеженной лавочки в примерном ожидании. Дверь со скрипом отворилась, и старичок появился на крыльце с аккуратной квадратной коробкой в руках. Ни одна собака не сдвинулась с места.

Он спустился по скрипучим ступенькам и протянул коробку, завернутую в нарядную, с новогодним принтом, бумагу и перевязанную шелковой лентой. Но один угол был испачкан темно-бурыми, подсохшими пятнами. «Похоже на кровь…» – сжалось сердце у Толика, пока он разглядывал предмет, который, если верить цыганке, передал ей сын.

– Скажите, я что-нибудь говорил, когда отдавал вам эту коробку? И вообще… что я делал вчера на кладбище?

– Сынок, – старик хитро прищурился, покручивая седой ус, – если бы я сам этого не видел, ни за что бы ни поверил!

Сторож достал из кармана замятый кисет, неспешно скрутил толстую папиросу и чиркнул серной спичкой. Едкий дымок поднялся в морозный воздух белым призрачным облачком. Запах горькой махорки ударил в нос, и Толик тут же чихнул.

– Будь здоров, – прохрипел старик, и в его глазах мелькнула улыбка. – На долгие годы.

Тем временем над кладбищем один за другим зажглись тусклые желтые фонари, отбрасывающие длинные, пляшущие тени. От этого мрак между памятниками сгустился, и на душе стало тоскливо и неуютно. Лишь снег, укутавший мир в безмолвную, белую вату, смягчал гнетущее впечатление.

Толик, почти машинально, перекрестился. Сторож, прищурив один глаз, будто целился в прошлое, сделал затяжку и начал свой рассказ.

– Вчера это случилось, в аккурат перед моим вечерним обходом. Я в шесть часов территорию проверяю. Только вышел – а тут ты и подъезжаешь.

– На машине? – не удержался Толик.

– Ну, да. Хотя, ясное дело, появись ты на тройке с бубенцами, я бы и глазом не моргнул. Тут и не такое видывали. Не перебивай, ладно? Расскажу – тогда и спрашивай.

Толик послушно приложил палец к губам, давая понять, что теперь – лишь слушатель.

– Видок у тебя был… смертный. Пиджак в каких-то бурых разводах, брюки по колено в грязи, лицо – будто сажей измазано. Мне кажется, приди ко мне кто из здешних обитателей, – старик кивком очертил круг вокруг себя, – так и те выглядели бы куда презентабельнее. Ты метался по площадке, словно бес приснившийся: хлопал дверьми, что-то искал в салоне. Честно, глядел я на тебя как на порохового. Потом достал из машины эту коробку, вот эту самую, – он ткнул пальцем с пожелтевшим ногтем в сверток, – вручил мне и так, знаешь, сурово приказал: «Без пароля – никому!». Сказал, скоро вернешься… Но так и не появился. Вот я и попросил внучка записать то видео. Сработало. Единственное, кошку, что ты оставил, удержать не смог – улизнула, шельма, – старик развел руками, и в его жесте читалось искреннее сожаление.

– Какую кошку? – Толик почувствовал, как у него подкашиваются ноги.

– Как какую? Пушистая, серая в дымку, почти голубая. Только мяукала так, басисто, будто добрый кот. А еще же медведь, – вспомнил сторож, – в пакете, с красивой ленточкой. Видимо, подарок.

Он сходил в сторожку и вынес большого белого плюшевого медведя, который нелепо и трогательно болтал лапами.

– Меня вот что волнует, – Толик сглотнул ком в горле. – Ладно, подарки… но зачем? И почему именно здесь, в этом месте?

– А там, на перекрестке, авария была. Цыганская кибитка с грузовиком столкнулась. Вот эти подарки, да коробка, видимо, тебе мешали – ты на заднее сиденье цыганку с ребятишками посадил и в больницу их повез.

– Хорошо, а почему они коробку с собой не забрали? – Толик в отчаянии водил пальцами по вискам, пытаясь выжать из памяти хоть каплю логики.

– А кто его знает… Может, в суматохе. А может, ты ее по ошибке мне и сунул, все в одну кучу.

Толик окончательно запутался. Он стоял, бессмысленно хлопая ресницами, и решал для себя дилемму: искать теперь эту проклятую кошку или плюнуть и везти коробку цыганам в больницу, как просила та самая женщина. Он провел ладонью по шуршащей бумаге, и вдруг…

Перед ним, как кинокадр, возникла картина: женщина в длинной, цветастой юбке, с испуганными, полными слез глазами, судорожно впихивает ему в руки эту самую коробку, что-то горячо и бессвязно умоляя. А рядом, в разбитой кибитке, лежит без сознания темноволосый мужчина. «Вспомнил! – почти крикнул он про себя. – Не цыгане, а цыганка! Она мне ее отдала!»

– Как вас зовут-то? – очнувшись, спросил он у сторожа.

– Петя я. По паспорту – Петр.

– Пётр, – Толик говорил уже более собранно, – кошка, выходит, мне тоже потребуется. Осмотришь тут свои владения авось, найдется? – Он протянул старику свою визитку. – Вот мой номер. Очень прошу.

Они попрощались. Толик аккуратно уложил коробку на заднее сиденье, сверху, как молчаливого попутчика, усадил белого медведя, развернулся и поехал в сторону городской больницы. Машина вновь нырнула в снежную кашу, разрезая ее темным клином.

8

Впереди сквозь кружащуюся снежную крупу, показались долгожданные таблички с красным крестом. Еще несколько метров – и он на месте. Парковка перед больницей была пустынна и призрачна: те, кого выписали на праздники, уже дома, а вечерние посещения давно закончились. Толик вышел из машины и почти бегом направился к дверям приемного покоя.

