Айзек Азимов


Плотоядный смешок



Этот рассказ впервые появился в январском номере журнала «Ellery Queens Mystery Magazine» за 1972 г. Он дал мне наглядный пример построения дедуктивной логической цепочки. Я и до этого часто думал, что лёгкость, с которой книжные детективы ткут совершенные логические сети, слишком искусственна – в действительности всегда имеются большие дыры.

Иногда такие дыры имеются даже в моих рассказах. После появления «Плотоядного смешка» один читатель написал мне, что я забыл отметить: «дипломат» Джексона был его собственным, и поэтому существует возможность, что Джексон украл именно «дипломат». Мне это никогда не приходило в голову, и, конечно же, это просто не могло прийти в голову никому из моих героев в этом рассказе.

Поэтому при переиздании рассказа в виде книги я добавил несколько строк, чтобы закрыть эту возможность. (Это, между прочим, показывает, что читатели не просто склонны надоедать, задавая неприятные вопросы. Иногда читатели очень полезны, и я их весьма ценю).


Этим вечером именно Хэнли Бартрам был гостем клуба «Чёрных Вдовцов», члены которого ежемесячно встречались в некотором тихом прибежище и готовы были убить любую женщину, которая нарушила бы их уединение, — во всяком случае, во время подобной встречи.

Число постоянных участников менялось, нынче их было пять.

Сегодняшним вечером хозяином приёма был Джеффри Авалон. Это был высокий мужчина с аккуратно постриженными усами и небольшой бородкой, теперь скорее светлой, чем тёмной, — впрочем, волосы на его голове были по-прежнему чёрными.

Именно он в качестве хозяина обязан был произнести ритуальный тост, отмечающий начало самого обеда. Громко и с удовольствием он сказал: «Священной памяти старого короля Коля*. Пусть его трубка всегда дымится, кубок будет всегда полон, а скрипачи всегда пребывают в здравии, и пусть мы все будем так же веселы, как он, до конца своих дней».

Каждый вскричал «аминь», пригубил бокал и сел. Авалон отставил свой бокал подальше тарелки. Этот, уже второй за вечер, в данный момент был налит наполовину. Здесь ему и суждено было стоять нетронутым до конца обеда. Авалон был лицензированным адвокатом и перенёс на светскую жизнь привычки, приобретённые на службе. Полтора бокала — именно такую порцию он позволял себе в подобных случаях.

В последнюю минуту по лестнице вбежал Томас Трамбуль со своим обычным возгласом: «Генри, скотч и содовую для умирающего!»

У Генри, официанта, который исполнял эту должность на собраниях клуба уже в течение нескольких лет (причём никто из «Чёрных Вдовцов» никогда не слышал, чтобы его называли иначе, чем просто «Генри»), виски и содовая были уже наготове.

Генри было около шестидесяти, но его благообразное лицо ещё не покрылось морщинами.

— Уже готово, мистер Трамбуль. — Когда Генри говорил, казалось, что его голос доносится с некоторого расстояния.

Трамбуль сразу же заметил Бартрама и, обернувшись к Авалону, тихо спросил: «Твой гость?»

— Он попросил меня его пригласить, — сказал Авалон самым тихим шёпотом, на который был способен. — Хороший парень. Тебе понравится.

Сам обед проходил так, как обычно проходят обеды «Чёрных Вдовцов». Эммануэль Рубин, — ещё один обладатель бороды, этакой узкой всклокоченной полоски ниже рта, и редких зубов, — сумел выйти из творческого тупика и страстно излагал подробности только что законченного рассказа. Джеймс Дрейк, прямоугольное лицо которого украшали усы при отсутствии бороды, перебивал его воспоминаниями о других историях, имеющих отдалённую связь с излагаемой. Дрейк был всего лишь химиком-органиком, но обладал энциклопедическими знаниями беллетристики.

Трамбуль, будучи экспертом по шифрам, считал себя частью внутренних консультативных кругов правительства и поэтому принял его сторону и набросился на политические высказывания Марио Гонсало. «Чёрт побери, — вскричал он, поскольку находился далеко не в самом лучшем настроении, — почему ты не займёшься своими идиотскими коллажами и мазнёй на холсте и не оставишь международные дела более компетентным?»

