Пленница зверя

Пролог

Алекс

Ее тело пульсировало от дикого, животного напряжения и била дрожь, которая отзывалась везде: внутри меня, вокруг меня.

После того, как я напомнил ей о том, кто она, между нами рассыпались искры злости, как от костра, в который плеснули бензин.

У меня чесались руки — так хотелось свернуть ей шею, чтобы, наконец, покончить с этим тупым планом и избавиться от нее, от мыслей о ней раз и навсегда. А после этого сделать самое главное — всадить себе пулю в лоб, выпустить мозги, закипающие от одного присутствия рядом.

И обрести, наконец, покой.

Но вместо этого я целовал ее.

Не просто целовал. Я наслаждался.

Наслаждался борьбой между нашими телами.

Вкушая ее аромат.

Слизывая наслаждение и находя сладостное спасение в ее поцелуях, которые она обрушила на меня в ответ.

Ее вкусный морозный аромат свежих фруктов обосновался в моем сознании, проникнув в ноздри — вода, шипящая в пламени внутри меня, испаряющаяся в мой разум.

Она шире открыла рот, всосала мою губу между зубами и прикусила ее.

Агрессия прокатилась по моему телу и затрещала клеткой чего-то темного внутри.

Я хотел большего.

Мне было необходимо больше боли. Больше ярости. Я хотел врываться в нее, проклиная ее имя. Очистить себя от ненависти, из которой я полностью состоял, пока она не иссякнет.

— Да я, бл*дь, ненавижу тебя.

Яд слов брызгал из ее горла, пока она пялилась на меня в ответ, а золотистые глаза искрились настоящим животным бешенством.

Облизнул губы, опуская взгляд на ее мягкую грудь, что ходила ходуном от взволнованного дыхания, и улыбнулся.

Сжимая ее запястья в ловушке одной рукой, я запустил вторую под свой собственный худи.

Ее веки отяжелели, а опьянелые глаза опустились на мои губы.

— Скажи мне, как сильно ты меня ненавидишь.

Алекс

За три дня до этого

Я стою возле кромки леса и смотрю на большой темный дом, который возвышается мутной громадой за железным забором. Ветер завывает в ветках деревьев, гоняет последние желтые листья и пробирается под кожу. Прячу замерзшие ладони в карман худи на животе и жду.

До часа икс остаётся совсем немного времени — совсем скоро ОН появится здесь. Знаю точно: не может отказаться от своих привычек, иногда они выше него.

Рано темнеет, но для меня это не помеха. Я достаточно долго ждал, когда смогу подобраться к своему врагу, и, когда этот день настает, от свершения личного правосудия меня не остановит уже ничто.

Мысленно прикидываю время. Уже около десяти. Думаю, через несколько минут он появится. Клауд любит этот час. Когда уже достаточно темно, чтобы никто не заметил, как из его огромного дома в сторону леса бегут волки, и довольно рано для того, чтобы порядочные горожане нежились в постелях, уткнувшись носами в планшеты и телефоны.

Ему нравится щекотать себе нервы. Нравится уходить безнаказанным после совершенного злодеяния, но ещё больше ему нравится кровь.

Он нуждается в ней чтобы накормить своих внутренних демонов, отдать им дань и просить милости у дьяволов.

Как и я сейчас.

Вдруг раздаётся резкий звук, который практически простреливает мое напряженное, нервное тело.

Хлоп.

Все.

Время пришло.

Окна в маленьком доме гаснут: он выходит во двор. Несмотря на то, что сегодня Ночь

Справедливости, и никто в здравом уме не выйдет за пределы охраняемого периметра, Клауд не может пропустить свое ОСОБОЕ время, и это мне только на руку.

Резко стягиваю худи через верх, и прохладный осенний ветер ударяется о голую грудь. В ответ на ней тут же проступает щетина, которая растет каждую миллисекунду — адреналин подталкивает к быстрой регенерации клеток, и я тоже превращаюсь в зверя.

Холода нет, как нет и всей окружающей действительности. Здесь есть только я и ОН. Мой личный враг.

Скорее чую, чем вижу: специально для него выгнали из загона лося. В честь праздника тот, кого я жду, видимо, решает вкусить крови и мяса более крупного животного, чем обычно. И бежит не один, а с женой — белой волчицей.

Охраны нет: она остается в доме, приглядывать за гостями, которые прячутся, как крысы, от преследователей в Ночь Справедливости, чтобы никто не догадался, что их главарь, известный член общества, прилизанный советник мэра, обыкновенный садист и извращенец.

Темнота играет мне на руку. Запах животного, которого специально ранили, чтобы раззадорить запахом струящейся крови, наполняет легкие. Но я не отвлекаюсь. Мой зверь подчинен другой цели, и я четко следую ей.

Смотрю на следы, еле заметные на земле и примятой пожухлой траве, читаю историю, что разворачивается передо мной.

Сначала волки бегут друг за другом, но вот что-то происходит, и он запрыгивает ей на спину, прижимает к земле. Всеми фибрами чувствую здесь запах его дикого возбуждения. Он опьянен охотой, запахом крови, которым наполнился лес. Волк знает, что добыча от него не ускользнет, потому позволяет себе сексуальные игры. Но волчица вырывается и бежит. Хаотично, бросово, кидается из стороны в сторону.

Теплый след в земле говорит мне о том, что он снова ее настигает, подчинив себе силой, прикусив в холке. Волчица сопротивляется, и от того он сильно сжимает клыки, пустив кровь. Тут же валяются клочья белой шерсти, заляпанные бурой кровью. Похоже, добыча Клауда сильно наказана.

Но слышу шорох чуть дальше, и спешу в ту сторону. Бегу, отталкиваясь лапами от стылой земли что есть мочи. Знаю, что мой враг будет уязвим, и именно сейчас я смогу отомстить ему. Клыки чешутся в предвкушении. Кровь кипит, легкие будто хотят выпрыгнуть из грудины.

Миную последнее препятствие — перепрыгиваю через поваленное бревно — и вижу ИХ.

Волчица стала женщиной, и он тоже перевоплотился в человека. Их белые нагие тела опасно блестят при несмелом свете луны, пробивающемся сквозь ветки мрачных деревьев.

Он держит ее перед собой, практически лицом ко мне. Одной рукой наматывает на кулак ее длинные темные волосы, второй держит под животом. Она дрожит и ее полные груди колышутся от его движений, а рот изогнут в немом крике.

На поляне стоит убийственный коктейль запахов: страсть, похоть, страх, кровь.

Неожиданно Клауд резко толкает женщину, от чего она сгибается пополам и входит в нее, начиная резко долбиться сзади своим разъярённым членом. Она практически подскакивает в такт с ним, а он наслаждается господством: тянет кулак с волосами вверх, как у марионетки, и она выгибается, как кобра, открывая шею, по которой течет ее собственная кровь.

Она не может кричать: видно, что боль разрывает до безумия сильно: глаза вращаются как сумасшедшие. Он рычит от удовольствия, и от того, что делает ей больнее, испытывает еще большее наслаждение. В какой-то момент даже закатывает глаза, протаранив ее нутро со всего размаха и ощутив вибрации ее ужаса.

Черт знает, как долго он будет так ее трахать, мне в любом случае нужно спешить. Обхожу их на волчьих лапах по кругу, целюсь, чтобы прыгнуть на него со спины и прокусить сонную артерию.

Но вдруг Клауд рычит на весь лес, запрокинув голову:

— Ты моя, моя! Моя! Ты принадлежишь мне! Да? Отвечай: да?

— Ддда, — хрипит она, полузадушенная его усилиями.

— Навсегда! Ты только моя! Мо… — он чуть отодвигает зад назад и тут же мощным рывком снова впечатывается в нее, поймав стон боли. — я! Моя! Никому не отдам тебя! Ни — ко — му!

Мышцы спины гуляют в бешенном ритме, и он будто похож на молнию посередине леса — такой же порывистый и грозный, цельный и страшный.

Но не для меня.

Я разбегаюсь, чтобы ударить со спины, и вдруг происходит то, чего не ожидаю, увлеченный только Клаудом: загнанный олень с другой стороны со всего размаха сбивает меня с ног. Скорость, с которой бежало животное, оправдывает себя: мощное тело зверя будто выбивает из меня дух на всем скаку.

Черт.

Клауд резко кончает, рычит, и я вижу снизу, как он оборачивается волком, все еще нависая над нагой женщиной. Олень подрывается и бежит в другую сторону, Клауд — за ним, а я недвижимо лежу, глядя, как та ревет, запрокинув голову вверх. В ее стоне — страх, боль, ярость, поруганная честь и достоинство, и еще очень много всего.

Но мне срать на нее. Клауд ушел.

Нужно достать его любой ценой. Уничтожить морально также, как он уничтожил меня.

И, глядя на ту, кого он так страстно трахал, понимаю, ЧТО мне нужно сделать. Забрать то дорогое, что есть у него и отомстить тем же способом, каким он разрушил мою жизнь.

Амалия

Необычный, странный запах тревожит и волнует. Не сразу, но я чувствую чужое присутствие и реагирую быстро и четко, несмотря на только что пережитое насилие. Очередное насилие. И потому даже не втягиваю носом воздух, а думаю только о том, как мне избежать встречи с неприятелем.

Внутри все болит и плавится, каждое движение причиняет невыносимое мучение, и я стараюсь скорее перевоплотиться в волчицу. Мне удается это сделать почти сразу же. И как только кончики ушей покрываются последней шерстью, подпрыгиваю в воздухе и несусь со скоростью света вперед, в дом, туда, где есть охрана. Неведомый зверь гонится за мной, но я хитрее: знаю этот лес как свои пять пальцев, и, если он бежит не разбирая дороги, я бегу прицельно, четко, аккуратно.

Темно, хоть глаз выколи. Но мне это на руку. Бегу, а в голове пульсирует мысль: неужели Клауд решил от меня избавиться и отдал меня еще большему зверю, чем он сам? От этой догадки холодеет спина и выпускаются когти. Поджимаю от страха хвост, но решаю: не время оплакивать свою судьбу.

Может быть, погоня за мной возбудит самца, и он решит отыграться на мне с большей жестокостью, поэтому я старательно ускоряюсь. В доме хотя бы на несколько минут меня ждет укрытие, а там я что-нибудь придумаю. Всегда придумывала. Потому до сих пор жива, несмотря на все старания Клауда.

Вдалеке слышен вой: муж расправляется с загнанным оленем. Благодарю бога, что тот выскочил так вовремя на поляну и отвлек его внимание на себя. Пока Клауд бежит за добычей, я могу восстановиться в образе волка. Несмотря на погоню неизвестного зверя, ухмыляюсь. Пронесло. Обычно Клауд любит заниматься сексом во время расправления над животным. Страшное и кровавое зрелище. Он чертов псих, помешанный на крови придурок, которому место в ветеринарке или психушке.

Но ничего. Придет время…

Жму лапой на тайник в траве и ворота открываются. Отлично. У меня есть ровно три секунды, чтобы прошмыгнуть в охраняемую зону. И этого времени мне хватает.

Раз — добегаю до ворот, по которым пущено электричество.

Два — делаю шаг вовнутрь.

Три — слышу, как они резко с лязгом закрываются за мной, чуть не задев кончик хвоста.

Четыре — уже на человеческих ногах шагаю к гостевому домику, где меня ждет душ и вечернее платье. Выбранное, конечно же, Клаудом.

Стряхиваю с себя липкое чувство пережитого унижения, включаю воду в кране такой же горячей, как содержимое котла в аду, и встаю под струи кипятка. Вода обжигает кожу, и я тру гелем для душа руки, грудь, шею с едва заметным затягивающимся шрамом, чтобы смыть с себя этот ужас ночи — последствия любви моего дикого мужа.

Запрещаю себе плакать, потому что красные глаза его еще больше раззадорят, и он снова начнет издеваться, куражась над моей слабостью.

Смываю с себя унижение, грязь, боль и ужас, страх и ненависть.

И вдруг слышу, как щелкает замок в двери. О нет. Клауд расправился с оленем быстрее, чем я ожидала, и он снова здесь, и мы слова наедине. Торопливо поднимаю ногу из-за бортика душевой кабины, тянусь за полотенцем, но застываю в немыслимо неудобной позе.

Клауд, обнаженный, грязный, весь в крови и земле, довольно ухмыляется.

— О, милая моя. Я рад, что ты решила меня дождаться. Ты знала, что мне нужно угощение.

Он будто бы мурлычет, но глаза его опасно блестят. Хватаю пушистое белоснежное полотенце и прижимаю к груди, чтобы хоть как-то прикрыть наготу, его возбуждающую. Но ему все равно.

Он берет меня за руку, отводит ее в сторону, нажимает на местечко под ладонью и пальцы сами собой разжимаются, отпустив полотенце. Ткань падает на пол, к его черным от земли ногам.

— Пойдем, — нежно приказывает он мне и я не могу ослушаться. Он снова включает воду, одной рукой регулирует температуру, встает в душевую кабину, и тянет меня за собой. Я перетекаю за ним, как ртуть, молчаливая и покорная — если он поставит мне сейчас от злости синяки, их не прикрыть платьем, настолько оно открытое.

— Милая моя, — шепчет он мне в волосы, вспенивая в руках гель для душа. — Ты ведь знаешь, как я тебя хочу?

Опускаю глаза. Вода, смывая с его тела налипшую грязь, освобождает его тренированное тело, но внизу становится серой. Намыленной рукой он оглаживает свою грудь — бицепсы играют под белой пеной — а второй проводит по поднявшемуся члену. Вперед — назад. Головка ныряет, пропадая в кулаке, и снова показывается, а я не могу поднять глаза на него, потому что боюсь, что он прочтет всю ненависть, которую я к нему питаю.

— Всегда хочу, — мурлычет он, дотрагиваясь до меня, пробуя на вес сначала правую грудь, потом левую. — Только тебя.

Его движения чуть ускоряются, и я молю Луну, чтобы на этом все и закончилось. Но нет. Не в этот раз. Он встает под струи душа, и вода мягко скользит по его поджарому телу, скользя по каждому изгибу, каждому шраму, каждой напряженной мышце.

Он берет меня за руку, сжимает вместе с моей ладонью свою на своем члене и задает ритм движения. Вперед — назад.