Массивная железная дверь была заперта. Он нажал на звонок и стал ждать, переступая от нетерпения. В освещенном окошке он увидел, как из-за стола медленно и величественно, словно линейный корабль, поднялась тучная фигура медсестры и неспешно поплыла к выходу.

Дверь со скрипом отворилась, и на Толика пахнуло густым, антисептическим воздухом, пахнет больницей – сладковатым йодом, хлоркой и чем-то незримо грустным. На пороге стояла внушительных размеров женщина, которая буравила его пристальным, изучающим взглядом. От этого взгляда стало не по себе, и Толик инстинктивно отступил на шаг назад. Он лихорадочно соображал, как спросить у этой грозной крепости о вчерашних цыганах, но та опередила его.

Неожиданно женщина широко шагнула вперед, с легкостью, не соответствовавшей ее габаритам, сгребла Толика в охапку и, подняв в воздух, принялась трясти в объятиях, словно медведица – нерадивого медвежонка.

– Поставьте меня на землю, я высоты боюсь! – выпалил он первое, что пришло в голову, задыхаясь от сдавливающих объятий.

Женщина послушно, но с некоторым сожалением, опустила его на пол и, не удержавшись, с грохотом похлопала по плечу, приговаривая хрипловатым голосом:

– Вот это мужик! Настоящий герой, чего уж там!

От такой неожиданной и мощной похвалы грозная медсестра вдруг стала выглядеть в его глазах почти симпатичной. Ее пышные, соблазнительные формы могли бы, он был уверен, сразить наповал добрую половину мужского населения города, а искусно уложенные завитушки мягко ниспадали на плечи, смягчая мощь шеи. Вкус, что и говорить, у дамы был отменный – из-под медицинского халата выглядывало элегантное платье, умело скрывающее полноту.

– Да какой я герой, что вы! – перевел дух Толик, все еще чувствуя, как хрустят ребра.

Но женщина не унималась и громоподобно крикнула вглубь коридора:

– Света! А, Свет! Иди-ка сюда, погляди, кто к нам пожаловал!

Из дальнего кабинета донесся мелодичный, уставший голос:

– Что, Дед Мороз с подарками?

– Лучше! Беги сюда, пока его у нас опять кто-нибудь не утащил!

Толик не понимал ровным счетом ничего, но жажда, наконец, прояснить свою судьбу приковала его к месту. Наконец, появилась Света – худощавая, с серыми глазами за толстыми стеклами очков. Она поправила оправу и внимательно, будто изучая редкий экспонат, разглядывала Толика.

– Молодой человек, да вас просто не узнать! – изумилась она. – Вчера вы были похожи на бомжа в дорогом костюме – грязный, помятый… Страшно было смотреть! – И она снова важно поправила очки.

– Дорогие женщины, ну скажите же, что я вчера натворил? – взмолился Толик, чувствуя, как драгоценные минуты до Нового года тают на глазах. – Я ведь цыган привозил… Мужчина тот хоть жив?

– А, так это вы тот самый… – просияла Света. – Да жив-жив ваш цыган, чего с ним будет! Его заштопали, ногу в гипс «замуровали». У жены его – сотрясение, легкое. Детей бабушка забрала. Все у них в порядке, благодаря вам!

– Вот, мне нужно передать им эту коробку, – обрадовался Толик. – Поможете пройти?

Тучная медсестра, Люда, принесла бахилы и с такой материнской нежностью вручила их Толику, будто снаряжала в дальний путь.

– А своего-то брата навестить не хочешь? – подмигнула она ему.

– Брата?! – Толик остолбенел, и ноги его снова стали ватными. – Какой еще брат? У меня здесь брат лежит?

9

– Брат? – Толик смотрел на медсестер с неподдельным изумлением. – У меня один-единственный брат, здоровый как бык, и он сейчас дома. Даже двоюродных нет, вот так мне на роду написано – куковать в окружении сестер.

Анатолий с трудом переставил ноги, сделал глубокий вдох, будто готовясь к прыжку в бездну, и заявил с решимостью:

– Понимаете, я сначала должен отдать коробку. Это – самое важное дело на свете! А потом хоть к брату, хоть к марсианину.

Люда осталась на посту, а Света повела «героя» по бесконечным, пропахшим антисептиком коридорам городской больницы. Поднявшись на третий этаж, она указала на дверь с грозной табличкой «Реанимация».

– Ваш брат там. Заглянем к нему потом, после цыган.

«Мой брат… в реанимации? Что за бред? Неужели я вчера нашел какого-то потерянного родственника? – в голове у Толика пронеслись самые невероятные предположения. – Что это за день такой? День безумных открытий!»

Наконец, они вошли в палату. У стены справа лежал смуглый, черноволосый мужчина с ногой, закованной в белоснежный гипс до самого бедра.

– С наступающим Новым годом! – тихо, но тепло произнес Толик. – Желаю всем скорейшего выздоровления.

– А это, кажется, ваше, – он поставил коробку на тумбочку. – Не довез вчера.

– Хорошо, что живой остался! – прокомментировала Света. – Наш герой лично доставил. Анатолий, только ненадолго, а то к вашему брату можем опоздать.

Медсестра вышла. И в тот момент, когда Толик встретился взглядом с больным, память ударила как обухом по голове.

Яркая, шумная, ужасающая картина встала перед глазами: две искореженные машины, перевернутая кибитка, и испуганная лошадь, бешено рвущаяся из упряжи. Крики, дым, искры. Он вытаскивает сначала кричащую цыганку, потом – детей. Женщина хромает, но, повинуясь его властным крикам, отходит подальше. А он кричит, перекрывая гам:

– Прочь от машин! Быстрее! Вещи бросайте!