Трамбуль ещё не пришёл в себя после персональной выставки Гонсало, состоявшейся ранее в этом году, и Гонсало, прекрасно это понимая, добродушно рассмеялся и сказал: «Покажи мне этих более достойных. Назови хоть одного!»

Бартрам, коротенький и пухлый, с волосами, завивавшимися локонами, твёрдо держался роли гостя. Он слушал всех, улыбался всем, а говорил мало.

Наконец настал момент, когда Генри налил кофе и с видом опытного фокусника начал расставлять перед каждым гостем десерт. Именно тогда началось традиционное «поджаривание» гостя.

Первое слово почти по традиции (в тех случаях, когда он присутствовал) взял Томас Трамбуль. Его смуглое лицо, сморщенное от постоянного недовольства, выглядело довольно сердитым, когда он задал неизменный вводный вопрос: «Мистер Бартрам, чем вы оправдываете своё существование?»

Бартрам улыбнулся. Чётко выговаривая слова, он произнёс: «Никогда и не пытался. Но мои клиенты, в тех случаях, когда мне удаётся удовлетворить их ожидания, считают моё существование вполне оправданным».

— Ваши клиенты? — переспросил Рубин. — Чем же вы занимаетесь, мистер Бартрам?

— Я частный сыщик.

— Хорошо, — сказал Джеймс Дрейк. — Не думаю, что у нас когда-нибудь такоовой присутствовал. Мэнни, можешь для разнообразия получить действительно правдивую информацию, если в следующий раз опять будешь описывать крутого парня.

— Не от меня, — быстро сказал Бартрам.

Трамбуль нахмурился:

— Если не возражаете, джентльмены, оставьте право задавать вопросы мне, как назначенному «поджаривателю». Мистер Бартрам, вы говорите о случаях, когда вам удаётся принести удовлетворение. Так бывает всегда?

— Бывают ситуации, вызывающие сомнения, — сказал Бартрам. — Фактически этим вечером я хотел бы поговорить с вами относительно одного случая, который оказался особенно сомнителен. Может даже случиться так, что один из вас сможет оказаться полезным. Имея именно это в виду, я, как только изучил детали вашей организации, попросил, чтобы мой добрый друг, Джефф Авалон, пригласил меня на встречу. Он откликнулся, чему я очень рад.

— Действительно ли вы готовы обсуждать это сомнительное дело, которое то ли принесло, то ли не принесло удовлетворение вашему клиенту?

— Да, если вы не против.

Трамбуль осмотрелся в поисках признаков инакомыслия. Не отрывая от Бартрама внимательного взгляда своих немного выпученных глаз, Гонсало сказал: «Мы можем задавать вопросы по ходу?» Быстрыми и чрезвычайно экономными штрихами он рассеянно рисовал на свободном участке меню шарж на Бартрама. Рисунку надлежало присоединиться к другим, которые во множестве висели на стене, увековечивая собой память о предыдущих гостях.

— В пределах разумного, — сказал Бартрам. Он сделал паузу, чтобы отхлебнуть кофе, а затем сказал: — История начинается с Андерсона, которого я буду называть только этим именем. Он был эквизитором**.

— Инквизитором? — хмуро переспросил Гонсало.

— Эквизитором. Он доставал вещи, он покупал, выменивал, подбирал на свалках и привозил их. По отношению к нему мир двигался в одном направлении: всё текло к нему, и ничего от него. У него был дом, куда вливался весь этот поток, из которого в осадок выпадали отдельные экземпляры различной ценности, и отсюда уже ничего не вытекало. Со временем слой осадка постепенно становился всё более толстым и удивительно неоднородным. У Андерсона был деловой партнёр, которого я назову Джексоном.

Трамбуль перебил и нахмурился, но не потому, что для этого была какая-то причина, а потому что он хмурился всегда:

— Это действительно правдивая история?

Я рассказываю только правдивые истории, — медленно и чётко произнёс Бартрам. — Чтобы лгать, у меня не хватает воображения.

