Петербург. Белая ночь и чёрный дым

ГЛАВА 1. ОБЫЧНЫЙ ВЕЧЕР

Воздух в кафе был спёртым и сладким от ароматизированного сиропа. За окном висела та самая питерская белая ночь – не темнеющая до конца, бледная, словно уставшая.

Слава щёлкнул очередное селфи. На экране – его профиль, чёткая линия скулы, аккуратная небритость. Идеально.

– Опять? – Дима, не глядя, наливал колу в стаканы. – У тебя уже вся галерея забита собой. Как будто боишься забыть, как выглядишь.

– Для истории, – Слава сохранил фото.

Маша сняла наушники, но не убрала их. Она смотрела в окно, изучая свет – тот особенный, размытый свет белой ночи, который так сложно поймать на камеру.

– Завтра монтаж сдавать, – сказала она. – А я даже не начала.

– Расслабься, – Дима щёлкнул зажигалкой, поднося огонь к сигарете, но так и не закурил. – Может, завтра всё закончится, и ничего сдавать не придётся.

– Очень смешно, – Маша потянулась к рюкзаку. – Мне пора. Инсулин ждёт.

– Посиди, – Слава отложил телефон. – Я думал, на каникулах можно к Алисе съездить. В Сосновый Бор.

Маша медленно повернула голову. Дима перестал щёлкать зажигалкой.

– На атомную станцию, – сказала она ровным голосом, без интонации.

– Она – фельдшер, – Слава говорил чётко, как будто защищал диплом. – У неё доступ к лекарствам. И там лес, воздух…

Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Все знали, о каких лекарствах шла речь. О тех, что Маша носила с собой в шприц-ручке.

– Мне не нужна твоя помощь, Слава, – тихо сказала Маша. – Я не проект, который надо спасать.

Слава открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент мир содрогнулся.

Это не был взрыв. Это было как удар огромного молота по городу снизу. Стены кафе задрожали. Со стола упала ложка, звякнув о каменный пол. Музыка из колонок – безликая попса – оборвалась на середине фразы.

Наступила тишина. Глубокая, оглушающая.

Потом с улицы донёсся крик – не ужаса, а чистого, первобытного изумления. «Что это было?!»

Дима вскочил так резко, что стул полетел назад. Его лицо, только что расслабленное и насмешливое, стало другим – острым, собранным, чужим. Он смотрел не на друзей, а на выход, оценивая ситуацию.

– Всё… – сказал он коротко. – Уходим. Сейчас же.

– Но надо понять… – начал Слава, вставая.

– Молчи, – Дима уже натягивал рюкзак. Голос его был твёрдым, без привычной насмешливости. – Маш, собирайся. Быстро.

Маша не спорила. Она закинула рюкзак на плечи, проверила карман куртки – шприц-ручка на месте.

– Задняя дверь, – сказала она. – Во двор, потом через арку. Там меньше людей.

Дима кивнул, схватил Славу за рукав.

– Пошли.

Они выскочили в чёрный, вонючий двор-колодец. Воздух здесь был холодным и влажным. Слышался гул – не одна сирена, а множество, накладывающихся друг на друга, создавая дисгармоничный хор. И запах… Сладковатый, неприятный, как горелая пластмасса.

Из арки они выбежали на узкую улицу. И остановились.

Небо было не белым, а грязно-серым. С юга, откуда-то с окраин, ползла чёрная туча дыма. Она клубилась, росла, закрывая полнеба. Свет белой ночи стал болезненно-жёлтым, как старый фотографический отпечаток.

Люди на улице метались. Кто-то стоял с телефоном у уха, кричал в трубку. Кто-то бежал, оглядываясь. Женщина плакала, прислонившись к стене.

И тогда они увидели его.

Мужчина лет сорока, в деловом костюме. Шёл, шатаясь, как очень пьяный. Правая рука была вывернута в неестественном положении; кисть болталась. Лицо серое, безучастное.

– Мужик, ты как? – парень лет двадцати, в спортивной куртке, осторожно приблизился к нему. – Помощь нужна?

Мужчина медленно повернул голову. Шея хрустнула сухо. Он посмотрел на парня пустыми, стеклянными глазами. Изо рта текла чёрная, тягучая жидкость.

И он бросился.

Не побежал – именно бросился, с нечеловеческой, рваной скоростью. Сбил парня с ног, вцепился в него. Раздался не крик, а хрип, мокрый и короткий.

– Бля, – тихо выдохнул Дима. – Блядь…

Он отшатнулся, инстинктивно прикрыв собой Машу.

– Назад, – прошептал он. – Бежим. Ко мне.

Слава не двигался. Он смотрел на эту сцену, и его мозг, вышколенный медицинскими учебниками, отчаянно пытался найти объяснение. Эпилептический припадок? Психоз? Но движения были слишком… правильными в своей неправильности. Слишком целенаправленными.

– СЛАВА! – Дима уже тащил Машу за руку. – Шевелись!

Слава сорвался с места. Они побежали через знакомые дворы, мимо детских площадок с ржавыми качелями, мимо гаражей, расписанных граффити. Крики становились громче, ближе. Где-то звенело разбитое стекло.

Дима не оглядывался. Он знал каждый поворот, каждую арку. Его квартира была в старой пятиэтажке, серой и облупленной. Они подбежали к подъезду. Дверь была закрыта.

– Чёрт, – прошипел Дима, хватая ручку.

– Ключ, – сказала Маша ровным голосом.

Дима сунул руку в карман, достал связку ключей. Его пальцы дрожали, но он быстро нашёл нужный, вставил в замок. Щёлк. Дверь открылась.

Они ворвались внутрь. Дима тут же захлопнул дверь, повернул ключ, щёлкнул защёлкой. Потом прислонился к ней спиной, как будто боялся, что её вышибут снаружи.

Темнота. Густая, почти осязаемая. Пахло сыростью, старыми газетами и кошачьей мочой. Они стояли в узком пространстве подъезда и тяжело дышали – каждый по-своему: Дима часто и поверхностно, Маша тихо и ровно, Слава – как будто ему не хватало воздуха.

Свет с улицы, пробиваясь сквозь матовое стекло двери, был теперь грязно-жёлтым, больным.

Дима сполз по стене на пол. Он достал сигарету, зажал её в зубах, но не закурил.

– Ну что, доктор? – его голос был хриплым. – Что это, по-твоему? Массовая истерия? Психоделики в водопроводе?

Слава молчал. Он смотрел на свои руки – чистые, ухоженные, с аккуратно подстриженными ногтями. Руки, которые должны были держать скальпель, накладывать швы, спасать жизни. А они только что цеплялись за поручни, пока он бежал.

В кармане его куртки загудел телефон. Вибрация отдалась в рёбрах. Слава медленно достал его. На экране – «Алиса», фотография сестры, улыбающейся в камеру.

Он смотрел на экран, палец замер над кнопкой принятия вызова. Не нажал. Звонок оборвался.

Снаружи завыла ещё одна сирена – долгая, тоскливая, безнадёжная.

Белая ночь кончилась. Началось что-то другое. Что-то неправильное.