— Медленнее, малышка, — шепчет в ухо, придвигаясь ближе, ближе, до тех пор, пока наши тела не впечатываются друг в друга. Как только мои соски скользят по его торсу, он резко выдыхает сквозь зубы от напряжения. Облизывает пальцы второй руки и медленно вводит в мое лоно, растягивая.

Другой рукой начинает оглаживать тело, уделяя особое внимание груди- большой размер его фетиш. Немного скручивает соски, наблюдая, как они выпрямляются под его руками, после чего наклоняется и начинает выцеловывать мою влажную от воды шею, плечи, ключицы, а потом поднимается и начинает терзать мои губы поцелуем. Резким, жадным, напористым. Его пальцы все еще во мне, и вот он медленно вынимает их, отстраняется и облизывает, глядя огромными глазами, практически без зрачков, на меня. Ухмыляется, а потом медленно приподнимает над полом, заводит мои ноги себе на поясницу и медленно опускает на свой эрегированный член.

Входит медленно и осторожно, ловя каждое движение, каждый вздох из моих уст. Нежными поцелуями покрывает лицо, губы, и двигается настолько медленно, насколько позволяет его несдержанная натура.

А потом запрокидывает голову, взметнув короткими волосами брызги вокруг себя, и рычит, резко и до конца насадив меня на себя. Кончая, он не чувствует своей силы: пальцы на бедрах оставят синяки, за которые, знаю, он снова поднимет на меня руку.

Вдруг опускает голову. Целует, улыбаясь. Ставит меня на пол.

— Твое платье ждет тебя, поторопись, — говорит уже без тени похоти или только что пережитой страсти. Выходит из душевой комнаты, вытирая на ходу мощное тело.

А я действительно тороплюсь, чтобы не прогневить его: снова включаю обжигающе — горячий душ и быстрыми движениями смываю с себя следы его страсти. Его звериной страсти.

Алекс

Самка ускользнула, но я и не надеялся на победу: после удара с оленем все еще звенит в ушах. Но зато я точно понял, что мне нужно делать. Клауд просто помешан на своей жене. Это запредельное чувство: даже не добив оленя, он уже бежит назад, за ней, к ней, оставляя на своем пути следы крови животного. Хотя какой хищник бросит свою жертву на полпути?

Теперь я уверен, что Амалия — его настоящая боль, Ахиллесова пята. Волк, который бросит добычу во время охоты, просто одержим волчицей, и я использую это открытие против него с огромным удовольствием. Прежде чем уничтожить его физически, я раздавлю его морально, как комара на руке.

Клауд ныряет в тот же проход, что и его жена, и я вижу сквозь прутья, что он пропадает в домике, стоящем отдаленно от большого, освещенного замка, в котором играет музыка и в больших окнах видны силуэты людей, освещенные электрическими лампами.

У меня есть еще один туз в рукаве.

Бреду на волчьих лапах к дороге, и достигнув цели — старого «Форда» — ныряю в салон уже человеком. Очень быстро переодеваюсь в фирменную одежду, разглаживаю синие брюки ремонтника, застегиваю куртку, на голову — козырьком по самые глаза — натягиваю бейсболку. Хотя, если честно, я мог бы пойти к охранникам Клауда и просто в спецовке — всем известно, что люди в форме не запоминаются. И даже такие вышколенные волки, что стоят сейчас на воротах, скорее всего, даже не догадаются осмотреть мой грязный «форд» так, как нужно.

В завершении перевоплощения обрызгиваю себя из баллончика, похожим на простой мужской дезодорант, спецсредством, которое отбивает запах оборотня, и таким образом становлюсь самым простым, незаметным человеком в мире.

Прыгаю за руль, и медленно подъезжаю к черному входу коттеджа Клауда.

— Стоп! — огромная гора мышц ударяет по дверце машины, и я послушно останавливаюсь. Протягиваю через открытое окно документы. Он проверяет их, чешет лоб, принюхивается, но возвращает бумаги.

— Воду привез, как заказывали, — киваю я назад. Оборотень глядит на надпись «Water» на боку «форда», послушно убирает руку от автомобиля. Потом машет рукой своему напарнику, и тот открывает железные кованые ворота. Пост КПП благополучно пройден, но я готовлю себе и путь отступления. — Да можешь и не закрывать, я мухой: туда — обратно.

Мужики ржут, но ворота закрывают — четкие инструкции.

Паркуюсь почти возле маленького дома, где скрылись Клауд с Амалией. Подхожу к небольшому окну, и, аккуратно встав на цыпочки, заглядываю вовнутрь.

Там, в полутемной комнате, освещенной лишь одним бра, проходит настоящее представление. Но сначала я не вижу людей — только две тени, неясные, четкие, неровные, они кружат по стенам в неярком свете оранжевой лампочки.

А потом на арену выходят и обладатели призрачных теней. Клауд, уже полностью собранный, одетый в темный костюм с белоснежной сорочкой, помогает своей жене облачиться в платье. Она стоит посередине большой полупустой комнаты, как статуэтка богини Афины, такая же цельная, наполненная, ослепительно красивая. Клауд завороженно оглаживает ее большие налитые груди, приподняв сначала левую, потом — правую, отметив вес каждой; проводит рукой по тонкой руке, легонько трогает ключицы; двумя пальцами «проходит» человечком по впалому животику; легко касается кончика носа.

Амалия полностью обнажена, из одежды на ней только обувь — кроваво-красные босоножки на золотой шпильке. И я, честно говоря, зависаю, забывшись, на совершенном великолепии ее молочно-белого тела. Округлые линии груди, бедер, резкие — шеи, рук, ног. От нее веет таинством и не может не возбуждать.

Тени от Клауда, кружащего над ней, собственная тень девушки, когда она поворачивает свой подбородок в противоположную от мужа сторону, отблеск оранжевого бра придают ее фигуре какую-то мистическую составляющую. Она невероятно прекрасна, и я понимаю Клауда, почему он прячет свою жену от другого мира, не давая той даже самостоятельно отправиться за покупками. Чертову ублюдку повезло и тут, но я помогу ему осознать свою никчемность.

Клауд так увлечен процессом, что даже не ощущает, что кто-то наблюдает за ними.

Он берет с большой кровати шелковую длинную ткань и подносит ее к жене. Разворачивает ее, и я понимаю, что перед ней платье. Он встает перед женой на колено, расправляет материю, и она, оперевшись на его плечо, вступает в круг платья, в этом освещении больше похожего на пламя костра. Убедившись, что девушка устойчиво стоит, он поднимает его вверх, медленно, дюйм за дюймом закрывая тело своей великолепно сложенной жены от внешнего мира.

На шее он завязывает две ленты большим бантом и расправляет их концы на обнаженной спине. Ее грудь полностью закрыта до основания шеи, позади струятся остатки красного банта. Девушка прекрасно выглядит, с этим убранными в высокую прическу волосами, сережками, похожими на крылья огромных бабочек, узким стильным платьем. Она похожа на богиню или женщину из высшего общества, кем, впрочем, и является. Но только я знаю, что под платьем этой принцессы ничего нет.

Я и Клауд.

Он нежно целует ее губы, не трогая руками. Потом поцелуй углубляется, он явно не может совладать собой, даже сквозь стены я чувствую запах его дикого возбуждения. И тут вдруг он отстраняется от нее, вытирает рот тыльной стороной ладони и пятится задом. Нащупав опору в виде кресла, падает в него, не отводя глаз от своей жены.

А потом вдруг расстегивает ширинку, приспускает брюки. На волю из темного плена штанов выпрыгивает возбужденный член. Амалия поворачивается к окну спиной, и я не вижу выражения ее лица, только ощущаю, как ее спина напрягается, как поджимаются ягодицы. Перевожу взгляд на ее хозяина. Он смотрит огромными, возбужденными глазами, в которых горит огонь желания, и облизывается. А потом, вдруг, облизнув руку, берется за свой член.

Амалия будто бы понимает, что ей нужно делать. Она медленно поднимает руки над головой и дважды хлопает в ладоши. Умный дом отвечает ей с готовностью: комнату заполняют звуки медленной, эротичной музыки, включившейся онлайн.

Девушка начинает медленно, будто кобра под звуки дудочки индуса, извиваться под мерный напев. Клауд рычит, и начинает яростно дрочить, глядя на то, как кружится его пластичная жена, подчиняясь музыкальному сопровождению.

Амалия двигается с закрытыми глазами — я успеваю увидеть это, пока она извивается руками и своим гибким телом, облаченным в красный шелк. Рукой вправо, влево, вниз. Снова — вправо, влево, вниз. Ладонью по бедру, кончик туфли из-под длинного подола, — все слаженно и удивительно волшебно.

От этого зрелища у меня самого встает, и я поспешно отстраняюсь от окна — химический состав антиоборотневого дезодоранта не готов справиться с мускусом желания волка. Это слишком насыщенный запах, его так просто не перебить.

Отхожу в тень и жду. Жду, когда Клауд кончит. Когда вытрет следы своего удовольствия. Когда возьмет Амалию под руку и выйдет из домика. Когда пройдет по деревянной дорожке между домами и окажется в большой зале, наполненной гостями.

Чтобы тогда начать действовать. И, дай мне сил Луна, чтобы только действовать, а не взять эту волчицу в темном углу кухни, вонзаясь в ее белое красивое тело снова и снова.

Амалия

Комната ослепляет резкими звуками, наплывом большого количества людей, незнакомых ароматов, звона. Вечеринка идет своим чередом, словно недавнее получасовое отсутствие хозяина и хозяйки никто не заметил. Кто-то болтает с фужером шампанского в руке возле окна, кто-то танцует в другом конце комнаты с партнером, кто-то оккупирует бар с алкоголем, выбирая, чем еще накачаться до конца Ночи Справедливости.

Мы входим в комнату одновременно с прибывшим мэром и его спутницей. На этот раз это девчонка, которой вряд ли есть восемнадцать, но по тому, как горят ее глаза, с каким выражением она оглядывает мужчин в помещении, я понимаю, что она далеко не невинна, а, возможно, даже подкованнее в сексуальном плане, чем я.

Передергиваюсь, когда липкий порочный взгляд чиновника скользит по моему телу. Клауд чувствует это — он вообще все чувствует, все оттенки и изменения моего настроя, — и тут же легко заводит меня к себе за спину.

Тут же берет фужер с шампанским у проходящего мимо официанта, расправляет плечи, и я чувствую, как он натягивает на лицо одну из самых своих широких улыбок. Мы направляемся прямо к этому пожилому пропойце с огромным животом, который руководит городом. Он тоже улыбается нам, и одновременно похлопывает девчонку по обтянутому ярко-желтым платьем заду. Та заливисто смеется, привлекая внимание к своей персоне, но никто и ухом не ведет — это вечеринка для своих, никто не сделает большие глаза от того, что мэр пришел с очередной любовницей.

— Как вам вечер? — вопрошает Клауд.

— Отличная идея провести эту ночь у тебя! — подмигивает ему мэр.

— Есть желание поохотиться? — улыбается Клауд.

Мужчина вздыхает и кивает на спутницу, которая во все глаза разглядывает Клауда.

— Не в этот раз. Все наказания розданы, пусть ночь катится своим чередом!

— Да восторжествует справедливость! — тостует фужером с шампанским Клауд, и к нему присоединяются все присутствующие.

— Да восторжествует справедливость! Да восторжествует справедливость! Да восторжествует справедливость! — несется изо всех углов.

Мэр довольно оглядывается, отмечая всех, кто поднял фужер, стакан, бутылку. И тут же спотыкается на мне. Потому что я молчу. Очень красноречиво. Лицо его сразу же вытягивается. Он щурится, открывает рот, чтобы что-то сказать, но Клауд, заметив это, тут же приходит мне на помощь, помогая сгладить неловкость:

— Пусть девочки пошепчутся, а нам есть о чем переговорить с вами!

Он отталкивает меня, я морщусь, но иду в другую сторону зала. Так, чтобы он мог меня видеть, но также и так, чтобы я могла отвернуться и не видеть его. За мной увязывается собачонка в желтом платье — подружка главного в городе.

Мы доходим до барной стойки, в сравнительно пустой угол, берем себе по стакану с пуншем. Немного алкоголя мне не повредит: уж очень тяжело даются мне эти ужасные ночи вместе с мужем.

— Ну, каково это — быть женой Клауда? — пищит девчонка, решив наладить светский диалог.

Смериваю ее презрительным взглядом сверху вниз, но та, похоже, совсем не понимает, о чем я.

— Ну, как это — трахаться с таким крутым парнем каждую ночь? — шуршит она соломинкой, опуская ее в земляничный пунш.

Закатываю глаза, но та не отстает.

— Клауд самый главный в городе, все это знают, — делится личной мудростью она. — Он руководит всеми бандами в городе. Мой пупсик, — хихикает она в сторону мэра, — подчиняется его словам. Это сразу видно. Когда Клауд звонит, мой малыш сразу же меняется в лице, и всегда берет трубку. Всегда! Даже когда ерзает на мне. Ну, ты понимаешь, о чем я.

Она противно хихикает, а мне хочется закрыть уши и сбежать подальше от этого фальшивого внимания куда-нибудь подальше, а лучше всего — в лес.

— И Ночь Справедливости тоже придумал он, — продолжает неугомонная девчонка. — Я это узнала совершенно случайно. Но, знаешь, нисколько не удивлена. Такое крутое дело. Такая офигенная идея. Такая важная ночь. Это мог придумать только он.

Я делаю из стакана глоток побольше и даже не чувствую в пунше алкоголя. Можно налить еще.

— Если есть на свете дьявол, то имя ему — Клауд, — выдавливаю хрипло из себя, едва дотронувшись до маленькой царапины на горле, которая осталась от ночной пробежки, когда он полоснул когтем, пуская мою кровь чтобы сделать наш секс еще более животным.

— О да, — смеется она, покачивая головой как китайский болванчик. — Он очень, невероятно крут. Благодаря ему я уже вторую ночь использую по назначению. И знаешь, как?

Она снова хихикает, к слову, невероятно противно, и я беру еще один стакан, чувствуя, что могу не сдержаться и ударить ее по лицу свободной рукой. Издалека вижу, как Клауд морщится — чувствует мое неудовольствие. Он едва заметно неодобрительно качает головой, и я понимаю его без слов: мне нужно быть доброжелательнее с подружкой мэра, это все-таки политический интерес, политес.