— Действительно ли всё это является конфиденциальным?

— Я постараюсь рассказать историю так, чтобы было нелегко отождествить персонажи, но если это произойдёт, я буду очень признателен, если всё это останется между нами.

— Я принимаю это сослагательное наклонение, — сказал Трамбуль, — но хочу вас заверить, что всё, произносимое в стенах этой комнаты, никогда не повторяется и не упоминается, даже мимоходом, вне этих стен. Генри также всё это понимает.

Генри, который вновь наполнял две кофейные чашки, слегка улыбнулся и наклонил голову в знак согласия.

— У Джексона была своего рода болезнь: он был честен, глубоко честен всегда и везде. Это было особым свойством его характера, как если бы с раннего возраста он просто был окружён атмосферой искренности и чистоты.

Для такого человека, как Андерсон, было в высшей степени полезно иметь честного Джексона в качестве партнёра по бизнесу, в суть которого я вдаваться не хочу, но скажу лишь, что в его рамках требовался контакт с людьми. Такой контакт был просто невозможен для Андерсона, основной чертой которого была жадность. С каждым новым предметом, который он приобретал, на лице его появлялась новая складка лукавства, пока его лицо не покрылось такой своеобразной паутиной, что отпугивало даже мух. Именно Джексон, чистый и честный Джексон, выходил вперёд, и все вдовы спешили вручить ему свои пенни, а все сироты свои фартинги.

С другой стороны, для Джексона был полезен Андерсон, поскольку при избытке честности Джексону не хватало ловкости, чтобы превратить один доллар в два. Предоставленный самому себе, он потеря бы всё до последнего цента, и, в качестве сомнительной компенсации, был бы вынужден наложить на себя руки. Руки же Андерсона были для денег тем же, чем является навоз для розового куста, поэтому они с Джексоном составляли удачную комбинацию.

И всё же, никакой рай не вечен, и небольшая трещинка, если её предоставить самой себе, начнёт углубляться, расширяться и станет непреодолимой. Честность Джексона выросла до таких колоссальных масштабов, что Андерсон, при всей своей проницательности, иногда оказывался припёрт к стенке и был вынужден нести материальные потери. Точно так же, жадность Андерсона достигла таких адских глубин, что Джексон, при всей своей этичности, иногда обнаруживал себя втянутым в сомнительные предприятия.

Естественно, поскольку Андерсону не нравилось терять деньги, а Джексон страшился потерять душу, между этими двумя людьми выросла преграда. В такой ситуации очевидно, что преимущество было на стороне Андерсона, который не признавал никаких разумных границ для своих действий, тогда как Джексон чувствовал себя связанным нормами морали.

В результате хитрых манёвров Андерсона в конечном счёте бедный честный Джексон оказался в ситуации, когда был вынужден продать свою долю в партнёрстве на самых невыгодных условиях.

В этот момент жадность Андерсона, можно сказать, достигла кульминации, поскольку он приобретал единоличный контроль над бизнесом. После этого он намеревался отойти от дел, предоставив рутинное управление подчинённым, а себе оставив только подсчёт прибыли. С другой стороны, у Джексона не осталось больше ничего, кроме его честности, и, хотя честность — замечательное качество, в ломбарде за него много не выручить.

Именно в этот момент на сцене появился я... а? Спасибо, Генри.

Бокалы оказались наполнены бренди.

— До того вы не знали этих людей? — спросил Рубин, бросив острый взгляд на рассказчика.

— Абсолютно, — ответил Бартрам, деликатно вдыхая аромат бренди и лишь затем поднося бокал к губам, — хотя, полагаю, один из присутствующих в этой комнате знал. Это было несколько лет назад.

Впервые я встретился с Андерсоном, когда он вошёл в мой офис в состоянии крайнего раздражения. «Я хочу, чтобы вы нашли то, что у меня похитили», — сказал он. За время службы мне приходилось расследовать много случаев воровства, и поэтому, естественно, я спросил: «И что же у вас пропало?». А он ответил: «Чёрт побери, парень, именно это я и хочу, чтобы вы узнали».

