Юта ТенПоцеловать небеса. Книга 1

Часть 1. Голгофа милосердная

Благодарю автора, пожелавшего остаться неизвестным, за предоставленный материал.

Несколько лет назад я получила по почте толстый конверт с мелко исписанными желтыми листами. К ним была приложена краткая записка: «Я знаю, что Вы лучше меня распорядитесь этим. В этом вся моя жизнь».

Я никогда не слышала, чтобы она жаловалась. И на вопросы дней идущих, что рубят с плеча, рассекают воздух со свистом, она всегда находила ответ.

Она и Жизнь – без устали дерзили друг другу.

Я знала ее очень давно…

Прочитав ее труд от начала и до конца, я приняла решение оформить его и с согласия автора предать гласности, потому как история эта показалась мне в своем роде уникальной.

Глава 1

Это надо пережить, осмыслить, ощутить, выстрадать, чтобы потом сказать: «Нет ничего ужаснее, чем человек без Родины, без отчего дома, один на один с судьбой, без поддержки и без будущего…»

Седой корейский лама осторожно взял мою руку, повернул ладонью к себе. Я поспешно сжала кулак, тихо спросила: «Может не надо?» «Отчего?» – хрипло удивился он.

Я разомкнула пальцы, он в долгой задумчивости смотрел на причудливые узоры… Закрыл глаза, вздохнул.

«Ну, и?..» – тихо спросила я.

«М-да… Трудно… Но все будет хорошо», – неуверенно прошептал он, и его ответный взгляд наполнился испугом.

Я родилась у женщины, имеющей смутное представление о детях. Родилась не как все, а ногами вперед, как будто только что умерла в другом, параллельном мире. С этого момента и началась моя необыкновенная, непредсказуемая жизнь, похожая на придуманный кем-то роман.

Все мое далекое детство прошло в среднеазиатских степях. Родители-геологи, люди выпивающие, непритязательные к быту и жизненным условиям, часто переезжали с места на место, каждое из которых мало чем отличалось от предыдущего. Я меняла школы, друзей, привычки, менталитет и мировоззрение так же легко и постоянно, как деревья меняют свою листву. И все, что я вынесла из детства – это оглушительное ощущение свободы и простора, которые таит в себе бескрайняя горячая степь, память о широте и мудрости гостеприимного азиатского народа. Свернув воспоминания цветным платочком, я положила их в самый потаенный карман разума. Там осталась моя Родина, до сих пор мне снятся холмы, усеянные тюльпанами, бесконечные отары овец, наши геологические домики с обрывками цивилизации, далекие школьные друзья, дети таких же геологов, как мои мама и папа. Снятся школьные классы с промерзлыми окнами и печным отоплением, лютые степные зимы и жуткие воющие ветры, долетающие с Байконура после запуска очередной космической ракеты.

Я быстро выросла и стала крепким закаленным подростком. Все эти сказки про ужасную урановую экологию степей Азии так и остались сказками. Я стала симпатичной длинноногой и абсолютно здоровой девицей, всегда первой в классе, радостью для родителей, которые к тому времени уже окончательно развелись.

Из зеркала на меня всегда смотрели ясные, голубовато-зеленые глаза, оттуда же улыбались пухлые смешные губки, слегка дразнился курносый носик. Медленно растущие, русые волосы никак не могли перейти отметку «ниже лопаток», что неимоверно злило меня и часто портило настроение.

* * *

К концу десятого года обучения я смело покуривала в школьных туалетах и опробовала несколько видов крепких спиртных напитков на дружеских вечеринках.

Но, в общем, жила без большого греха. Мною была прилежно прочитана вся домашняя библиотека, собранная мамой в ажиотажном пылу погони за книжной модой. Это были лучшие мастера мировой литературы. Классики! Боги! Мои единственные признанные учителя. Внезапно я начала писать сама. Моими школьными сочинениями с упоением зачитывалась классная руководительница, она делала это напоказ, перед всеми учениками, что откровенно смущало меня… Вся моя личная писанина сводилась к небольшим стихам и коротким рассказикам. Я научилась видеть мир по-другому, изнутри, что отдалило меня от сверстников и, наверное, отдаляет до сих пор.

Родители наградили меня не только прекрасной внешностью, но и бунтарским характером, за которым укрылось ранимое нежное сердце. Первая любовь, выпускной бал, попытки получить высшее образование – все было провалено с треском! Тогда же, на первой попытке взлета, я заклеймила себя полной неудачницей и пошла по собственным университетам, еще не догадываясь, что побег от себя невозможен. Я рано познакомилась с деньгами, потому что жила с ними в одной квартире. Но в степи их не на что было тратить, и они не имели там такого значения, как в большом и искушенном тратами городе.

Самым светлым пятном из прошлого остался в памяти брак с достойным человеком, любившим меня три года, и наше с ним творение – дочь Машка, маленький, пухлый пупсик, который слишком быстро превратился в красивую девушку, мою подлинную радость в этой жизни. Ни она, ни я не могли себе даже представить всей гениальности и всего безумия того детективного сюжета, который предложит нам судьба, и в котором нам придется участвовать вместе, рука об руку, много-много лет…

После болезненного разрыва с мужем мы переехали в Ташкент, где у моих родителей была большая запущенная квартира в самом центре города. Из-за периодического отсутствия матери и отца жилье пришло в полный упадок, а учитывая их собственное состояние развода, жизнь там стала совершенно невыносимой… Город напугал меня. Это сейчас Ташкент – далекая заграница. А раньше это была главная восточная столица великого Советского Союза. Туда съезжались короли бизнеса со своими королевами. «Город богатых мужчин и красивых женщин», – так говорили про Ташкент. И посреди всей этой роскоши я с ребенком на руках была не просто напугана – я была обезглавлена.

Город постоянно требовал денег. Я не представляла, как буду жить здесь. Ведь я по-прежнему хотела быть только первой! И после недолгих раздумий, мною был выбран путь наибольшего сопротивления.

Год одна тысяча девятьсот девяносто второй… Большой бизнес только поднимал голову, а знание английского языка оценивалось на вес золота. Я продала свой любимый, большущий дорогой перстень с ярким, сочным рубином, и отправилась учиться на экспресс-курсы переводчиков. Не прошло и полгода, как я успешно сдала и теорию, и практику по всем предметам, включая искусство обольщения. Но это не значило бы ничего, если бы тогда же мне сказочно не повезло с работой. Еще одно светлое пятно из прошлого…

Мой шеф, Олег, сорокапятилетний седоватый предприниматель, кореец по национальности, а в жизни – просто большой умница сразу разглядел мою потаенную суть. Его привлекли и врожденная преданность, и знания, и моя болезненная потребность старательно выполнять должностные обязанности. Он высоко оценил мою работоспособность и сделал из меня настоящего профессионала. Я стала его заместителем по всем скучным, на его взгляд, вопросам, включая переговоры с иностранцами. Благодаря его бизнесу, вскоре, меня знал уже весь город. Я разъезжала на служебном «Форде», курила дорогие сигареты и одевалась в элитных, еще только появившихся, так называемых «комках».

Правда, здесь было одно большое «но». Теперь мне приходилось много работать, и я почти не видела свою любимую доченьку. Мы очень скучали друг без друга, до боли, до слез! Она росла диким полевым цветочком в обстановке, оставлявшей желать лучшего. Мать неудержимо сетовала на трудности, связанные с «домашними хлопотами» и с Машей. И в каждом нашем разговоре на повышенных тонах, где-то между строк маминых вибрирующих реплик, я явственно читала ее беспредельную зависть к моим нарастающим материальным благам…

Мама уже тогда в одиночку начала попивать недорогое марочное сухое вино, в основном за мой счет. Возвращаясь поздними вечерами, я, почти всегда, видела одну и ту же бездарную картину руки неизвестного мастера: поддатая мама, а рядом с ней моя доченька в колготках, повисших на коленках и в грязном халатике. Мама немедленно-услужливо предлагала мне холодного пойла, чтобы, тем самым, уровнять наше с ней мировоззрение. И в те же далекие годы я начала иногда соглашаться на эти, сомнительной выгоды, предложения. Огромная видимая разница между моим жилищем и офисом, откуда я только что пришла, не давала мне уже ни спать, ни, собственно, жить.

Глава 2

Я упрямо шла вперед. Казалось, никто и ничто не смогли бы остановить меня на этом пути. И вот, однажды, после проведения очередных успешных переговоров с англо-говорящими французами на уровне Министерства Иностранных Дел, совершенно неожиданно, на мой рабочий стол легла премия, выраженная в зеленых стодолларовых купюрах. Очень большая премия, та, о которой я даже не смела мечтать…

– Я знаю, что у тебя проблемы с квартирой. Купи ее! – тихо сказал мне шеф, – Ты это заслужила.

– Уфф… – только и прошептала я.

Прознав про мою царскую премию, мама быстро сообразила, что теперь она может получить не только свободу от внучки, но и продать квартиру, разделить деньги с отцом. А дальше… просто уехать в Россию, куда медленной рекой потекли вся и все. Чтобы устроиться в России ей были нужны серьезные деньги. Мама сноровисто подыскала мне вариант другого жилья, цена которого соответствовала полученной мною премии. Рожденная в Китае, в русской семье посольского водителя, она обладала непобедимым, неоправданным оптимизмом этого жилистого народа.

Далее, без особых церемоний, она выкрала мой паспорт и за умеренную взятку выписала меня из отчего дома вместе с внучкой, чтобы мы ни в коем случае не помешали при продаже, оформлении документов и дележе средств…

И все бы ничего. Но эту большую, престижную квартиру папа и мама получили когда-то только потому, что у них родилась дочь. То есть я.

Ничуть не печалясь о нашей судьбе, родители мирно разделили деньги, согласно причитающимся им метрам. Мама, конечно, получила больше, ведь мы занимали там целый зал!

А вот успех этого мероприятия маму угораздило отпраздновать именно со мной. Она не сказала прости, или на худой конец – спасибо. Двести долларов – это все, что осталось после нее… Нет, я не обиделась. Я просто запомнила. В результате этого «мирного» сотрясания воздуха, всего через три с небольшим недели, мы с дочкой уже занимали собственную двухкомнатную квартиру с огромным балконом, на четвертом этаже. Повсюду, куда хватало глаз, царил хаос переезда. Ах, как мы были тогда счастливы вопреки всему!

Ситуация резко пошатнулась, когда из Ташкента хлынула первая серьезная волна эмигрантов. Вместе с ними стали собираться и мои коллеги – евреи Вениамин и Саша. Заметно нервничал Олег, потому что правительство перекрыло многие каналы по внешним экономическим связям и заморозило его валютные банковские счета. Мы сидели, словно на пороховой бочке и было уже понятно, что былого величия Фирма не обретет никогда. Олег посматривал в сторону Канады. Остальные – кто куда. Мои услуги становились все менее востребованными. От злости меня подмывало язвить и канючить. Но никто не обращал на меня внимания. В один из особо никчемных дней, неожиданно для всех и для себя самой я ушла из Фирмы, не вдаваясь в долгие объяснения, даже не получив расчета и последнего дружеского «Прощай!» Ушла в никуда… Я не захотела ждать, когда корабль окончательно потонет и раздавит меня.

К этому времени, мама уехала в Россию. А именно, в город Воронеж.

А мне все хотелось верить, что это кажется или снится. Кажется, что нет рядом непутевой мамы, нет работы, зарплаты, друзей. Кажется, что я спиваюсь и падаю в черную пропасть, из которой с таким трудом выбиралась на свет… Снится эта огромная пустеющая квартира и жалкие остатки средств на банковском счету. Мучительно-реальным оставалось только лицо моей дочери, которая совсем недавно отправилась в первый класс. И от моей тоски, и от моей подавленности, лицо это выражало недетское, нечеловеческое страдание. Я смотрела в ее любимые глаза до головокружения, до болезненных спазмов в висках и судорожно искала выход обратно, наверх. Ташкент угрюмо молчал. Пустели квартиры, уезжали люди. Чужие, свои, разные. Последняя из подруг, улетев в Израиль, словно нанесла травму, несовместимую с жизнью. Кульминацией происходящего стал новый закон, который требовал обязательного изучения узбекского языка при любом трудоустройстве… В то время я уже стабильно пила, по поводу и без. Деньги постепенно обретали иной, важный смысл. Их теперь требовалось совсем немного – только на еду и выпивку. Но и эта сумма вскоре оказалась для меня проблематичной. В моей квартире было полно всякой всячины. Продавая вещь за вещью, я прожила безбедно еще полгода. Попытка торговли на рынке в качестве предпринимателя закончилась для меня полным провалом. А лифчики и трусы с последнего закупа до сих пор лежат где-то в коробке, в дальнем пыльном углу…

Найти любую работу было чрезвычайно сложно. Я пила все больше, прекрасно понимая, что совершаю ужасную глупость. Я была из серии стыдливых алкоголиков, которые пьют втихаря, тайно надеясь, что никто этого вовсе не замечает. И от этого стыда за вчерашнее – наутро становилось хуже вдвойне, правда лишь до первой или второй рюмки, услужливо поднесенной сердобольным кем-то… В тот же период я внезапно обзавелась молодым мужем Андреем, который и помог мне продержаться на плаву еще несколько месяцев.

Совесть прогрызла во мне черную дыру, страшный Бермудский треугольник! И, запутавшись в мыслях, делах, проходимцах, окруживших меня плотным кольцом, я решила уехать, уехать к маме, еще не зная тогда, насколько остро и больно ударит меня квартирный вопрос в холодной, безжалостной России. Он станет краеугольным камнем всех моих будущих проблем, уже стоящих на пороге.

Это надо пережить, осмыслить, ощутить, выстрадать, понять, чтобы потом сказать: «Нет ничего ужаснее, чем человек без Родины, без отчего дома, один на один с судьбой, без поддержки и без будущего…»

Глава 3

Горюшко ты мое, горе…

…Квартира была продана моментально. Три шустрых посредника, один из которых оказался расторопнее остальных, хаотично приводили массу клиентов, и сделка в итоге состоялась. После небольших коридорных разборок посредник отбил свою сумму у покупателя и был таков.

Я снова держала в руках конверт с пачкой банкнот, данных мне когда-то шефом, но умноженных на три и не чувствовала себя богатым человеком. Протрезвевшей головой я понимала, что это последнее, что у меня есть и вряд ли еще когда-то будет…

На наши полувоенные сборы из России приехала мама, как старший консультант по выезду, и мы начали свой долгий мрачный этап восхождения на Голгофу… Купюры из конверта, полученные за квартиру, начали таять в тот же вечер. Для начала, мы с мамой «обмыли» событие, но не второпях, как раньше, а с чувством, со смыслом и даже с тостами. Стол изобиловал продуктами, напитками и сладостями для моей малышки, чего мы давно не могли себе позволить. Мы впускали подошедшую вплотную проблему широко, по-царски, распахнув ей свои объятия и все лабиринты запутавшихся душ.

С каждой выпитой рюмкой я ощущала, что глобальность проблемы сильно преувеличена, а сам переезд превращается в некую мирную, добровольную затею. Машка аппетитно причмокивала пухлыми губами, старательно поедала шоколад, я мешала водку с шампанским под звуки избранных баллад «Скорпионс», мамуля почти дремала в кресле, перегруженная спиртным и мясом.

Наутро мы все чинно восседали на таможне перед мордатым узбеком и пытались заказать контейнер, который, возможно, и доедет до России через один-два месяца. Было такое ощущение, что его отправляли в путь пешком.

По важности и молчаливости этот момент можно соотнести лишь с моментом получения упомянутого контейнера через тридцать пять дней на одной из промежуточных грузовых станций города Воронеж.

В итоге переговоров двести долларов и сто сверху ушло на прочный железный ящик, способный вместить пять тонн моего нажитого имущества.

* * *

Вообще, я человек аккуратный, и любое дело, благое и не очень, я стараюсь выполнять с особым, болезненным педантизмом. Вот почему, мы, обреченно-тщательно, упаковали все вещи коробочка к коробочке, шкафчик к креслу, тумбочку к дивану и с большим трудом упорядочили все это в поданный прямо к подъезду контейнер. Каково же было мое неподдельное удивление, когда на таможенной станции, перед тем, как опечатать двери железного ящика, его вновь открыли и начали выгружать содержимое обратно, прямо на платформу, под лапы таможенных собак… Это был тот самый первый раз, когда я заплакала на пути в далекую Россию. Справные молодцы взрезали ножами веревки и скотч на коробках, упрямо выискивали оружие, или, на худой конец, наркотики. Они грубо переворачивали книги и вещи, часть которых падала на грязный бетон. И вот, когда я увидела дочкины бусики, порванные и беззащитно разлетевшиеся по платформе под сапоги алчных таможенных офицеров, я прокляла ту страну, где прошло все мое детство и часть сознательной взрослой жизни. Я поняла, что больше никогда не вернусь туда, не увижу легкое, волшебное марево теплого ташкентского утра, даже если эта страна окажется единственной на карте Мира.

По дороге в пустой дом, где нам оставалось провести последнюю ночь на оставленном, старом, никому не нужном диване, я уже не плакала. Мои глаза заволокло пеленой страха перед неизбежностью чего-то, неизвестного нам… Мы вновь выпили вина, но это уже больше походило на поминки сразу после похорон. Никого и ничего не было вокруг, лишь безжалостный, бесконечный космос мерцал в распахнутые окна холодными яркими звездами.

У нас была собака, большой доберман, которого мы тоже повезли с собой, ибо собака эта являлась частью нашей семьи. Так поступали многие вынужденные переселенцы, ведь у каждого второго обязательно существовал домашний питомец. Я аккуратно оформила все песьи справки и документы, купила билеты и намордник, но при входе в вагон, когда я уже занесла ногу над высокой подножкой, над моим ухом раздалось безжалостно-дразнящее:

– С собакой нельзя! – в исполнении двух проводников узбека и узбечки, видимо, мужа и жены.

Они смотрели на меня с таким равнодушием, что от страха не попасть на этот поезд, волосы зашевелились на моей голове. Стоимость проводников я мгновенно определила в двадцать долларов, которые они с любовью сунули в грязный карман. После чего «с собакой» сразу стало можно.

Мы заранее выкупили четыре спальных места, полное купе, чтобы никому не мешать своим табором. Когда мы разместились, мама выбежала на темный перрон за запасами воды и сигарет. Внезапно дверь купе отворилась, и мы увидели новое действующее лицо узбекской национальности, представившееся таможенником.

– Чья собака? – глупо спросил он.

– У меня есть билет и справки, – пролепетала я, уже понимая, что сарафанное радио разнесло слух о моей сказочной щедрости.

– Или ты даешь мне сейчас сто баксов, или я выброшу твои вещи на улицу, будешь тут сидеть до завтра, пока проверят все документы!

Он шутил! Он не имел права! Он блефовал!

Мы смотрели на него втроем беспомощные и жалкие, нищие переселенцы, покидающие территорию своей и его родины не по нашей вине. Собака, привязанная под столиком, приглушенно рычала, но таможенник даже не догадывался, на что она была способна, сделав ставку на хлипкий кожаный поводок. Дочурка порывисто вздохнула и перевела взгляд на меня.

– У меня мама на перроне, все деньги у нее, – ответила я, пытаясь спасти ситуацию.

– Не п…….. Давай деньги!