Дети, рыдая, тянут какие-то коробки. А Толик в это время из последних сил пытается вытащить водителя. Из-под капота валит едкий, черный дым. Дверь не поддается. Тогда он ныряет через пассажирскую сторону, отодвигает водительское кресло… и слышит стон. Живой! Сантиметр за сантиметром он высвобождает ноги цыгана и вытаскивает его как раз к вою сирен скорой помощи. А потом – оглушительный взрыв, и его самого отшвыривает волной жара, он падает, чувствуя острую боль в ноге…

Толик тряхнул головой, возвращаясь в тишину палаты. Больной осыпал его благодарностями, он лишь кивнул.

– Давай знакомиться, я Толик.

– Рустам. Приятно познакомиться со своим спасителем.

– Да брось, любой бы на моем месте так поступил.

– Если родится сын – назову его в твою честь. Анатолием.

– Спасибо, – Толик смущенно улыбнулся. – Неожиданно, но приятно. Ладно, выздоравливай. И передай своей матушке, что я… еще не все вспомнил, но уже близок к разгадке.

Он пожал Рустаму руку и вышел. В коридоре его уже ждала Света, чтобы вести в реанимацию. Часы посещений, конечно, вышли, но для «брата» и «родственника врача» в канун Нового года нашлась лазейка.

Спустившись этажом ниже, Света принесла из кабинета комбинезон бирюзового цвета – целый космический скафандр для входа в стерильную зону.

– Надевай, наш космонавт.

Толик достал телефон и сделал селфи на память. «Чтобы было доказательство, а то завтра опять ничего не вспомню».

Все приготовления были выполнены, руки вымыты до хирургической чистоты.

– Я готов!

– Тогда пошли, а то, хоть будь ты лично министром, больше не пустят, – с напускной строгостью сказала Света, подталкивая его к дверям реанимации.

Дверь в палату тихо закрылась за ним, и Толик замер на пороге, его словно облили ледяной водой. На больничной койке, опутанное проводами и трубками, лежало маленькое, хрупкое тельце. Аппарат искусственной вентиляции легких мерно, с шипением нагнетал воздух, заставляя детскую грудную клетку ритмично подниматься и опускаться.

В собственной груди у Толика остро кольнуло, а к горлу подкатил горький, неприятный ком. Две предательские слезы покатились по щекам сами собой. Он сделал несколько глубоких, сбивающихся вдохов, пытаясь взять себя в руки, но увиденное сжимало сердце стальными тисками и не оставляло шанса на отступление.

Личико мальчика было синевато-багровым от отеков, распухшим и обезличенным. Толик вглядывался, пытаясь разглядеть черты, но болезнь сделала свое страшное дело.

Его резко затошнило от щемящей жалости, от бессилия и нервного потрясения. Он заставил себя сделать шаг вперед, осторожно, будто боясь разбудить, взял в свою ладонь теплую детскую ручку и нежно погладил пальцами.

– Братик… – голос его сорвался на шепот, губы задрожали. – Держись… Выкарабкивайся, ладно? Я с тобой в футбол еще не играл…

В палату заглянула Света и махнула рукой, время вышло. Толик вышел, вытирая лицо и громко шмыгая носом. «Вот я брат, – с горькой иронией подумал он. – Даже имени его не знаю». Он тут же решил: спросит имя и попросит бабушку, чтобы она поставила свечу в церкви за здравие этого малыша.

Едва они вышли из отделения, Толик, с трудом справляясь с дрожью в руках, пытаясь снять защитный костюм, обратился к Свете:

– Простите… я забыл спросить, как зовут мальчика…

– Никита, – тихо и печально ответила медсестра. – Ему всего четыре годика. И такая беда…

Они молча спустились на первый этаж. Люда была занята новым пациентом. Света проводила Толика к выходу, и уже в дверях он, не в силах уйти, обернулся:

– А можно… я завтра приду? К брату?

– Хорошо, я предупрежу. Оставь свой номер.

Толик продиктовал, она набрала – и в его кармане отозвалось коротким жужжанием.

– Это мой, – сказала Света. – Запиши.

– Света… а в чем я, собственно, герой? – спросил он, чувствуя себя самозванцем.

– А ты и правда не помнишь! – в ее глазах блеснули слезы, но она улыбнулась. – Ты вчера был единственным донором с первой группой. Отдал свою кровь для Никиты. Стал ему братом, в прямом смысле. Ты его спас, теперь он обязательно выживет!

Такого поворота Толик точно не ожидал.

– Я?… Который при виде иглы бледнеет и готов в обморок упасть? – с силой провел ладонями по лицу, словно пытаясь стереть шок.

Он долго сидел в машине, не в силах тронуться с места. Время словно остановилось. Анатолий не видел снега за окном, не слышал городского шума – перед его глазами стояло опухшее личико Никиты, и он думал, думал, думал… чем еще он может помочь своему новому, самому маленькому и главному брату.

10

Недалеко от больницы из-за снежных крон парка, поплыл густой, певучий благовест. «Рядом храм… Если сам не знаешь, как помочь, – ищи ответ у Бога. Так, всегда наставляла меня бабушка».

Толик вышел из машины и пошел на зов колоколов, как когда-то в детстве.

Возле небольшого, будто игрушечного храма столпился народ и о чем-то оживленно спорил. Подходя ближе, Толя уловил обрывки фраз: «Совсем голос сорвала…», «Сердцем перенервничала…», «Говорят, вчера парня какого-то от смерти спасла…»

Анатолий поднялся по обледеневшим ступенькам, посыпанными песком, и шум голосов остался сзади. Тяжелая дверь закрылась, и его окутало теплое дыхание храма – воска, ладана и вековой тишины. Анатолий хотел спросить о чем-то у женщины в свечной лавке, но в этот момент из алтаря вышел священник. Свечница едва заметно подняла палец к губам. Толик замер осматриваясь. Высокие стены, уходящие в полумрак купола, были сплошь покрыты ликами святых и библейскими сюжетами. Трепетные огоньки свечей отбрасывали на них живые тени, навевая умиротворение и мысль, что все мирское – суета.