История развивалась довольно быстрыми темпами. Между Андерсоном и Джексоном вспыхнула окончательная бурная ссора. Джексон был оскорблён, как только может быть оскорблён честный человек, когда видит, что его честность бессильна против жульничества других. Он поклялся отомстить, но Андерсон встретил эту угрозу беззаботным смехом.

— Бойтесь гнева терпеливого человека, — заметил Авалон с видом маститого учёного, который он принимал, делая даже самые банальные заявления.

— Я тоже слышал это выражение, - сказал Бартрам, — хотя у меня никогда не было случая проверить его справедливость.

Очевидно, у Андерсона тоже, поскольку тот абсолютно не боялся Джексона. Как он объяснил мне, Джексон был настолько

маниакально честен и патологически законопослушен, что у него просто не было никаких шансов совершить низкий поступок. Или, по крайней мере, так думал сам Андерсон. Ему даже в голову не пришло потребовать, чтобы Джексон возвратил ключ от офиса, и это было тем более любопытно, что офис располагался в доме Андерсона, набитом всяким барахлом.

Андерсон обнаружил это упущение спустя несколько дней после ссоры, когда, возвратившись с какой-то встречи, обнаружил в своём доме Джексона. В руках Джексона был старый портфель-дипломат, который он как раз закрывал, когда вошёл Андерсон.

Андерсону показалось, что в движениях Джексона была некоторая поспешность.

Андерсон нахмурился и, естественно, спросил: «Что ты здесь делаешь?»

— Возвращаю некоторые бумаги, которые были у меня, но теперь принадлежат тебе — сказал Джексон, и возвращаю ключ от офиса. — С этими словами он передал ключ, указал на бумаги на столе и закрыл кодовый замок на своём потёртом дипломате, причём Андерсон готов поклясться, что пальцы Джексона немного дрожали. Затем Джексон оглядел комнату взглядом, который, как показалось Андерсону, был исполнен скрытого удовлетворения, улыбнулся и сказал: — А теперь я уйду.

Так он и сделал.

Только когда Андерсон услышал шум двигателя в отъезжающем автомобиле Джексона, он смог выйти из своего рода оцепенения, парализовавшего его. Он понял, что ограблен, и на следующий день пришёл ко мне. Дрейк искривил губы в усмешке и, вращая в руках полупустой бокал бренди, сказал:

— Почему не в полицию?

— Сложность состояла в том, — сказал Бартрам, — что Андерсон не знал, что именно было взято. Когда уверенность в воровстве окрепла, он, естественно, бросился к сейфу. Его содержимое было не тронуто. Он порылся в столе. Казалось, ничего не пропало. Он обошёл комнату за комнатой. Всё вроде бы было на месте, насколько он мог судить.

— Разве он не был в этом уверен? — спросил Гонсало.

— Он и не мог. Дом был просто переполнен беспорядочно размещёнными объектами, и хозяин совершенно не помнил всего своего имущества. Он сказал мне, например, что когда-то собирал старинные часы. Они хранились у него в маленьком ящике в кабинете — шесть штук. Все шесть были на месте, но у него были слабые сомнения, что их могло быть и семь. Хоть режь его, он не смог вспомнить наверняка. Фактически было ещё хуже, поскольку одни из этих шести часов показались ему незнакомыми. Могло ведь случиться так, что у него было только шесть экземпляров, но что более ценный заменили менее ценным. И такие рассуждения можно было повторять в каждой комнате дюжину раз и о любом предмете. Поэтому он пришёл ко мне...

— Подождите минутку, — сказал Трамбуль, с силой опуская руку на стол. — Откуда эта уверенность, что Джексон вообще что-то взял?

— А, — улыбнулся Бартрам, это самая любопытная часть истории. Запирание дипломата и скрытная улыбка Джексона, когда он озирался вокруг комнаты, сами по себе возбудили подозрения Андерсона, но когда Джексон закрывал за собой дверь, он хихикнул. Это не было обычное хихиканье, но лучше я выражусь словами самого Андерсона, как я их помню.