И я отдала ему сто долларов, самую мелкую свою купюру, чтобы больше никогда не видеть ни его, ни его земляков, ни этого тупого безразличия в глазах. Я была не просто напугана, это была уже паника. Он моментально исчез, а вернувшаяся через минуту мама закатила мне такую истерику, что я поняла – я не того боялась. Меня бессовестно надули первый раз в жизни! «Продавшие» меня проводники, узнав об этой истории, так искренне смеялись, что я снова заплакала, уткнувшись лицом в холку любимой собаки. Далее. С точки зрения все тех же проводников, одно выкупленное пустое место в нашем купе смотрелось неестественно глупо при полном отсутствии билетов в железнодорожных кассах. Оно буквально мешало им думать о чем-то другом, и в результате упорной словесной перепалки к нам был подсажен некто пятый в вонючих носках, которые свисали с верхней полки больше половины пути. Этот некто обогатил проводников еще на полтинник. Таким образом, мы стали самыми прибыльными пассажирами в вагоне…

Глава 4

Трое с половиной суток сорокаградусного качающегося ада… И я уже не понимала – кто мы и зачем мы здесь? Пот и слезы моей дочки смешивались в одно целое на чумазой мордашке. Измученный взгляд преданной собаки, привязанной под столиком, напоминал мой собственный. Собака не ела и не пила на протяжении всего пути, чем довела меня до безмолвного отчаяния. Я одеревенела.

Мама хаотично металась по вагону и по всему поезду, пытаясь решить хоть что-то с едой или питьем для всех нас. Она выпрыгивала на больших станциях в погоне за арбузами или пирожками, и мне все время казалось, что она непременно отстанет от поезда, а мы останемся совершенно одни в этой грязной бурлящей клоаке торгашей и подозрительного вида бродяг. Поезд уже начинал плавное движение, а я, не мигая, смотрела в сторону тамбура из полуоткрытой двери купе, но после того, как надежда моя умирала, мама всегда появлялась, шла бодрой, покачивающейся, моряцкой походкой, весело размахивая своей добычей.

Но главным в поезде являлась не еда, а безопасность. В хлипкие двери нашего купе постоянно вламывались какие-то люди, но собака яростно пресекала все чужеродные попытки. Без нее мы вряд ли бы доехали до пункта Б без ощутимых потерь.

Я уже не могла сидеть, не могла стоять, не могла взять на руки дочь, потому что сорокаградусная жара не позволяла сделать этого. Мы мочили серые вагонные простыни в теплой затхлой воде, взятой у проводников, и без конца вытирали друг другу тела. Я не могла даже выйти покурить, потому что на первом же перекуре ко мне привязался неблаговидный узбек с весьма откровенным предложением и, получив такой же откровенный отказ, пообещал немедленно скинуть меня с поезда. Снова выручила верная собака, вышедшая покурить вместе со мной… А скинуть с поезда было действительно крайне просто – оконных стекол в тамбуре не было.

К завершению третьих суток никто из нас не хотел жить. Но за все «было уплачено», и мы продолжали двигаться к намеченной цели… Четверо пилигримов, четыре песчинки в огромной человеческой пустыне… А поезд все шел…

До переезда в Россию и после него – это две отдельные половины одной не придуманной жизни. Здесь изменились все мои ценности и я была вынуждена принять правила навязанной игры.

И первое же правило ошеломило меня… Люди здесь измерялись наличием обязательных квадратных метров жилой площади на душу населения. Люди дрались за это всю свою жизнь. Приобретенное возводилось в разряд культа, никому не отдавалось до самой смерти и хранилось сто лет. Только при наличии этого меня могли бы принять здесь за нормального человека. Второе правило гласило – прописка…

Выросшая на ровной ниве советского пространства, где каждый получал квартиру в порядке недолгой живой очереди, я не могла осмыслить такого ажиотажа. Глупая, наивная, открытая всем ветрам и ударам судьбы я сошла на платформу воронежского вокзала, и затхлый ночной чужой воздух неприятно резанул ноздри.

Мамина квартира, которую она снимала в Воронеже, оказалась слишком мала для четверых переселенцев, а сам город – неприветливым и дорогим. Поначалу, мы строили планы о переезде на другую, менее тесную квартиру, отстаивали длинные очереди в миграционной службе, выслушивали толки о трудном российском житье-бытье от земляков, встреченных там же. Мы устали сразу и друг от друга, и от непонимания всего, происходящего вокруг. Мы осознали, что мы здесь попросту чужие и никогда, никогда они не примут нас за своих… Только такие отчаянные женщины, как мама и я, могли рискнуть в одиночку отправиться в другую страну на поиск призрачного счастья. Но нас нельзя было напугать. Нас можно было только убить.

После огромного сытого Ташкента вся Россия показалась нам скопищем маленьких, разбросанных тут и там, государств в государстве. От отчаяния мы решили уехать. Здесь же, неподалеку – несколько часов на перекладных в сторону затерянного районного центра. И все по одной очень веской, на мой взгляд, причине…

Дело в том, что в далеком прошлом, еще не расставшись с мужем и будучи беспечно молодой, я неосторожно имела связь с его лучшим другом, Олегом. Таким гениально-простым способом я «отблагодарила» мужа за его измены.

Этот далекий, слегка запылившийся, треугольник с годами не совсем распался. Муж, Юра, уехал в Ульяновск вместе с женой того самого Олега, сам Олег проживал в Н, куда мы теперь наметились переезжать. По иронии судьбы, Воронеж отстоял всего в ста километрах от Н и в нескольких сотнях верст от любимого когда-то мужа Юрки.

Тогда, давным-давно, Олег очень любил меня и даже оставил ради этого жену с двумя детьми, которую вертко подобрал мой бывший муж Юра… В итоге я не выбрала никого, остальные участники событий были унесены ветром, как им думалось: подальше от меня. Но теперь-то я была рядом! И, безусловно, я очень хотела их видеть. Ну, хотя бы кого-то одного. Стоит лишь добавить, какое сильное впечатление осталось у меня от тех событий, если я поехала навстречу неизвестности с наивно распахнутой одинокой душой! Ведь за все эти годы мы не обменялись ни единой строчкой! Год одна тысяча девятьсот девяносто шестой: пока еще нет Интернета, социальных сетей, сотовой связи…

Дура! Трижды дура… Но, иначе это была бы не я!

Глава 5

Да, вот он – Олег.

Высокий спортсмен, бритый наголо с безумно красивым телом и глазами. Все тот же Олег, идущий по жизни на контрасте силы и нежности. Он пожалеет меня, прижмет к себе! Всю, как есть, со всеми моими бедами и печалями. Примет, обнимет, закроет ото всех своей широкой спиной, и в моей жизни наступят, наконец, мир и покой. К финалу своих размышлений я додумалась уже до того, что он преданно ждет меня все эти годы (более пяти лет) и, увидев, обрадуется мне несказанно. Задумано – сделано.

Я отправила маму в быструю командировку до города Н. и обратно. Мама тогда была еще веселой и легкой на подъем… Тем же вечером, перед нами на столе лежал краткий и беспроигрышный план переезда. Мама привезла несколько адресов квартир, сдаваемых по вполне приемлемым ценам. Нам осталось лишь получить контейнер на пригородной станции и двигаться дальше – в Н.

Я хорошо помню, что в тот период меня абсолютно не интересовало наше будущее. Я буквально принюхивалась к новой России, ибо она совершенно не походила на прежнюю, в которой я когда-то училась. Легко выстраивались планы, легко рушились. Деньги, привезенные мной, здесь совсем не были деньгами. Они незаметно таяли из конверта, делая его все более невесомым, а я даже не трудилась их пересчитывать. Мне было настолько все равно, что сейчас я ужасаюсь тому своему состоянию. Я была то ли всегда пьяна, то ли беспричинно счастлива, то ли тихо помешана от такого поворота событий.

Мне не нравилась та правда, что я растеряна и абсолютно сбита с толку. Моя бравада и весь внешний антураж лишь скрывали животный панический страх перед неизвестностью. Я точно знала, что денег остается мало, и даже примерно знала, когда они совершенно закончатся. Для этого их не требовалось пересчитывать. Но я не хотела думать об этом.

Мы ждали контейнер, нам больше некуда было торопиться, ибо мы были на месте. Мама оформляла свой официальный перевод по работе из Воронежа в Н., чтобы не остаться там на произволе судьбы.

Я спокойно-осознанно понимала, что еще долго не найду в России ни своего места, ни работы, ни новых друзей. Еще долго я не смогу обрести собственной крыши над головой и, наконец, счастья. Мне оставалось только наблюдать, делать или не делать выводов, искать ответы на поставленные вопросы и не находить ничего. Только зияющая черная пустота вместо дороги в будущее. Мне оставалось лишь горько пить, бояться протрезветь и вновь натолкнуться на груду проблем, решать которые я попросту не хотела. Моя внутренняя сила словно уснула во мне до рассвета, а рассвет все медлил со своим приходом. И даже Олег, к которому я так стремилась, был нужен мне вовсе не для совместного счастья, а для рывка, как призыв к действию, а проще – судьбоносный пинок.

Жизнь должна иметь веские основания… Из таковых у меня была только дочь.

Когда я выпивала, обстоятельства уже не казались мне такими мрачными, а все далекое становилось близким и понятным. Именно в таком состоянии я находила взаимопонимание с родной мамой. Она во всем поддерживала и одобряла меня, ведь она тоже выпивала. Мы даже дружили и строили планы. Но утром, когда мир представал в еще сером, но уже неприятно-реальном измерении, мама становилась воинствующей и суетливой. Она не давала опомниться, прийти в себя, отнимала похмельное вино и убеждала меня в моей придурковатости. Мне же хотелось белого флага, маленькой иллюзии перемирия, отсутствия скандалов, отсутствия, собственно, ее самой и проблем, связанных с нею.

Еще долго-долго все будет так и не иначе. Я буду закрывать глаза, отворачиваться к стене и молить Бога об избавлении от чего-то без названия.

Вот снова дождь. Я хорошо помню эти оглушительные внезапные летние дожди того лета. По невероятно синему небу сначала набегали небольшие пушистые облака, они становились все объемнее и кучнее, потом, вдруг, одно из них соединялось с другим и, обнявшись, они проливали на землю беспричинные, звонкие слезы. Так же внезапно из-за кулис выстреливало солнце точным острым лучом, метило в глаза, лицо, руки. Я сладко зажмуривалась, потому что с высоты шестого этажа я могла отчетливо видеть радугу. И тут же сразу мысль – вот оно, невесомое счастье. Все мы люди, и каждому должно быть определено место под солнцем.

Тут и там появлялись ухажеры или попросту собутыльники. Россия оказалась страной непобедимых оптимистов и халявщиков, что стало для меня неприятно-диким откровением. Мужчины запросто выпивали за мой счет, иногда не благодаря, и даже не прощаясь. В Ташкенте такое вообще не представлялось возможным. Причем, пили абсолютно все, не скрывая и не стесняясь. У меня складывалось такое ощущение, что я вращаюсь в черно-белом калейдоскопе и уже не по спирали, а по кругу. Круг плавно переходит в мертвую петлю, из которой вытаскивает спасительная утренняя бутылка, принесенная кем-то за мой счет.

Я, конечно, общалась не с теми людьми, жила не там и не так. Но это были самые обычные люди, соседи по дому, мамины сотрудники, моя нация, к которой я приехала, чтобы спасти свою дочь и себя от жестокого произвола бывшей Родины. Я не могла всерьез критиковать их, ведь мне предстояло теперь жить с ними, среди них и точь-в-точь, как они. Я была благодарна им за любое внимание. Фраза «чужой среди своих» здесь пришлась бы абсолютно к месту, или родилась, если бы еще не существовала. На счастье или на беду в моей голове аккуратными стопками все еще складировались прочитанные сочинения классиков русской и зарубежной литературы, среди которых особняком стояла Маргарет Митчелл и ее «Унесенные ветром». Чем дальше я продвигалась по явно ложному пути, тем больше понимала, что такие книги нельзя было придумать. Я крепко «взяла» за руку Скарлетт О’Хара, говоря себе, что и у меня тоже все получится! Вот откуда брались эти регулярные пьянки? После «первой» казалось, что мир вздрогнул и повернулся на сто восемьдесят градусов. Люди становились близкими и подозрительно понятливыми. А после «четвертой» почти всегда возникали разногласия по поводу внутренней политики или безответной любви.

Я быстро полюбила пить одна, сидя перед телевизором, ставя бутылку возле кресла, беседуя сама с собой и наблюдая решение глобальных проблем в собственной голове. Потом появилось и еще одно правило – идти за второй бутылкой до того, как закончится первая, и ноги откажут повиноваться. Но пьянела я медленно, оттягивая факт окончательного отупения, никогда и нигде не падала лицом в грязь в прямом или переносном смысле этого слова. Мое персональное ощущение самой себя было настолько глубоким и возвышенным, что я даже не давала себе труда задуматься о том впечатлении, которое произвожу на окружающих меня людей. Они видели лишь верхнюю часть айсберга. И теперь я понимаю, что она была неприглядна, отвратительна. Я могла вызывать у них только два чувства: омерзение или жалость, одно из которых никак не исключало другого. Но, даже засыпая в пьяной безмятежности, я всегда помнила и знала одно – я не такая, как все и у меня все обязательно получится!

Глава 6

Ну, кто они были, первые люди, встретившие меня здесь? Мамин сосед Василий, женатый мужчина, бывший летчик, который в свободное «ухлестывал» за мамой, побаиваясь сплетен и справедливого гнева своей супруги. Его друг Женя, тоже летчик и тоже женатый, который по жребию судьбы выпал для компании мне. Просто знакомая – тетя Шура, прожившая всю жизнь честным трудом, накопившая некий скарб и теперь имеющая все, что должен иметь нормальный человек. Еще люди, знакомые этих знакомых, приходившие на нас просто посмотреть. Мы были для них как заграничная диковинка. Пришедшие ниоткуда, не имеющие ничего, рассуждающие о чести и не умеющие жить…

Женя все время норовил ухватить меня за любую часть тела, намекал на большую внезапную любовь, осоловело хлопал ресницами и рассказывал истории своего вертолетного прошлого. Он пил за мой счет, он оставался ночевать в коридоре на коврике, он обещал остаться со мной на всю жизнь, а утром, стыдливо морщась, приглаживал растрепанные волосы и, если продолжение банкета откладывалось, то неуклюже, как подбитый вертолет, вышмыгивал в открытую дверь к нелюбимой и ненавистной жене. Он был виновен по всем пунктам, но я разговаривала с ним, я впускала его в наш шатающийся мир, потому что у него тоже болела душа, правда в отличии от нас не от неустроенности в жизни и отсутствия материальных благ, а от пресыщенности последними, свалившимися ему на голову в наследство от доброй тещи и от одиночества…

* * *

Женя и мамин ухажер не чаяли в нас души, ведь мы были умницами и красавицами. Мы и сами так думали…

Дальше был миграционный центр. Мы не всегда проводили время в душещипательных беседах. С утра, как обычно, мама призывала меня к действиям. На нас легла прорва бумажной волокиты, без выполнения которой мы не могли спокойно жить в новой России.

Отстаивая в огромных очередях, чужие среди своих, мы быстро поняли, что нам здесь «не светит». Люди встречались самые-самые разные. Здесь были и великолепные красавицы с мамами и папами, приехавшие, как я, устраивать свою жизнь на чужой территории. Были и устоявшиеся семейные пары, накопившие что-то, потерявшие все по пути, и тщетно ждущие чуда, наподобие меня.

Я казалась себе их символом, потому что уже «уперлась лбом» во все возможные проблемы, которые их пока еще даже не коснулись, и, наверное, могла бы возглавить общественное движение вынужденных переселенцев в масштабе целого региона, но вместо этого я покорно стояла и тупо смотрела в стену перед собой. Я была заранее всем благодарна и уже ничего не хотела…

* * *

– У вас есть прописка?

Этот вопрос я услышу не раз и не два.

Этот вопрос мне будут задавать всегда, везде, при каждом удобном случае, как только увидят мой паспорт с четырьмя буквами СССР. Я услышу его при устройстве на работу, при попытке получить детское пособие, при постановке на учет на бирже труда и, конечно, при попытке получить денежную компенсацию, положенную мне по праву от государства, в которое я привезла свою дочь. Мой ответ будет всегда разным. Прописка у меня будет то временной, то постоянной, то ее не будет вовсе, и неизменно, за каждым положительным ответом спрячется целая история о том, с какими усилиями я получила ее в очередной раз.

Здесь и сейчас, в скорбной миграционной очереди, а потом и в кабинете у зажравшегося чиновника, бесстыдно ворующего и списывающего немалые компенсации с «помощью» таких неудачников как я, мой ответ будет «Нет». Он мило улыбнется, поставит галочку напротив моей труднопроизносимой фамилии с историческими горьковскими корнями, и тихо скажет:

– Нет прописки – нет денег. Приходите после оформления документов, я поставлю вас на очередь для получения льгот.

– А сколько можно прождать эти льготы? Они подлежат индексации?

– Ждать надо два-три года, а про индексацию нам пока ничего не известно. Деньги вам будут выделены для покупки жилья в России, вы их получите перечислением на ваш счет – сумму с учетом состава вашей состав семьи: два человека, вы и дочь.

Я уже шла по коридору, а вслед мне все летели его слова: «Вы должны, вы не можете, вы получите, вы не получите…» Следом бежала мама, выкрикивая мне в спину матерные упреки в моей собственной несчастливой, глупой судьбе…

А когда я вышла на улицу, под ослепительно-яркий свет летнего солнца, когда, не спеша, закурила дорогую (пока еще) сигарету, я сразу поняла: «Я никому не нужна!» Все, чего я хочу добиться здесь, я должна добиваться только сама. Выбора мне не дадут. Я поняла, что попала в комнату, из которой очень трудно найти выход, но выход будет мною найден. Я взяла на руки свою маленькую шестилетнюю дочь, крепко прижала ее к себе, словно прося прощения за все, что еще произойдет с нами перед тем, как…

Может быть, многовато пафоса или я все усложняю? Но тогда, выйдя из миграционного заведения, я поняла, что получить льготы будет гораздо труднее, чем попасть в Африку или на Луну. Я сразу, немедленно, прямо на крыльце, отбросила эти мысли и никогда больше к ним не возвращалась. Я никогда не надеялась на эти деньги, которые в итоге получили все, кроме меня. Мой миграционный стаж и мой миграционный позор исчерпали себя через пять лет после пересечения Российской государственной границы. Я никогда и никому об этом не говорила, никогда ничего не просила, а лишь покорно молчала, если разговор касался вдруг этой опасной и весьма неприятной темы…

Глава 7

Мы просто выпивали с летчиками, когда мама принесла небольшую серенькую квитанцию из почтового ящика: наш предварительный «приговор и постановление» о немедленном переезде в Н. Короче говоря, приехал наш контейнер…

Что ж, пора прощаться… Немедленно стало грустно. Ребята мужественно вызвались помочь нам с отгрузкой, а мы посчитали невежливым отказаться. Вот как это было…

Мама сразу заказала большой МАЗ, чтобы вещи из контейнера попали в Н. вместе с нами. Все хлопоты должны были уложиться в один день. Получение, погрузка, переезд, аренда другого жилья – и совершенно другой адрес поутру. В общем, все, как мы «любили». Трудно, экстремально, невыполнимо. Но у нас все получилось. Просто, по-другому было нельзя. За неполученный контейнер шли штрафные пени, и они, судя по всему, были немалыми, если мама так раскрутила события. Она у нас была идейным вождем. Стояла небывалая июльская жара. Мы обливались потом на воронежской контейнерной станции в ожидании своего часа, а в кабине МАЗа обливался потом водитель, снова Василий, высокий молодой человек, положивший на меня глаз, чем вызывал страшную ревность у летчика Евгения, стремительно уходящего в прошлое. И вот, наконец, суровая таможня «дала добро» на самовывоз нажитого мною имущества.