А к слову, если мэр скажет Клауду, что хочет меня, муж подложит меня под этого старикашку? Интересно было бы увидеть его реакцию.

Снова пью, чтобы не думать об ответе.

— В прошлую Ночь Справедливости, — доносится до моего воспаленного сознания голос профурсетки, — я заказала у охранников папика своего бывшего. Заплатила немного, намекнула только, что он хочет снова начать со мной встречаться. Уже наутро его нашли в лесу.

— А в предыдущую? — хриплю я, думая отстранённо, кем был ее бывший: волком или юным мальчишкой?

— В предыдущую — свою училку по алгебре.

Выгибаю бровь дугой, показывая свое удивление.

— Да да, надоела она мне жутко, — девчонка кривится, пытаясь изобразить покойную уже женщину. — «Сьюзи, не нужно быть такой тупой! Сьюзи, не стоит так тормозить!». И так постоянно.

— Ты ее заказала из-за своих оценок? — переспрашиваю я, скорее для проформы.

— Конечно! — показывает в оскале свои белые зубы она.

— А ты не думаешь, что у женщины остались сиротами дети? Что ее оплакивают родные?

— Билет на нее мне дал папик! — жестко отвечает девчонка, и я думаю, что в обществе с этой бессердечной дурой не смогу больше продержаться и секунды. Из-за того, что та не смогла доказать, что у нее есть мозги, в школе, или лицее, или еще каком учебном заведении, она решила вопрос просто: «заказав» учителя.

Луна, помоги мне!

— Извини, мне нужно в туалет, — не делаю никаких реверансов в ее сторону и медленно бреду к выходу из комнаты, потому что боюсь наделать глупостей и вцепиться ей в лицо, своими собственными руками начав вершить СОБСТЕННУЮ справедливость.

Глаза Клауда прожигают во мне дыру. Я чувствую его взгляд на своей спине. Он недоволен, что я покидаю большую залу, но я держусь. Не смотрю больше на него, не оглядываюсь. В конце концов, могу я посетить туалетную комнату одна, или нет?

Зайдя в туалетную кабинку, закрываю ее на засов. Сажусь на унитаз и пытаюсь отдышаться. Сжимаю руки так сильно, что на подушечках остаются полумесяцы от ногтей — еще чуть-чуть и прольется кровь.

Дышу рвано, всей грудью. От того, что нахожусь в капкане. От того, что мне так плохо, как никогда не было до этого. От того, что выхода из этого капкана нет. Только один — смерть, но я еще не настолько отчаялась, чтобы лишать себя жизни.

Девчонка права: Ночь Справедливости придумал Клауд. Это было два года назад. И если изначально было принято решение, что она будет проводиться раз в год, то сейчас объявления о ней звучат постоянно — чаще, чем раз в три-четыре месяца. «Билеты» на отстрел провинившихся раздаются направо и налево, и я удивлена, что население нашего маленького городка все еще не достигло трех человек.

Хотя это вопрос времени, я думаю. Если к «билетам» имеют доступ такие пигалицы, которые ни во что не ставят человеческие и оборотничьи души, городу осталось недолго.

Вытираю подступившие слезы — признак слабости, — и встаю. Задержка в несколько лишних минут чревата тем, что скоро здесь покажется Клауд или его верные приспешники — охрана, твердолобые оборотни. Не хотелось бы предстать перед ними в таком виде: заплаканной, запертой в туалетной кабинке, оплакивающей себя и свой город.

Выхожу из кабинки, оправляю по фигуре платье, поправляю макияж. Открываю дверь наружу и сталкиваюсь нос к носу с работником кейтеринговой службы — на его синей униформе написано: «Water». Хочется попросить у него воды. Но понимаю, что это будет очень глупо: он явно просто настраивал кулеры со свежей водой для тех, кто прячется в самой охраняемой норе во время Ночи Справедливости. А может быть, и сам сотрудник фирмы решил схорониться от врагов здесь. Такое уже бывало, и винить за это людей и оборотней я не вправе: каждый выживает, как может.

Странно, но я не чувствую от него никакого запаха: ни человеческого, ни оборотничьего. Но думаю отстранённо, что это может быть от усталости. И не такое бывало. Несмотря на то, что здесь темно, женским взглядом отмечаю, что он довольно высок, под униформой скрывается явно накачанное и тренированное тело, а под бейсболкой горят очень живые, внимательные, умные глаза. Они оглядывают меня с ног до головы, и мне щекотно от этого взгляда, хотя обычно хочется закрыться и бежать, чтобы Клауд не заметил, что я стала объектом чего-то пристального внимания и не выставил меня виноватой в этом.

— Вам помочь? — вдруг выдает человек в униформе, и от его голоса у меня по спине бежит холодок. Голос низкий, грубоватый, с хрипотцой, такой необычно густой и проникновенный. С таким голосом ему бы на радио работать — вести передачи с эротическим подтекстом.

— Нет, спасибо! — привычно кривлю губы, чтобы Клауд или его охрана не заметили беднягу рядом со мной, иначе эта Ночь Справедливости станет для него последней даже здесь, в самом спокойном месте города.

— Тогда до встречи! — слышу себе в спину я, но не смею обернуться. В первую очередь — от того, что голос этот уж очень приятен для моих рецепторов, которые напрягаются и наливаются силой от его вибраций. А потом — из-за того, что кончики пальцев начинает покалывать предчувствие. Пока мало понятное, пугающее, зовущее и влекущее. Очень странное и непривычное ощущение. Чтобы не думать об этом, ускоряю шаг, насколько это еще возможно на шпильках, и бегу вперед, обратно в зал, под присмотр Клауда.

Алекс

Комната просто разграничивается на зону для приема приглашенных и официантов, и тех и других можно различить по смокингам и униформе. Некоторые женщины и мужчины в масках, и я их очень понимаю: в Ночь Справедливости они прятались в самой охраняемой норе во всем городе. И если уж здесь эти люди прятали свои лица, то даже не могу представить, как они охраняли свои бренные тела там, за пределами кованых ворот, по которым бежало электричество.

Все женщины в нарядных, роскошных, красивых вечерних платьях «в пол», и на секунду мне показалось даже, будто я стал участником съемок какого — то фильма. Резко и незаметно проверил — висит ли мой верный «глок» на бедре, если вдруг начнется заварушка с перестрелкой, — и повернулся на голос какого-то пижона.

— Ты из обслуживающего персонала?

Я повернулся лишь слегка, чтобы прикрыть большую часть своего лица и заметил синие слаксы и поношенные, но до блеска натертые выходные туфли. Хер знает, какое количество ключей свисало на кольце у него на поясе. Охрана.

— Ага.

— В мужском туалете проблема. Мне нужно, чтобы ты проверил, и быстро, — он прочистил горло, и я подумал, что, скорее всего, эту проблему и создал этот чувак.

— Уже занимаюсь.

Он помедлил минуту, а затем добавил:

— Не задерживайся слишком. У нас важные гости, — и ушел через двойную дверь.

Придурок. На моей униформе написано «Вода», а он и этого не смог прочитать.

Я глянул на часы и отметил, что до полуночи — времени, после которого гости могут разъезжаться, осталось всего двадцать минут. Внутри кармана я сжал маленький пузырек с гамма- гидроксибутиратом, который, как мне пояснили в даркнете, сделает покорной любую девицу, доведя ее до отключки. Не задерживаясь, тут же вышел вон, чтобы не засматриваться слишком на Клауда, и не привлекать слишком много ненужного внимания.

Я вышел из залы, где оказалось слишком много всего: людей, запахов, звуков, и очутился в просторном полутемном холле. Здесь оказалось свежо и тихо, а растения по углам придали помещению какой-то уютный вид. Здесь никого не было — гости не стремились покидать яркий хорошо освещенный зал, видимо опасаясь, что прислуга в этой норе тоже может быть подкуплена врагами для того, чтобы исполнить «заказ на билет» — убрать ненужного человека или оборотня.

Все знают, что в нашем городе правят деньги и власть, и неизвестно, что сильнее. В моем случае против сработало все: я не имел ни того, ни другого и поплатился за это, лишившись самого дорогого человека в мире…

В голове снова зашумело — верный признак надвигающегося приступа, и я тут же закинул в горло горсть таблеток.

«Колеса» подействовали незамедлительно: стало легче дышать, в голове прояснилось. Эффект недолгий, но зато действенный. Я открыл дверь в туалетную комнату и нос к носу столкнулся с ней.

С Амалией.

От нее ощутимо пахло слезами, она явно плакала в туалете, и ни духи, ни помада, ничего не спасло ситуацию: запах отчаяния так и разил от нее за три версты. Мне не хотелось ее поддержать: это не мое дело, но этот запах будто пробил брешь в моей броне, заставил присмотреться к ней внимательнее, и увидеть за величественным фасадом красоты что-то еще… возможно, маленького напуганного волчонка, а возможно и невесомую девочку, которая заблудилась в лабиринте.

Помотал головой, прогоняя ненужные ассоциации, и осматриваясь по сторонам, но так, чтобы это не было заметно, на предмет наличия охраны.

— Вам помочь? — спросил хрипло ее. От моего голоса он поежилась. Не хватало еще напугать добычу! При этом смотрел в сторону, чтобы она не сфокусировала свое внимание на моем лице.

— Нет, спасибо! — скривила губы эта невозможная мисс Снобизм.

— Тогда до встречи! — сказал ей в спину, когда она, развернувшись на высоких шпильках, двинулась вперед по коридору под защиту софитов.

Ничего не смог бы сделать сейчас: за ней по пятам следовал один из мордоворотов Клауда, которого Амалия, скорее всего и не видела: тот держался с подветренной стороны и никак не показывал своего присутствия.

Она постояла возле двери в общий зал и вдруг свернула в другую сторону — вглубь по коридору.

От неожиданности и я и мордоворот замерли, а потом каждый своим ходом направились за ней, только он при этом достал сотовый телефон и начал что-то набирать в нем. Думаю, поставил в известность хозяина, что его мышка бежит куда-то не туда.

Я же подавил раздражение от того, когда ее увидел. Потому что миссис Блэквуд была как все: продалась Клауду за деньги, драгоценности, машины. Противная мелкая дрянь. Из-за таких, как она, я и пострадал, и больше всех пострадала моя… волчица…

Амалия

Вместо того, чтобы вернуться назад в зал с этими разряженными клоунами, я прошла вниз по лестнице, мимо фойе и по еще одному коридору — до кабинета Клауда. И тут же подумала испуганно: а что, если он там? Мне нужно придумать извинение. Даже взгляд в щелку двери его кабинета уже принесет мне наказание, тем более, что я отлучилась в туалет, лишь бы избавиться от назойливого общества этой дурочки — подружки мэра.

Я постучала в дверь. Один раз. Два. Оглянулась назад, но коридор, слава Луне, оказался пустым, охраны не было. На третий раз заглянула внутрь. Мое сердце билось так, будто было готово вырваться из груди и расплюснуться о эти дубовые двери. В горле словно встал ком.

— Клауд? — для проформы спросила я у пустоты кабинета. Тишина была мне ответом, и это обнадеживало. Скинув босоножки, каблуки которых стучали также громко, как сердце загнанного зайца, я прошла в кабинет.

В животе скопилась желчь, и показалось, что меня сейчас стошнит от волнения, поэтому я поторопилась приступить к осмотру помещения.

Обошла его огромный массивный стол и стала открывать ящики. Работа почти двух лет должна была завершиться прямо сейчас. Вчера я залила все документы на одну флешку, чтобы использовать ее содержимое против Клауда, но не смогла ее забрать с собой, потому что за мной неотступно следили.

Долгое, долгое время по крупицам я собирала все: документ или кусочек видео, или фотографии, или счет, или даже «билет» на отстрел в Ночь Справедливости, чтобы предъявить это в суде.

Конечно, я понимала, что он сможет легко сфальсифицировать любые обвинения на свой счет и обойтись без дополнительного слушания, легко выиграв дело, но я надеялась на правосудие другого города или штата, где нет подкупленных присяжных или судьи.

Его стол был похож на стол человека, который страдает обсессивно-компульсивным расстройством. Все аккуратно стояло на своих местах. Ничего не вызывало подозрений.

Два часа назад я вставила флешку в компьютер, чтобы как можно скорее слить последние документы, с которыми работал Клауд, и не успела ее незаметно забрать.

Пользуясь тем, что сейчас дом был полон гостей, за которыми Клауду нужно было следить, я решила во что бы то ни стало замести следы своего преступления.

Я нагнулась к компьютеру, извлекла флешку и нечаянно задела папку, которая лежала на столе. Нырнула под стол, чтобы поднять ее, я тут же быстро встала, выпрямляясь. И тут же резко вобрала в рот воздух от неожиданности — у двери стояла тень.

Стало так страшно, как не было до этого часа никогда. Грудь перестала подниматься и опускаться — легкие просто не пропускали кислород, сжавшись в испуге. Горло перехватило ледяной рукой паники, и я задрожала так сильно, как впервые с Клаудом во время охоты на человека.

— Что ты здесь делаешь? — его голос был обманчиво спокоен, но я знала, что скрывается за этим ледяным тоном. Он был разъярен, страшно зол и почему-то скрывал это.

«Вот сейчас и придет мой конец, вот прямо сейчас», — пронеслась у меня в голове похоронная мысль. Траурный марш ударил в виски — воображаемая музыка оказалась довольно говорящей, подходящей для этого страшного момента.

— Я ищу тебя, — выдавила, с трудом ворочая разбухшим языком.

— Эта дверь обычно закрыта. Ты знаешь правила, — низким, рокочущим тоном сказал Клауд, и я задрожала.

Черт, черт! Все не так. Все совершенно не так, как я планировала, как мечтала и как думала последнее время.

— В зале тебя не оказалось, — соврала я, медленно обходя стол.

— Конечно не оказалось, потому что я шел за тобой, надеясь улучить момент, чтобы провести его со своей женой. И что же я вижу? Она сама идет туда, где точно знает, что ее ждет наказание!

Он вальяжно, словно хищник, шагнул из полутьмы коридора в кабинет. Мое сердце забилось сильнее, и по его довольной ухмылке я поняла, что он слышит его испуганный перестук. Слышит терпкий аромат моего страха, знает, что давит своим присутствием сильнее, чем мраморная плита могилу.