«Бартрам, — сказал он, — за свою жизнь я слышал хихиканье бессчётное число раз. Я и сам хихикал тысячу раз. Но это было характерное хихиканье, безошибочное, однозначное. Это — плотоядный смешок, хихиканье человека, который только что получил нечто очень для него ценное за счёт кого-то другого. Если кто-либо в мире и знает такой тип хихиканья и может узнать его даже за закрытой дверью, то это я. Я не мог ошибиться. Джексон взял что-то моё и торжествовал!»

Спорить с ним по этому вопросу было абсолютно бесполезно. Может, на деле он и нёс несусветную чушь о том, что стал жертвой, но я был вынужден ему верить. Я был вынужден предположить, что даже для патологической честности Джексона это был соблазн, может быть, единственный за всю жизнь, толкнувший его на воровство. Ему помогло и знание характера Андерсона. Он, должно быть, понимал, что Андерсон страстно держится за все принадлежащие ему вещи, вплоть до мелочей, поэтому для Андерсона ценность любой вещи будет намного больше, чем её реальная стоимость.

— Возможно, он взял сам дипломат, — предположил Рубин.

— Нет, нет, это был дипломат Джексона. Он принадлежал ему в течение многих лет. Таким образом, вот вам проблема: Андерсон хотел, чтобы я узнал, что именно было взято, поскольку, пока он не мог идентифицировать украденный объект и доказать, что объект теперь находится у Джексона, он не мог преследовать его в судебном порядке, а намерения Андерсона были именно таковы. Поэтому моя задача состояла в том, чтобы осмотреть весь дом и выяснить, чего не хватает.

— Как же это можно было сделать, если он сам не мог разобраться со своим барахлом? — прорычал Трамбуль.

— Я ему на это указал, — сказал Бартрам, — но он был не в себе и вёл себя дико. Он предложил мне много денег вне зависимости от результата поисков — действительно очень приличную сумму - и выдал мне значительную часть её в качестве аванса. Было ясно, что он очень злится на преднамеренное оскорбление, нанесённое его жажде приобретательства. Сама мысль, что такой дилетант, как Джексон, имел наглость выступить против самой священной его страсти, буквально сводила его с ума, и он был готов понести любые расходы, чтобы не дать сопернику торжествовать победу.

Я самый обычный человек, и поэтому взял и аванс, и плату. В конце концов, рассуждал я, у меня есть свои методы. Вначале я поднял списки страховок. Все были устаревшими, но они позволили исключить мебель и все крупные вещи в качестве возможных жертв Джексона, потому что содержимое списка всё ещё оставалось в доме.

Авалон перебил его:

— Они и так исключались, поскольку не помещались в дипломат.

— При условии, что украденное покинуло дом действительно в дипломате, - нетерпеливо разъяснил Бартрам. — Возможно, дипломат был только для отвода глаз. До возвращения Андерсона Джексон мог подогнать к двери фургон и вывезти рояль, а затем просто захлопнуть дипломат перед Андерсоном, чтобы ввести того в заблуждение.

Но это неважно. Это было маловероятно. Я водил Андерсона по дому из комнаты в комнату, и мы систематически осматривали пол, стены и потолок, изучали все полки, открывали каждую дверь, рассматривали каждый предмет мебели, заглядывали в каждый чулан. При этом я не пренебрёг ни чердаком, ни подвалом. Никогда прежде Андерсон не был вынужден рассматривать каждый предмет своей обширной и аморфной коллекции в надежде, что где-нибудь что-нибудь натолкнёт его память на некоторый экспонат, которого там нет.

Дом был огромный, с нерегулярной планировкой и практически бесконечный. Нам потребовались многие дни, и бедный Андерсон всё больше терял голову.

Затем я подошёл к проблеме с другого конца. Было очевидно, что Джексон специально взял нечто незаметное, а возможно, маленькое, то есть то, что Андерсон не сразу обнаружит, а следовательно что-либо, к чему он не очень привязан. С другой стороны, имело смысл предполагать, что это было нечто, что Джексон взял, считая его достаточно ценным. И при этом ему принесло бы большее удовлетворение, если бы Андерсон также считал эту вещь ценной, когда однажды понял бы, что же пропало. Но тогда что же это могло быть?