Когда «волшебные», проржавевшие в пределах нормы, дверки контейнера отворились, я неслышно охнула, ибо все, что находилось внутри, стало совершенно непригодным для использования. Вымытый мною прибалтийский кухонный гарнитур, вычищенная мягкая мебель производства Беларусь, пакеты и коробки с вещами, уже не помнимыми мной: все находилось в плачевном, стыдном, неприглядном состоянии. Я помню, как мне стало неловко перед моими молчаливыми собутыльниками за всю убогость представшей взору картины. Пауза, пожалуй, слегка затянулась, я умоляюще посмотрела на маму, и та приняла мой взгляд, как призыв к действию.

– Ну, мальчики, за дело! А то водочка прокиснет!

«Мальчики» не заставили просить себя дважды. Василий из МАЗа дал прицельный задний ход, и мои шмотки, а отныне – шабалы – полетели из одной тары в другую.

Если честно, хотелось бросить все прямо там, под палящими июльскими лучами. Не помнить, не видеть, не знать. Но за все «было уплачено», и караван продолжал идти в направлении, указанном перстом судьбы. Женька внезапно застыл, держа в руках какую-то книжицу, выпавшую из общей массы предметов. Это была книга Марины Влади «Владимир, или прерванный полет».

– Можно, я возьму ее себе? – спросил он умоляюще-жалостно.

– Да, возьми, конечно. На память…

У меня не было причин не уважать его последнего желания. Ведь мы расставались навсегда.

– Ой, а мне нечего тебе дать!

– Не надо, Женя, – усмехнулась я. – Я и так тебя никогда не забуду.

И это оказалось правдой…

Все.

Мы уехали, оставив на раскаленном бетоне контейнерной станции двоих людей странно-печального вида с початой бутылкой водки и книжицей в руках. И, оглянувшись, я всерьез поверила в искренность их печали…

…Но водитель по имени Василий не позволил разлиться моей грусти дальше объездной воронежской дороги. Он был уверенным и добрым малым. Ему даже не приходило в голову, что он может кому-то не понравиться.

Для переезда я была одета, пожалуй, слишком шикарно: накладной каштановый хвост, атласная кремовая блуза и трикотажные, бежевые брючки. Внутренне я была готова к потере этой части гардероба, а потому, несколько свежих пятен солидола на моей попе, ничуть меня не расстроили. Я решила так – если уж у меня ничего нет, то я выиграю эту войну хотя бы внешностью, ну, на крайний случай, интеллектом. И в этом был свой резон. Смелостью города брали.

Доехали мы без проблем или приключений. Василий вел медленно, дабы не растрясти груз. По-пути несколько раз останавливались и даже нелегально набрали кукурузы с огромной неохраняемой плантации. Особенно это понравилось моей дочери. Она так заливисто хохотала среди высоких стеблей и так упрямо тянула початки, силясь оторвать их своими маленькими ручками, что я не выдержала, схватила ее в охапку и подумала: «Все получится. Непременно получится, пока мы вместе!»

Только вот – что получится? Мне никак не удавалось оформить свою просьбу к небесам в одном осмысленном предложении. Чего я все время хотела? Боюсь, чего хотела, то и получала. И не на что жаловаться!

Мы приехали в Н., когда солнце уже клонилось к закату. Чем ближе становилось неизвестное, тем грустнее становились и наши лица. Я никогда не жила в русской деревне, кроме как в детстве, из которого мало что помню. Моя бабушка доила коров под Горьким, в далеком селе Сява, а я, маленькая, искусанная комарами девчушка, переживала там свое очередное лето. Это все, что я знала о бабушке и о деревне…

Н. громко именовался городом, но от города ему досталось лишь несколько фонарей, несколько трехэтажных домов и пара заасфальтированных улиц. Я угрюмо молчала все время, пока мы петляли по узким улочкам в поисках нужного адреса. Мне было совершенно нечего сказать, хотя, временами я зажмуривалась и пыталась чем-то восхищаться, чтобы ободрить присутствующих. Но, по-моему, всем было все равно. Дочь была еще слишком мала, чтобы выбирать из предложенных вариантов, а мама была настолько оптимисткой, что уговаривать долго ее никогда не приходилось. Выходит, грустила я одна. Но это была целиком моя идея: прикатить сюда всем семейством в поисках великой любви и женского счастья.

В итоге мы отыскали нужную нам улицу с весьма подходящим названием: имени Спартака. Это был великий человек! В спартанских же условиях мы начинали траекторию нашего бреющего полета над российской равниной.

Разгружаться пришлось долго. Василий заявил, что «грузчиком нам не нанимался» (хотя истинная причина была в моей холодности), а соседей-здоровяков найти оказалось непросто. Но мы нашли, и через пару часов все пять тонн нашего имущества были перемещены в отдельно стоящую летнюю кухню, которую арендовала мама в период своей недавней быстрой командировки. Все, что не вошло внутрь, было просто брошено во дворе до лучших времен.

Это был маленький, чистенький, светлый домик, похожий на вагончик. Он состоял из двух комнат и кухни, которая являлась так же коридором или тамбуром. В домике было два окна и две двери – одна во двор, другая на огород, никакого водопровода и вообще никаких удобств. В простенке была оборудована печка.

Домик ютился на задах главного жилого дома, в котором, однако, вовсе никто и не жил. Высокий коричневый непроницаемый забор монументально окружал этот архитектурный ансамбль. Мы являлись полными собственниками этой территории на весь период аренды. Я, Багратионом, с нескрываемым отвращением, оглядывала все это. В заборе слева виднелась перспективная огромная дыра, ведущая во двор к соседям, там же был колодец. Из окон соседского двухэтажного дома за нами уже наблюдали с превеликим удовольствием и любопытством. Дом этот был многоквартирным, соседей оказалось много. «Неуязвимые» со стороны улицы, мы были как на ладони для живущих слева от нас. Незаметно сгустилась тьма. Она поглотила собою и МАЗ, и соседей в окнах, и название улицы, и даже номер дома, ставшего нашим приютом в эту ночь. И вот тогда я увидела настоящие, огромные блестящие звезды. Они нависли над самой крышей, они заглядывали в глаза, в душу, в нашу жизнь, они светили из прошлого в будущее теплым золотым веселым светом, переливались млечным мостом. И я подумала: «А все не так уж и плохо».

К тому времени мы уже выпили по чуть-чуть вместе с мамой, Василием и доброй соседкой, тетей Шурой, подсуетившейся с картошкой и огурчиками.

И это тепло чужих, в общем-то, людей, и этот свет чужих, в общем -то, звезд, и музыка из нашего, чудом не разбившегося, магнитофона, все это поднялось ввысь, слегка качнулось и убаюкало меня удивительным, забытым покоем. Рука Василия уже лежала у меня на плече. Он бережно заглядывал мне в глаза и заботливо подливал любимого напитка (водочки) в опустевший стакан. Он имел право на надежду. Я имела полное право на отказ. Но никто ни на кого не обиделся в ту ночь. Мы допили, доели, дослушали и договорили обо всем. Василий ночевал в МАЗе, я – в домике, вместе с дочкой, как и положено порядочной женщине, матери своих детей. Мы встретимся с ним утром. А пока – спать.

И плыла, плыла над Землей волшебная, сказочная ночь. Где-то рядом, всего в двух шагах от меня, спал Олег, еще ничего не знавший о моем приезде. Где-то допивал последний стакан Ленька, следующий герой не моего романа, чей выход на сцену не заставит себя долго ждать. А я лежала на знакомом, родном диване, обняв родное тело доченьки, в абсолютно чужой стране, в чужом странном доме, среди людей, которых видела впервые в жизни, лежала и думала о непредсказуемости жизни, граничащей с безумием. Мне не спалось…

Но если бы меня спросили вдруг: «Чего ты хочешь?» Я бы ответила, не задумываясь: «Я счастлива»…

Глава 8

Утро было похоже на неожиданность. Я не могла сообразить – где я и кто я? Теперь, это станет моим обычным состоянием. Поразила тишина, поразил легкий призрачный туман и прохладная роса на траве под босыми ногами. Проблемой вырастала каждая новая подробность увиденного при утреннем свете. Я вдруг поняла, что мы еще и не начинали, тогда как, вчера казалось, что все уже позади.

Я осторожно выбралась из дальней комнаты, миновала спящую маму, с удивлением обнаружила незапертую входную дверь и сразу оказалась во дворе, по которому бегала наша многострадальная собака. Как же она мне обрадовалась! За забором виднелась крыша МАЗа, а я-то думала, что Василий уедет раньше, чем мы с ним еще раз увидимся. Таким образом, утро переставало быть томным.

Я приблизилась к высоченному забору и посмотрела в щель между крашеных досок на улицу имени Спартака. Моему взору предстал иной, параллельный мир деревянных построек и перекошенных заборов. По улице туда и сюда проходили люди, одетые невесть во что, с велосипедами и без, в основном, старше сорока. «Час пик», – подумала я.

Через дорогу, у колонки, собрались соседки, и пока упругая струя воды плескалась в ведра, они диковато разглядывали городской МАЗ, перемалывали наш приезд и ждали дальнейшего развития событий. Здесь же я заметила одинокого быка и стайку гусей у обочины.

…Была во мне одна достойная черта – сила. Я даже не вздрогнула, не отпрянула и не испугалась увиденного. Я, женщина из своего великого прошлого, пившая на брудершафт с французами и канадцами, спокойно стояла и смотрела в упор на свое неприглядное настоящее, заставляя себя полюбить это…

Одномоментно, в МАЗе шевельнулся Василий, сел, быстро пригладил волосы, огляделся и, заметив меня, расплылся в широкой улыбке. Ну, слава Богу, вот и мое спасение! Он не торопился уезжать, ему вдруг стало совершенно некуда торопиться, а мою маму, сразу после завтрака, Василий, в шутку, уже называл тещей. Я решила воспользоваться ситуацией… Среди документов, привезенных с собой в Россию, я хранила справку из адресного бюро. В этой бумаге содержалась очень ценная информация, а именно: место прописки Олега в городке Н. Хотя городок напоминал деревню, найти в нем человека по адресу было непросто. А делать это одной было не только неразумно, но и опасно. Как знать, что я там увижу, и как меня встретят?

– Вася, давай съездим в одно место? Заодно посмотрим городок?

– Конечно, поедем! Только здесь такие узкие улицы…

Он все-таки сумел мне слегка понравиться. Мы взяли с собой дочку, забрались в кабину, на высоту, с которой все казались маленькими и безопасными, и отправились в путь.

Дорога, указанная нам соседями, вела вниз, к реке. Мы передвигались очень медленно, словно ехали на слоне по джунглям. Я предусмотрительно взяла с собой магнитофон и полбутылки водки, а это, само по себе, уже являлось праздником. Мне было легко, весело, безопасно и комфортно. Но Василия и большого МАЗа через несколько часов здесь не станет…

На одной из улочек мы остановились, чтобы набрать воды, так как мне вдруг решительно захотелось пить. Здесь не было колонок, а только колодцы во дворах. Вот к одному из них я и отправилась с пустой пластиковой бутылкой.

Постучав, но не услышав никакого ответа, я тихонько толкнула дверь деревянного коричневого домика и она послушно отворилась. На меня пахнуло такой сыростью, что я на мгновение передумала входить внутрь. В глубине жилища различилось какое-то движение и прямо на меня вышла бабушка без возраста:

– Чего тебе?

– Здравствуйте, водички можно набрать?

– А, иди во двор, там колодец.

Она сразу потеряла ко мне всякий интерес и исчезла в обратном направлении.

Я пошла по бесчисленным коридорчикам и комнаткам, через которые можно было попасть во двор, осторожно приглядываясь в полумраке к содержимому комнат.

…Я никогда не видела подобного запустения раньше и даже не могла себе представить, что люди могут так жить. Тазы, ведра, уголь вперемешку с дровами, грязные банки, замоченное в корыте серое белье, кастрюли и тарелки повсюду – на полу, на столах, за порогом и во дворе. Когда я добралась до колодца, мои чувства оформились в мысль: Россия не так сильна, как доказывали нам оттуда, с экранов телевизоров. Россия – это и такие вот бабушки, которые никому не нужны. Это бедность на каждом шагу, убожество помыслов и невозможность перемен. Какие могут быть перспективы у этой женщины, давшей мне напиться из своего колодца? Мое негромкое «спасибо»?

Мне вдруг стало так неуютно, что я даже подобрела к Василию, в надежде оттянуть расставание с ним. Я не хотела оставаться наедине с этой неприглядной реальностью. Но если бы я спросила ту бабушку, счастлива ли она, то получила бы простой ответ: «Жива, здорова, и слава Богу». Она не знала другой жизни, и она ей была не нужна…

До нужной нам улицы «Школьной» оставался всего десяток метров. Мы уже увидели табличку на крайнем доме, когда сердце мое трусливо дрогнуло, и я поняла, что войти в тот дом просто не смогу. Василий вопросительно надавил на тормоз и дал мне передышку.

– Давай посмотрим на дом издалека? – предложила я.

– Ну, давай, – с легкостью согласился он.

Этот дом стоял на самом берегу, километрах в трех от возвышающегося центра городка Н., а это означало, что зимой, в заносы, добраться туда было бы невозможно. А еще это говорило о том, что не все так безоблачно и просто в жизни человека, которого я помнила и любила шесть лет. Как он жил? Чем он жил? Кем он стал за эти годы? Передо мной вновь стояла жестокая реальность, которая не соответствовала моим придуманным мечтам и дурацким планам. Зачем я здесь? Кто я такая, чтобы спустя столько лет претендовать на него и его настоящую жизнь? Господи… Прочь отсюда! Как хорошо, что я выпила с утра, а то разбилась бы о неприступность и неизбежность осмысленного так внезапно.

Василий сразу увидел мое грустно-задумчивое состояние и предложил прогулять меня по берегу. Скоро мы остановились у небольших мостков и решили помочить ноги в реке. Я и дочка с удовольствием уселись на доски и свесили ноги в теплую воду. Рядом со мной стояла бутылка водки, которую я не выпускала из рук.

– Ты можешь не пить? – серьезно спросил Вася.

– Конечно, могу, – смело ответила я и оттолкнула бутылку. Но тут же снова подвинула к себе, – Могу, но не хочу.

Я с улыбкой смотрела на Василия и видела жестокое разочарование в его глазах. Мое настроение испортилось окончательно. А впрочем, кто он такой, чтобы высказывать мне претензии? Хочу – пью, хочу – не пью!

Но подобное я буду слышать теперь постоянно – многие будут жалеть меня, многие захотят помочь встать на ноги, а я упрямо буду пить, все больше и больше, почти не выходя из ужасного транса, пропивая молодость, красоту, время и оставшиеся деньги.

А когда я буду трезветь, то буду ощущать в себе только одно желание – немедленно повеситься… Взгляд дочери станет сводить меня с ума. Я перестану понимать что-либо в происходящем, стыд перед ней станет поводом для еженощной бессонницы. Любовь к этому маленькому созданию была так сильна, что вызывала непереносимую боль в сердце. Я хотела сделать все для ее счастья, но пока еще не осознавала, что для этого мне надо просто отодвинуть в сторону недопитую бутылку и стать обычной, ровной и правильной, думать и делать то же, что делают другие люди. Вести грызню за квадратные метры, жить без любви с проходимцами, делать все возможное и невозможное для достижения своих целей. Я не могла еще осознать, что одной меня слишком мало для того, чтобы получить то же самое, что имеют остальные. Другие копили это годами, передавали из поколения в поколение, преумножали и хранили веками. Я же была одна, и я одна хотела покорить этот алчный мир. Мои родители создали меня нищей и отпустили на все четыре стороны.

Мы уехали от реки немного второпях, Василий засобирался в дорогу. Я не хотела смотреть на то, как он протирает лобовое стекло, как набирает запасы воды, мне было печально.

В домике уже тихонько шевелилась вышедшая из анабиоза мама. Она накрывала на стол и готовила любимый ею «посошок» для Василия. Пить, конечно, он не стал, но с хрустом пообедал на улице за импровизированным столом, запил все большой чашкой кофе и, распрощавшись со мной и со всеми нами, был таков. Он обещал вернуться, обязательно навестить нас, и я даже ждала его первый месяц, пока мы не переехали на соседнюю улицу, названия которой я уже не вспомню. Но высокий, лохматый Вася так и не вернулся.

Глава 9

Наш быт на улице Спартака был примитивен как чугунная сковорода. Простая, незатейливая жизнь, по-своему добрая и неповторимая.

Дочь удалось пристроить в детский дневной школьный лагерь. Она уходила туда в восемь утра и возвращалась только после обеда. Ей нравилось там, хотя поначалу она дико плакала и отказывалась от общения с чужими людьми. С утра и до обеда я была предоставлена сама себе, и при наличии немалой пока еще суммы денег могла выпивать в свое удовольствие, делать домашние дела, или просто слоняться по двору, играя с большой собакой.

Мама сразу вышла на работу. Это был небольшой завод по разливу скважинной воды в пластиковые бутылки. Она устроилась туда химиком-технологом за смешную зарплату, но ее тоже не было дома до самого вечера, а значит, я имела определенную свободу ото всех.

Перед приходом мамы я прятала недопитую бутылку, чтобы она не поднимала шума и не претендовала на долю недопитого. Я старалась экономить огненную воду, потому что ходить за ней было далековато, в центр городка, пешком по пыльным улицам, под жарким палящим солнцем, на виду у всех жителей, многие из которых уже имели некоторое представление обо мне. Но иногда мама приносила водку сама, и тогда мы устраивали пикник под открытым небом, в большом нашем дворе, под импровизированным тентом из старых штор.

Во дворе стоял летний душ, в котором мы шумно плескались нагретой солнцем водой, пытались отскоблить потресканные пятки, брили ноги и подмышки, потому что хотели быть лучшими хотя бы для себя.

После таких процедур я снова ощущала себя человеком, а, тем временем, каждый житель в городе Н. всегда кисловато-остро пах потом, обладал заусенцами и непременным кариесом. Но я не видела этого, я хотела спасти себя и нас от деградации.

Стирала я прямо во дворе, в машинке «Алма-Ата», круглом, крупном ведре с моторчиком. Носила воду из колодца, грела кипятильником так тщательно, что в домике вылетали пробки, затем полоскала настиранное белье в большом корыте и развешивала во дворе, получая особенное удовольствие от свежего запаха.

Мы немного разобрались в привезенном имуществе, и в нашем домике получилась довольно уютная обстановка, в которой было легко найти все самое необходимое.

Разбираться основательно не было смысла, мы знали, что вскоре последует еще один переезд, а за ним еще один. И так до бесконечности.

Все то время, что я проводила в одиночестве, я думала о встрече с Олегом. Здесь о нем многие знали. По слухам он работал тренером карате в местном Доме Культуры, до этого много пил, впоследствии закодировался. Как оказалось, Олег жил с некоей женщиной и двумя ее детьми через две улицы от нас. Но я пока не знала, как подступиться к нему спустя столько лет.

Когда я выпивала, то заглянуть к нему на огонек было проще простого, и я буквально умоляла себя не делать этого. Я оказалась слабее, чем думала. Или просто умнее. Но давным-давно, когда он уходил, убегал, уезжал из моей жизни, он спросил меня: «Ты приедешь ко мне?» И вот, я приехала.

В один из дней, выпив к обеду больше обычного, зная, что хороша и модно одета, я взяла с собой дочь и отправилась осуществлять свой внезапный план. План был таков: взять такси на вокзале, подъехать к дому Олега, попросить таксиста вызвать Олега из дома и уехать с ним куда-нибудь на берег, для спокойного разговора.