— Наказание? О чем ты, Клауд? — прохрипела, стараясь сделать голос сексуальнее. — Я всегда мечтала заняться сексом с тобой здесь. На письменном столе. Среди твоих бумаг и твоих бесконечных отчетов, за которыми ты проводишь так много времени.

— Сексом? — он недоверчиво изогнул бровь и повел носом, будто принюхиваясь, проверяя степень моего мнимого возбуждения. — Не думал, что моя рутина может тебя заинтересовать.

Несмотря на его показательно безликие слова, было видно, что он заинтересован в том, чтобы повторить то, что было уже несколько раз за эту ночь: Ночь Справедливости всегда возбуждающе действовала на него, он не мог противостоять ее кровавой магии, доказательству собственного величия.

— Очень даже может, — шагнула я к нему на цыпочках, чтобы тело подобралось, приняло формы соблазнительнее, чем если бы я была босиком.

Я подошла к нему вплотную. Прильнула всем телом так, чтобы попка уперлась в его пах, как бы заигрывая. Он сжал руками талию, осторожно коснулся губами шеи, не давая возможности оставаться в трезвом рассудке. Горячим дыханием опалил мою шею.

Клауд повернул меня лицом к себе и окинул нежным взглядом. Я знала, что он видит сейчас: молодая упругая грудь прикрыта только тканью платья и так и манит впиться в нее губами. В глазах горит нескрываемое желание, и поэтому он раздумывал: взять как обычно — грубо и без прелюдий, или вкусить сладость кабинета — единственного места, не опороченного сексом, и заняться этим медленно и спокойно.

Решение он принял как всегда очень быстро.

Нежно обхватив шею рукой сзади, притянул к себе второй за талию, настойчиво впился губами в горячие губы.

"Хочу " — простонал его внутренний волк.

Язык Клауда бескомпромиссно проник внутрь моего ротика, нашел язык. Поцелуй превратился из нежного в страстный и настойчивый, не терпящий возражений.

Он прижал меня телом к стене. Потянул за концы красного банта, на котором и держалось платье, которое он самолично надел на меня буквально несколько минут назад.

Шелковая ткань послушно поползла вниз. Его губы дошли до ключицы, платье спало на пол, оставив тело незащищенным и открытым для любых посягательств. Он впился губами в грудь. Обхватив сосок губами, несильно потянул за него.

Тут же Клауд повернул меня лицом к своему письменному столу. Столешница как раз приходилась на уровень, где ножки открывали вход в запретное место. Надавив на спину, он заставил меня лечь на стол, не произнося ни звука.

Он достаточно нежно, даже скорее задумчиво, провел рукой по спине, сжал обнаженную попку. Если бы сейчас на мне были трусики, он бы точно их порвал, со стоном, с волчьим рыком, как обычно делал это в нашей спальне или в лесу.

Я услышала звук расстегиваемой ширинки. Это заняло буквально секунду, и вот головка его члена уже рядом. Он провел им по моим губкам, как бы дразня.

— Ты же знаешь, что ты моя? — сказал в воздух, как обычно перед сексом.

Он положил руки на бедра, вошел сначала медленно, неглубоко, начал двигаться, пытаясь проникнуть с каждым разом все глубже.

Попутно вытащил из прически несколько шпилек, и волосы упали волной на обнаженную спину. Клауд сделал так, как любит больше всего, так, как чувствует мое подчинение в полной мере: собрал волосы в хвост и намотал на кулак, чтобы отдаться животному чувству, разрывающему его изнутри.

Он застонал. Даже не оглядываясь назад, я знала, что происходит: он с удовольствием рассматривает меня, мое тело, покорное ему. От этой картины его голос, стоны становятся громче, отдают пульсацией в член.

Нежные движения стали быстрее, яростнее, и вдруг он навалился всем телом на меня, распластав по столу. Как только вершинок груди коснулся холодный мрамор стола, я резко вздохнула. Приняв этот стон за отзвук удовольствия, Клауд замер во мне, содрогаясь в древних, как мир, судорогах.

Закончив, он оставил поцелуй между лопаток, в холке, как бы поставив отметину, и вышел из меня. По ногам потекли капли его недавнего удовольствия.

Клауд достал из ящика стола влажные салфетки, протянул мне пачку, а сам быстро привел себя в порядок и вышел в коридор.

Обернувшись, резко бросил:

— Не задерживайся. И не броди в доме одна. Ночь Справедливости еще не закончилась.

— Не буду — буркнула, поднимая помятое платье с пола и отмечая, куда закатилась предусмотрительно брошенная флешка. — Не буду.

Алекс

Я вернулся в зал раньше Клауда — еще не хватало того, чтобы быть застигнутым врасплох. Резко стянул куртку с надписью «Water», оставшись лишь в одной белой рубашке. Практически вжался в стену, прошел вдоль столов и взял первую попавшуюся маску.

Резко натянул картонку на глаза, спрятав половину лица. Аккуратно принюхался к себе: не пробивается ли мой настоящий запах сквозь парфюмерную преграду. Но пока все было спокойно. Можно было внутренне приготовиться, потому что ждать осталось совсем недолго: буквально через несколько минут кончится Ночь Справедливости, настанет новый день.

Клауд вошел в зал и сразу направился к мэру: видимо, боялся оставить его одного. Через несколько мгновений в зал прошествовала миссис Клауд — Амалия. Она медленно обвела глазами помещение, увидела в углу комнаты приятельницу мэра, резко сморщилась, и направилась к бару, явно решив выпить перед неприятным разговором.

Это мой шанс!

Я резко выхватил фужер с шампанским из рук проходившего мимо официанта, и практически побежал к Амалии навстречу. По пути подхватил поднос, и, в тот момент, когда она только подняла руку, привлекая внимание бармена, я резко поставил фужер с напитком на серебряную подставку, влив несколько капель наркотика в шампанское.

Черт знает, сколько нужно было капать гамма- гидроксибутирата, я плеснул почти половину флакона. Лишним не будет.

Амалия даже не смотрела на меня. Она глядела за мою спину, на мужа, а потому выпила шампанское залпом. Я облегченно вздохнул: ее волчий нюх не успел распознать опасность, поскольку мозг был занят перевариванием совершенно другой информации.

Она резко поставила фужер на поднос, от чего тот громко звякнул, и посмотрела мне прямо в лицо. Я понял: наркотик начал действие. Ее взгляд затуманился, губы раскрылись, дыхание стало резким и нечетким.

Еще несколько мгновений, и она будет моей, но эти мгновения нужно выдержать!

— Я вас видела, — вдруг прошептала Амалия, и от ее нежного низкого голоса по спине пробежал холодок. — Вы были в коридоре. А теперь — здесь…

Я кивнул, не отрывая глаз от нее, держа ее в лассо своего пристального внимания.

— Вы не простой работник, — она немного пошатнулась на каблуках, и немного пьяно приподняла руку, указательным пальцем уткнувшись мне в грудь. — У вас какая-то цель…причина, почему вы здесь.

Я снова утвердительно кивнул, моля Луну, чтобы в этот момент Клауд не прислушивался к тому, что говорит его женщина.

Минутные стрелки на огромных часах над входом в зал, наконец, зашевелились, двигаясь в нужном направлении. Отсчет пошел на секунды.

— Нам с вами нужно уйти, — сказал я ей твердо. — Только вы и я.

Наркотик оказался чересчур хорошим. Амалия послушно кивнула и облизнула губы. Черт знает, что она подумала, но я бы очень хотел фигурировать в этот момент в ее мыслях в главной роли.

Я отставил поднос в сторону, резко достал из кармана «глок», прижав его к груди, а другой рукой ухватился за ладонь Амалии. Узенькая, маленькая ручка тут же утонула в моей большой руке. Девушка сжала пальцы и этот жест на секунду задел что-то в моей душе. Будто бы колокольчик звякнул: чистый, мягкий, спокойный.

Но тут минутные стрелки встретились с часовыми, и я, наконец, вздохнул. Час икс!

Ночь Справедливости завершилась.

На залу резко обрушилась тишина, часы загорелись неоновым светом, а потом также резко все пришло в движение. Вокруг захлопали люди, завизжали радостно, зашумели. В разных углах начали взрываться хлопушки и петарды, оркестр грянул какую-то невозможную какофонию. Прозрачные двери из зала в парк раскрылись сами собой, и толпа хлынула на воздух, будто овцы из загона. Было похоже на то, как люди отмечают Новый год. Хотя, судя по тому, какой великосветский сброд пригласил Клауд к себе под охрану от зверств улицы в Ночь Справедливости, они правда отмечали еще несколько месяцев вольготной и разбойничьей жизни.

Едва только секундная стрелка отлепилась от часовой, только Амалия успела моргнуть, как я тут же взвалил ее себе на плечо и понесся с быстротой кометы вон отсюда. Я ждал этого переполоха: когда все кругом начали увлеченно праздновать торжество жизни, я уже бежал со своей ношей к заднему входу, где был припаркован мой старый «форд».

Резко распахнул заднюю дверь, бросил в нутро автомобиля ничего не понимающую девушку и тут же начал действовать. Шнурком от кроссовок связал ей руки за спиной, оторвал кусок рукава рубашки, засунул ей в рот и вторым шнурком укрепил кляп, завязав его на голове.

Из бардачка вытащил свой специальный дезодорант, обрызгал с ног до головы свою ношу, чтобы отбить ее настоящий запах — аромат самки, пшикнул несколько раз на себя на всякий случай, и рухнул за руль.

Резко повернул ключ зажигания. Машина затарахтела, но не подала никаких признаков жизни. Я ругнулся, резко ударил себя по колену и снова повернул ключ. Блять. Только этого мне не хватало: весь план на помойку только потому, что я не взял напрокат тачку получше.

С заднего сиденья донеслось мычание.

Этого еще не хватало. Если вдруг она сейчас надумает блевать, мне точно далеко не уйти, даже одному. Не хотелось бы кончить свою жизнь в доме, полном психованных волков.

В висках запульсировало, ухо заложило от притока крови, впереди поплыли круги.

Я на секунду зажмурился, выдохнул и вдохнул полной грудью, пытаясь успокоиться и прийти в себя. Как только круги перед глазами пропали, снова потянулся к ключам автомобиля. ТРРРхххх… затарахтел мотор, я облегченно выдохнул и выжал сцепление, переключив передачу. Слава Луне, машина еще поживет и выведет нас отсюда.

Резко вывернул руль и колеса зашуршали по гравию. Я знал: надо держаться естественно, если машина прямо сейчас начнет юлить и газовать, пиши пропало. Поэтому к пункту охраны я подъехал так медленно, насколько мог, несмотря на то, что внутри все рвалось и плавилось, взрывалось и гремело.

— О, водяной! — кивнул толстый охранник. — И правда, быстро ты.

Я хмыкнул ему в ответ, задержав дыхание.

— Тоже пережил Ночь Справедливости, да? — заржал второй волк, облаченный в темную униформу охранного агентства.

— Повезло, — согласно кивнул я.

— Ну, бывай! — первый открыл ворота и я, стараясь не газовать и сразу не включать пятую передачу в автомобиле, проехал сквозь них.

— Эй, стой! — вдруг ударил меня по бочине авто толстяк.

У меня внутри все оборвалось. Нога сама потянулась к педали газа, и я уже был готов выжать из этой консервной банки все, что только можно.

Если нас поймают сейчас, то мне не сбежать. Не в этот раз. Я потянулся к родному «глоку», который валялся на пассажирском сиденье рядом, укрытый от любопытных глаз моим черным худи, готовый перестрелять всю охрану, сколько бы их там не было, лишь бы не попасться в руки Клауду. Потому что этот изверг…

— Да я спросить только, — заглянул в окно толстый охранник. — Че там, в доме, вся городская знать веселится? Да?

У меня с плеч упал настоящий валун — такое я испытал облегчение. От осознания того, что меня сейчас никто не будет убивать, допрашивать, сдирать кожу, я даже улыбнулся этому придурку.

— Вся абсолютно. Если подбросить в дом бомбу, завтра городом некому будет управлять, — выдал я ему информацию к размышлению.

— Это круто! — кивнул мне охранник и махнул рукой. Я в ответ поднял свою ладонь, но, вовремя осознав, что могу продемонстрировать ему край порванного рукава, кивнул, прощаясь.

Как только охранник убрал руку от бока моего «форда», я тут же выжал педаль газа в пол, насколько это было возможно, и помчался прочь от этого дома.

Надо было торопиться, наверняка Клауд уже заметил пропажу Амалии.

Амалия

Жар опалил лицо, и от этого я внезапно очнулась. Руки крутило — было жутко больно в запястьях, во рту было сухо, похуже, чем в пустыне. Губы потрескались и еле растягивались в гримасе — очень хотелось пить.

Открыла глаза. Очень странно, но я очнулась в комнате, освещенной только лучами солнечного света, пытающимися пробиться сквозь шторы с узором огурцов. Серые темные стены и темное дерево старой мебели — вот и весь антураж. Только пауков не хватает для полного сходства с картиной из фильма ужасов. Взглянула наверх и поняла причину, по которой руки тянуло и саднило запястья: я была прикована к кроватному столбу.

Теплый запах дерева наполнил ноздри, нотки кедра поверх вкусного запаха муската. Не был бы мой рот сухим, словно пустыня, он бы наполнился слюной от этого аромата.

Сжимания и разжимания пальцев не принесли ничего, чтобы унять оцепенение. Я поерзала и поняла, что в общем-то все не так плохо, как показалось на первый взгляд. Я была прикована только за руки, остальные части тела были свободны. Если обернусь волчицей, снесу и эту преграду.

Я напряглась, сжала ладони в кулаки. Потом еще раз. Но все внутри будто протестовало против переворота в волка, насильственного, между прочим.

Меня замутило, в животе все скрутилось узлом. К горлу подступила тошнота.

В последней безрезультатной попытке вырваться из оков я взбрыкнула и закричала, словно сумасшедшая. Скрип и стук кровати выбивал ритм вспышки моего гнева, пока я не грохнулась обратно на кровать, принимая свое поражение.

— Оцепенение еще не прошло? — Глубокий гулкий голос привлек мой взгляд к темной фигуре, стоявшей у стены со скрещенными руками на груди.

Паника прострелила мое тело, но утонула в горячей крови, словно кубики льда, тающие в кипящей воде.

— Так и будешь стоять и смотреть? — спросила я нагло, понимая, что показывать страх — последнее дело. Мало ли что может быть на уме у похитителя.