Благодаря Елизавете он понимал церковнославянский, но исполнить заветную мечту бабушки – увидеть его чтецом на клиросе, а то и в священническом облачении – так и не решился. «Это твоя мечта, бабуль, а не моя, – сказал Толя ей как-то. – Боюсь, мне не по силам такой груз». После этого она отступила, оставив ему выбор пути, и дорога в храм стала забываться. Но сейчас пришел ради мальчика с лицом цвета мела, один на один бьющегося за жизнь.

Едва священник скрылся в алтаре, а Царские врата тихо закрылись, Толик подошел к свечнице.

– Простите, вы не в курсе, как там мальчик… Никита? – поинтересовалась та.

– В реанимации, но состояние стабильное, – он ответил на автомате.

А потом немного помолчав, спросил.

– А вы, за какого мальчика спрашиваете?

– Как за какого мальчика? Вы же вчера рассказывали. Что мальчик, по имени Никита лежит в реанимации и нужна помощь. Мы вашу просьбу передали вчера в монастырь игуменье, пообещали помолиться, – серьезным тоном ответила свечная.

– Уже и здесь побывал, простите, ничего не помню. Вчерашний день стерт из памяти..

– Бывает, – кивнула женщина с пониманием. – От сильных потрясений память отшибает. А вы ведь ему кровь сдавали, а потом, говорят, вина выпили для сил… Мозг – загадочная штука, одному Богу ведомо, для чего это все. – Она перекрестилась. – Главное, ребенок на поправку пошел.

Толик купил свечей, прошел по храму, который изнутри оказался просторным, высоким, и поставил их у образов святых, истории про них читал и помнило его сердце. Вернувшись к лавке, он застал женщину, надевающую очки и что-то старательно записывающую в толстую тетрадь.

– Извините, что снова отвлекаю… Может, я вчера еще сообщал? Оставлял какие-то поручения?

– Нет-нет, только о мальчике. Но вам бы лучше с Еленой поговорить, с нашей певчей с клироса. Это она вас вчера помогала до дома добраться – вы еле на ногах стояли.

В душе Толика что-то екнуло. Дорога в квартиру, где спал – это хорошо, но пазл снова не сходился: он приехал в храм на своем автомобиле, а после вина должен был как-то добраться без нее. Но машина-то оказалась у дома!

– А как мне найти эту Елену?

– Увы, она сегодня не пришла, голос пропал, совсем. Оставьте ваш номер, когда она появится, я ей передам.

Толик достал визитку, жирно подчеркнул одиннадцать цифр и протянул женщине. Та, кивнув с одобрительной улыбкой, аккуратно убрала ее в ящик стола, словно запечатывая очередную ниточку его загадочного вчерашнего дня. Анатолий еще раз неспешно обошел храм, остановившись у Распятия. Он постоял в молчании, не в силах вспомнить слов молитвы. Потом все же набрался смелости и рассказал Господу о потери памяти, о Никитке и, попросив здоровья названному брату, взглянув на страдальческое лицо на кресте Иисуса Христа, извинился и направиться к выходу.

На улице у храма, уже никого не было. Он прошел через безлюдный, завороженно тихий парк, и его шаги глухо отдавались в хрустальной тишине. Подняв голову, он увидел, ночное небо, будто вымытое морозом, все усыпано бриллиантовыми искрами звезд. В ледяном воздухе чудился тонкий звон – то ли отзвук колокола, то ли сам мороз пел свою ледяную песню. «Вот тебе и погода, – усмехнулся Анатолий про себя. – Днем – снежная круговерть, а к ночи – ясно и звонко, как в сказке».

Толик запрокинул голову и медленно поворачивался на месте, пытаясь отыскать на небе знакомые очертания Большой Медведицы. Мимо него, торопливо шурша снегом, проходили люди – одни спешили домой, к теплу и уюту, другие – на ночную службу. Пар от их дыхания смешивался в морозном воздухе, создавая мимолетные, призрачные облачка, и в этом была вся прелесть наступающего волшебства.

Наконец, он отряхнулся от звездной пыли и направился к машине. «Ну что же, расследование почти завершено. Кажется, я вспомнил все главное. Остался последний штрих – как же я все-таки добрался до дома?» Толик по привычке похлопал себя по карманам и нащупал ту самую бархатную коробочку. Вытащил ее, повертел в пальцах, чувствуя подушечками легкую, приятную мягкую поверхность. Рука сама потянулась открыть крышку, но он вовремя вспомнил твердый наказ цыганки: «Еще рано это делать!» Что же могло быть внутри, что требовало такого терпения?

Он почти нежно положил коробочку на панель перед рулем, поймав на мгновение отражение в лобовом стекле. Повернул ключ зажигания – и машина послушно рванула с места, легко разрезая белоснежные, пушистые волны сугробов, неся Толика домой, к финалу этого невероятного дня.

11

Сначала Толик направился к родителям, но в последний момент, будто невидимая рука выкрутила руль, свернул к своему дому. Привычное место у подъезда пустовало. Анатолий заглушил двигатель и поднялся на третий этаж. Ключ со скрежетом повернулся в замке, открыв дверь в его холостяцкое убежище.

В прихожей стояла глубокая, почти осязаемая темень. Сделав неосторожный шаг и запнулся обо что-то мягкое и тяжело рухнул на пол.

– Пипец! – выругался он, потирая ушибленную коленку. Вспыхнувший свет явил ему причину падения – объемную картонную коробку, притаившуюся у полки для обуви.