Я помню, что сильно переплатила таксисту, чтобы все получилось именно так, как было задумано. Когда мы подъехали к дому, у меня невероятно затряслись руки и ноги, я никак не могла прикурить сигарету. Волнуясь безумно, я подбирала слова и ожидала глобального удивления, восторга, раскаяния и даже преклонения перед моими чувствами. Может, я была недостаточно хороша в тот день?

Олег вышел из дома в спортивном костюме, в тапочках, точно такой же, как пять лет назад. И повел он себя так, как-будто мы не расставались вовсе. Я стояла возле машины и смотрела на него в упор. Все происходящее не могло быть реальностью, а жизнь не могла быть такой жестокой. И единственное, о чем я думала в тот момент и чего боялась – что вслед за ним выбежит сейчас та самая женщина, с которой он живет в этом доме и устроит мне скандал. Женщина все не выходила, таксист уже завел мотор, давая мне понять, что надо бы поторопиться.

– Здравствуй, Олег! Я приехала украсть тебя! Садись.

– Здравствуй! Куда поедем?

– Подальше отсюда.

На мое удивление он покорно сел в машину, и мы буквально улетели на отдаленный берег реки, где уже никто не мог нас найти. По дороге мы не разговаривали, а когда достигли цели и отпустили такси, то говорить пришлось мне одной.

– Ну, вот я и приехала. Видишь? Специально к тебе…

Я ожидала радости, смятения, восторга, жарких слов любви, понимания. Но их не последовало.

– Зачем? Ведь все давно не так, как было.

Я опустилась на траву прямо в белых новеньких брюках, отпила немного пива из горлышка, автоматически протянула бутылка Олегу, запамятовав, что он закодирован, и начала свой монолог про запутанную любовью жизнь.

Пока я рассказывала о своей любви к нему, о своих мечтах, планах, пока подбирала нужные слова и интонации, на абсолютно безлюдном берегу, к нам несколько раз подходили местные алкоголики и беззастенчиво просили слегка отпить из моей бутылки, чем вызывали мое раздражение и сбивали и без того сбивчивую мою речь.

Олег стоял надо мной как памятник. Он не присел рядом, не изменил положения за все время нашей беседы, лишь сочувственно кивал головой, словно понимал что-то.

На самом деле, в тот момент и он, и я были абсолютно уверены, что это всего лишь сон, легкий и безопасный, который заканчивается по щелчку выключателя, или с рассветным лучом…

А по небу пылал закат. Солнце садилось, уносило на руках глупый день. Дочка попросила еды, которой у меня с собой не было и мы стали выбираться к дороге.

– Я живу с женщиной, которой многим обязан. Не важно, что я чувствую к ней, я останусь с ней, потому что я ей верю. Так сказал Олег.

Он взял на руки мою дочь и донес ее до шоссе, затем развернулся и молча пошел вверх по узкой тропе, в неизвестном направлении, оставив нас одних. А мы битый час искали способ попасть обратно, домой.

Спустя еще полчаса мы тихо вошли в свой двор, где нас встретила обрадованные собака и мама. И мне стало очень-очень тепло от их присутствия.

Этот глупый день стал поводом для моей недельной пьянки, после которой у мамы открылась язва желудка и ее отправили в больницу на пару недель.

Я навещала ее, но при этом была очень рада тому, что мне не придется ограничивать себя и отчитываться за каждый свой шаг. Нестерпимо-занозливо хотелось увидеть ту даму, из-за которой мне так грубо отказали. Я догадывалась, что она не годится мне в подметки, и решила позволить себе навестить их семейство в один из тихих, летних вечеров. Разве мама позволила бы мне сделать это?

Глава 10

Не будь такой, как все. Лучше – будь дурой…

Однажды вечером, старательно принарядившись и взяв с собой бутылку хорошего марочного вина, мы с дочкой отправились к Олегу, с визитом обыкновенной, никому не нужной здесь вежливости…

Нет, меня не переставали удивлять эти люди! Они встретили нас так, как будто всегда ждали. И эта дама мне сразу не понравилась. Мы постучали, она спокойно открыла нам дверь. Я не могла знать, что она уже целую минуту изучает нас из окна. Она не спросила, кто я такая, а просто пригласила войти.

Олега дома не оказалось, а значит, появилась великолепная возможность запросто поговорить «по душам». Даму звали Людмила, двое ее детей тут же взяли в оборот мою Машу, и они гурьбой умчались кататься на велосипеде.

Люда была молода, понтовата, дерзка, с тонким налетом хорошего воспитания, довольно стройна для двоих детей, и сразу бросалось в глаза, что Олег был для нее хорошим шансом, лучшим из всех, предоставленных когда-то жизнью. Она его не отдаст, не выпустит, только убьет, причем не его, а того, кто попытается вырвать Олега силой.

Мне сразу стало грустно. А еще Люда была некрасива и совсем не домовита, что выглядело странным для сельской местности. Мы выпили хорошего вина, постепенно разговорились. Я сбила с нее шелуху озлобленности, и она раскрылась передо мной несколько в ином свете, рассказала о своих несчастьях и о том, как хорош Олег для нее.

Я подумала, что с ней лучше дружить, а Олег, человек потерянный для меня и для общества в целом, переставал интересовать меня в геометрической прогрессии, прямо на глазах Людмилы и троих наших детей.

– Просто, понимаешь, он звал меня… Я приехала. Я ведь не знала, что у него есть ты. Извини меня. Я, пожалуй, пойду.

Но я ей уже понравилась, а может, вино сделало свое дело. Она не желала меня отпускать, и в это самое время на пороге вырос Олег. Наконец-то, он был действительно удивлен! Было заметно, что этот мастер спорта боится своей сожительницы, и я уже знала почему – он жил в ее доме, а жилье в России ценилось дороже золота. Он не мог угадать, о чем до него здесь шла речь, поэтому, первую минуту, вежливо отмалчивался, удостоив обеих лишь коротким и нелепым: «Здрасьте». Потом потихонечку начал улыбаться, а еще через десять минут прилично поддатая Людка, отправила его за второй бутылкой и закуской. Почти сразу у нее возникла неожиданная претензия к Олегу, которую она решила озвучить:

– Так это ты разбил ее семью? Ты уговорил ее на измену, звал ее сюда? Она тут приехала, а что же ты? А? Ты мне рассказывал все по-другому!

У, оказывается, обо мне здесь говорили, у меня был свой территориальный пиар-менеджер, который вывернул все события в удобное для себя русло.

Но сейчас-то я понимаю, что в тот вечер Люда ждала от Олега совершенно определенного ответа. «Да, все так и было, но я встретил тебя, полюбил, и хочу быть всегда с тобой». Такового ответа она не дождалась. Немного пошумела, заняв мою сторону, мы пили еще и еще, но только вдвоем. А потом случилось страшное. То, чего я никак не смогу объяснить даже спустя годы…

Мы провели вместе более шести часов, на дворе уже давно наступила ночь. Тьма. Наши детки крутились по комнате, дочурка потягивала меня за брючину, звала домой. Акции Олега упали на значение с минусовой отметкой. Он не был тем мужчиной, которого я хотела. Это была просто тряпка под ногами Людмилы, рядовой жительницы Н. Мне пора было уходить.

Мы даже договорились дружить, ходить в гости, просто разговаривать и выпивать иногда, как вдруг… я полностью потеряла контроль над собственным телом.

Я внезапно, одномоментно и так сильно захотела спать, что даже не могла заставить себя сидеть с открытыми глазами!

– Я лягу на вашу кровать? – спросила я безо всякой связи и перехода.

Вокруг меня засуетились, Люда, кажется, жалела и понимала, но Олег был категорически против.

– Зачем она здесь нужна? – слышала я сквозь марево мутного, угрожающего тумана.

Я уже прошла в комнату и легла там на диван, потому что я действительно не могла ни стоять, ни сидеть, ни говорить! Я извинялась, потому что это действительно было стыдно, странно и непонятно. Я чувствовала, что домой дойти не смогу. Пока не смогу.

Олег грубо поднял меня с дивана и направил к выходу, заставил обуться, сунул мне в руку сумочку, в другой я ощутила тепло руки моей дочки. И если бы не дочь, я бы действительно больше никогда не увидела ни солнечного света, ни грядущего дня, ибо весь мир за порогом проклятого дома, темный и страшный, был смазан в одно непроглядное пространство, без улиц, домов, параллелей и меридианов. Я вообще не ориентировалась и не видела ничего!

Много лет прошло с той ночи. Никогда в жизни я больше не испытывала ничего подобного. В таких ситуациях организм должен включаться на резерв, стимулированный страхом или близкой опасностью, но тогда, впервые, ничего подобного не произошло.

Голова моя соображала, что мы в беде. За спиной еще о чем-то шептались Люда и Олег, а мы уже двигались в кромешной ночи в ту сторону, куда вела меня моя малышка. И я шла очень медленно, на ватных ногах, но когда вспоминала о том, сколько еще предстоит пройти, то останавливалась, наваливалась на чей-то забор и умоляла Машу дать мне отдохнуть и собраться с силами. Это длилось бесконечно.

Ноги заплетались, плечи, голова, все тело стремились к земле, и мне казалось, что легче сейчас ползти, так будет быстрее. Ползти, покуда никто не видит. Но я слышала в темноте, что рядом есть люди, они шли на вечернее гуляние в центр, или наоборот оттуда. Они не обращали на меня никакого внимания, хотя со стороны было хорошо видно, что маленькая дочь ведет домой пьяную до безобразия мать…

Потом я упала… Я падала всего несколько раз в своей жизни, и все бы ничего, но в этот раз я упала по-настоящему, больно, лицом в асфальт на острые камни, не защитившись руками и не смягчив удара. Мне показалось, что моя голова разбита вдребезги, но мысли вдруг стали ясными и простыми: скорее встать, пока я не уснула прямо здесь, под забором чужого дома, из-за которого злобно рычала большая собака.

Но как встать? Едва я пыталась опереться на руки и слегка приподняться, как вновь падала лицом вниз на грязные, исцарапанные ладони. А если опиралась на содранные локти, то они тут же разъезжались и я больно ударялась грудью. Я попыталась встать на колени, это получилось, но подняться на ноги не удавалось никак.

– Маша, я не могу встать, – шептала я плачущей дочке, которая умоляла меня подняться, – Не могу, понимаешь? Помоги мне!

Она бегала вокруг меня, тянула за руки или за плечи, но от ее движений я лишь теряла равновесие и вновь обрушивалась в небытие.

– Помогите! – просила она кого-то, проходящего мимо. А я все стояла на коленях в белом брючном костюме, перемазанная грязью и кровью, мычала что-то, потому что язык уже начинал отказывать повиноваться мне…

Две девушки спасли меня. Я никогда не узнаю их имен, не вспомню их лиц, но они осторожно подняли меня за руки, поставили на слабые ноги, и только благодаря им, мы доплелись до нашего высокого забора, за которым я, наконец-то, почувствовала себя в безопасности. Я наощупь пробралась в дом, гремя тазами и кружками, умыла лицо так, как смогла, нашла початую бутылку водки и выпила сразу полстакана. Но как только я поднесла ко рту зажженную сигарету, меня сразу стало тошнить и вырвало так много и сильно, что именно это, наверное, и спасло мне жизнь. Я снова умылась, прошла в комнату, осмотрелась, улыбнулась дочери, и ее ответная улыбка успокоила мое сердце. Я сощурилась, пытаясь посмотреть в зеркало, но все троилось и прыгало, мне не удалось разобрать в нем нанесенного лицу ущерба.

В эту ночь мы закрылись на все замки, завесили все шторы. Я спала тяжелым, неспокойным сном. Впервые мне стало по-настоящему страшно. Я поняла, что здесь не выжить в одиночку, здесь просто нельзя быть одной. Это территория, где выживают только стаями, или стадом. Обязательно должен быть кто-то рядом, чтобы вовремя поднять тебя с асфальта, или же не дать лечь на него ни при каких обстоятельствах. Это не цивилизованный мир…

Люда просто хотела меня отравить. Как же иначе можно объяснить то мое состояние, после двух с половиной бутылок слабенького марочного вина? Выпивая литр водки с мужиками, я никогда не теряла контроля над собой!

Что же подсыпала мне эта дрянь? Клофелин? Но зачем? Я ведь и так собиралась уходить. Людка просто покуражилась или вошла в роль. А я чуть не лишилась… чего? Одному Богу известно, чем все это могло бы закончиться для меня. И я поклялась никогда больше не искать встречи с этими людьми. Мне до сих пор невероятно противно и липко при мысли о той далекой ночи.

Травить за любовь? За поиск вечного и прекрасного? Просто за то, что все получилось именно так, как получилось? Непостижимо! Гадко! Безумно…

Глава 11

Когда я открыла глаза, утро уже благополучно наступило. Я скорее почувствовала, чем увидела, что входная дверь открыта настежь и сразу закричала, что есть мочи:

– Маша, немедленно закрой дверь! Вдруг эти звери придут! Закрой, ты слышишь?

К обычному человеческому страху примешивался страх похмельный.

Мой голос звучал неустойчиво, грубо. Он напугал даже меня саму. При этом я ощутила общую неподвижность лица и тела. Болело все. Даже то, чего давно не было.

– Мам, бабушка из больницы пришла, она во дворе. Не бойся.

Господи, бабушка! Я совсем забыла про нее. Ну, что я ей сейчас скажу? Откуда у меня такое лицо и зачем я ходила туда, куда ходила? Я слегка шевельнула губами, немного больше, чем требовалось для обычного разговора и вскрикнула от боли. Короста, на лице сплошь короста от асфальта и камней.

И, именно в этот момент, в двери появилась мама, взгляд ее был наполнен таким отвратительным состраданием, что я поняла – дело действительно дрянь. Я вежливо попросила у нее зеркало…

Увиденное поразило меня. Я никогда не думала, что могу так ужасно выглядеть… И самое неприятное, что это происходило на самом деле, сейчас и со мной.

– Ты с ума сошла? Где ты была? Ты же знаешь, что я в больнице, а вытворяешь черт-те что! С какими нервами я теперь вернусь назад? Допьешься! Лишу тебя материнских прав! Отправлю в психушку! Сволочь, дрянь! Ни стыда, ни совести!…

– А-а-а-а-а, – я схватилась за голову.

Теперь слушать это целый день! А во двор выйти нельзя, ведь соседи сразу увидят мою расписную морду! Господи… Меня передернуло. Это не моя жизнь…

Мать предлагала то поесть, то поспать, то вновь пускалась в нравоучения и не предлагала лишь одного, самого главного – выпить, чтобы забыть обо всем… И сама себе я такого тоже предложить не могла. Таким образом, круг замкнулся…

Я бережно мазала свои коросты самыми дорогими кремами, отдирала уже присохшие и замазывала еще не вылеченные. Я лелеяла себя целый бесконечный день. А вечером мама снова ушла в больницу, оставив меня на двухдневные безвылазные посиделки в домишке на хлебе и воде. Но не это угнетало меня.

Я думала, что он придет. Придет, чтобы просто спросить, как мои дела, жива ли я еще? Но он не пришел. И это вот самое обстоятельство причиняло подлинную, недетскую боль моему сердцу.

Итак, на третий день после описанных событий, мы с Машей сидели дома, смотрели телевизор, играли с собакой, жарили оладьи, когда… в окно постучали. Постучать в это окно было невозможно – оно выходило во внутренний двор, туда можно было попасть только через нашу кухню… или через двор соседей. Значит, стучали те, кто хорошо знал об этом. Или те, кому было на все наплевать. Я со страхом приоткрыла шторку и увидела в темном окне два женских силуэта – жену Олега и ее подругу Татьяну, о которой слышала от Людмилы. Судя по лицам, они пришли поговорить о чем-то, что не имело больше ко мне никакого отношения.

Я сделала вид, что мне совсем не страшно. В полумраке, сгустившемся вокруг, было уже почти не видно моих недолеченных корост.

– Привет, – улыбнулась я им сквозь стекло. – Пройдите к воротам, у нас здесь дверь не открывается.

Я жестоко лгала, дверь во внутренний двор открывалась легким пинком, но если бы они вошли сразу в дом, то я потеряла бы некоторые шансы при обороне. Их было бы гораздо тяжелее выставить. Даже через окно, в сумраке, я увидела, что они пьяны. «Девочки» повиновались и отправились в обратный путь, на улицу, к парадному входу.

Дочка крепко сжала мне руку, было видно, что она тоже боится.

– Не бойся. Тети просто хотят извиниться. Мы сейчас привяжем собаку возле ворот, ты пойдешь со мной. А если они станут на меня кричать, то ты сразу отпустишь Альфу, и она меня защитит. Хорошо?

– Ладно! – оживилась она.

Разговор, как я и думала, был ни о чем. Людка пришла «набить мне морду», как потом мне рассказывали свидетели ее предварительных пьяных разговоров. Они выпивали, ей стало скучно, она вспомнила обо мне и просто отправилась «в гости». Так сказать, расставить точки над «i». Но у нее никак не получалось скандала, я уступила ей по всем вопросам и сразу отказалась даже от мысли об Олеге. Люда зашла в тупик, ненадолго замолчала, поискала что-то за горизонтом мутными глазами, беспомощно оглянулась на более трезвую Татьяну и вдруг закричала:

– А-а! Ты же говорила, что любишь его! Ты даже посмела приходить к нему на работу! И еще придешь! Ведь придешь?

Она умоляюще-скандально заглянула в мои глаза.

– Нет, – тихо и твердо ответила я.

Но мой ответ показался ей не убедительным. Она радостно всхлипнула и прошипела:

– Ага, придешь…

И она ударила меня. Ударила по лицу. От неожиданности я даже не успела среагировать, и удар пришелся прямо по щеке. Больно. Татьяна стояла молча, она не собиралась ни участвовать, ни останавливать свою подругу. Людмила, воодушевленная таким звонким началом, сразу схватила меня за распущенные волосы на макушке, дернула с такой силой, что у меня затрещала кожа. Я перехватила ее руку, чтобы ослабить неимоверное пьяное усилие.

– Отпускай собаку! – прокричала я дочке.

Но собака в это время так рвала повод, так стремилась помочь мне, что слабые руки дочери никак не могли высвободить ее из натянутого стального ошейника… Он затянулся намертво. И стало понятно, что помощи ждать неоткуда.

Я продолжала держать руку Людки, а второй рукой молотила ее что есть силы, стараясь освободиться из ее цепкой хватки. Потом вдруг я вспомнила, что у меня сильные ноги и пнула ее несколько раз прямо в живот. Этот трюк сработал моментально. Она мгновенно отпустила меня, обиженно толкнула в плечо, добавила несколько нехороших слов, а я в это время захлопнула перед ее носом огромные деревянные ворота, закрыла щеколду трясущимися руками. И еще долго-долго соседи могли слышать ее хриплую пьяную брань, несущуюся по славной улице имени Спартака.

– Какой стыд… Господи, какой стыд… – только и шептала я сквозь слезы, пока мы шли в домик через двор. – Ну почему ты не отпустила собаку! Теперь они будут думать, что нас можно избить в любой момент, что мы их боимся.

– Ну, прости, я не смогла. Она так сильно тянула, так злобно лаяла. У меня не получилось. Ну, прости! – шептала дочка. Она тоже плакала от жгучей жалости ко мне.

Но было и еще нечто, что ожидало нас кроме стыда и жалости: Люда вырвала мне волосы. Не слегка, не чуть-чуть, и не для красного словца говорю я об этом. У меня на самом деле больше не было волос на макушке. Когда я провела расческой по каштановым спутанным прядям, то все они так и остались на ней. Я присмотрелась, немного наклонилась, и увидела белое ровное, и даже красивое, круглое пятно размером с железную пятирублевку…

Никогда в жизни я не испытывала более сильных ощущений. Американские горки – ничто по сравнению с тем шоком, в котором я пребывала, глядя на себя в зеркало. За моей спиной стояла дочь, и по ее лицу я ясно читала, что она хочет и плакать, и смеяться одновременно.