— Я мог бы тебя развязать, — насмешливые вибрации в голосе придали ему поддразнивающее звучание.

Этот человек в дверях, в темной куртке и капюшоне, был слишком спокоен для киллера.

— Тогда я бы могла назвать тебя нормальным человеком. Хотя на самом деле ты просто…

Козел.

Конечно, последнее слово я проглотила. Несмотря на то, что голова страшно гудела и раскалывалась на части, здравомыслие победило.

— Кто? — Он оттолкнулся от стены, и первое, что я увидела, были его глаза — сногсшибательные голубые озера, которые порабощали, манили и звали за собой. Выразительные, глубокие и очень умные глаза, которые не могли принадлежать бандиту, похитителю, убийце.

Я даже замерла от неожиданности. Я всегда думала, что у маньяков и похитителей глаза похожи на Клауда — такие же черные, как ночь, холодные, злые. Но у этого парня…

Он был слишком спокоен и слишком похож на ангела. Я бы даже сказала, что он стоял у стены, как умиротворенный человек, выполнивший свою часть работы. В общем, он мог бы прикончить меня также быстро и легко, как открыть банку с персиками.

Волосы его находились в беспорядке, белая майка под черной курткой открывала сумасшедше привлекательный вид на мышцы. Я всегда находилась среди волков- оборотней, но этот вид заставил забыть о многом. Глубокие впадины между буграми выглядели, будто вырезанные дерева. Майка настолько хорошо облегала тело, что было видно и не намётанным взглядом: парень слишком физически хорош, тело накачанное и развитое. Мышцы бугрились при малейшем движении, и даже куртка не скрывала этот завораживающий вид.

На его лице не было ни единого изъяна, оно было симметричным, нос в меру длинным, подбородок — волевым, а задумчивые глаза глубоко посажены под большими бровями. Самодовольный изгиб его губ, гладких и идеально пропорциональных, зародили во мне намерение прикусить свою собственную губу.

— У моего мужа есть связи. Он найдет тебя. И тебя убьют, если он сам этого не сделает, — сказала я ему, а сама в это время подумала: Клауд и меня заодно убьет, если вдруг окажется здесь, потому что в ярости он мог творить ужасные вещи. Мне ли не знать об этом, ведь я была его женой.

Но взгляд похитителя оставался неподвижным. Мои слова не произвели на него никакого впечатления. Он смотрел на меня своим пугающе пустыми, совершенными глазами, молчаливо предупреждая о том, чтобы я держала рот на замке.

— Я не боюсь твоего мужа.

Ну, судя по всему, бояться нужно будет мне. Но я, если честно уже не боялась.

А почему? Да все просто: кажется, я уже так давно смотрела в глаза дьяволу, так часто слышала звук хлыста, который потом завершался на моем теле, так долго была не уверенна в том, что смогу проснуться утром после череды болезненных, на грани жизни и смерти игрищ Клауда, что была готова ко всему.

Я всегда находилась в напряжении. Была готова к войне, к тому, чтобы дать отпор тому, кто наступает, и приняла на себя такое количество ударов, что на многое мне было все равно.

Выражение лица парня было чистым спокойствием, и палящая власть исходила от него волнами. Я принюхалась, чтобы понять, знаком ли мне запах этого человека, но ничего, кроме легкого флера химии, распознать не могла. Пахло как будто стиральным порошком, кондиционером для одежды, пеной для бритья… Но, самое странное, что человеком похититель не пах.

От этого я напряглась еще больше. Кто же он тогда?

Мозги заработали, как шестеренки в секундомере: быстро, но со скрипом. Все-таки это неудачное утреннее пробуждение было каким-то не настоящим.

— Мне нужно в туалет, — дернула я ногой, от чего платье, собранное на уровне коленей, вдруг задралось еще больше. Взгляд незнакомца лениво скользнул по обнаженной ноге и снова в его глубине мелькнула насмешка.

— Или мне не положен туалет? — вдруг испугалась я.

Тут же выражение лица похитителя немного изменилось — будто рябь пробежала по гладкому озеру. Он явно подумал о том, что хочет придушить меня — даже руки тут же сжались в кулаки, от чего костяшки побелели.

— Положен, — вдруг сказал он своим глухим голосом, от чего по моему телу пробежала дрожь. Я передернулась. Ничего не могла с собой поделать: я продолжала таращиться на него во все глаза, оценивая, прикидывая, рассматривая. Парень был настолько невероятен, что мне даже стало не по себе.

Он будто сошел с плаката рекламы какой-то мужской парфюмерии, ну, такой, где на развороте журнала вы видите обнаженное, перетянутое мускулами, набитое тестостероном, мужское тело. А в районе паха, как обычно, проглядывается что-то вроде толстенной пальмы, затянутой в трусы.

Я несколько раз моргнула, прогоняя наваждение. Такие парни крайне, крайне опасны. Сначала вы видите их в прессе, потом они мелькают в сводках полиции, а потом два пути: либо они пропадают с лица земли, либо их изображения расклеены во всех местах большого скопления народа под огромными буквами «Wanted».

Одного такого красавчика я сама видела недавно в одном ток-шоу. Будучи рысью-оборотнем, он перебил половину жителей отдалённого от города ранчо, только потому, что ему не нравилось их общество. В общем, такие плохиши могут нравиться девочкам с неустойчивой психикой, что романтизируют отношения с насильниками и убийцами.

Глядя в его нереально синие глаза, с нажимом переспросила:

— Ну так что? Так и будем стоять в дверях?

Он фыркнул, а я решила: если мое наигранное нахальство не раздражает его так сильно, то я буду держаться выбранной линии поведения. Главное — не показывать страх, а этому я хорошо научилась за время жизни в доме Клауда.

Похититель, наконец, соизволил войти в комнату. И только он приблизился, как я снова подумала о том, что он слишком, слишком огромен для обычного человека. Ну, скажем, для негра — охранника какого — нибудь пафосного рестоклаба, где постоянно случаются всякие непредвиденные обстоятельства с травой, наркотой, алкоголем и слишком доступными девушками, он был в самый раз, а вот для обычной маленькой темной комнаты — нет.

Мужчина нагнулся надо мной, и его лицо оказалось прямо напротив моего. Он повернулся так, чтобы я не смогла ударить его ногами, и практически лег на меня своей мощной грудью.

Я увидела, как напряглись жилы на его мощной шее, как дернулся кадык, как только он приблизился ко мне. Он замер. Мне показалось, что все внутренности разом опали вниз, к пяткам, и все тело от чего-то задрожало. Чувство, которое вдруг накрыло меня с головой, нельзя было объяснить здравым смыслом, это было что-то за гранью.

Между нами вдруг все остановилось. Даже пылинки, что плясали в пробившихся лучах света, вдруг прекратили свой танец. Сердце перестало биться, но и у него тоже: я услышала только как дернулся его кадык, когда он дотронулся своими длинными пальцами до моего запястья.

Киллер провел рукой по моей открытой руке, словно очерчивая дорожку жизни по бьющейся вене. И от этого медленного, странного жеста, у меня подкосились ноги. Я даже открыла рот — перестало хватать воздуха в легких. Дикое напряжение заискрило так, что еще немного — и может случиться все, что угодно, от атомной войны до цунами.

Он сунул руку в карман и достал оттуда ключ от наручников, отстранился, сузил глаза, проверяя, оценивая мою будущую реакцию, и только потом отстегнул мои измученные руки.

Только я опустила их на кровать, как сразу почувствовала все прелести такого плена: будто миллион маленьких иголок начали колоть подушечки пальцев. Я застонала. Мужчина резко отпрянул, случайно чуть коснувшись моей щеки своей грудью, обтянутой майкой. От этого легкого прикосновения я на секунду забылась, и будто бы даже перестала чувствовать ужасающую боль, которая простреливала затёкшие мышцы.

Я тут же села на кровати, потирая сначала одну, потом вторую руку, чтобы кровь скорее начала пульсировать в обычном режиме. Оправила платье, такое нелепое своей вычурностью в этой темной странной комнате, и тут же чуть не вскрикнула от неожиданности: возле узкой кровати, на которой я лежала, аккуратно стояли мои босоножки. И на одной из них все также болталась пристегнутая накануне флешка. Сердце забилось чаще.

— Я хочу пить, — глядя снизу вверх на него, сощурилась я.

Он ничего не ответил, только продолжил наблюдать за моими движениями: как я растираю руки, шею, плечи, разгоняя кровь. Поняв, что от него не дождаться ничего, я встала, ощутив босыми ногами прохладу дощатого пола.

И тут же снова замерла. Мужчина рядом оказался даже больше, чем я предполагала. Ростом около двух метров, как сраный баскетболист, Луна мне в том свидетель. И все эти мышцы под майкой, которые опасно бугрились и играли, будто проживая собственную жизнь явно показывали мне, что просто так от него не сбежать.

Несмотря на страх, я все равно дернула льва за усы:

— В следующий раз тебе нужно лучше продумать похищение. Ни еды, ни воды. Ты как собрался заботиться о похищенных?

Его реакция оказалась предсказуемой: он только скептически надломил одну бровь.

— А я не собираюсь о них заботиться, — вдруг прогудел он своим низким хрипловатым голосом. — Зачем заботиться о мертвых?

Алекс

Амалия пришла в себя на удивление быстро, хотя, может быть, оборотни легче переносят наркотики такого рода, не знаю. И, как только она открыла свои глаза, сразу начала вести себя как обычная снобка, зарвавшаяся сучка. По ее лицу было видно, что девушка только и ждет момента, чтобы раздавать команды. Меня сначала это рассмешило, а потом здорово разозлило.

Было видно: она — настоящая Блэквуд, привыкшая к деньгам, дорогим машинам, комфорту, поклонению и тому, что перед нею лебезят, стараясь выполнить все ее малейшие прихоти.

Поэтому сначала я даже решил оставить ее прикованной к постели до того самого момента, как приедут парни, но как только она открыла глаза, поморщилась от боли в руках, как, сам не понимаю почему, но сначала решил удовлетворить ее базовые потребности.

В какой-то момент, дотронувшись до нее, я почувствовал, как теряю контроль, как будто земля уходит из-под моих ног. Еще чуть-чуть, и я бы сорвался, задрал ее платье, впился губами, зубами, в ее нежную кожу, оставляя отметины.

И в этом бы не было ничего такого из ряда вон — потому что она была женщиной, подстилкой моего врага, и, в общем — то, насилие я и планировал, хоть и не от себя. И почувствовав на себе ее взгляд, странный, тяжелый, решил: еще не время.

Если я наиграюсь сейчас с ней до того, как в этом доме на краю леса соберутся другие оборотни, тогда эффект будет совсем другим. Не таким впечатляющим для Клауда, а я хотел, чтобы все было красиво, как по нотам. Чистая красота взамен за невинную кровь.

— Я хочу пить, — прохрипела Амалия. От ее голоса у меня внутри снова что-то екнуло, как тогда, в доме Клауда, когда мы впервые с ней столкнулись нос к носу возле женского туалета.

Она начала растирать затекшие от долгого плена руки и плечи, и едва не стонала от удовольствия, когда кровь скорее бежала по венам, даря облегчение. У меня внутри все засвербело.

Черт, она явно не хочет сделать мое нахождение здесь проще!

А как только девушка встала, платье распрямилось и опало красными волнами в пол, я тут же вспомнил, что под ним ничего нет.

— В следующий раз тебе нужно лучше продумать похищение. Ни еды, ни воды. Ты как собрался заботиться о похищенных?

Пф…даже сейчас, понимая, что ей грозит смерть, она не теряла присутствия духа и продолжала дерзить. Да уж, нелегко Клауду пришлось с такой женой!

— А я не собираюсь о них заботиться. Зачем заботиться о мертвых? — ответил и увидел, как ее зрачки расширились от страха. Будет знать, как играть на моих нервах.

Я открыл перед ней дверь в маленький закуток в гардеробной, в которой поставил биотуалет и ведро с водой до того, как она проснулась. У меня не было времени обдумать, в каких условиях я буду содержать пленницу, но я точно не собирался ее держать здесь живой долго. У меня для нее было приготовлено только одно дело, с которым она должна была справиться — первое и последнее в ее жизни.

Как только Амалия увидела, что она оказалась не в туалетной комнате, где могли быть окна, чтобы сбежать, то чуть не закричала от злости на весь дом. Она даже напряглась, чтобы перевоплотиться, но у нее ничего не вышло: наркотик все еще гулял в ее крови, и до того, как он полностью выйдет, у меня было около десяти часов.

Достаточно большой промежуток времени.

Девушка сжалась от страха. Она явно находилась в замешательстве — никак не могла понять, почему перевоплощение не получается. А тут еще новость: план побега сгорел синим пламенем. В гардеробной не было даже намека на окно. Все было обито деревом, и дверь была только одна: та, которую я открыл перед ней. Глядя на ее вдруг сгорбившуюся спину, я испытал огромное удовлетворение — будешь знать своё место!

Она вошла внутрь, и, увидев, что я пристально наблюдаю, распрямила плечи:

— Ты собираешься составить мне компанию? Или ты из вуайеристов? (прим.: те, кто любит подглядывать).

Я резко захлопнул дверь.

— У меня другая фамилия, — буркнул в ответ.

Она зло расхохоталась. Кажется, я ответил не так, как нужно.

Прислушиваться к тому, что она делала внутри этого маленького помещения, не было нужды. Сбежать оттуда было нельзя. Я убрал все лишние предметы, которые так или иначе могли ей помочь при побеге, не оставив ничего колюще- режущего.

Не было даже расчески, не говоря уже о зеркалах, которые можно разбить; шпильках, которые можно воткнуть в глаз; кусков веревки, которыми можно было задушить противника. Хотя не ей тягаться со мной силами. И дураку ясно, кто выйдет победителем из любой потасовки.

Амалия

Черррт, этот придурок сделал туалет практически в шкафу.

Я рассчитывала, что он поведет меня в туалетную комнату, и я смогу воспользоваться окном, или стащить что-нибудь вроде ножниц, или плойки, или фена, чтобы вырубить потом этого громилу. Чуть не зарычала от злости, когда он открыл дверь и я увидела биотуалет.

Все, все не так. Хорошо хоть дверь закрыл, ума не приложу, как бы я справляла нужду перед этим мужиком с мускулатурой, как у Халка.