«Странно… Этого утром точно не было. Или я, как слон в посудной лавке, просто не заметил?» – Толик присел на корточки и, затаив дыхание, приоткрыл створки.

В это время в зале медленно и величаво пробили куранты: восемь вечера. «До Нового года – четыре часа. Нужно двигаться».

В коробке лежала роскошная, в кожаном переплете книга с иконами Богородицы и изящная кукла в народном костюме, бережно упакованная в шелк и перевязанная широкой лентой. Толик, окончательно сбитый с толку, плюхнулся на пол рядом с коробкой. Схватился за голову руками, чувствуя, как его снова затягивает в воронку неразрешимых загадок.

Единственная здравая мысль, которая пришла ему в голову, – пройтись по квартире и провести настоящий обыск. Что еще появилось здесь загадочным образом?

На кухне сверкала чисто вымытая посуда. Уборщица? Нет, ее день – пятница. В гостиной на спинке дивана, небрежно лежал тонкий ажурный платок. В ванной на стиральной машине ждал своей участи корпоративный костюм – чистый, выстиранный и аккуратно сложенный.

Анатолий вернулся в зал, взял в руки платок и медленно, почти благоговейно, поднес его к лицу. Легкий, цветочно-мускусный аромат духов ударил в нос, и в памяти, как вспышка, возник образ: незнакомка с румяными щечками и светлыми волосами, выбивающимися из-под этого самого ажурного платочка. Она сидела за рулем его же машины и заливисто смеялась, выслушивая его, видимо, не совсем трезвые шутки.

«Так я опьянел не от вина, а от ее смеха… – Толик снова вдохнул пленительный запах, пытаясь удержать ускользающий образ. – Я должен найти ее! Она последний ключ ко всей этой истории».

Достал из кармана телефон, полистал номер своего закадычного друга, который работает в полиции. «И что я ему скажу? Ищите девушку по этому платку?» – потом он вспомнил, что приближается Новый год и нужно ехать к родителям.

Толик бережно положил платок на коробку. Сердце подсказывало, что все вещи – звенья одной цепи. Но как найти девушку, от которой остался лишь призрачный шлейф духов, смутный образ в памяти и эхо ее смеха?

Он наскоро накинул куртку и, громко хлопнув дверью, шагнул на лестничную площадку. Из соседней квартиры вышел Дед Мороз в чуть помятом костюме и, закуривая, хрипло поздравил его с наступающим. В этот момент из квартиры донесся настойчивый звонок телефона. Толик хлопнул по карманам, а телефон оставил на диване. Пришлось вернуться.

– Алло? Слушаю внимательно! – почти крикнул он в трубку, полный предчувствий.

В ответ донеслось лишь шипение, прерывистое дыхание и какие-то хрипы – но не человеческий голос.

– Мне плохо слышно! Перезвоните! – с досадой бросил он и уже был готов положить трубку, как вдруг…

Наконец, прорезался голос – тонкий, детский, серьезный:

– Дядя, а вы передадите Деду Морозу, чтобы он мой подарок привез?

– Я-я… передать? – Толик почувствовал, как язык заплетается. – А где твои родители?

– У мамы горло болит, она не говорит, охрипла. Очень болит.

– Малышка, может, ты ошибся номером?

– Нет, – последовал уверенный ответ. – Мама правильно набрала. Напомните дедушке, я заказывала книгу и куклу.

Толик замер, его взгляд упал на злополучную коробку. Тяжелый, осознающий вздох вырвался из его груди. В голове мелькнул слова свечной: «Наша Елена охрипла»

– Хорошо, а адрес свой напомни, куда Деду Морозу приходить?

– Морская, тридцать четыре. Передадите? – в голосе послышалась трепетная надежда.

– Непременно! Обязательно передам.

В трубке отчетливо зазвучали короткие гудки. «Вот это поворот… Теперь мне искать Деда Мороза, чтобы отвезти подарок ребенку, а заодно и платок его маме Елене, если я правильно догадался. Где я сейчас костюм найду?»

Анатолий выскочил на лестничную площадку и застучал в квартиру к соседу. Из-за двери доносились звон бокалов и пьяное веселье – там вовсю провожали Старый год.

– Сосед! Выручай, как друг! Нужен костюм Деда Мороза срочно, дело не ждет!

Дверь приоткрылась, и на пороге показалась улыбающаяся пьяная рожа Семена. Тот, недолго думая, снял с вешалки нарядную, подбитую белым мехом шубу, бороду, шапку и с шумом вытащил из угла посох. Воткнул все это в руки Толику со словами:

– Он… счастливый! Я в нем свою Катюшу встретил! Желаю и тебе такого же счастья, браток!

Дверь захлопнулась. Толик, не теряя ни секунды, схватил коробку с подарком, вылетел из квартиры и, громко топая, снесся вниз по лестнице к своей машине, словно за ним гнался сам Новый год.

12

Навигатор привел Толика к аккуратному домику на Морской, 34. Окна горели уютным светом – девочка ждала Деда Мороза. Припарковавшись, он наскоро облачился в костюм, напялил колючую бороду, подтянулся кожаным поясом и, взяв посох и коробку, превратился в долгожданного зимнего волшебника.

Едва он подошел к калитке, как на ее скрип из-за угла выскочил лохматый страж и принялся яростно и громко облаивать незваного гостя. Но тут же на крыльце появилась маленькая фигурка.

– Пират, место! Я кому сказала – на место!

Собака, виновато виляя хвостом, тут же юркнула в свою будку.

– Дедушка Мороз, вы не бойтесь, он лает, но не кусается! – крикнула девочка. – Проходите к нам в дом!

– Спасибо, внученька, иду, иду, – пробурчал Толик, стараясь говорить как можно басистее.