– Ничего, ничего… – озадаченно чесала лысину я. – У меня есть накладной хвостик! Это спасение!

Мы начали пристраивать его на голове, но как бы я не зачесывала волосы, лысинка все равно проглядывала и поблескивала в тусклом свете лампы. Нетрудно представить, как гордо она заблестит при солнечных лучах! В любом случае хвостик – это лучше, чем ничего. Ведь завтра нам надо было идти в больницу к маме! Через весь городок, в котором к утру многие уже будут знать о моих вечерних боях.

Истина, где ты? И цена ли это за многолетнюю любовь – разбитое лицо и вырванные волосы. И вырастут ли они? Это всерьез беспокоило меня.

Вырастут, скажу я, забегая вперед. Никто и никогда так и не узнает, что у меня не было волос на голове целый месяц.

Глава 12

Поутру, умывшись и приладив к лысине пучок накладных волос, мы отправились навестить болящую маму. Когда я шла по городку, мне казалось, что каждый тычет в меня пальцем, смеется, ненавидит, или, что еще страшнее, жалеет. Но все эти гадкие ощущения быстро, волшебно испарялись при одной только мысли о сегодняшней вечерней выпивке. Я победоносно вышла в свет, а значит – смогу прикупить бутылочку – другую, чтобы сгладить все неприятности, постигшие нас.

Мне так хотелось рассказать маме, что мне сделали больно, обидели, избили, но я не могла этого сделать. ТАМ не было сострадания. Там было абсолютное зло. Она бы оскорбила меня и добавила этой глухой боли, которая уже начинала скапливаться в тайниках моей робкой, нежной души. Этой боли скоро будет ровно столько, что я не смогу спать, дышать, говорить, чтобы не выдать себя… Может зря я так, и она любила меня? Безусловно, любила. Но она считала меня первопричиной всех своих неудач… Однажды я открылась ей. Выплеснула ту боль, которую причинили мне люди. Это случилось страшным утром, последовавшим за ночью, в которую меня грубо изнасиловали трое пьяных мужиков. Они поймали меня вечером по дороге домой, в маленькой геологической партии, где каждый знал каждого, где не было ни криминала, ни самого понятия – страх. Силой усадив меня в машину, они отправились на берег реки и сделали свое грязное дело. Одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год. Почти сразу после окончания школы…

Они не убили меня только потому, что не сразу додумались до этого. Через четыре часа глумлений и моего непрерывного крика, мужики привезли меня обратно в геологическую партию и выпустили на свободу. Я сразу побежала в сторону дома… но дома никого не было. Моя мать проводила эту ночь в объятиях своего любовника, молодого беспечного красавца. Под дверями дома я поняла, почувствовала, что сейчас эти люди вернутся за мной, чтобы убить меня… Я одна… Они просто выбьют стекла и ворвутся ко мне… Шутка ли? Статья за изнасилование – до десяти лет лишения свободы.

Что же делать??? Я вспомнила про свою единственную близкую подругу Вику и ее маму, Ангелину. Дорога к ним пролегала через центр городка, но я уже видела свет фар возвращающегося за мной фантома смерти…

В обход, я бежала в обход, через заросли верблюжьей колючки и саксаула. Босиком, потому что туфли остались на берегу реки. И как только я переступила границу двора Ангелины, то сразу упала в цветочные кусты, потому что фантом шел за мной по пятам…

Они тоже вошли в этот двор и постучали в дверь. Но тетя Лина сказала, что меня здесь нет… Я не дышала, долго не дышала среди хризантем и роз. Я ждала, когда смерть вернется туда, откуда пришла…

И только спустя час я отважилась постучать к Ангелине в дом. Она увидела меня и обмерла… Как будто увидела живую жертву аборта…

Так вот, утром я вернулась домой. Тетя Лина проводила меня туда еще до рассвета. Я сняла с себя грязные рваные вещи, брезгливо бросила их на пол. Затем упала в подушку и задала ей только один вопрос: «Как я буду жить с этим?» Ответа не было.

А после пришла мать. Она вошла в мою комнату, молча посмотрела на представившуюся взору картину и произнесла то, что я запомнила навсегда:

– Ну что? Нае…сь???

– Мама, меня изнасиловали!

И вторая фраза:

– Не п….ди!

Я рассказывала ей всю историю вновь и вновь… Я плакала и уже почти сходила с ума. Но я не встретила в ней ни малейшей доли сочувствия. Ничего… Она утверждала, что во всем этом есть только моя вина…

Потом был суд и три месяца публичного позора на заседаниях. Двоих поймали, один все-таки сбежал и просил передать, что обязательно вернется и убьет меня…

Мама… Она стала меня стыдиться. Она предпочитала больше не ходить со мной рядом. Население маленькой партии вновь и вновь «перемалывало» то страшное, незаурядное событие. Я стала прокаженной, выброшенной из маминой жизни. Только тетя Лина и ее дочь пригревали меня иногда за душевной беседой.

Это был первый и самый бессовестный поступок с ее стороны. Этого я не простила. И видимо уже не смогу…

А потом мама выпроводила меня замуж за того самого Юру, сына ее подруги. С глаз долой, из сердца вон…

Мама вышла в больничный двор такая жалкая, мятая и никому не нужная здесь, что у меня сжалось сердце. Я не могла помочь ей быстро, сиюминутно, а мои слова поддержки только усугубили бы положение вещей. Но она не считала себя пострадавшей. Очень бодро мама оглядела нас взглядом командарма и почти с ходу заявила:

– Я здесь договорилась. Тебя будут кодировать. Сейчас схожу за доктором, он тебя посмотрит, поговорит с тобой, заплатишь свои доллары, и больше не будешь пить. Ребенок обретет мать, а общество – полноценного гражданина.

Жалость моя испарилась по мановению волшебной палочки. Под угрозой стояла не только сегодняшняя выпивка, но и мои деньги, моя жизнь, моя дикая свобода от правил и обязательств.

Дочка пощипывала меня за рукав, теребила и подталкивала к этому событию. Она больше других мечтала иметь нормальную непьющую мать. Она понимала, что корень всех наших бед именно в бутылке. Но девчушка не могла знать одного – для такого излечения необходимо быть готовой. Требовалось озарение. Так бросил пить мой папа.

Сейчас, сегодня во мне все противилось такому положению вещей. Болезнь была сильна во мне. Очень сильна. И я пока нуждалась в ней! Говорить об этом с мамой было, по меньшей мере, бессмысленно. Мама никогда не считала это болезнью. Она уже шла в кабинет нарколога, который находился здесь же, в одноэтажной полудеревенской больнице. Мы с дочкой покорно остались на скамейке между двумя большими деревьями.

Я не могу сказать, что меня напугали, но во мне поднималась мощная волна протеста, еще детского, того самого, из-за которого жизнь моя зачастую катилась кувырком. Сейчас должно было произойти что-то невероятное, невозможное, и оно спасло бы меня.

И это невероятное произошло. Из-за угла больничного пристроя, из ниоткуда, прямо на нас вышла одинокая лошадь. Белая, большая, настоящая. Лошадей я боялась с детства. Она шла медленной своей походкой, мигала большим глазом, фырчала и мотала головой. Я неожиданно подумала, что вижу это одна, но, покосившись на дочку, поняла, что это не видение, а реальность. Девочка тоже распахнула глаза навстречу внезапному чуду. Это был знак…

Я не стала ждать, когда меня искусает белая кобылка, когда вернется мама с доктором Пилюлькиным и меня повяжут прямо в этом больничном дворе.

– Пошли отсюда… – прошептала я дочери.

И мы, взявшись за руки, потихоньку отправились восвояси.

– Мама, а как же доктор? Бабушка ведь правильно говорит, тебя надо лечить.

– Мы сделаем это попозже. Я не могу сейчас. Не говори больше мне про это.

Это было очень больно – лгать ей в глаза. Это было больше, чем больно, не уметь дать ей то, чего она так хотела. Но в жизни всему свое время… Кто знает, если бы я была благополучна с самого начала, чиста и трезва, кем бы стала она? Такой ли искренней, преданной и честной выросла бы моя дочь, если бы я поливала ее шоколадом???

Глава 13

По дороге домой я купила бутылку вина, даже могу вспомнить какого – «Монастырская изба». Я проигнорировала осуждающий взгляд дочери и просто уверила ее, что мы никуда не пойдем, я буду пить дома, а потом мы сразу ляжем спать. Я видела страх в ее глазах, но на тот момент желание выпить было намного сильнее желания обогреть и успокоить единственное любимое существо. Я шла запивать свой бесперспективный мир…

В этот вечер не произошло ничего особенного. Мы приготовили ужин, я приняла душ в уличной кабинке, под музыку мы посидели прямо во дворе. Дочка играла с собакой, а я допивала свое вино. За второй бутылкой решила не ходить, ведь обещала, что буду дома. Итак, я безмятежно сидела во дворе и даже не подозревала, что в это самое время ко мне уже собиралась новая делегация для нового приватного разговора.

Как только мы погасили свет, в дверь постучали. На этот раз стучали в ту дверь, которая вела к воротам. Злобно зарычала собака. Мы закрывали ее на ночь в доме, страшно было представить, что может произойти с псом там, в темном дворе, по которому ходит неизвестно кто. Простота… Убийственная сельская простота! Люди легко входили туда, куда их не то, чтобы не звали, а попросту – не желали знать!

От первого же стука я вздрогнула. Меня словно ударило сильным током, подбросило на диване. Дочка немедленно схватила меня за руку.

– Кто? Кто там? Не открывай! – зашептала она.

– Нет, не открою, не бойся. Пойду, послушаю, кто там пришел…

Я стала осторожно пробираться к сеням. Дверь была хлипенькая, закрытая всего лишь на толстый, вертлявый крючок… Но ее надо было тянуть, чтобы открыть, а те, кто пришли, толкали, значит, шанс был. Я умоляла собаку, чтобы она не залаяла, и Альфа тихонько урчала, что вряд ли было слышно пришедшим.

«Гостей» было несколько. Судя по голосам, две женщины и мужчина. Я поражалась их тупому бесстрашию. Они ведь даже не могли знать – одна я или с мамой. Может у меня мужчина или целый отряд ОМОН? Нет, это не волновало их вовсе! Чего же они хотели? Почти сразу я узнала голос Люды и Тани, мужской мне был неизвестен. Они посмеивались, стучали, звали меня по имени вполне доброжелательно, но я уже доподлинно знала, что любой доброжелательный разговор здесь может закончиться потасовкой с исходом не в мою пользу.

Меня так сильно трясло, что искры сыпались из глаз. Во мне немедленно ожил и расцвел тот самый животный страх, который я так ненавидела. Ежики зашевелились в попе. Я боялась дышать, трогать рукою крючок двери, сделать шаг или пошевелиться. Только бы они не пошли к окнам, на ту сторону домика, откуда появились в первый раз! У меня не было темных занавесок и при определенной изобретательности, они смогли бы разглядеть происходящее внутри, а именно: умирающую от страха меня… Но они ушли. И я благодарно перекрестилась. Я клялась себе в тот момент, что больше никогда не буду вступать ни в какие сомнительные мероприятия.

Внезапно я попала в энергетический тупик. Олег стал никчемным прошлым, хотя именно из-за него мы оказались в этой темной глуши с печным отоплением и озлобленными скучающими жителями. Куда двигаться теперь? Какие горизонты открывать, когда все вокруг покрылось пеленой равнодушия? Снова отменный повод для пьянки…

Надо сказать, что я покупала выпивку всегда в одном и том же месте, ибо только там можно было купить ночью, вечером, днем и в любой праздник. Этот ларек находился в двадцати минутах ходьбы от нашего домика, и я аккуратно-прилежно посещала его в разном виде и в любое время суток.

Естественно, что меня там уже прекрасно знали и беспрекословно давали в долг, если я не успевала обменять доллары на рубли. Это была самая постыдная популярность, на которую я могла рассчитывать, но тогда это не имело для меня абсолютно никакого значения.

Хозяином ларька был женатый мужчина на вид лет сорока, спортивный, моложавый, очень веселый, интеллектуальный и весь какой-то «не местный», словно его привезли извне и оставили здесь всем на удивление. Он обладал не только этим ларьком, но и еще одним полноценным магазином, двумя автомобилями и большим домом где-то далеко на окраине.

Роман, так звали его, совершенно некстати воплотил в себе мой мужской идеал, тот самый, который я часто встречала, проходя мимо, оглядываясь случайно. Тот самый идеал, который не принадлежал мне ни разу в жизни, и о котором я так безуспешно мечтала много лет.

Он, конечно, не мог не замечать моей любви к алкоголю, но он так же видел, что я имею деньги, и это привлекало его. Рома любил деньги и небедных людей. Мы перекидывались парой фраз, когда встречались в его ларьке. Он очень нравился мне, начинал нравиться. Это было сильно похоже на предчувствие новой любви, которая быстро прогрессировала на фоне беспробудного возлияния спиртным и первозданного одиночества.

Я первая спровоцировала его на свидание, и он не отказался. Так начался наш недолгий бурный роман с Романом, на виду у всей деревни. Я влюбилась в него сразу, по-настоящему, как умела делать только я. А он помог мне с местной постоянной пропиской и дал несколько дельных советов, главный из которых «не пей!» – я пропустила мимо ушей.

Мы все еще жили на улице Спартака, это было все то же лето, и он приезжал за мной на полугрузовом рабочем авто, чтобы съездить на речку для отдыха и разговоров. На фоне всего окружающего нас тогда, он был просто великолепен! И я про себя стала называть его: Барин.

Мы посещали отдаленный пляж, окруженный сосновым нетронутым бором. Он уютно ложился головой мне на колени, рассказывал что-то из своего прошлого, перебирал, словно бусы, свои ощущения от наступившей несоветской жизни.

– Знаешь, ко мне даже рэкетиры не приставали, я так давно в бизнесе, что им и в голову не пришло «доить» меня. Я открыл первый магазин, когда еще никто и не помышлял о частном бизнесе. Мне ведь уже пятьдесят! – горделиво заканчивал он. И он действительно был вправе гордиться собой и всем, что его окружало. Почти все продуктовые магазины в городке сотрудничали с ним, он выстроил дом, вырастил детей. Наверняка, посадил пару деревьев…

– Ты никогда не хотел уехать отсюда? – провокационно спрашивала я, всем телом болезненно ощущая, невозможность получить хоть каплю его уверенности или стабильности.

– Уехать? Зачем? Здесь я человек, величина. А уеду – и я никто. Знаешь, у каждого есть свое место под солнцем. И у тебя найдется. Главное – знать, чего ты хочешь, – и он шутливо ткнул меня пальцем в нос.

– Мне кажется, что мое место под солнцем либо отсутствует, либо я его проскочила…

– Не проскочила. Увидишь, все получится, – и он сказал это именно тем тоном, который означал – наши пути параллельны. – Сказал тоном, который я ненавижу.

Да, он умел говорить умные вещи, здорово шутил, любовался моим стройным молодым телом, когда я купалась в местной речушке при лунном свете абсолютно нагой. И если бы я не стала так зависима от своего внезапного чувства, Барин бы оставался со мною столь долго, сколько я сама пожелаю.

«Но куда все исчезает?» – спрашиваю я себя всякий раз после окончания банкета… Любые отношения сходят на ноль. И чем сильнее дорожишь ими, тем вернее то, что скоро ты их потеряешь. Я ведь могла даже бросить пить ради него! Но все закончилось гораздо быстрее. Он перестал приезжать, перестал встречаться на пути, он избегал меня… Учитывая то, что телефонная связь отсутствовала напрочь, шансов найти его не оставалось. Видимо, я сказала какую -то глупость, продолжения которой слышать Роман не желал…

То лето прошло под музыку Лаймы Вайкуле. Я слушала и слушала ее новый альбом «По улице Пикадилли», ибо он полностью соответствовал тому моему настроению и состоянию. Надежда на встречу еще долго не умирала во мне, а грустная мелодия с голосом прибалтийской певицы неслась вдаль по улице Спартака, бередя мою уставшую от потерь душу. И, казалось, никогда, ни разу в жизни я не буду иметь возможности получить ответ на вопрос: «Почему?»

Глава 14

Ближе к осени нас навестила хозяйка летнего домика. Интеллигентная женщина, она не стала устраивать никаких скандалов по поводу вытоптанных грядок с луком и общей захламленности территории, а просто мягко сказала, что нам надо освободить помещение, так как наше проживание с собакой ее категорически не устраивает. Простейшая формулировка, но, сколько за ней увиделось всего…

Снова переезд, поиск жилья, машины, уйма ненужных вещей… Собственно, мы были готовы к этому, мы ждали этого все лето, а потому наутро мама уже обходила соседние дома в поисках пристанища и результаты этого обхода не заставили себя долго ждать.

В этот же день, после дневного сна, я вышла на двор и опешила от неожиданности… Прямо предо мной «на кукорках» сидели два не совсем молодых человека, два новых персонажа этой истории. С виду оба – абсолютные алкоголики, но с большим чувством собственного достоинства, каждый, как выяснилось позже, с избой-пятистенком. Они в упор смотрели на меня, наивно-открыто улыбались, а я прянула от них, как лошадь. Я по-настоящему испугалась этих новых героев.

– Вы кто? – закричала я – Кто вы?!

– Ленька и Лешка, – невозмутимо ответили парни, поднимаясь на ноги.

– Какой Ленька? Что вам надо? Как вы сюда попали? – я продолжала кричать, не в силах сдерживать внутренний страх.

– Ваша мама сказала, что вам нужно жилье. Так мы сдаем!!! Пришли поговорить. Она когда будет?

– Не знаю, я ничего не знаю! Как вы вошли сюда?

– Так через забор! – ощерился Ленька малозубым ртом. – Ворота же заперты!

Через забор, напролом… Прямо сквозь мою судьбу шли, тянулись, врывались и оставались в ней непрошенные люди, чужие ситуации, ненужные обстоятельства.

Второй переезд по городку принес некое облегчение багажа. Половину досок, бывших когда-то мебелью мы бросили прямо во дворе, что-то сожгли, что-то выбросили.

На этот раз мы обрели пристанище именно в Ленькиной времянке на улице, названия которой мне уже не вспомнить. Это был маленький двухкомнатный домик из бревен и фанеры, с дровяной печкой и колодцем во дворе. О том, что протопить его будет невозможно, а крысы ходят прямо по коридору, мы узнаем немного позже…

Наше имущество перевозили в три приема на грузовом ЗИЛе при помощи Леньки, Лешки и их сотоварищей. Управились за четыре долгих часа.

Как и положено в деревне, дело закончили выпивкой, закуской и почти родственной беседой. Ленька поведал всем, что это его участок, здесь он будет строить дом и водил всех к забору, где зиял большой котлован для будущего фундамента. А этот маленький домик, который он сдает нам, всего лишь нелепое временное сооружение перед большим строительством.

Я видела, что приглянулась этому Леньке. Следует описать его, чтобы понять весь масштаб моего дальнейшего падения… Маленький, худощавый сморщенный дрыщ, от беспробудных пьянок лицо приобрело насыщенный темный цвет. Ушастый и губастый до неприличия. При разговоре слюна собиралась в уголках его рта плотно-белыми каплями, и он утирался рукавом, пока еще был не слишком пьян. Белые же комочки быстро скапливались и в уголках его глаз, но он даже не догадывался об этом. Не это беспокоило его.

Был ли он человечен? Да, безусловно. Он был расположен к нам ровно настолько, насколько мы могли рассчитывать на это. Он мог бы стать другом, соседом, еще кем-то… Но он решил приударить за мной с той наглой уверенностью, происхождение которой навсегда останется для меня загадкой.