Я зачерпнула воду из ведра, которое стояло рядом с унитазом и умыла лицо. Если на мне и оставались жалкие фрагменты косметики, они благополучно осыпались за время, пока он меня сюда тащил.

Кстати, интересно, а как далеко мы находимся от города? Где мы вообще? Я напрягла слух, но ничего, кроме шелеста веток за пределами дома не услышала. Видимо, мы находились за городом. А может быть, вообще в лесу.

А может, и в другом штате, городе, вселенной!

Так. Спокойно. Не время разводить панику. Всем известно — страх отупляет. И если я поддамся этому чувству, то никогда не смогу выбраться отсюда живой. Потому что пока все карты в моих руках проигрышные: по какой-то причине я не могу перевоплотиться в волка, чтобы прогрызть этому убийце глотку; не вижу ни одной возможности сбежать, и совершенно ничего не знаю о планах громилы — охранника.

Мне нужно собраться с мыслями, с силами. Я столько раз побеждала, столько раз обходила изворотливый разум Клауда, что справиться с громилой, который не знает значение слова «вуайерист», справлюсь и подавно.

Мне нужно все обдумать, хорошо взвесить.

Во-первых, нужно попробовать попасть в какую-нибудь другую часть дома, вдруг у меня появится возможность стащить нож, или ножницы, или еще что-то режущее.

Во-вторых, нужно расслабиться. Может быть, из-за стресса, сильнейшего эмоционального напряжения я не могу перевоплотиться в волчицу, а это мне сейчас просто необходимо.

Также надо постараться воззвать к разуму этого киллера. Может быть, я смогу предложить денег больше, чем поступило от заказчика? Сейчас их у меня, конечно же, нет, но я знаю место, где их можно будет достать.

Я сделала легкое упражнение, известное мне давно, чтобы проверить себя и привести нервы в порядок.

Вытянула вперед руки, несколько раз вздохнула и выдохнула с закрытыми глазами. Посмотрела вперед: тело все равно била сильная дрожь, и пальцы тряслись, выдавая страх. Нет, так не пойдет. С похитителями нужно держать себя совсем по-другому: быть спокойной, собранной, полностью контролировать ситуацию.

Сложила ладони «лодочкой» и приложила руки ко рту. Вдохнула-выдохнула, а потом еще и еще раз. Это нехитрое упражнение помогло собрать себя в кучу, как бывало уже не раз и не два, будто немного прочистило мозги.

Сказала себе: я все равно выпутаюсь из всей этой истории. Смогла же выжить до этого…

Ополоснула лицо, расправила плечи. На шелковое платье упало несколько капель воды, и оно неприятно прилипло к телу в районе груди. Я подула на растекающиеся капли, как будто дыханием можно было высушить платье, встряхнула руками, и раскрыла настежь дверь.

Похититель стоял прямо напротив двери, вперившись в меня своими удивительными глазами. Мне казалось, что он будто читал все мои мысли, проносившиеся в голове со скоростью света, — настолько ехидной стала ухмылка на лице.

— Мне нужна одежда, — достаточно громко сказала я. Голос не подвел: звучал ровно и спокойно, как будто я разговаривала с прислугой в своем доме.

Он, ничего не говоря, заломил бровь.

— Ты довольно странный похититель, ты знаешь об этом? — продолжала нарываться я. — Не могу же я находиться в плену в вечернем платье!

Он хмыкнул, и я подумала, что вот сейчас — то он или пошлет меня, или съязвит что-нибудь в роде того, что в плену можно находиться и без платья.

А ведь он легко может устроить это, сорвав мой наряд своими огромными ручищами, на которых бугрятся мышцы, а их можно ощутить даже сквозь куртку.

— Одежда, говоришь? — снова глухо пророкотал он, от чего мои руки молниеносно покрылись гусиной кожей, реагируя на его низкий тембр. — Больше тебе ничего не нужно?

— Достаточно будет негазированной воды, спасибо, — приподняла я подбородок чуть выше.

Он осклабился. Внимательно посмотрел на меня, а потом вдруг прошел своим взглядом по моему телу сверху вниз, словно ощупывая. От этого очень мужского взгляда мне стало не по себе.

Я сглотнула вязкую слюну.

Очень надеюсь, что главным условием моего содержания в плену у этого парня будет моя неприкосновенность.

— А знаешь, что? — он вдруг сделал шаг ко мне, поставил одну руку на косяк двери прямо возле моего лица. — Ты права. Платье тебе в моем плену не понадобится.

Я округлила глаза, не сразу поняв, что он имеет в виду. А он и не думал отводить взгляд: глядя практически зрачок в зрачок, медленно поднял вторую руку и потянул за концы банта. Шелк прошелестел медленно и тихо, но этот звук будто стал залпом из пушки.

В одну миллисекунду я оценила ситуацию. Он не отпустит меня просто так, и жизнь в плену не будет простой.

Но самое главное, глядя в его почерневшие, расширившиеся зрачки, я увидела: он ХОЧЕТ. Этот взгляд, страстный, тяжелый, пригвождающий к месту, был мне слишком хорошо знаком. За этим не следует ничего хорошего, это точно.

Мужчина вдруг резко и рвано задышал, от чего ноздри раздулись и рот чуть приоткрылся.

Амалия

Мужчина вдруг резко и рвано задышал, от чего ноздри раздулись и рот чуть приоткрылся.

В моем мозгу пронеслось тысячи вариантов развития событий.

И, не думая дать ему возможности сделать то, что читалось в глубине его глаз, что поднималось с самого темного дна его подсознания, я резко прижала руку к груди, удерживая съезжающее платье, второй резко подхватила подол. Нырнув ему под руку, устремилась к приоткрытой двери из комнаты.

Все-таки я — оборотень. Даже не став волчицей, должна быть несколько сильнее обычных женщин. Сильнее, и, самое главное, — быстрее.

Буквально в один прыжок я достигла двери. Вторым прыжком преодолела расстояние по темному коридору до лестницы. Практически не отталкиваясь от скрипучих деревянных ступеней, оказалась на первом этаже, обернулась, чтобы понять, осмотреться, найти дверь или окно, через которое можно было бы сбежать, и тут же замерла и чуть не упала от неожиданности.

Прямо за мной стоял он. Хищник, зверь. Мой похититель. Совершенно неслышимо, быстро, легко, он обогнал меня.

Меня — оборотня!

Мужчина стоял близко, и по его виду было видно, что погоня не стала испытанием: ритм дыхания не сбился, в глазах не полыхала злость, он только смотрел на меня и медленно, очень медленно, приближался.

Я сделала шаг назад, ступая босыми ногами по дощатому полу.

Что же сейчас будет?

Что он сделает со мной?

Мое сердце трепыхалось, билось усиленно, и я чувствовала, прижимая к груди кулак, в котором все еще был зажат верх платья, что еще немного, и оно выпрыгнет наружу.

Он медленно моргнул, будто бы согласно кивая на мои невысказанные мысли, и продолжил свое наступление: тихо, опасно.

Я сглотнула. Вздохнула, и вдруг затараторила, переходя на ультразвук:

— Пожалуйста! Пожалуйста! Давай поговорим! Мы можем договориться!

Он встал передо мной, оказавшись так близко, что я почувствовала движение его длинных ресниц, когда он опустил глаза, с интересом разглядывая мой кулак на груди.

На секунду все словно замерло вокруг нас. Если и до этого было тихо, не было слышно ни человеческих голосов, ни движения машин, то сейчас мы будто оказались под звуконепроницаемым колпаком. Только кровь отчаянно бухала в ушах.

Я задержала дыхание. Зажмурилась.

И тут он резко, быстро, ухватился за ворот моего платья и рванул ткань вниз. От его напора платье пошло по шву, раскрываясь, будто цветок на видео в ускоренной перемотке. Тут же моя рука повисла в воздухе, все также сжимая концы банта, который уже не держал ничего. Платье распалось на две части, опав к нашим ногам. Я широко открыла глаза и завизжала, что есть мочи.

В этом крике было все: страх, предупреждение, мольба о помощи.

Но никто мне не помог, из глубины дома никто не откликнулся. Похититель резко притянул меня к себе, развернув спиной, прижал к стальной груди. Одной рукой зажал мне рот, но, как я ни пыталась, никак не могла укусить его твердую ладонь. Второй рукой он удерживал меня поперек живота.

Я начала брыкаться и извиваться, сражаясь за свою жизнь, как бешенная лиса, как змея, которую вытащили из норы. Но мужская хватка оказалась стальной и оттого страшной: обычный человек не смог бы удержать оборотницу в истерике.

Мои ребра буквально трещали от его захвата, но я никак не могла поменять положение тела, чтобы хоть на немного ослабить его хватку. Замок куртки неприятно впивался в голую спину, царапал до крови, пряжка джинс задевала копчик и обжигала холодом.

Вся эта безрезультатная борьба могла бы продолжаться долго, если бы мужчина, не потеряв терпение, не прошипел мне в ухо:

— Прекрати. Иначе я убью тебя прямо сейчас.

Словно в подтверждение своих слов он сильнее прижал меня к себе, от чего из груди толчком вышли остатки крика вместе с воздухом.

Я обмякла в его захвате и тут же сделала страшное открытие: эта потасовка возбудила моего похитителя. Между ягодиц практически встал обтянутый джинсами его тугой член, довольно внушительного размера. Я сжалась от страха, от чего все тело напряглось до невозможности.

— Вот и правильно, — снова шепнул он мне в ухо. — Не ори, голова раскалывается.

Я кивнула согласно, давая понять, что больше не сделаю подобных попыток.

Он втянул воздух сквозь зубы, и буквально толкнулся мне в попу, выдавая свое недвусмысленное желание. Медленно убрал руку от моего рта, и я еле сдержалась, чтобы не впиться в ладонь зубами, чтобы доставить ему такую же боль, как и он мне.

Мужчина, не раздумывая долго, положил руку мне на грудь и немного сдавил ее. А потом зажал между пальцев сосок и чуть-чуть покрутил, оттягивая вниз. Мне резко перестало хватать воздуха, легкие будто налились свинцом, хотя воздух в комнате был прохладным и свежим. Что-то темное будто встало перед глазами, и руки стали горячими, ладони обожгло несуществующим огнем, будто я их в костер засунула.

Рукав куртки больно впился в живот, но даже эта боль не отрезвила меня. Я чувствовала дрожь во всем теле, а это значит, что ЭТО подступало, и должно было скоро начаться.

Черт, черт. Мне срочно надо выбираться из лап этого безумного Джека-потрошителя. Иначе…

Алекс

Оказавшись в маленькой комнате в одиночестве, Амалия будто пришла в себя. Я слушал, как она ходит из угла в угол маленькой комнатенки и пытается воззвать к своей внутренней волчице, но безрезультатно. Хотя, на самом деле, даже если бы она смогла перевоплотиться, это бы ей никак не помогло — я успел увести ее довольно далеко от города, туда, где никто нас не смог бы найти достаточно долгое время.

Это я знал очень хорошо — какое-то время дом был моим, пока я приходил в себя. Лесник переселил меня сюда, чтобы я смог спокойно прочувствовать свою связь с природой, лесом, внутренним зверем.

Никто бы и не подумал, что в лесу можно безнаказанно прятать самое дорогое, что есть у второго по значимости человека в городе — его дражайшую супругу.

Я услышал, как она остановилась, и я понял, что делает эта девушка. Она придумывает, как сможет обхитрить меня. Понимает, что ей нужно бежать, до того, как я начну претворять в действие свой план. Чувствует это на подкорке своего звериного обличия, а инстинкт кричит: беги, спасайся.

Дверь распахивается, и Амалия выходит из комнаты. В глазах горит решимость и спокойствие, насколько можно их сохранять в такой ситуации, когда тебя обложили неприятности со всех сторон. Да уж, силы воли этой волчице не занимать. Тем слаще будет ее нагибать, на самом деле.

Я делаю то, чему сам немного удивлен: продолжаю с ней пикироваться, а сам приближаюсь к ней настолько близко, что стираю все интимные границы: чувствую, как она дышит, и это почему-то заводит невероятно.

Не хочу начинать свою расправу так рано, мозгом понимаю, что нужно потянуть время и уже потом оторваться на всю катушку, если уж так припрет, но почему-то прямо сейчас, в такой близости, единственное, что хочу, это поднять ее платье, раздвинуть ноги и войти в нее резко, глубоко, а потом вколачиваться так часто, чтобы выпустить на волю всех своих демонов, которые скребутся из темноты души.

Хочу смять ее тело, подчинить себе, хочу хлестать по заднице, слушая отзвуки шлепков, хочу взять ее лицо одной рукой так, чтобы она открыла рот, и, входя на всю длину члена в нее, видеть, как глаза наполняются страхом, мольбой и ужасом от понимания того, что ее ждет ДАЛЬШЕ.

И только эта мысль оформляется в моем взгляде на нее, как девчонка, верно считав ее, тут же делает попытку к побегу.

Наивная! Она думает, что сможет сбежать от меня, — меня, настоящего волка, не скованного никакой наркотой, свободного, сильного, практически здорового! Да никакая волчица не сможет сбежать от матерого хищника, и мне это наглядно доказали, тогда… в ту самую Ночь Справедливости…

Как только ее кроваво-красное платье скрывается за поворотом, я слышу, как она достигает лестницы, мне становится дико смешно. Смех распирает, рвется из груди, стучит в висках. Глаза наполняет тьма из боли, и зверского желания догнать добычу, которая посмела сбежать и решила, что сможет обогнать меня.

Пожимаю плечами и даю ей фору. Двух секунд будет достаточно, чтобы волчица огляделась на первом этаже и поняла, что в доме никого нет. Пока никого нет. Интересно, а она уже видела тот сюрприз, что я ей приготовил? Хищно лыблюсь. Наверное, не успеет увидеть. Ну что ж…

Дергаюсь вперед, перепрыгиваю через лестницу и оказываюсь прямо позади нее на первом этаже. Амалия замечает меня не сразу, я даже удивлен этому: кажется, у кого-то совсем не развиты инстинкты, или она действительно сильно заторможена после приема наркоты, что я влил в нее в доме Клауда.

Ох, как же возбуждает погоня… Странно, что девчонка этого не поняла за время жизни с этим придурком, зверем в обличии человека. Как только жертва срывается с места, как внутри тебя все переворачивается. От предвкушения, сдерживаемой радости. Чешутся руки и немного клыки, которые едва заметно проступают в полости рта от волнения.