Он вошел в дом, и его очаровало царящее внутри тепло. Воздух в комнате густо пропах мандаринами и свежей хвоей. В углу, переливаясь всеми цветами радуги, сияла гирляндами нарядная елка, а стол был празднично накрыт.

– Здравствуйте, хозяева этого дома! – еще раз громогласно провозгласил он.

– Дедушка, я вас так ждала! Я стихотворение выучила, сейчас расскажу! – девочка, вся сияя, встала у елки и, сложив ручки на груди, громко и выразительно начала декламировать.

Толик слушал, умиленно улыбаясь под седой бородой, но его взгляд скользил по комнате в поисках хозяйки. На стене висели фотографии: счастливая семья – улыбающиеся папа, мама и та самая девочка.

– Ну вот, молодец! А как же тебя зовут-то, внученька? – спросил он, когда стихотворение закончилось.

– Меня Саша. Но я уже большая, мне в Новом году семь будет, и в школу пойду. Так что можно меня Александрой называть!

– Хорошо, Александра, – кивнул «дед». – А где же твои родители?

– Мама вышла… А папа… в командировке, – ответила она, и в ее голосе на мгновение прозвучала неуверенность.

Толик торжественно вручил ей коробку и, сделав вид, что кряхтит от старости, направился к выходу. На пороге он обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на белокурую Сашу, и… чуть не сбил с ног женщину, которая как раз входила в дом.

– Ох, простите великодушно! – начал он, заглянув ей в лицо, и замер. Она стояла так близко, что он снова уловил тот самый, пьянящий цветочный аромат духов. И тут же перед ним всплыло веселое личико и звонкий смех из его обрывочных воспоминаний. Сердце «деда» екнуло. – Я так понимаю… это вы вчера спасли мужчину по имени Толик? Он… велел передать вам платок. И попросил рассказать, что же вчера случилось. И… ничего не помнит, и ему ужасно стыдно. Пить не умеет, а тут вино… и крыша съехала.

Девочка звонко рассмеялась над его словами про «уехавшую крышу». А вот ее мама не проронила ни звука. Лишь отчаянно махнула рукой и вышла на улицу, наспех накинув на плечи пальто и шаль.

Под светом фонаря Толик разглядел ее получше. Нет, это была не женщина, а совсем юная девушка, чья внешность обманчиво скрывала ее настоящий возраст. Вопрос застрял у него в горле – он только смотрел на хозяйку.

– Спасибо, что не отказались привезти подарок Александре, – голос ее был тихим и усталым. – Она еще верит в Деда Мороза… Пусть верит. Видела она в жизни мало чудес… – Она горько вздохнула и сделала шаг к дому.

Толик непроизвольно протянул руку, останавливая ее.

– Скажи… – он наклонился так близко, что его шепот коснулся ее уха. – Это ты была сегодня ночью в моей кровати?

Щеки Лены вспыхнули густым румянцем, дыхание сразу участилось.

– Назовите ваше имя… Я буду молиться за вас, попрошу бабушку… Вы спасли мне жизнь!

– Лена, – выдохнула она почти беззвучно.

– Елена, надеюсь, это не прощание? Я хочу с тобой встретиться. Завтра?

Она лишь молча покачала головой, и в ее глазах мелькнула непроходимая печаль.

– Ты должна рассказать мне, как добрались до дома! – Анатолий настойчиво пытался поймать ее взгляд, но хозяйка всячески избегала и старалась не смотреть в его сторону. – Я что… позволил себе что-то лишнее? Лена, прости! Скажи, как мне искупить вину? И как… у тебя может быть такая взрослая дочь? Ты выглядишь совсем девочкой!

Он бережно взял ее руку и легко, почти с благоговением, прикоснулся губами к ее пальцам. Да, теперь он вспомнил их – именно она помогала ночью ему.

– Прощайте, Анатолий. Вы… прекрасный человек. Но нам нельзя встречаться. Прощайте! – она попыталась вырвать руку, но он сжимал ее крепко, не в силах отпустить.

В этот момент дверь распахнулась, и детский голос позвал:

– Мама, иди скорее, концерт начинается!

Его хватка ослабла. Лена высвободила руку и, не оглядываясь, скрылась в доме. Дверь глухо захлопнулась, и этот звук будто вырвал Толика из сна. «Домой! Пора к родителям, встречать Новый год!»

Машина ожила и устремилась вперед, унося его по ослепительно-белой, накатанной дороге в город, где совсем скоро президент скажет свои важные слова, и миллионы людей поздравят друг друга с новым счастьем.

«А будет ли оно, это счастье?» – одинокий вопрос повис в тёплом салоне машины, не находя ответа.

13

Когда он, наконец, добрался до родительского дома, семья уже сидела за праздничным столом. Толик предстал перед ними в полном боевом облачении Деда Мороза, вызвав дружный смех и удивление. Костюм он пообещал вернуть позже, но частичка того, согревающего душу тепла из дома на Морской, осталась с ним. Анатолий будто проснулся после долгого сна: вся прежняя жизнь, в вечной суете и погоне за каким-то призрачным успехом, вдруг показалась ему пустой. А вчерашний день, такой сумбурный и непонятный, наоборот, подарил нечто гораздо более важное – ощущение, что он может быть по-настоящему полезен и нужен.

Отец неожиданно произнёс тост за старшего сына, назвав его мудрым, хотя этот титул по праву много лет носил средний брат, Николай. Толик лишь отхлебнул ананасового сока, стараясь внимательно слушать семейные планы на Новый год, но его мысли были далеко – в маленьком доме, где пахло мандаринами и хвоей.

Внезапно в кармане зазвонил телефон. Томный, заигрывающий женский голос был ему неинтересен.