Уже совсем поздно, вечером, а скорее ночью, когда все звезды стали отчетливо видны на небосклоне, «гости» стали расходиться. Мама так напраздновалась, что Ленька начал казаться ей близким и понятным.

– А чем не жених? – спросила она меня после его ухода. – И дом есть, и работает на фабрике. Ну и что, что пьет… Здесь все пьют. А если не пьют, то закодированы. Кому ты еще будешь нужна? Прынцесса!!! Давай, выходи за него замуж, он на руках тебя будет носить.

Я сидела на вновь обретенном крылечке, не совсем пьяная для поддержания такого разговора. Я слушала маму сквозь мутную пелену ужаса, обуявшего меня. Предельно логичный человек, я понимала, что участвую в представлении театра абсурда. Я курила сигарету за сигаретой, обнимала за плечико дочь, сидящую рядом. И если бы не это плечико, я бы, безусловно, сошла с ума.

На следующее утро мы возвращались на улицу Спартака, дабы привести в порядок бывшее жилище и сдать ключи соседке, тете Шуре. Нас встретил первозданный хаос, впечатление от которого усугублялось адски горячим похмельем, что отнюдь не придавало оптимизма. Но мама пообещала после трудовой повинности «проставиться», и я покорно согласилась. Сильнейшим впечатлением стали не пыль, не грязь, натасканная башмаками грузчиков, нет… Мы вдруг смогли реально оценить количество выпитого здесь.

По обыкновению я прятала бутылки за печку или в большой хозяйский шкаф, но они терялись в общем бедламе, растворялись среди прочих ненужных вещей. И вот сейчас, они гордо, как на параде, выстроились перед нами, выскочили солдатиками изо всех закоулков маленького домика. Я не верила глазам. Сколько их тут? Двести? Триста? Я напомню, что мы с мамой были стыдливыми алкоголиками, а значит, вынести ЭТО при свидетелях – означало публично проафишировать свой постыдный досуг.

– Мама, давай спрячем их под крыльцо! – радостно выкрутилась я.

Наш второй выход во двор имел огромное крыльцо, под которое с легкостью поместился бы «Запорожец».

– Давай, – обреченно выдохнула она.

Я принялась за работу, потея от солнечного света и похмелья. Бутылки норовили выскользнуть, позванивали и постукивали, но в итоге все они разместились именно там, куда мы их определили. В это время солнечный луч лег под таким углом, что попал в щели крыльца между досками, и наши бутылочки вспыхнули ярким хрустальным огнем. Я сделала несколько шагов по разноцветной световой дорожке, и крылечко отозвалось певучим нежным стеклянным позвякиванием. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять – там, под ногами похоронено то, что недавно было целым состоянием.

– Мама, пойдем, пока они не выкатились обратно… Сами уберут, или сдадут.

Иногда я думаю – а вот интересно, что подумала и сделала хозяйка домика, обнаружив под крыльцом склад стеклотары? Боюсь себе это даже представить.

Глава 15

Между тем, время шло. Мы устроили дочь в школу. Нам пришлось снова поступить в первый класс, потому как программа, по которой она обучалась в Ташкенте, оказалась не соответствующей местным требованиям. Школа находилась в пяти минутах ходьбы от времянки, и в этом нам сильно повезло – Маша могла сама находить туда дорогу.

Житье в домике было более или менее спокойным. Мама ходила на работу, теперь уже в лабораторию при фабрике, на которой работал Ленька.

Меня наотрез отказались взять на место уборщицы в одну из школ по очень странной мотивации:

– Вы выглядите слишком солидно для такой работы.

Я никогда не слышала ничего более невероятного… Но, скорее всего, там были уже наслышаны о моих частых пьянках и похождениях в городке.

Похолодало. Мылись мы в корыте, которое ставили прямо на кухне, у печи, а потом разведка донесла, что неподалеку есть ведомственный душ, куда нас милостиво пускали за символическую плату. Это было таким счастьем – стоять под обжигающей плотной струей воды! Таким блаженством и таким удовольствием!

Но вся чистота быстро испарялась, потому что в домишке все пропахло сыростью, затхлостью, соседскими свиньями. А потом, внезапно, моя дочь начала чесаться, вместе с ней начала чесаться я, ведь мы спали в одной постели…

Так мы узнали, что такое чесотка. Маша подхватила ее при купании в реке с друзьями из школьного лагеря.

Вывести болезнь оказалось почти невозможно в тех условиях, в которых мы проживали. Мне повсюду виделись гадкие клещи, грызущие наше тело. Маша так расчесывала себя, что начинала сочиться кровь. Она плакала и кричала, что не хочет больше жить с такой болью. Мы с утра до вечера мазались серной мазью, которую нельзя было смывать. Запах этой мази будет, наверное, вечно преследовать меня. Через неделю процедур мы отмылись в корыте, сменили и постирали вещи, как велел доктор. Но… симптомы продолжались! Лишь утихли слегка…

Мы не могли избавиться от этой гадости целых три месяца, пока не уехали прочь из этого проклятого места! Дочь старалась не чесаться на людях, чтобы не выгнали из школы. И мы снова и снова, бесконечно и противно пахли желтой серной мазью…

Деньги мои давно закончились, пить стало не на что. Мать хоть и любила пропустить стаканчик после работы, с утра не давала ни копейки, оставляя меня один на один с суицидными мыслями и противным вонючим похмельем. Медленно, неотступно надвигались осенние холода. Меня и всех нас ожидала первая российская зима – лютая, долгая, незнакомая. Еще не думалось о дровах и замерзших колодцах. А тем временем остальное население уже возило дровишки на больших машинах, складировало вязанки по сараям или прямо во дворе.

Я по-прежнему хорошо выглядела, донашивала то, что было куплено с больших денег. Регулярно красила волосы в каштановый цвет и ухаживала за лицом. Я не хотела сливаться с общей массой, теряться в ней только для того, чтобы меня приняли за свою. Я верила – что-то произойдет, все изменится и кончится это представление, в котором я принимала участие давно уже не по своей воле.

Фамилия моей новой нечаянной неприятности – Леньки была Патрицкий. И только обладание подобной дворянской фамилией оставляло ему шанс.

Это парень сразу понял все мои проблемы. Он часто навещал меня среди белого дня, когда я одиноко выглядывала в окно с единственной надеждой на него. Он появлялся ниоткуда, справлялся о моем здоровье и, видя мои трясущиеся руки, немедленно отправлялся на поиски заветной бутылки. Возвращался всегда очень быстро и никогда – с пустыми руками. Это был очень шустрый молодой человек, который мог достать все что угодно. А угодно было водки.

Я не противилась его компании, особенно в состоянии опьянения. Нас объединяло не только общее желание выпить, но и жестокая скука, и желание поговорить о чем-нибудь, выходящим за рамки окружающего примитивного мира. В один из таких дней, перешедших в удачный вечер, я отправилась к нему домой. Его мать, Лида, добрая, но хитроватая женщина приняла меня просто и почти по-свойски. Мы посидели все вместе за большим столом в зале. Она быстро опьянела и ушла спать, а Патрицкий стал проявлять ко мне повышенное внимание.

Внезапно и неприятно у нас состоялся секс, от которого я могла ожидать только отвращения, но вдруг получила оргазм – первый в моей жизни!!! Глаза мои расширились от удивления и новых, приятных ощущений, но отвращение к Патрицкому оказалось сильнее похоти.

– Я пойду домой. Меня уже потеряли…

Я не стала говорить про оргазм. Ленька вызвался меня проводить, я не спорила, хотя хотелось, как можно быстрее избавиться от его присутствия и запахов пережаренной пищи в комнате.

Просто было страшно идти через весь городок ночью одной. Я была сильно пьяна…

Вот так безрассудно мы и двигались к зиме. Ленька подарил мне определенные свободы. Мне больше не приходилось думать, где взять выпивку, куда пойти ночевать, если мама была особенно агрессивна. В этой пелене неадеквата я изредка трезвела, оглядывалась вокруг сонными глазами.

Ларек Барина я так и не забыла… Теперь он был виден из окна нашего домика. Иногда, в порыве прозрения, я мечтала, что Барина еще можно вернуть и брела в сторону его киоска потрепанная и нищая. По-моему, я так и осталась должна им какие-то деньги. Но Барин теперь редко появлялся там, а его продавцы лишь брезгливо отмахивались от меня.

По деревеньке желтой гадюкой поползла моя нелицеприятная репутация. Безопасно я чувствовала себя лишь за тонкими стенами времянки, где никто не мог увидеть моей настоящей боли и моего настоящего лица.

Дочь теперь стыдилась меня, но любила так сильно, что сумела закрыть на это глаза. Мои редкие визиты в школу были неприятными для нас обеих. Я перестала верить этим людям, они осуждали и отчуждали меня. Осуждение чудилось повсюду и росло прямо пропорционально куче пустых бутылок за сараем.

Глава 16

В один из дней середины октября, когда печаль моя достигла апогея, я дала Патрицкому положительный ответ на приглашение выйти за него замуж.

«А что? Буду при доме, при муже. Как все здесь. Обрету новых родственников и поддержку. Обеспечу свою дочь недвижимостью». Эти мысли не казались уже такими дикими, тем более, что Ленька примелькался и приручил нас. Он действительно полюбил меня той любовью, на которую был способен, а мне лишь оставалось использовать его светлое чувство.

Однажды, к нам во двор явились двое с гармошкой и растянули ее прямо посреди двора. За забором любопытно зашевелились соседи. Я помню, что даже не удивилась, а просто вышла посмотреть на древний обряд, имевший ко мне прямое отношение. Вслед за гармошкой появился Ленька.

– Здорово! Это сваты! Будешь моей женой? Сейчас выпьем, посидим, как водится. Спрошу у твоей матери согласия, а потом можно и в ЗАГС! – он был так радостно возбужден, что его общее состояние легко оценивалось в один литр.

Я смотрела на происходящее, как на преднамеренный фарс, который не мог закончиться ничем позитивным. И тем обиднее, что у меня никогда не было настоящей свадьбы…

«Ладно», – подумала я. «Не выйду замуж, так хоть выпью за свое здоровье».

Мама очень быстро сориентировалась, и стол был готов уже через полчаса.

Ленька активно подливал принесенного самогона, произносил нехитрые тосты, просил у матери моей руки. А сваты только того и ждали: поднимали, да пили по любому поводу, почти не закусывая.

Патрицкий уснул под конец торжества, но не в доме, а в уличной душевой кабинке, прикрыв за собой хилую дверь. Приютился, как собачонка или порядочный жених. Сваты разбежались кто куда. Я осторожно приоткрыла дверцу душа, чтобы не разбудить своего суженого и посмотрела на пьяное существо в глубине деревянного сооружения, немного послушала его заливистый храп и сплюнула на землю. Это и есть моя судьба?!

На следующий день, как только я подтвердила свое согласие вслух, Ленька сразу заюлил и исчез. Он вовсе не хотел официального брака, а мне были нужны только те преимущества, которые мог мне дать брак.

Он так изворачивался и трепыхался на крючке своих собственных обещаний, что даже моя мама, настроенная скептически, начинала смеяться и называть его идиотом. К этому времени мы все уже знали, что коли уж мы остались без средств, у нас есть только одна надежда – выйти замуж и обрести достаток таким странным способом. Так было принято здесь. Так поступали и молодухи, и старухи ради себя, либо ради детей. И за это никого никогда не осуждали.

За домиком, где мы жили, тянулся огород. Там Патрицкий выделил нам две грядки для следующей весны. А пока он приходил сам, собирал картошку, капусту, еще что-то в большие мешки. Он стал молчаливым, даже угрюмым после нашего смеха и унижений. Он предпочел остаться свободным. И это было действительно смешно. Иногда он дарил нам кочан капусты или ведро картохи, как последним голодающим в этой деревне. Я не отказывалась, это было проще и быстрее, чем вступать с ним в долгие препирательства. Потом, внезапно, в отместку за мое нежелание общаться с ним просто так, без женитьбы, он повысил оплату за домик и запретил распивать крепкие спиртные напитки.

– Сожжете еще!!! – прокомментировал Ленька, обводя взглядом свою зеленую халупу.

Это уже было слишком! И я обматерила его, как умела. После чего наши отношения сошли полностью на нет. Я стала бояться его появлений, а он стал агрессивен, особенно в нетрезвом состоянии, в котором мы его обычно и видели.

В деревенской жизни мужчина необходим, как воздух. Нам некому было помочь ни с дровами, ни с падающим ленькиным забором… Дрова стоили дорого, а денег не было почти совсем. И мама нашла странный выход – нам привезли целую машину сухостоя, веток и стволов, которые надо было пилить и колоть самостоятельно, укладывать в поленницу за домом. И я пилила их и колола мерзлыми руками, осенью и зимой, ведь это было намного дешевле кругленьких отборных дровишек или угля, которым запасались наши соседи. Уголь мы отковыривали от земли, из старого Ленькиного сарая, и бережно складывали в одну небольшую кучку. Мама сказала, что дрова горят быстро, а углем можно топиться целую ночь. Она знала про это почти все… И она учила меня как не умереть этой холодной зимой. Я упрямо пилила дровишки и говорила себе: «Счастье надо выстрадать, заслужить. А иначе – какое же это счастье?»

Глава 17

До самой зимы еще было немного времени. Малая часть октября и ноябрь. Листья падали медленно, маленькими желтыми звездочками покрывали наш большой двор. Осыпался кустарник вдоль забора, отделяющего нас от улицы, стали отчетливо видны и двор, и огород соседей.

Немного ранее, в конце лета, я случайно наблюдала как соседка, женщина лет семидесяти, собирала урожай капусты и моркови с этого самого огорода. Она была очень больна. Но взрослые дети ее, видимо, не желали помогать ей в этом однообразном труде. Работала эта женщина не так, как здоровый человек – она плохо ходила, у нее не было сил стоять, подолгу согнувшись над грядками. Поэтому она ложилась между ними и начинала ползти, толкая перед собой ведро, в которое собирала свой нехитрый урожай. Она могла делать это часами, днями. Я уже уставала смотреть, но она все двигалась вперед, ибо, другого выхода у нее не было. Если она замечала кого-то из нас и могла окликнуть, то она предлагала нам немного моркови или картошки, набранной таким адским трудом. Но у нас не поднималась рука принять этот дар. Когда я смотрела на нее, я понимала, почему эта страна непобедима. Люди упрямы, очень упрямы глупым, неверным упрямством. Они идут по пути наибольшего сопротивления, вырабатывая железный характер, даже не задумываясь о том, что есть другие двери и более легкие пути. Никто никогда не говорил им всерьез, что у них всего одна жизнь, и она бесценна… Я и сама редко думала об этом. Мои иллюзии и мечты становились все более непредсказуемы и невыполнимы. Чередуя похмелье и острую болезненную трезвость, я уже понимала, что так не может, не должно продолжаться вечно. Здесь не моя жизнь и не мое место. Я понимала, что пора менять направление, но даже не представляла себе, как выбраться из этого без единой копейки денег…

Когда сердечные истории с Олегом и Барином завершились, мне стало абсолютно нечего здесь делать. Доченька моя становилась мне все ближе, она превращалась в настоящего преданного друга, для которого хотелось сделать сразу все и немедленно. Мои мысли теперь все чаще обращались к Юре, ее отцу. И я приступила к его всероссийскому розыску через службу судебных приставов.

К нашему всеобщему удивлению, его точный адрес был найден через две недели, благодаря тому, что я знала регион его проживания.

Село, где обитала моя прежняя любовь и радость, называлось Жадовка. Не очень романтично, но, зато, на бумаге, были указаны и улица, и номер дома. Ни минуты не раздумывая, я сразу подала заявление об удержании с него алиментов за весь период, прошедший с нашего расставания. Но, на самом деле, мне хотелось совсем другого. Я хотела увидеть Юрку, поговорить с ним, рассказать обо всех неприятностях и ужасах, окружающих нас. Я была уверена, что он испытывает те же самые чувства на территории Российской Федерации. Ведь мы были пришлыми, чужими здесь. Я думала и думала об этом вечером, ночью и днем. У меня не было человека роднее, чем он. Я даже не принимала в расчет того, что Юрка был давно женат. Ничего более не имело значения в этом хаосе ощущений. Я верила, что он поймет и примет меня. Или просто поможет, словом и советом.

Ехать к нему было страшно. Ведь я не имела ни малейшего представления ни о направлении, ни о дорогах, ведущих к нему. Я только чувствовала, что это неприятно, долго, далеко и бесперспективно. Но еще раз оглядевшись, и, не увидев никаких других способов выбраться отсюда, я написала письмо – первый шаг на пути к Юрке. Это оказалось правильным направлением. На неотправленное письмо я, конечно же, не получила никакого ответа. Но вдруг стали приходить редкие, как волосы старухи, алименты. Каждый раз ровно по пятьдесят рублей. В графе, означенной на бланке «для письма», не было никогда и ничего. И я наивно полагала, что он забыл черкнуть пару строк мне, нам…

Я приблизительно представляла себе направление на Ульяновск, а это означало, что я была готова к путешествию. Я решила ехать одна, неизвестно на какие средства, к чужим и опасным людям…

Глава 18

Это случилось в ноябре, когда снег мог появиться в любое мгновение. Мы выпивали на холодной кухне вдвоем с мамой. Гордые и несчастные, ненужные никому. Выбегая за очередной бутылкой, я успела заметить в полной темноте большую фуру, почти прислонившуюся к нашему тощему забору. Она сиротливо стояла там и после первой бутылки, и после второй, и даже после третьей.

– Девушка, куда вы все время ходите? – поступил ко мне первый вопрос, когда я уже изрядно примелькалась.

– В магазин. А вы сломались? – наивно спросила я.

– Да, мы тут немного «попали».

– А вы случайно не в сторону Ульяновска?

– Да. Мы из Р. Это как раз на пути в Ульяновск. А что?

Вот эта фраза и решила всю мою дальнейшую судьбу.

– Я поеду с вами, – сказала я так легко, как будто собиралась здесь же, через дорогу.

– Куда? – засмеялись они.

– Мне надо в Ульяновск. Очень надо. Это судьба.

– Мы поедем рано утром. Приходи.

– Хорошо, я приду.

Я исчезла за своим дырявым забором в твердой уверенности уехать отсюда немедленно, да хоть сейчас. Лишь бы изменить эту гадкую, не мою жизнь. Я искренне хотела спасти нас – меня и мою дочь.

Вернувшись в халупу, я сразу принялась собирать вещи так спокойно и деловито, что удивилась сама своей смелости. Градус делал свое дело. Море уже было по щиколотку, цели ясны, задачи понятны.

– Мам, я уезжаю в Ульяновск! – заорала я через комнату.

– Куда? – взвизгнула она от неожиданности.

– Там стоит машина, они подвезут меня полпути, а там сама доберусь. Денег давай!

– Хрен тебе, а не деньги! На кого ты ребенка оставишь? С ума сошла? Они же тебя увезут неизвестно куда!

Но невидимая сила уже потянула меня вперед так неодолимо, что я сама испугалась.

– Я поеду! Я не собираюсь сдохнуть здесь под Ленькиным забором! А денег не дашь – возьму аппаратуру и продам по дороге. Уеду и точка. Я разыщу этого придурка, который должен помогать своей дочери, а иначе меня будут звать не Вика!

Как хорошо, что тогда, в тот вечер я не послушала мать. Более того, я переступила через собственную боль и материнский инстинкт, и рано утром, ровно в семь, я уселась в большой КАМаз, оттолкнув ногами мать, которая вцепилась в меня намертво. Рядом стояла моя маленькая дочь с широко открытыми глазами, но не говорила ничего. Мама, наоборот, кричала на всю российскую глубинку, что я – сволочь, дрянь и проститутка. Я думаю, что она смогла уверить в этом всех, кто наблюдал за происходящим, а именно – троих мужиков из КАМаза.