Кровь бурлит так сильно, что кажется, бухает в ушах. Еще чуть-чуть и переворот необратим. Но мне этого пока не хочется. Я хочу насладиться ею вот так, почувствовать податливость плоти, радость от того, что могу держать в руках, сжимать, играть, вкушать пьянящий аромат самки.

В глазах немного темнеет от эмоций и даже голова кружится от эйфории, когда прижимаю ее к своему телу. И, как только попка задевает налитый кровью член, тут же срывает клапан в мозгу, который и без того еле держался, готовясь слететь в любую секунду от внешнего давления.

Шиплю ей в ухо что-то, призывая к спокойствию, а сам не спокоен. В груди бурлит ураган эмоций, возбуждение накатывает такими сильными волнами, что меня начинает трясти. Я готов клацать зубами, настолько мощное чувство сейчас раздирает меня. Не могу даже думать о причинах такого сильнейшего возбуждения, которого не чувствовал со дня полового созревания.

Руки дрожат, когда я, наконец, отпускаю ее рот и перехожу на теплую, большую, мягкую, податливую грудь. Соски тут же отзываются: о да, самочка очень горячая, жаркая, она — настоящее сокровище, если даже в такой ситуации ее тело реагирует быстрее, чем мозг.

Носа тут же касается аромат ее возбуждения, даже несмотря на то, что я всю ее обрызгал своим химическим препаратом, чтобы никто не смог отследить нас по запаху. А это значит, что она, сама того не понимая, чувствует, или начинает чувствовать примерно тоже, что и я.

Сексуальное возбуждение.

Вот это сюрприз!

Хватаю ртом воздух, когда провожу носом вдоль ее шеи, чтобы вкусить как можно больше разрозненных крупиц аромата, которые все же проскальзывают от ее тела. Невероятно сладкий запах. Ужасающе прекрасный. Он просто выбивает почву из-под ног, настолько божественен.

И тут она случайно или специально опадает мне на спину, прижавшись к паху своей аппетитной попкой. Блять. От того, что она, обнаженная, трется о меня своим великолепным телом, несмотря на то, что я все еще в одежде, градус возбуждения взлетает до небес.

Перехватив ее под грудью поудобнее, чтобы не сбежала, просовываю руку между нами, чтобы расстегнуть ремень и стянуть джинсы, но она, поняв, что я собираюсь сделать, снова начинает визжать на весь дом.

Не выдерживаю и снова затыкаю ей рот своей ладонью. Она пробует кусаться, лягаться, дергается, как уж на горячей сковороде, но мне уже жарко — так хочется оказаться внутри нее, спустить напряжение, что уже похрен на свой первоначальный план.

Да пусть все идет лесом! Я возьму все, что мне нужно прямо сейчас, несмотря ни на что, ни на кого!

Она дрожит, ее трясет, как припадочную, словно ток пропускают сквозь тело.

Кое-как расправившись с дикой волчицей, несу ее тело впереди себя к дивану, месту, где планировал препарировать свою месть, но тут же чуть не падаю от ее активности.

Да плевать. Прижимаю к спинке высокого дивана, удерживая таким образом ее ноги, которые живут своей жизнью, пытаясь зацепиться за любой выступ, но безуспешно. Освобождаю одну руку, зажимая второй рот. Расстегиваю ширинку, чувствую минутное облегчение от того, когда член оказывается снаружи, не сдерживаемый больше никакой преградой в виде тяжелой джинсовой ткани.

Сейчас, сейчас… На губах уже томится рваный вздох облегчения от того, как я войду в нее, когда ее лоно сожмется вокруг него, даря долгожданное облегчение.

Мне уже кажется, что по клыку, который почему-то проявился от эмоционального взрыва во мне, уже практически капает слюна. Черт, да я сам сейчас похож или на больного извращенца, или на юнца в пубертате.

Срать.

Она пытается что-то прокричать мне в руку, которой зажимаю ей рот, и от этого ее тело соблазнительно дрожит. О, детка, ты не понимаешь, как борьба заводит, как же хочется наказать упрямицу, как же хочется оттрахать добычу. Зря ты это делаешь, зря…

Не выдерживаю и протягиваю руку вперед, чтобы снова сжать в руках тугую плоть ее груди. Сначала левую, потом правую, жалея, что не могу сделать этого обеими руками. Но ничего, мы к этому еще придем. В глубине мозга мелькает мысль влить в нее еще немного наркоты, чтобы сделать податливей, но, мелькнув, также пропадает. Мне нужно все и сразу. Здесь и сейчас.

Краем сознания, выкручивая ее мягкие соски, вдруг ощущаю дикую вибрацию сзади, в кармане штанов. Телефон.

Какой придурок…?

Что?

Зачем?

Откуда?

Да блять!

Этот номер не знаком никому, только одному человеку во вселенной. И, как бы мне не хотелось оттрахать прекрасную мисс Амалию, чьи прелести я усиленно сжимаю в ладони, и борюсь с искушением засунуть один из пальцев в рот, чтобы ощутить ее мягкость, чувство самосохранения берет верх.

Резко выхватываю телефон из заднего кармана джинс, скроллю экран.

— Да? — рычу раздраженно.

— Ты уже начал действовать? — риторически вопрошает трубка скрипучим голосом. — Скоро сюда придут. Они едут. Имей в виду.

Абонент тут же отключается.

Ох нет.

Внутри не то, чтобы все опадает, но вдруг включается мозг: приступив к сексу с этой талантливой сучкой, я не скоро смогу остановиться.

И я почти что стал похожим на этих придурков.

Вот блять.

Я чуть сам не стал насильником!

А ведь нам снова пора собираться и бежать. Так и знал, что место не слишком уединенное.

Но ничего, у меня припрятан еще один туз в рукаве.

Амалия

Хвала Луне! Не сразу понимаю что происходит, очнувшись от истерики, осознав, что он снова тащит меня наверх. После того спасительного телефонного звонка что-то переменилось, и он будто передумал заканчивать начатое.

Чувство освобождения от неминуемой гибели накатывает волнами, иссушает меня, и я будто нахожусь в одном шаге от обморока. Только ударившись головой о косяк двери, прихожу в себя.

— Я освобождаю твой поганый рот, а ты молчишь. Моргни, если поняла, — шипит похититель, который только что чуть не перешел все границы.

Никаких игр, это я понимаю очень хорошо и послушно моргаю. Киваю головой на всякий случай, если он не понял сразу.

Он осторожно убирает ладонь, ставит меня на пол. Я стою на холодном кафеле — оу, мы оказываемся в туалетной комнате, о которой я так мечтала вечность назад. Не успеваю оглядеться: он поворачивает меня к себе лицом, и, сверкая своими ужасающе голубыми глазами, указательным и большим пальцами одной руки надавливает мне на щеки, заставляя смотреть прямо на него.

— Сейчас ты быстро напяливаешь эти шмотки, и идешь за мной. Ясно?

Киваю.

— Никаких сюрпризов, иначе я быстро распотрошу твое брюхо. Поняла?

Сглатываю и киваю, удерживая слезы страха и беззащитности.

Он отпускает мою голову, немного оттолкнув в сторону и тут же натягивает штаны, которые были расстегнутыми еще там, внизу. Жмурюсь: я уже чувствовала напротив своего лона его горячую плоть.

От этой мысли краснею, бледнею, и тут же закрываю грудь руками. Хотя это смешно — он уже видел все, что только можно, но моему мозгу спокойнее, если будет создана хотя бы иллюзия того, что кое-что будет скрыто от его порочного всевидящего взгляда.

Он резко поправляется и кивает на стопку вещей, которые свалены на стиральной машинке. Отворачиваюсь к нему спиной и пытаюсь найти в этом ворохе что-то, что могло бы мне подойти.

Выуживаю спортивные штаны, тут же натягиваю их, надеясь, что вещь принадлежит моему похитителю, а не какому-нибудь несчастному, которого держали в доме ради залога.

И только когда первый шок схлынул, понимаю, ЧТО должна была понять уже давно. Все эти вещи пахнут волком. Причем самцом.

Кошусь на своего похитителя, который, достав откуда-то сумку, скидывает все, что видит, из туалетного шкафчика, в ее нутро, но продолжает при этом искоса следить за моими действиями.

Ничего не понимаю. Кажется, что все вещи здесь принадлежат этому похитителю, по крайней мере, очень похоже по размеру и стилю, но пахнут они иначе, чем его тело. Или это какой-то новый вид оборотня? От этого становится еще страшнее и в груди все вибрирует, как будто подступают слезы.

— Быстрее, что ты копаешься, — подгоняет он меня.

Я хватаю футболку, простую, белую, натягиваю на свое тело и тут же чуть не падаю — этот аромат совсем…другой… мне хочется прижать вещь к своему телу и вдыхать ее запах все время, что мне будет отведено.

Похититель толкает меня в бок, еле заметно, от чего я тут же прихожу в себя. Очень странно. Что со мной? Неужели скоро…?

Боже, нет! Нет! Нет! Тогда мне точно не выжить!

Поверх футболки надеваю на себя худи. Мужчина, оглянувшись, довольно хмыкает. Потом вдруг натягивает капюшон мне на голову, почти по глаза, и заталкивает внутрь волосы. Хочется зашипеть на него, окрыситься, укусить, но я держусь: он уже показал, на что способен.

И вдруг похититель делает совсем неожиданную вещь: он достает из шкафчика белый баллончик, похожий на дезодорант, обрызгивает с головы до ног сначала себя, потом меня, закидывает его и еще какие-то баллончики в сумку. Я чихаю, кашляю, а потом не выдерживаю:

— Что это?

— Моя защита, — отвечает, к моему вящему удивлению, он. Ну что ж. Хоть какой-то ответ.

Тут мужчина, схватив меня за руку, тащит за собой, и я понимаю, что мы бежим — в другой руке его бьется о стены сумка, набитая вещами и какими-то банками. И тут, ощутив ногами холод коридора, резко торможу его, насколько это возможно: по ощущениям я словно привязана к скоростному поезду.

— Ну? — недовольно оборачивается он, сверкнув своими огромными глазищами, и мне кажется, что они снова покрыты корочкой льда.

— Мне нужна обувь. Срочно. Обувь! — лепечу я.

Он вздыхает и снова тащит меня, как на буксире, к лестнице.

— Нет, ты не понимаешь! — верещу я. — Мои босоножки! Мне нужна МОЯ обувь!

Он не слышит и не видит ничего, продолжая идти вперед, как ледокол.

Луна! Неужели все мои труды, все мои страхи были напрасными? Неужто я зря страдала и мучилась с Клаудом, еле вынося его невозможную близость? Правда ли, что я умру просто так, зря?

Нет, нет. Не бывать этому.

Я резко толкаю его свободной рукой в спину, пинаю в каменную икру ногой.

— Ты! Чудовище! Мне нужна моя обувь! — он поворачивается ко мне, застывает, нависнув прямо надо мной, и я читаю в его глазах, что еще чуть-чуть, и он убьет меня прямо тут. В глазах полыхают костры безумия, и мне снова становится страшно.

— Пожалуйста, — прошу я, и моя злость тут же испаряется, а на смену ей приходят слезы отчаяния. — Прошу тебя. Мне нужна моя обувь. Обязательно. Тебе ведь ничего не стоит взять ее?

Он глядит на меня сверху вниз, сжав губы, от чего ужасно играют желваки, и кажется, будто скрипят зубы.

— Прошу, — тяну я.

Вместо ответа он подхватывает меня, закидывает на плечо и несет по темному коридору. Только я думаю, что моя жизнь прожита зря, как он заворачивает туда, где я уже была сегодня — место, где очнулась после ужасной ночи.

Нагнувшись, он захватывает двумя пальцами шнурки босоножек, и идет со всем грузом дальше — вниз, по лестнице, из дома, бредет к парковке, где нас ждет большой джип. Я прячу свое лицо, потому что на нем видно облегчение: в моих руках мои босоножки, а на одной из них болтается флешка из кабинета Клауда.

Клауд

— Ее нигде нет, — начальник охраны, Ларс, прячет глаза, дебильный трус.

— Ты хорошо искал? — спрашиваю спокойно, сквозь зубы, потому что кругом бродят шпионы — первые лица города.

Оборотень в ответ прикрывает глаза.

— Возьми еще кого-то, у кого нюх получше! — резко выхожу из себя, и толкаю этого дебила в плечо. Он даже не морщится.

— Я искал не один. Нас было пятеро, — докладывает он.

— Камеры? — пытаясь держать себя в руках, продолжаю допрос.

Оборотень открывает рот, чтобы что-то сказать, как сзади меня хлопает по плечу этот слизняк. Мэр Лейстауна.

— Клауд, спасибо за прием. Ночь Справедливости закончилась, это был отличный праздник. Но и они кончаются, наступают будни, и всем нам пора расходиться по домам, — его голос вальяжный, стекающий с языка медленно, как застывший мед. Девчонка, Сьюзи, кажется, оглаживает его по спине и одновременно подмигивает мне.

Работает на два фронта, стерва:

— По домам и по постелькам. Правда ведь?

Даже без этого словесного намека понятно, что она готова залезть ко мне в штаны прямо сейчас. Думаю, ее даже наличие наблюдателей не остановит. Деньги и власть этого жирного мудака находятся в приоритете в ее пустой головешке. Хотя хер знает, может быть она будет согласна и на перепихон втроем. Или вчетвером, судя по стойке, которую тут же сделал начальник охраны на ее откровенное декольте.

В ответ на ее слова я льстиво улыбаюсь.

— Почему бы и нет, — от того, что я поддержал ее незамысловатый намек, она расплывается в улыбке, думая, что удачно закинула наживку.

— Клауд, — вдруг резко пресекает наш тупой флирт мэр. — Я надеюсь, ты решил мою маленькую проблему?

— Со мной вам не о чем волноваться, — почти честно отвечаю я. Со мной-то как раз ему есть о чем волноваться. Особенно сегодня, после этих дебильных новостей.

— Я не сомневаюсь в тебе, мой мальчик, — милостиво снисходит до похвалы этот тюфяк и хлопает меня по плечу. Держу себя в руках, прячу за оскалом налившиеся ядом клыки. Ненавижу такой род общения, когда низшее звено пищевой цепочки пытается прыгнуть выше своей головы. Чтобы не выдать специфическое изменение глаз, когда обращение в оборотня близится от накала эмоций, опускаю голову.