– Новый год – время для семьи, – сухо отрезал Толик. – Я с родителями.

Не слушая оправданий, он выключил аппарат и устроился у телевизора в ожидании президентского поздравления.

Сестра Катя с серьезным видом разложила на столе бумажки, ручки и зажигалку для новогоднего ритуала с горящими желаниями. Николай, бурча, что-то в телефон, прямо перед обращением президента схватил со стола ключи от Толиковой машины, на ходу накинул драповое пальто и куда-то умчался.

Мама с папой, уютно устроившись рядышком, строили планы на дачный сезон, полностью погруженные в свой мирок. Бабушка Елизавета, не дожидаясь официальных речей, удалилась в комнату на вечернюю молитву и отход ко сну.

Толик механически выслушал поздравление, сделал с семьей несколько глотков шампанского, и все дружно вышли на улицу запускать фейерверки. Огненные залпы один за другим взмывали в темноту и раскрывались над головой ослепительными, пушистыми шарами, а соседи через дорогу пускали римские свечи, что рассыпались в небе дождем из сотен медленно угасающих искр.

Едва отгремели последние залпы, к дому, плавно забирая в сугроб, подкатила родная машина Анатолия. Из автомобиля вылез Николай и, с истинно рыцарской галантностью, обошел капот, чтобы открыть пассажирскую дверь и подать руку своей спутнице.

«Вот это сюрприз! Наш-то угрюмец превратился в галантного кавалера», – едва не сорвалось с губ у Толика, но вовремя остановил себя. А потом взгляд его скользнул по силуэту девушки, и сердце замерло от неожиданного предчувствия.

Гостья вышла из машины, легко поздоровалась, взяла Николая под руку, и они направились в дом.

«Ну что ж, выбор… Глаз у братца намётан, – с долей иронии подумал Толик. – Неужели это та самая Ксения, о которой Колька уже два месяца родителям голову морочит? Видал я такое «счастье» – до первой фразы «у меня кредиты». Надо будет брату, потом дедовский способ подсказать – как проверить чувства на прочность». Он потер замерзшие руки о снег и пошел следом.

В доме снова зазвенели бокалы, пошли тосты, на стол водрузили румяного, дымящегося гуся, а по телевизору беспрерывно шла концертная программа. Толик раз пять судорожно набирал номер Лены, но так и не решился нажать «вызов» – слова путались, не складываясь в нужные предложения. А когда собрался с духом, то не смог найти телефон. Выключенный аппарат молчал, не выдавая себя ни звонком, ни вибрацией, и поиски зашли в тупик.

Толя не дотянул даже до трех ночи и ушел спать. Москва встречала Новый год уже без Анатолия, а его самого свалил с ног тяжелый, как свинец, сон.

Проснулся он оттого, что косой луч зимнего солнца бил прямо в глаза, напоминая, о первом дне Нового года, который требует действий. Он сладко потянулся, мысленно выстраивая план:

«Итак, по пунктам:

1. Заказаны те самые сани с лошадьми – жду после обеда, вот будет зрелище!

2. Цыганка нагадала: вспомню все детали, как только съем «счастливые» пельмени. Осталось сварить.

3. В машине забыл ту самую бархатную коробочку – умри от любопытства, но что внутри?

4. Навестить Никиту. Купить игрушку… А пускают ли с подарками в реанимацию? Надо спросить у Светы.

5. И… самое сложное. Встретиться с Леной. Но для начала найти телефон!»

Толя сбросил с себя одеяло, быстро натянул джинсы и толстовку и спустился. Мама уже привела кухню в идеальный порядок и теперь пила чай с отцом.

– Мам, телефон не попадался?

– Давай я позвоню?

– Не поможет, я его вчера выключил.

Толик вернулся в зал и принялся за бесплодные поиски, обшаривая все углы. Уже отчаявшись, он увидел, как из своей комнаты вышла бабушка Елизавета и молча протянула ему потерянный аппарат.

– Бабуль, родная, зачем он тебе понадобился? – удивился Анатолий, но без упрека.

– Чтобы ты глупостей по ночам не натворил, – строго сказала Елизавета, но в глазах светилась доброта.

– Спасибо, я постараюсь. И еще просьба: помолись, пожалуйста, за мальчика Никиту, он в реанимации.

Бабушка, не задавая лишних вопросов, перекрестилась и тихо прочитала короткую, но горячую молитву о здравии болящего младенца. Потом поцеловала внука, поздравила с Новым годом и удалилась на кухню.

Толик включил телефон. На экране вырос список пропущенных вызовов. Среди них был и тот самый – от Саши, с просьбой к Деду Морозу. Он улыбнулся. С громким сердцебиением нажал на вызов Лены…

Но услышал лишь холодные гудки и бездушный автоответчик: «Абонент временно недоступен…»

14

Николай вышел из своей комнаты, торопливо прикрыв за собой дверь. Толику не нужно было обладать даром ясновидения, чтобы понять: брата всерьез и надолго опутали чары. Но, судя по неестественной округлости фигуры красавицы, мелькнувшей в дверном проеме, неприятности только начинались. Эта «Ксюша» была явно беременна. Толя тяжело вздохнул, ощущая, как по спине бегут мурашки.

– Брат, прости, – я не успел ничего сказать, как она схватила коробку и вскрыла её, – слова Николая прозвучали виновато и сбивчиво.

– Кто? Что раскурочил? – Толик почувствовал, как у него похолодели пальцы.

– Я всё возмещу! Куплю такую же брошь, как только ювелирный откроется! – Николай говорил быстро, боясь, что из-за двери могут услышать.

– Какую брошь? – Толик не понимал, но у него в висках застучало.