Ребят было трое – водитель Вениамин, второй пилот Колян и экспедитор Саша. Кроме Вениамина, все остальные были сильно пьяны. И продолжали пить почти до вечера. У них, а теперь уже «у нас», был солидный запас «горючего» и мы не стеснялись употреблять на глазах у злого от ответственности Вениамина. За его спиной находился огромный «спальник». Что я могла тогда знать о «плечевых» девочках, которых они собирают на дорогах пачками и которые гибнут на русских дорогах, как листья под колесами?

После всего, произнесенного «на дорожку» мамой, ребята не стали особо церемониться по моему поводу. Первым к делу приступил Колян. Он силком затащил меня на «спальник» и попросту изнасиловал. Но, как честный парень, он предложил и альтернативу: выйти на обочину заснеженной ноябрьской дороги без денег и документов. Немного подумав, я согласилась на первый вариант…

Теперь, когда я вспоминаю тот случай, я всякий раз вздрагиваю от ужаса. Ведь будь я немного менее искушена в вопросах психологии, или будь я немного трезвее, меня бы действительно больше никто никогда не нашел…

В лобовое стекло КАМаза легко постукивали снежинки. Колян давно уснул, остальные молча сидели в кабине. Я медленно трезвела. И вот когда до меня дошел смысл содеянного, когда я поняла, что отныне я никто и нигде, я буквально почувствовала как волосы зашевелились на моей голове.

– Я хочу домой, – робко произнесла я.

Но, как я могла вернуться? По трассе летели встречные машины, но ни одна из них не ехала туда, куда мне теперь так хотелось попасть. Со мной была только небольшая сумка вещей и магнитофон «Филипс», который я собиралась продать для покупки обратного билета. Но здесь и сейчас, на этой трассе, трудно было найти более бесполезные предметы.

– Мы можем посадить тебя на попутку до Воронежа, а там сама доберешься, – предложил Веня.

Я посмотрела на него с уважением. Венька был Человек. Высокий, худой, с рыжими торчащими усами он осторожно улыбнулся мне, и я поняла, что он безмолвно взял меня под свою опеку.

– Давай попробуем. Куда я, дура, поехала? Я ведь совсем без денег.

Остановив фарами три машины, Вениамин вернулся с отрицательным результатом. За окнами стремительно темнело.

Сзади на «спальнике» угрожающе шевельнулся Колян, на которого мне было теперь даже стыдно смотреть. Но Венька подбодрил меня взглядом, мол, самое страшное позади, и я немного успокоилась. Хотелось немного выпить, всеобщая трезвость разрушила былую общность интересов, каждый стал сам по себе. И нервное горькое похмелье облачком раздора висело в кабине.

Через восемь часов пути у нас треснула сцепка, на которой мы тянули большой прицеп. И это означало, что мы встали на срочный ремонт в одной из многочисленных безликих деревенек. Теперь мои шансы на попутку стали равны нулю.

Ребята сделались совсем ручными. А Колян даже извинился передо мной за свой сексуальный беспредел. Пока Веня разыскивал сварщика и вел с ним торги, мы с Коляном и Сашкой отправились в поход за горючим в прямом и переносном смысле этого слова. Торопливая продажа магнитофона «Филипс» значительно увеличила наши шансы доехать, наконец, до места.

После часового марафона мы вернулись исщипанные местными гусями, но раздобыли три бутылки водки и точный адрес того, кто продаст солярку за полцены.

В той деревеньке, названия которой я уже никогда не узнаю, мы и остались на ночь. Меня разместили прямо на полу в недостроенном домике, рядом с ремонтной базой. Я одна умудрилась выпить добрую половину купленного вечером. Кто-то бессовестно приставал ко мне, но я больше не поддавалась на дешевые провокации. А утром первое, что я получила, это звонкую Венькину пощечину за то, что «шлялась неизвестно где». Глупо было обижаться на него или вдаваться в сомнительные объяснения. Таким образом, Веня полностью приобрел на меня все права, что было крайне важным в моем шатком и нелепом положении.

– Венька, а ведь ты холостой! Возьми ее к себе! Чем не невеста? – зубоскалил Колян несвежим утренним ртом, поглядывая на мой нечесаный и немытый облик.

Ответом стал кулак, попавший в челюсть. После чего Колян стал впредь особенно предупредителен и нежен ко всем присутствующим. Вениамин был вообще смел и немногословен.

К тому времени я уже почти передумала ехать и к Юрке, и домой. Мне хотелось лишь одного – просто помыться под горячей водой с ароматным мылом и лечь в чистую, прохладную белую постель. Я боковым зрением поглядывала на Вениамина и понимала, что вполне могу на это рассчитывать в конце нашего пути. Он волнительно краснел и бледнел, боялся «ляпнуть» или обидеть меня, а значит, я находилась в полной безопасности. По пути все чаще попадались машины из Р. региона. Ребята тоже подустали, замерзли и радовались этим встречным как родным. Я сознательно отдалась течению и перенесла решение задачи с одним неизвестным на завтра, после того, как закончится эта дорога и под ногами окажется твердая чужая земля.

Глава 19

Поздним вечером мы прибыли в Р. и я сделала первый шаг в городе, посланном мне самим провидением. Веня действительно повез меня к себе, немытую, пропахшую до костей соляркой и перегаром. Мы долго ехали в такси, а он положил руку мне на плечо и молча покуривал в открытое окно.

Встретили нас, что и говорить, радушно! В узком коридоре двухкомнатной «хрущевки» на нас смотрели: здоровенный пьяный детина, а именно: Гоша, Венькин брат, и их мама, Антонина, женщина с большими недобрыми глазами и фальшивой улыбкой.

– Здравствуй сынок. С кем это ты?

– Венка! Кто это? – спросили они почти одновременно.

– Здравствуйте, – ответила я.

Дело в том, что мой внешний вид не оставлял мне никакой надежды выдать себя за себя. Мой чистый внутренний мир абсолютно не просматривался этим вечером.

– На дороге подобрал? – угрожающе продолжала мать.

– Венка! А из проституток получаются самые хорошие жены! У вас выпить есть?

– Найдем!

Мы получили внезапного союзника, который за бутылку был готов собирать голоса в нашу пользу.

– Мам, давай потом. Есть че пожрать? Мы долго ехали!

– Нет, скажи кто это?

– Веня, я лучше пойду… – тихо вмешалась я.

– Нет, ты останешься. Мам, не твое дело. Моя комната, моя жизнь. Иди, проходи, – он подтолкнул меня направо к двери.

– Я белье поменяла, полы помыла, а ты заразу в дом тащишь!

Маму «несло» еще минут сорок. Но ее никто уже не слышал. Никто, кроме меня. Тогда мне было и стыдно, и страшно, и противно, и ненавистно. Каждое ее слово больно врезалось, попадало прямо в цель. Мне хотелось выйти и все объяснить ей. Сказать, что я не такая, что у меня беда, что все и так болит, она не сможет сделать мне еще больнее, чем есть. Но сейчас я понимаю, что она была права. Как еще можно было отреагировать на грязную, чумазую девчонку, появившуюся на твоем пороге посреди ночи в обнимку с твоим любимым сыном??? И то, о чем я так порывалась ей сказать, для нее было невозможным. Она могла бы принять это, но лишь с экрана телевизора, в перерывах между рекламой. В общем, я не держу на нее зла…

И вдруг все померкло перед белой, горячей, ароматной, пенной ванной. Я стояла и смотрела как зачарованная на эту обыденную, примитивную для кого-то вещь. Безобразным, постыдным откровением подмигнуло мне из прошлого грязное Ленькино корыто. И мне так захотелось подвести к этой ванне дочь, посадить ее туда и наблюдать, с каким блаженством она будет плескать через край белые невесомые хлопья.

Точно в тот момент, когда мое ритуальное омовение было закончено, я приняла неожиданно-смелое даже для самой себя решение… Я, видимо, перееду сюда жить, в эту «хрущевку». Чего бы мне это ни стоило! Вернее, я очень этого захотела.

Тем временем, мама братьев ушла восвояси, в соседний подъезд, где она жила с местным алкоголиком в надежде заполучить его квартиру после его смерти. По той самой, надежной кривой траектории… А ведь так и случится много позже…

А пока мы остались одни. Гоша уже почал принесенную нами бутылку. В отличие от матери, он не пытался унижать меня, ибо хорошо знал тяжелую руку брата. Мы тоже выпили, потом поели, потом выпили еще, и сразу стали близкими и родными. Когда я уже была уверена в венькиной вечной любви, он уснул в кровати возле моего плеча. Парень совсем не храпел, спал мирно, по-детски, а простыни были чистыми и белыми. Но мне отчего-то не спалось, я легко сходила еще за одной бутылкой и тихонько-мечтательно выпила в одиночку ровно половину. Я помню, что я была абсолютно счастлива и спокойна в ту ночь. Впервые здесь, в России, я смогла получить реальную поддержку от человека мужского пола. А это дорогого стоило. Я пообещала сама себе, нежно глядя на венькину лысину, быть ему благодарной. И, конечно, моя благодарность не заставила себя долго ждать.

Утром меня осенило. А ведь я находилась всего в двухстах километрах от Юрки! Ехать туда было теперь даже неприличным. Вениамин предложил мне серьезные отношения, не подвластные ни времени, ни пространству. Быстро взвесив ситуацию, я пошла на почту и отправила Юрию телеграмму: «Проездом в Р. Адрес такой-то. Приезжай. Отец». Я знала его отца, знала, что он живет в Красноярске, и тот вполне мог проезжать здесь самым случайным образом. Отправила и забыла.

Мы немного погуляли по городу, выпили пива, поели шашлыка. Венька был великим молчуном, поэтому мы больше общались на уровне инстинктов. Он совершенно серьезно предложил мне купить обратный билет на поезд, потому что мне было необходимо срочно отправляться к дочери. А дальнейший его план был по-мужски простым: он приедет и заберет нас оттуда. Приедет на грузовой «ГАЗели» и точка.

В моей душе варился коктейль под названием «чудо», но не молочное, а настоящее. Я испытывала не просто радость или счастье. Я ощущала под ногами долгожданную твердь взлетной полосы к неограниченным возможностям. Вот так однажды, в ноябре, я согласилась стать гражданской женой Вениамина, рейтинг которого всего на полпроцента превышал рейтинг господина Патрицкого.

– Хорошо, – просто ответила я, старясь не выдать волнения ни словом, ни жестом. Господи, лишь бы не сорвалось…

Билет был куплен. Но у меня оставалась еще уйма времени, чтобы познать и приручить Веньку до стадии оптимального постоянства. Поезд отходил следующим вечером.

Я еще не успела подумать, как доберусь от станции до дома ночью, пешком через весь городок. Скажу больше – я и не знала этой дороги. Мы уютно сидели на венькиной кухне, только что прослушав информацию от его мамы. Я была при полном параде – в белых льняных брючках, бежевой блузке и с любимым накладным хвостиком на голове. Мы культурно выпивали вино средней степени тяжести, на завтрашнюю дорожку, когда в дверь позвонили…

Гоша, любитель внезапных посетителей, вышел к двери и долго выяснял там что-то, не понятное ему самому.

– Господи! Это ж Юрка! – шепнула я Вене, который был в полном курсе происходящего.

Я быстро пошла в коридор, отодвинула пьяного Гошу и сразу увидела моего бывшего мужа в вызывающей оранжевой куртке не по моде, располневшего, неприятно трезвого и здравомыслящего, а за его спиной стоял неожиданный сюрприз – та самая Ирина, бывшая жена Олега. Ну, зачем он ее притащил? Познакомить с папой? Наивные, как дети…

Я мечтала об этой встрече так долго, так не верила в ее вероятность, что даже не могла осмыслить происходящего. Я думала, что это будет долгий пристальный взгляд, тихая музыка, слезы прозрения или искупления. Но, вместо всего этого, я тупо уставилась на них полупьяным взглядом, пытаясь сообразить, зачем мне это надо и что именно я должна сейчас говорить…

– А, ну все понятно… – разочарованно протянул Юрка.

– Вот сволочь! Мы детей побросали, приехали в такую даль, и все из-за чего? Из-за этой… – если бы она промолчала, я бы так и не заметила ее крашенных сеченых волос, осунувшегося постаревшего лица и глупых, недоверчивых глаз.

– Почему ты прячешься столько лет? – наконец, заговорила и я. – Когда ты начнешь присылать нормальные алименты? А ты вообще заткнись, дрянь крашеная! Ты мне за все заплатишь! Слышишь, ты? – я не придумала, не нашла ничего умнее, хотя сама сейчас была дрянью в их глазах.

…Ни здрасьте, ни до свиданья…

Они уже бежали вниз по лестнице, именно бежали, напугавшись двух здоровенных братьев, выросших за моей спиной.

– Вы оба заплатите мне! Запомните это! Идиоты! – в бессильной ярости кричала я вслед, – Венька, ну верни его, верни, я так хочу поговорить с ним! Я ждала этого столько лет! Неужели я прошу невозможного???

Венька выскочил из подъезда, но их старенький белый «Москвичок» уже скрылся за поворотом.

У меня началась внезапная истерика от собственной глупости и слабости. Ну, как я могла испортить такой великолепный план? И зачем он привез эту дуру? Венька укачивал меня, как ребенка, обещал что-то, говорил про прошлое и будущее. Наконец-таки, я вытерла слезы и неуверенно подумала: «Еще не вечер». И это действительно было так.

А назавтра в поезде было грустно, тепло и темновато, и колеса божественно выстукивали: до-ча, до-ча, до-ча…

Глава 20

Я не вру. Дорога от станции до дома была мне неизвестна. Поезд пришел в час ночи. И вместе со мной вышли только два пассажира, которых встречали на машине. Они сердобольно пытались объяснить мне направление движения, но я, измученная угрызениями совести и тяжелым похмельем, плохо понимала их. В конце концов, они уместили меня в свою машину и подвезли до полпути. Все, я одна. Никого… Ничего… Только я и звезды.

Я пошла в указанном направлении, постепенно присматриваясь и понимая, что все не так плохо. Вдали виднелись фонари центральных улиц – мой единственный ориентир сейчас.

Я твердо решила купить бутылку водки в киоске у Барина, и мне было абсолютно все равно, как он отреагирует, если вдруг окажется сейчас там. У меня начиналась новая жизнь! Я уезжала отсюда, и все здешнее стало сразу смешным и неважным.

Когда я увидела знакомые места, узнала площадь, рынок и свою улицу, я, буквально, расплакалась от счастья. Мне так не терпелось увидеть дочку и рассказать ей, что теперь, с этого дня, вся наша жизнь по-настоящему изменится.

В это самое время я услышала за спиной чьи-то уверенные шаги. Оглядываться означало проявить интерес или испугаться… Я просто продолжала двигаться к заветному киоску, который был уже отчетливо виден благодаря неброской рекламе. Даже матерый маньяк со стажем не смог бы заставить меня передумать купить водку и выпить ее прямо сейчас, дома, под любимую музыку, в тепле и покое. Я заслужила эту малую малость!

Человек сзади молчал, но не отставал ни на шаг. Он вежливо подождал, пока я отоварилась, и пошел вновь. Молодая девушка в киоске сонно проводила нас взглядом и захлопнула оконце. Купленная бутылочка сделала преследователя решительней:

– Эй, слышь! Постой, что ли?

И здесь он произнес мое имя, что, честно говоря, повергло меня в ужас… Я и представить себе не могла, из какого он лагеря – союзников или врагов. Если он догонит, то обязательно завяжется разговор, прохожий будет бороться за право выпить за мой счет. Или станет бить морду… А может?…

Ну, нет! После всего пережитого я стала умнее. Не знаю, как бы я поступила еще несколько дней назад, но сейчас, не раздумывая, я задала такого стрекача! Я бежала без оглядки. Мимо, однообразной лентой, мелькали чужие заборы, топот моей тяжелой обуви отдавался эхом в ушах. Я удирала, как последняя трусиха, и думала: «Неужели я мало натерпелась за эти дни?» Меня молчаливо преследовали…

Вот и они, наши хлипкие воротца! Я со всего маху толкнула их, они поддались не сразу, сперва, дружелюбно ударив меня по лбу. Не закрывая щеколды, я подлетела к окну и начала с такой силой тарабанить в него, что почувствовала, как дом буквально закачало. Тот, позади, который хотел выпить и поговорить, уже почти дышал мне в затылок, когда, наконец, сонная мама произнесла свое нелепо -медленное:

– Кто?

– Да я, Господи! Открой скорее!

– Сейчас.

Дверь начала нерешительно открываться… Я неуклюже упала в спасительный узкий проем, захлопнула с силой дверь, провернула замок, и, в это же самое время, ее с бешенством рванули обратно.

– Там кто? – позевывая спросила мама.

– Я не знаю, он идет за мной всю дорогу. Я ужасно боюсь, мам! Что делать?

Снаружи несколько раз требовательно постучали, в окне показалось незнакомое усатое лицо преследователя, которое просило впустить его на разговор. Я подвела к окну собаку, она приводнялась на задние лапы и злобно зарычала, лицо сразу исчезло… Брррр…

Отношения с Вениамином отсюда, из далекого Н., казались призрачной сказкой. Я уже была уверена, что больше никогда его не увижу. Да я и не хотела его видеть, мне просто был нужен другой, новый виток этой запутанной жизни. Его маленькая квартирка в Р. стала моей навязчивой идеей. А когда я мыла доченьку в сером оцинкованном корытце, то хотела я того или нет, я представляла белую пенную ванну, в которую, возможно, уже никогда не попаду…

Все продолжалось по-прежнему. Мама ходила на работу, дочь училась, завершалась вторая четверть. В те времена еще не были в таком ходу мобильные телефоны, не было домашнего телефона у Вениамина. У нас с ним не было никакой связи, но я нашла выход. Однажды, после матерной стирки у колодца, когда я в очередной раз отморозила руки, я отправилась на почту и сверстала телеграмму – «Когда ты приедешь?» Мне было абсолютно все равно как он воспримет это, как отреагирует его мама или брат. Я обязана вернуться туда непременно. Иначе, зачем я вообще попала в этот КАМаз?

Ответа я ждала в страхе, что вообще его не дождусь. Почтальон ходил мимо нашего домишки два дня. От отчаяния я принялась за выпивку, много курила и все смотрела в окно, за которым лег первый легкий снег. Домик угрюмо наполнился сыростью, холодом и тягостной тишиной. Дочка учила уроки. Я придвинула обогреватель прямо к ее ножкам, остальное пространство обогреть было нечем. Я не умела растапливать печку, и мы сидели в холоде до вечера, ждали маму, которая и растапливала печь мелкими дровишками, честно говоря, не греющими ничего… Но мысли материальны… И на третий день нам пришла телеграмма: «Буду второго января. Жди. Веня».

От такого поворота событий словно подтаял снег за нашим окном. Мне увиделась веселая капель, пение птиц и прямые лучи теплого яркого солнца.

Глава 21

А тем временем за ноябрем потянулся серебристый декабрь… Мама, по-моему, не хотела, чтобы мы уезжали, и принялась отчаянно мотать мне нервы. Дочь преданно заглядывала в глаза, верила, что где-то там, далеко-далеко отсюда мы обретем, наконец, покой и счастье. Я уже не верила ни во что. В меня, непрошенными гостями, вошли и поселились: паника от долгого ожидания возле окон и заборов, страх от постоянной нехватки денег и продуктов, омерзение от выпивок и Ленькиных нелепых домогательств.