Мэр смеется, думая, что так я выражаю свою покорность. Хер тебе, лысый мудак.

— Доказательства уже уничтожены? — снова спрашивает он. И его слова будят во мне зверя. Я чувствую, как щетина пытается проступить на груди и простым усилием воли ее не сдержать: сказывается раздражение, тяжелая ночь, и этот невероятный косяк, из-за которого под вопросом не только карьера этого дебила напротив, но и все наши жизни.

— Безусловно. Сразу же. Волноваться не о чем, — сладко вру, смотря в сторону. Начальник охраны раздувает ноздри: понял, что я могу сейчас прыгнуть волком и тут же отвлекает внимание на себя:

— Господин мэр, ваша машина уже у входа. Проводить вас?

Все демонстративно косятся на него с негодованием, но эта секундная отсрочка помогает мне прийти в себя и обуздать оборотня, который рвется наружу. Вздыхаю полной грудью и беру себя в руки:

— Хорошо, что вы провели этот праздник Справедливости в моем доме. Это честь.

Его щеки будто теплеют от этой лести. Девка рядом тут же смотрит на него подобревшим взглядом.

— Ну что ты, Клауд, — отмахивается он. — В городе не так много мест, где можно отлично провести судную ночь, а твой дом, твое общество, твоя хозяйка дома, просто созданы для этого.

Все понятно, он намекает, что следующая Ночь Справедливости снова должна пройти здесь. И немудрено: здесь только охраны, оборотней, оружия, и совсем нет лишних людей. И эта удаленность от города…

Наконец, он решается.

— Клауд, вызови Сьюзи такси. Я направляюсь домой. Не хочу, чтобы кто-то успел меня сфотографировать или заснять на видео. Как в прошлый раз.

Он снова косится на меня, многозначительно выделяя свои последние слова. Я тут же киваю, мол, да, понял, все в порядке.

Девка радостно хихикает и чуть ли не хлопает в ладоши. Начальник охраны закатывает глаза. Она начинает что-то щебетать, но мэр, махнув пальцами, удаляется.

— Господин мэр, — вдруг бросает ему в спину мой главный по стае. — Девушку везти домой, или она вам еще нужна?

Кажется, я что-то пропустил за время этой длинной адской ночи. Не может быть, чтобы этот старый хер оставил девчонку нам, после того, как практически представил ее высшему сословию города.

— Да, да, вы меня правильно поняли, — ответил он. — Мои планы немного сменились, хочется вкусить плод сочнее.

Ха, видимо, девчонка старовата для нашего любителя сладких кисок, а мой начальник охраны его сразу раскусил. Кошусь на него, но оборотень, как всегда, профессионально отстранен.

Мимо нас проходят остальные участники Вальпургиевой ночи: прокурор, священник, руководители крупных организаций, директорат, и многие, многие другие, — все те, кто так или иначе дрожит за свой зад во время Ночи Справедливости и пока пользуется переменчивым уважением руководства города.

Все это время Сьюзи сверкает своими прелестями в глубине платья рядом со мной и постоянно улыбается. Хорошо, хоть трещать перестала — голова ужасно болит от ее низкочастотных возгласов. По другую сторону от нее стоит мой начальник охраны. Он постоянно косится на нее, и тут моего обоняния достигает резковатый запах его возбуждения.

Возмущенно смотрю на него поверх головы последних гостей, а он пожимает глазами.

Я поворачиваюсь к нему и говорю резко:

— Найдешь, кто оставил флешку, разрешу попользоваться.

Он понимает, о чем речь, держась, чтобы не расплыться в довольной улыбке. Предмет нашего разговора оживляется:

— О чем ты, Клауд?

Улыбаюсь ей, представляя, как ее рот скоро будет занят кое чем другим:

— Ничего такого, солнышко, о чем бы ты не попросила.

Она интерпретирует свои слова по-другому и хищно улыбается. Дура.

Клауд

Наконец, последние гости сваливают. Прислуга закрывает двери, охрана опечатывает ворота и пускает высоковольтный ток. Последние защитные мероприятия проведены.

— Сьюзи, душечка, — обращаюсь к ней. — Пройди в зал, выпей чего-нибудь, я буду здесь через десять минут.

Она довольно вскидывает руки, посылает мне многозначительный взгляд и вихляющей походкой направляется в сторону большой залы. Пускать в другие комнаты шалаву я точно не буду — не хочу потом находить ее запах повсюду.

— Ну, — сурово смотрю на начальника охраны.

— Клауд, — вдруг говорит он мне. — Может быть, сначала спустить напряжение?

— Я сейчас тебе живот разорву и кишками заставлю полы протирать, — отвечаю. — Кто?

Вместо ответа на вопрос поворачивается ко мне спиной, и я иду вслед за ним в маленькую комнату, где расположены экраны с камер наблюдения. Оказавшись в этой каптерке, он выгоняет мелкого оборотня наружу, а сам усаживается в кресло. Я стою над ним, прожигая дыру в его тупой голове: благодаря тому, что тот зазевался, ко мне в дом пробрался хренов шпион.

Оборотень проматывает видео на экране, а потом показывает последнюю выдержку. Я вижу, как в комнату входит Амалия, как мы занимаемся с ней сексом. Член предсказуемо реагирует. Думаю о том, что скоро я вернусь к ней и мы продолжим то, что она делает лучше всего.

Вот на видео я оправляю брюки, выхожу из кабинета и вижу то, от чего мои брови ползут вверх до линии роста волос. Амалия нагибается целенаправленно, достает с пола мелкую вещь, но я уже уверен в том, что это флешка с информацией, что так нужна мне, и пристегивает ее к своим туфлям. Выпрямившись, она выходит из комнаты, и тут же за нею следом бредет охранник, которого я к ней приставил.

Видео закончилось. Мой начальник охраны вдруг горбится, съёживается в кресле.

Мы все понимаем: если она прицельно пришла в кабинет забрать флешку, значит, она ее и оставила там. А мой хваленый отряд бойцов, кто занимается слежкой, просто это пропустил. Дебилы.

— Когда увидели? — мрачно спрашиваю я и получаю в ответ только молчание. И тут же не выдерживаю, ору, что есть мочи: — Когда, сука, увидели?!

— После того, как вы вошли в кабинет, видео не отсматривалось.

— Понятно, — рычу сквозь зубы. Резко дергаюсь с места и спешу наверх, в комнаты Амалии. Сейчас меня не удержать никому. Даже цунами.

Пробегаю коридор, взбегаю по винтовой лестнице на второй этаж. Распахиваю двери в нашу спальню. Странно, Ами тут нет. Дергаю дверь гардероба: все на месте, но судя по запаху тут ее не было несколько часов.

Снова сбегаю вниз, по пути кричу, зову ее по имени, а самому становится смешно. Яростно смешно.

— Клауд, — настигают меня слова начальника охраны. — Ее нет в доме.

Неужто сбежала? Ай да сучка! Восхищаюсь коварством жены.

— За последний час она не мелькала на камерах слежения.

— Этого не может быть, — говорю, но сам понимаю: еще как может. Она взяла то, что ей нужно и свалила. Но с таким тяжелым грузом далеко ей не сбежать. — Ищи.

Он кивает.

— Запах обрывается возле ворот. Она выехала на машине.

Тут же достаю сотовый телефон, захожу в галерею и щелкаю на самое удачное фото жены. Обрезаю в редакторе то, что никому видеть не нужно и отсылаю через мессенджер начальнику полиции с припиской: «Пропала Амалия Блеквуд. 20 лет. Рост средний. Волосы длинные. Нашедшему или сообщившим о местонахождении — вознаграждение». Это же фото отправляю директору телекомпании, зная, что фото уже через секунду выйдет в выпуске новостей.

В это время начальник охраны отдает распоряжения: слышу, как он собирает отряд парней, которые отличаются неплохим нюхом и отправляет их по следу в город. Второй отряд выгоняет прочесывать лес. Закончив с последними распоряжениями, смотрит на меня.

— Клауд, дай полтора часа. Уже рассвело, настал день, никому не скрыться из города.

Это точно. У нас такой пункт охраны на выезде, что через него не просочиться даже мокрице.

Во мне снова просыпается раздражение, от чего руки дрожат и начинают покрываться мелкой щетиной, готовясь к обороту. Начальник охраны, видя это, говорит вдруг:

— Клауд, тебя ждет в гостиной мясо. Всего полтора часа. Куда может уйти женщина? Далеко ей не скрыться. Тем более уже объявлена облава по всему городу. Нужно только время, чтобы сработали ловушки.

— Не хочу ждать, — рычу я и ударяю в стену в сантиметре от охранника. Тот даже бровью не ведет, хотя в стене образуется огромная брешь.

— Развлекись с девчонкой, — советует он мне, понизив голос. А потом вдруг, подняв глаза, просит: — И меня не забудь.

Да, черт подери, он прав. Ничего не сделать. Не шастать же по городу, как подорванный. Надо немного подождать. А пока действительно — надо дать нервам остыть, так и до оборота в волка в центре города недалеко.

— Пошли, — разрешаю, и иду в большую залу, а в след за мной спешит охранник, едва не повиливая хвостом. Блять, его расстрелять надо за то, что он прощелкал похищение компромата и побег Ами, а не поощрять сексом с сучкой, но…

Заходим в зал. Сьюзи тут же подскакивает с дивана. Удивляется, что нас двое, но, увидев, что мы идем к ней навстречу с двух сторон, вдруг расслабляется и улыбается.

— Готова, детка? — спрашиваю, подходя ближе и засовывая свой большой палец ей в рот. Она тут же с готовностью начинает его посасывать, не переставая улыбаться. — Ну, тогда раздевайся.

Начальник охраны подходит к ней со спины и приподнимает платье. Она замирает на секунду, но тут же расслабляется и начинает усиленнее сосать мой палец: соблазнение началось.

Он нагибает ее сильной рукой, и она пытается возмутиться. Хер тебе, а не отстаивание прав. Сама знала, куда шла. Без разговоров расстегиваю брюки и выпускаю свой член наружу. Она пытается подняться, оправить платье, но не успевает: оборотень облизывает свою ладонь, пару раз проводит ею по своему агрегату и со всего размаха загоняет ей в щелку. Она от неожиданности открывает рот и тут уже я натягиваю за уши.

Девчонка давится и дергается, и от этого ощущения становятся еще ярче. Зафиксировав ее голову так, чтобы член скользнул глубже в глотку, смотрю, как ее зад дергается под напором начальника охраны, который долбится в нее как отбойный молоток.

Выныриваю и даю ему команду поменяться местами. Он без разговоров переворачивает ее, как куклу, задом ко мне. Девка даже не успевает пикнуть.

Вонзаюсь в нее и держу руками бедра. Как только он входит в ее рот, не давая и вдохнуть, как она начинает дергаться. Охрененное ощущение. От того, что она задыхается, получается виброэффект, от которого весь негатив дня сходит на нет. Добавляю напора, яростно долблю ее ракушку и кончаю в нее. Тут же в рот шалаве спускает и начальник охраны.

Сьюзи падает на диван, давится, плюется, пытается прийти в себя.

Вдруг мой охранник подбирается и бежит к горе стеклянных фужеров, что остались от праздника.

Кажется, он запоздало взял какой-то след. Немудрено, что во время секса не смог.

— Клауд, — вдруг кричит он мне с той стороны зала, подняв над головой один из стаканов. — Кажется, твою жену накачали наркотой. От ее фужера несет химией.

Блять, не может быть. Вот тебе и отдых на полтора часа.

— Поднимай всех, — командую, застегивая штаны. — Едем в город.

— Что с сучкой? — кивает охранник на Сьюзи, которая давится слезами в углу дивана.

— Запри в клетке. Вечером поохотимся.

Он с готовностью подскакивает к ней.

— Амалию нужно найти сегодня. Это приказ, — говорю ему, а сам думаю о том, что иначе мне придется взорвать к чертям весь город. — Ей нельзя быть на свободе. У нее скоро течка. Не дай Луна рядом окажется какой-нибудь оборотень!

Алекс

Закидываю вещи в багажник, практически привязываю мисс «Я люблю свои туфли» ремнем безопасности и трогаюсь с места. Пока мы едем по лесу, вреда от нее не будет, это точно, но вот дальше…Дальше нас ждет город, и я уверен, что девчонка сделает все возможное, чтобы сбежать. Даже на этих ужасных ходулях, которые она тут же надела на свои маленькие ступни, исхитрится сделать все по-своему.

Кошусь на нее, и вижу, как лоб нахмурился, а между бровей залегла складка: точно, обдумывает новый план побега.

С одной стороны, хотелось бы, чтобы она побежала, я бы погонял ее по лесу, а потом… С другой стороны… Я не насильник, не хочу опускаться еще ниже, чем уже чуть не упал вместе с ней в том доме лесника.

— Куда мы едем? — подает голос девушка.

— Туда, где будет безопасно, — отвечаю чистую правду.

Она не тянет с ответом:

— Тебе или мне?

Кошусь на нее, многозначительно изогнув бровь, демонстрируя таким образом, что ответа на вопрос не требуется.

Она никак не реагирует. Думает о чем-то своем, иногда отстукивая на сведенных коленях, обтянутых моими спортивными штанами, своими длинными пальцами замысловатую, слышимую только ей мелодию.

Думаю о том, что ужасно жалко все бросать, все, что уже успел приготовить для кары Клауда, его жены, но выхода нет. Если оборотни вошли в этот лес, они быстро разыщут мой заброшенный дом, даже если я оболью его химикатами от кровли до основания.

Ну что ж, придется повременить с тем планом, что я приготовил для Амалии, а может быть, и вообще заменить его, кто знает…

Она провожает глазами крупные деревья, видимо, делает пометки на будущее, чтобы можно было бежать по лесу. Умная девочка. Но она не знает главного: больше она тут не окажется, это сто процентов.

Включаю музыку. Амалия морщится, протягивает руку к автомагнитоле, чтобы поменять волну или сменить песню, но тут же одергивает себя: забыла, что сидит в одной машине с незнакомым человеком.

— Что, не нравится? — переспрашиваю ее я.

В ответ она только хмурится и отворачивается к окну, но я вижу в отражении ее лицо: она недовольна.