– Да ту, что в коробочке! Твой ангелок-хранитель… Ксюше он так понравился…

Толик открыл рот, чтобы высказать всё, что думает о таких людях, роющихся в чужих вещах, но вдруг вспомнил слова цыганки, прозвучавшие как пророчество: «Всё перевернется, коль откроешь раньше времени».

Он лишь с силой провел рукой по лицу, смахнув усталость и раздражение, резко развернулся и направился в прихожую. Наскоро накинув пальто и прихватив костюм Деда Мороза, он уже был у двери.

– Толик, хоть кофе выпей! – донесся с кухни голос матери.

– Потом, мам! Ты уж свари те пельмени, я скоро! – крикнул он в ответ, уже выскальзывая за дверь. Приветливый смех родителей остался за спиной, а его самого захлестнула новая волна тревоги.

Снег, будто белое покрывало, укутал ночные следы, предлагая начать год с чистого листа. Но в салоне машины ждало доказательство обратного: на полу лежала распотрошенная коробка и порванная упаковочная лента. Толя с силой шлепнул ладонью по рулю. «Свершилось. Теперь главное – успеть предотвратить последствия».

Машина резко рванула с места и помчалась по тому самому маршруту, где ему было и отказано, но он почувствовал нечто настоящее. Анатолий мчался к дому Лены, не замечая ничего вокруг. Резко затормозив у знакомой калитки, он едва не вылетел в сугроб. Сердце бешено колотилось. Он посидел несколько минут, пытаясь сосредоточиться с мыслями, подобрать слова… Но, подойдя к калитке, снова растерялся.

Однако выяснилось, что уговаривать было некого. На свежем снегу четко отпечатались две пары следов – взрослой женщины и ребенка, уводящие от дома. Они куда-то ушли совсем недавно.

Толик снова сел в машину, но не завел мотор. Он в который раз набрал номер Лены. В ответ – та же мертвая тишина. «Куда можно уйти рано утром первого января?» – этот вопрос повис в морозном воздухе, не находя ответа.

Толик еще немного посидел в машине, вглядываясь в пустые окна дома Лены, а потом вышел. Охваченный странным порывом, он принялся лепить снеговика. Глаза сделал из двух гаек, найденных в бардачке, рот выложил сухой веточкой. Внезапно в кармане зазвонил телефон. На экране – имя, от которого воротило теперь, как от скисших щей.

«Опять она…» – с тоской подумал он, глядя на подпись «Алиса». Они встречались несколько месяцев, но все давно закончилось. Вернее, закончилось для него, но не для Алисы, которая упорно не желала отпускать «перспективного жениха».

– С Новым годом, Толик! – раздался в трубке сладкий, нежный голос. – Где ты пропадаешь? Я жду тебя! Приезжай, у меня и шампанское, и икра… Встретим год вместе, как подобает.

– Алиса… – Анатолий попытался перебить, но она не слушала.

– Я серьёзно настроена, Анатолий. Пора нам определяться! Папа говорит, что нужно бы тебя… то есть нас… ввести в совет директоров. Приезжай, обсудим наше будущее!

«Будущее… С твоим папой в придачу? Нет уж, спасибо», – горько усмехнулся он про себя.

– Алиса, я… занят. Семья. В другой раз.

– Опять твоя семья?! – голос в трубке мгновенно потерял сладость. – Ты всегда…

Он вежливо, но твердо попрощался и отключил телефон. Звонок оставил после себя неприятный осадок. Чтобы отвлечься, он с новым рвением взялся за снеговика.

Нос, за неимением морковки, пришлось вылепить из снега, получился забавный бугорок. Толик достал из кармана шелковую ленточку от коробки и торжественно повязал ее снежному стражу на шею. Оценив работу, остался доволен. Затем он вылепил подобие кармана и, как важное послание, вложил свою визитку.

Слегка успокоенный, он вернулся домой. Часы показывали одиннадцать. На кухне суетилась бабушка Елизавета, напевая под нос старинный рождественский тропарь.

– Толик! – окликнула она, заслышав его шаги. – Иди-ка, пельмени поспели! Ты же сам просил!

Он разволновался, словно школьник перед выпускным экзаменом. Пройдя на кухню, он сел на свое привычное место у окна и взял с большого блюда три пельменя. «Главное – съесть правильный… – вспомнились ему слова цыганки. – Но как его вычислить?»

Он сидел, не решаясь поднести вилку ко рту, и разглядывал их, будто пытаясь прочитать скрытый знак. Вернувшаяся бабушка застала его в этой задумчивости.

– А что не кушаешь, внучек? Не по нраву?

– Да нет, бабуль, горячие очень, – соврал он, и первый пельмень, наконец, отправился в рот.

Нежный, тающий вкус домашнего теста, сочная мясная начинка и густая, прохладная сметана – Толик закрыл глаза от наслаждения. Бабушка с улыбкой наблюдала, как он смакует. В первом пельмене сюрприза не оказалось. С облегчением выдохнув, также медленно и внимательно съел второй – тоже пустой.

«Ну, всё. Последний шанс», – взгляд Толика упал на третий пельмень. Тот сильно разлезся и больше походил на бесформенный вареник. «Точно мой! – с горькой иронией подумал Анатолий. – Я всегда лепил хуже всех».

Он наколол его на вилку, тщательно собрал с тарелки остатки сметаны и, затаив дыхание, отправил в рот.

15

Пельмень оказался самым обычным, таким же вкусным и пустым, как и его предшественники. Не в силах остановиться, Толик продолжал брать из блюда один за другим, заедая ими непонятную тоску, пока тяжесть в желудке не напомнила о себе. В блюде остался один-единственный, сиротливо лежащий у края пельмень. Толик отложил вилку и встретился взглядом с родными: мамой, папой, сестрой и бабушкой, которые с нескрываемым любопытством наблюдали за его загадочной трапезой.