— Небольшая картина, — нетерпеливо предположил Гонсало, — о которой Джексон узнал, что это подлинный Сезанн, но которая с точки зрения Андерсона была барахлом.

— Почтовая марка из коллекции Андерсона, — сказал Рубин, — на которой Джексон заметил редкую типографскую ошибку. Рубин когда-то написал рассказ, который был основан именно на этом факте.

— Книга, — сказал Трамбуль, — в которой была описана некая грязная семейная тайна и с помощью которой в определённое время Джексон мог начать шантажировать Андерсона.

— Фотография, — резко сказал Авалон, — о которой Андерсон забыл, но на которой могла быть бывшая возлюбленная и которую поэтому необходимо было бы выкупить.

— Я не знаю, каким бизнесом они занимались, — глубокомысленно изрёк Дрейк, — но в его рамках какая-нибудь мелочь фактически может иметь огромную ценность для конкурента и привести Андерсона к банкротству. Я помню один случай, когда формула для промежуточного продукта возгонки при участии азотистого нитрида...

— Даже странно, - сказал Бартрам, жёстко прекращая дискуссию, — что я подумал о каждой из этих возможностей и каждую проработал с Андерсоном. Было ясно, что у него не было никакого вкуса в отношении предметов искусства, и в доме в основном было именно барахло — тут ошибки быть не может. Он не собирал марок и, хотя в доме было множество книг и Андерсон не мог сказать наверняка, пропала ли хоть одна из них, он поклялся, что у него не было никаких постыдных семейных тайн, которые могли бы представлять интерес для вымогателя. И при этом у него никогда не было никаких бывших возлюбленных, поскольку в молодые годы он ограничивался услугами профессиональных леди, фотографии которых его не интересовали. Что касается деловых тайн, они были такого рода, что скорее заинтересовали бы государственные органы, чем конкурентов, но все эти тайны, во-первых, надёжно хранились вдали от честных глаз Джексона и, во-вторых, всё еще находились в сейфе (или были давно сожжены). Я подумал и о других возможностях, но все они, одна за другой, были отброшены.

Конечно, Джексон мог выдать себя. Он мог бы обрести внезапное богатство, и при установлении источника этого богатства мы смогли бы идентифицировать украденную вещь.

Андерсон сам пришёл к этой мысли и щедро заплатил за круглосуточную слежку за Джексоном. Всё было бесполезно. Джексон жил довольно скромно и вёл себя именно так, как должен был вести себя человек, лишившийся всех жизненных сбережений. Он жил очень бережливо, и в конечном счёте устроился на низкооплачиваемую работу, где его честность и спокойный характер сослужили ему хорошую службу.

Наконец, у меня осталось последнее средство. ..

— Стойте, стойте, - перебил Гонсало, дайте угадать. — Он быстро допил с ставшееся в бокале бренди, дал сигнал Генри относительно новой порции и сказал: — Вы спросили у Джексона!

— Мне этого очень хотелось, — сказал Бартрам с сожалением, — но едва ли это имело смысл. В моей профессии не принято даже намекать на обвинение без каких-либо доказательств. Лицензии слишком язвимы. И в любом случае, будучи обвинён, он просто стал бы отрицать воровство и уклоняться от дачи любых невыгодных себя показаний.

— Ну, тогда… - разочарованно произнёс Гонсало и замолчал.

Остальные четверо наморщили лбы, но тишину никто из них не нарушил.

Бартрам вежливо подождал и сказал:

— Вы не сможете догадаться, джентльмены, поскольку вы не профессионалы. Вы знаете только то, о чём прочли в романах и, таким образом, вы думаете, что такие люди, как я, имеют неограниченное число альтернатив и непременно раскрывают все дела. Я, будучи профессионалом, знаю, что это не так. Джентльмены, последней альтернативой у меня в запасе было признать своё поражение.

Однако Андерсон мне всё равно заплатил, следует отдать ему должное. К тому времени, когда мы распрощались, он потерял приблизительно десять фунтов веса. В его глазах появилось диковатое выражение и, когда он обменивался со мной рукопожатием, он всё ещё продолжал обшаривать глазами комнату — таким, знаете бегающим взглядом. И бормотал: «Я говорю вам, его смешок невозможно было перепутать ни с чем. Он что-то у меня взял. Он что-то у меня взял».

После этого я видел его только два или три раза. Он никогда не прекращал искать, и он никогда не нашёл недостающего объекта.

Вскоре он стал сдавать. События, которые я описал, произошли почти пять лет назад, а в прошлом месяце он умер.

Наступила недолгая пауза. Авалон спросил:

— Так и не найдя недостающего объекта?

— Так и не найдя.

Трамбуль неодобрительно произнёс:

— И вы пришли к нам, чтобы решить эту загадку сейчас?

— В каком-то смысле, да. Жаль было упускать такой удобный случай. Андерсон мёртв, и, независимо от того, что говорится здесь, за пределы этих стен оно не выйдет, — все мы с этим согласны. Поэтом теперь я могу попытаться сделать то, чего не мог раньше... Генри, могу я попросить огня?

Генри, который почтительно, но несколько рассеянно слушал весь разговор, достал коробок спичек и зажёг сигарету Бартрама.

— Позвольте мне представлять вас, Генри, тем, кому вы так эффективно служите. .. Джентльмены, представляю вам Генри Джексона.

Все были явно шокированы и лишь Дрейк произнёс: «Тот самый Джексон..»

— Точно, — сказал Бартрам. — Я знал, что он работает здесь и, услышав, что именно это место ваш клуб выбрал для ежемесячных встреч, я просто нагло напросился на одну из них. Только здесь мог встретить джентльмена с плотоядным смешком, причём в дружеской и уважительной обстановке.

Генри улыбнулся и наклонил голову.

Бартрам сказал:

— Генри, в процессе следствия были моменты, когда я не мог не задать себе вопрос: «А может быть, Андерсон был неправ и, возможно, никакого воровства не было вообще?» — Однако я всегда возвращался к пресловутому плотоядному смешку, а я доверял суждению Андерсона.

— И в этом вы были правы, — мягко сказал Джексон, — поскольку я действительно кое-что украл у своего бывшего партнёра, джентльмена, которого вы здесь называли Андерсоном. И я никогда ни на мгновение не пожалел о своём поступке.

— Значит, полагаю, это было нечто, имеющее ценность.

— Оно имело огромнейшую ценность, и ни один день не проходил без того, чтобы я не вспомнил о своём воровстве и не порадовался тому факту, что у плохого человека больше нет того, что я у него взял.

— И вы сознательно пробудили в нём подозрения, чтобы ваша радость стала более полной.

— Да, сэр.

— И не боялись, что вас поймают?

— Ни секунды, сэр.

— Ей-богу, — внезапно взревел Авалон, совершенно не сдерживая своего громкого голоса. — Я ещё раз повторяю: «Бойтесь гнева терпеливого человека». Я терпеливый человек, и я устал от этого бесконечного перекрёстного допроса. Бойтесь моего гнева, Генри. Что это было, что было в вашем дипломате?

— Ничего, сэр, — сказал Генри. — Там было пусто.

— О небо, смилуйся надо мной! Куда же вы поместили то, что у него забрали?

— Мне не нужно было никуда помещать его, сэр.

— Ну, тогда что вы похитили?

— Лишь его душевный покой, сэр, — мягко сказал Генри.


* Король Коль (0ld king Cole) — герой одной из английских народных потешек, (см. Roud Folk Song Index number of 1164). Представление о нём можно получить из стихотворения Г.К.Честертона (цит. по изданию: Честертон Г.-К. Избранные произведения. В 3-х т. М.: Худож. лит., 1990. том з, с. 423-456.):

Старый дедушка Коль

Был весёлый король.

Громко крикнул он свите своей:

- Эй, налейте нам кубки

Да набейте нам трубки,

Да зовите моих скрипачей, трубачей,

Да зовите моих скрипачей!


** Acquisitor — приобретатель — (англ.)


Загрузка...