К концу декабря я начала собирать кое-какие вещи, с тем разумением, чтобы они вошли в грузовую ГАЗель. Из крупного это были: телевизор, два кресла, диван и столик. Я совершала все действия машинально, а внутри меня рвалось и металось нелепое, как вся моя жизнь: «Я устала! Я больше так не могу!». И когда я вновь и вновь вспоминала о той поездке на МАЗе, волосы начинали шевелиться на моей голове. Как можно было решиться на подобное, и было ли это на самом деле?..

Венька приехал вдруг, к обеду, тридцать первого декабря. Как он потом сам признался, загадал, что если я встречу его пьяной, он немедленно развернется и уедет обратно. Но, на мое счастье, я не успела еще даже пригубить. Он привез сладкий подарок дочери, а нам с мамой бутылку шампанского и коробку конфет. И там, тогда, он, безусловно, был сказочным принцем, прискакавшим на белом коне.

Я выглянула в окно и посмотрела на серенькую бортовую ГАЗель, которая должна была увезти нас в счастливое завтра. Это был Новый год, новая жизнь и новые надежды. Мне вдруг показалось, что все еще наладится.

Мы посидели за столом, выпили в меру, поели. Потом Венька уснул, даже не удостоив своим вниманием боя курантов, а мы, взвинченные до предела сбывающимися на глазах надеждами, продолжали куролесить до утра.

Мать несла пьяную ересь, то ли от зависти, то ли от водки. Но это больше не имело никакого значения. Я с гордостью и благодарностью посматривала на диван, где спал мой принц, рыженький, лысоватый, немногословный. И хотелось запеть «Калинка-малинку», весело, нараспев, звонко сотрясая застоявшийся сырой воздух…

В ту ночь мы спали вместе с ним – дочь у стенки, я посередине, он с краю. У нас не было больше спальных мест. Мама почивала в своей «светелке» возле печки. И оттуда до полудня следующего дня, доносился здоровый мужицкий храп. Стоит ли говорить, что я не спала вовсе? Я нежно поглаживала дочкины волосы, шептала ей ласковые слова. Ибо, видит Бог, я делала это все только ради нее и ни для кого больше.

Венька оказался властным человеком. Он лишь отдаленно знал о семейных отношениях, и то – понаслышке, от друзей. Привык говорить и делать одновременно. Если вдруг возникали разногласия, и он гневно и удивленно поднимал рыженькую бровь – плохо дело… Но я приняла правила игры. Слишком велики были ставки.

Мы решили выезжать второго января, так как Венька все-таки напился и был «обесточен» на целые сутки. Наши вещи были давно собраны, оставалось только побросать их в ГАЗель, что являлось делом техники. Венька ничуть не сомневался в правильности своего поступка, чем добавлял нам, такой необходимой тогда, смелости. Мы с дочкой, конечно, побаивались уехать насовсем, в чужой город, но именно побаивались – не более того.

Когда ГАЗелька тронулась, мама печально взмахнула рукой, собака попыталась броситься вслед, но ее предусмотрительно привязали к забору. Растерянная Альфа и пьяненькая мать оставались совсем одни, без помощи и присмотра в холодной зимней стране, именуемой «безнадега». Мое сердце больно стукнуло, потом еще раз, я крепко сжала Венькину руку, умоляюще посмотрела в его глаза.

– Мы заберем собаку?

– Потом приедешь, заберешь. Сначала сами устроитесь. Я помогу. Не бойся, радость моя.

Впервые в жизни меня назвали именно так. Радость моя. Надо же! Кто бы мог ожидать такого от Вениамина?

Он действительно дорожил мною, что сказывалось в каждом его поступке, в каждом прожитом нами дне. Он рассказывал мне про свой город, терпеливо помогал учиться ориентироваться в местной обстановке, познакомил со всеми своими друзьями и соседями. Каждому стало понятно, что я пришла всерьез и надолго. И даже вечно пьяный Гоша Шувалов, Венькин брат, любящий покричать и подебоширить, не отпускал больше сальных шуточек в мой адрес.

– Мы не плейбои! Мы из графьев! – часто выкрикивал он, пьяный в стельку, посиживая на шестиметровой кухоньке, – Ты знаешь об этом?

Плейбои и плебеи было по его разумению одним и тем же.

– Теперь знаю, – устало отвечала я в сотый раз.

На этой кухоньке проходила вся моя жизнь. Там всегда крутился кто-то, либо мать, либо Гошка. Они пытались подчинить меня своей воле и обратить в свою веру.

– Ты чужая. Ты какая-то не такая. Ты навсегда останешься чужой здесь, – так говорила мне Тая, Венькина мать, – Взбей подушки попышнее, как Венка любит. Когда стираешь пододеяльник, почему углы не выполаскиваешь? Его надо вывернуть, а с углов все собрать. На улице вешаешь, а соседи все видят. Тебе не стыдно? Мусор выноси вовремя, Гошка тебе не нанимался…

Я тихо хваталась за голову – «А-а-а!»

Она торкала меня втихую, незатейливо и недоказуемо. Изо дня в день она хотела доказать мне, что я – ничто здесь. Пришла ниоткуда и дорога мне – в никуда.

Несмотря на всю внешнюю обоюдную неприязнь, мы иногда болтали с ней запросто, по-соседски. Во время разговоров тетя Тая не переставала мыть и тереть незатейливую кухонную утварь, улыбалась, переставляла цветы, поглаживала кошек. Она одна вырастила двоих сыновей, потому и отдавала всю себя заботе о своих недорослях, которые до сих пор не удосужились ни жениться, ни подарить ей внуков… Она тщательно выскабливала малейшую грязь в квартире после гошкиных попоек, проветривала кухню, чистила ванную, унитаз и все раковины. После, стирала долго его запачканные вещи, как раньше стирала и Венькины, а теперь учила стирать меня. Вдумавшись, осмыслив всю ее жизнь, я больше не сердилась на Таю. Она научила меня любить идеальный порядок, не бояться генеральных уборок и больших стирок. После жизни в ее квартире я сама стала чище, светлее, трудолюбивее.

Соскучившись по домашнему настоящему комфорту, от счастья, обретенного так внезапно, я, по ее примеру, «вылизывала» все углы маленькой квартирки, чем заслуживала негласное одобрение Таи.

Мебель в нашей комнате была переставлена, стены увешаны коврами, а в угол встала огромная кадка с самой настоящей пальмой, выращенной Вениамином из обыкновенной косточки, полученной когда-то из рук любимой бабушки. Для меня эта пальма была маленьким чудом посреди заснеженных просторов. Подумать только! Настоящее тропическое дерево, затерянное в центральном Поволжье…

У Вениамина было доброе, ранимое сердце, запрятанное под маской грубого мужланистого шоферюги. Его сердце открывалось только мне, и я была ему очень за это благодарна.

Доча моя, Маша, пошла в гимназию с музыкальным уклоном. Гимназия была здесь, прямо во дворе, и я могла видеть из окна, как она выбегает на переменке, или торопливо идет домой после уроков. Я записала ее в класс домры, и Венька помог приобрести нам инструмент. У Манечки получалось играть на трех струнах классические гаммы, а к концу четверти мы разучили небольшую песенку «Добрый жук» для годового экзамена.

Жизнь, безусловно, налаживалась. Вениамин отбывал в свои дальние командировки, возвращался через несколько дней и привозил серьезные деньги. Он всегда отдавал мне весь свой заработок, а взамен требовал лишь немного ласки и хороший обед. В его отсутствие было трудно удерживать на расстоянии Гошу и мать, которые втайне надеялись вышвырнуть меня обратно, на дорогу.

Однажды скандал, выросший на пустом месте, произошел прямо при Вениамине. И каково же было мое удивление, когда он, почти не разобравшись в происходящем, ударил мать… Она настолько этого не ожидала, что сразу выбежала в подъезд, выкрикивая:

– Убивают! Из-за проститутки! Помогите!

Но, конечно, никто не помог. С того раза моя персона почти не обсуждалась, а жизнь стала более вольготна.

Гадости начались с развеселой соседки Лидки. Веселушка, блондинка, жена офицера, она томилась бездельем, а ее дочь обучалась в одной гимназии с Машей. Их квартира, буквально изнасилованная роскошью, находилась прямо под нами, на третьем этаже.

Вениамин познакомил нас почти сразу после переезда. Мы захаживали к ним иногда, выпивали, разговаривали, смеялись. Ничего особенного, простое соседское общение, если не учитывать того, что мне вообще нельзя было пить.

Давно поняла, что я хроник. Стоит мне лишь понюхать спиртного, как семидневный запой становился ужасной проблемой. Я приехала к Вениамину с твердым желанием – избавиться от пагубной привычки, и первое время у меня это неплохо получалось. Вениамин вздохнул с облегчением… Но добрая Лидка все же поднесла мне стакан красного крепленого вина… и я, дура, согласилась.

Теперь все могло исчезнуть. Сразу, в один миг. За время совместного проживания с Венькой, в общей сложности, я попала в семь или восемь запоев, за половину из которых схлопотала от него по отекшему лицу. И каждый раз, протрезвев и встав на ноги, я клялась себе, что это был именно последний раз. Но Вениамин привозил деньги, а я оставалась одна, сама себе госпожа. Мать пела свои незатейливые песни, Гоша пил свой портвейн. Как было тут не выпить и мне? Обстановка накалялась. Постепенно, я возненавидела Лидку, которая вечно норовила подлить мне и поговорить по душам.

– Слушай, а давай сходим в театр? – как-то спросила она.

– Сходим, обязательно.

– А еще в кино? Без мужиков!

– Давай!

Затея с театром запала мне в душу. Но все по порядку.

Глава 22

Я долго пыталась найти работу в городе Р. Не могла же я сидеть на шее у Вениамина пожизненно? И еще, мне начинал надоедать тотальный контроль его родственников, а кровь знакомо закипала и требовала перемен. Но найти приличную работу здесь было трудно, ведь у меня не было постоянной прописки… Снова клин… Может, Веня согласится меня прописать?..

Я внимательно посмотрела на его спокойный профиль и подумала: «Вряд ли». Он не пропишет. Потребуется согласие Гоши, которого не получишь даже за ящик водки… Что же делать? Стоять на рынке? Мыть полы? Я была еще не готова к таким жертвам.

Кроме того, на вертикальном пути в светлое будущее меня все время сбивали с толку всякие проходимцы. Я и не думала, что настолько морально неустойчива. Однажды из Гошиной комнаты, как раз в период моего легоконького двухдневного запоя, который мог классифицироваться как «ни туда, ни сюда», вышел никакой не Мойдодыр, а Клава, новая гошкина подруга. Тетя Тая, которая сидела в это время на кухне, тихонько охнула и произнесла:

– Только этого нам не хватало!…

Наконец-то моя персона озарилась более выгодным светом благодаря простому и наглядному сравнению.

Тридцатилетняя Клава была взлохмачена, пьяна, интеллектуальна, курила «Беломор» и реагировала на все одинаково:

– А мне по хрену!

Ей было абсолютно не стыдно ни за свой внешний вид, ни за свое состояние. По всей видимости, она здесь и ночевала, не замеченная никем, просто «зависла» на период, который зависел от обстоятельств.

Клава ни за что не могла мне понравиться, но мне понравилась дерзость Гоши, который посмел привести в дом откровенную пьянчугу.

В глазах Таисии Клава была моим зеркальным отражением, моим сиамским клоном, но с большим знаком минус. Неужели Гоша считал меня такой же и решил завести подругу подобную мне? «Ладно!» – решила я поддержать их грубую игру. В любом случае, мне нужен был собутыльник, а от возможности позлить Таю я не могла отказаться ни при каких обстоятельствах.

Сейчас же появился Гоша:

– Мам, а ты чем недовольна? Клава – мой друг! Ей че, нельзя здесь пожить? У Венки же живет! А я че?

– Игорь, тебе решать. Я что могу? Пошла я домой…

Уже в коридоре, когда я вышла закрыть за ней дверь, я увидела, поняла по ее взгляду, что лед тронулся. Она больше не считала меня проходимкой, ведь только что, на кухне она встретила кого-то еще более «проходимистого» чем я.

Я, Гоша и Клава быстро спустили все деньги, оставленные Вениамином. Это должно было иметь очень печальные последствия для меня. Но до его приезда оставалось еще несколько дней, а нам вновь сильно хотелось выпить немедленно, сейчас. Денег ни у кого из нас не могло быть, просить у Лидки я бы не стала ни за что, ведь она обязательно «стукнет» моему гражданскому мужу, тем более что у нее в квартире сейчас играла моя дочь, пришедшая из школы. И вот тогда Клава вызвалась научить меня одному старому способу добывать деньги на пустом месте.

Мы вышли из дома и под осуждающими взглядами соседей направились в сторону ближайшей пивнушки.

– Сейчас зайдем, попроси тебя угостить, или попроси денег – пять, десять рублей. Так и соберем на бутылку.

Я была категорически против! «Воробьянинов никогда не протягивал руки!»

– Останешься без бутылки! Ты хочешь выпить? – спросила она раздраженно.

– Очень хочу.

– Тогда пошли!

Сейчас я могу себе представить, как же я выглядела в тот далекий вечер, если ни один из выпивающих там далеко не бедных мужичков, не то что не дал нам денег, а даже и не предложил выпить за его здоровье. Мне! Женщине, бывавшей на приемах правительственного уровня! В итоге мы получили хорошую взбучку от барменши, которая набросилась на нас и с криком:

– Ходит тут всякая шваль! – она буквально выбросила меня и Клаву за двери заведения.

Мне было так стыдно, что я даже заплакала. Клава неверно истолковала мои слезы:

– Щас в другое место сходим, может там повезет.

– Иди ты к черту! Я иду домой, меня ждет дочь. Такой позор, ужас!

– Чего? Позор? Ты хочешь пить нахаляву и не позориться?

– Я не хочу так пить! Мне противно. Ты идешь?

– Пошли, пройдем через моих соседей, может, самогонки в долг нальют. Под тебя буду занимать! Ты когда сможешь вернуть?

– Не знаю, как Венька приедет, – я всхлипнула. – А! Какая теперь разница, после такого позора? Почему люди судят друг друга? Какое она имеет право, ведь она даже не знает меня! Так унизить при всех!

– А ей плевать. И мне плевать. Ты че так расстроилась? В первый раз что ли? Меня постоянно унижают…

Так, внезапно, мы обнаружили тему, затрагивающую нас обоих. Под эту тему мы и пропили еще два дня. Пили соседский самогон, пили Лидкино крепленое вино, которое попало к нам вместе с Лидкой…

– Мы из графьев! – возмущенно выкрикивал Гоша на все наши россказни про окружающую несправедливость. – Кто посмеет меня унизить? Меня нельзя унизить!

– Ты, конечно, из графьев, – обещающе откликалась я, – Только успокойся, тебя никто не трогает.

А на третий день вернулся Вениамин… Приехал голодный, уставший и злой. Он мгновенно оценил ситуацию, но я не дала ему вспылить, сразу повисла на шее, обещая немедленно все исправить. Он сразу как-то обмяк, притих, выпил и поел с нами, а пошумел совсем немного – так, для порядка.

– Ладно, идите все отсюда, я буду спать. Слышь, ты Клава? Гоша, забирай ее откуда взял! Совсем охренели что ли?

В той ситуации почти трезвый Венька был главным, все безмолвно подчинились.

Глава 23

Мои периодические пьянки все больше накаляли обстановку. Я чувствовала, что уже не за горами тот неизбежный грандиозный скандал, после которого мне безапелляционно предложат убраться вон, прямо на лютый мороз.

Зима давно вступила в свои законные права. Я с опаской поглядывала на термометр за окном. Запредельно низкие для меня отметки: минус двадцать, двадцать пять – пугали и напоминали об отмороженных недавно пальцах. Скажу просто: у меня не было зимней одежды. Я приехала в Россию лишь с осенним пальто и тоненькими кожаными ботфортами. Там, откуда мы родом, этого вполне хватило бы до весны, но здесь, сейчас моя одежда выглядела, по меньшей мере, жалко.

– Ты хочешь так всю зиму ходить? – с издевкой спрашивала Тая.

– А пальто теплое, кашемировое. Я свитер вниз надену, теплые носки.

– Ну, ну. Зимы здесь лютые. Что ж, у тебя даже шубейки нет?

– Нет. Заработаю – куплю.

Каждую субботу Венька отправлял меня на рынок за продуктами. Ему было все равно, какая там температура, он просто хотел есть. И вот однажды, проходя через сквер, неся в руках два огромных пакета с едой, под напором ледяного обжигающего ветра, я отморозила себе и пальцы, и кончик носа. Было так больно, что, по приходу, я немедленно разрыдалась в Венькино плечо. Из -за моей любви к выпивке он стал ограничивать мой доступ к деньгам, а значит, не могло быть и речи о покупке теплой одежды. Я проходила раздетая целый месяц, пока он не сжалился надо мной, и не выделил мне шестьсот рублей на страшненькую темно -коричневую искусственную дубленку, в которой нельзя было никого соблазнить. Она черствела на морозе, подтягивалась и замирала колом на моем мерзнущем теле. Но тогда эта покупка стала самой желанной и приятной из всего, сделанного Вениамином для нас.

Моя жизнь там, в хрущевке, становилась все более тягостной. Задувал изо всех щелей знакомый ветер перемен, меня манило и тянуло в неведомые дали. Я никогда не была, не есть, и не буду обывателем. Хорошо ли это? Не знаю. Но, вволю нацарствовавшись в королевстве относительного покоя и тепла, я поняла, что вполне готова двигаться дальше. Я физически не могла стоять на одном месте.

Итак, театр. Я решила сходить туда. Но только не на спектакль, а для трудоустройства. Кем? Да, кем угодно и на любую зарплату! И предчувствия, что именно там мое место, не обманули меня. Таким образом, состоялась очередная судьбоносная встреча, которая положила начало следующей главе моей неброской жизни.

Глава 24

Все происходящее в театре поразило своим великолепием и одновременно – слаженной простотой. Эти огромные проходы, кулисы, специфический запах, присущий одному только театру! Эти открытые люди с горящими глазами, идущие легко на любые жертвы и перемены ради искусства! Сразу вспомнилось мое развеселое детство, когда я, как одна из лучших учениц хореографического училища, принимала участие в балетных постановках воронежского театра оперы и балета. С первых шагов по закулисью я почувствовала себя словно рыба в воде. Мне так захотелось стать причастной к происходящему!

– Пройдите к Лисовскому Валентину Мефодьевичу, начальнику светового цеха. Вас сейчас проводят.

Театральная вахтерша дала мне в сопровождение щупленького паренька. Впоследствии, я узнаю, что это Ванечка, монтировщик сцены. Один из многих моих будущих друзей.

И вот мы идем сложными витками и загогулинами, через темную сцену, через запутанный каскад коридоров, потом вниз по лестнице и сразу попадаем в небольшую темную каморку «папы Валентина», предназначенную для работников со сценическим светом.

– Спасибо, – говорю я Ивану, а Лисовскому, – Здравствуйте.

– Здрасьте, здрасьте! – басовито тянет он в ответ.

Передо мной, за маленьким письменным столом, восседает начинающий седеть мужчина лет пятидесяти, крупный, властный, со смешливыми глазами, которые рассматривают меня настолько пристально, что это уже становится неприличным.

Я сразу поняла, от чего будет зависеть исход нашей беседы. Я обязательно должна ему понравиться.

Лисовский, с первых минут, поразил меня какой-то непомерной широтой натуры, редким чувством юмора, того черненького, саркастичного, который не бывает безобиден. В прошлом, и даже в будущем, я никогда больше не встречу такого монументального человека, так много впитавшего в себя, человека-махину, знакомого со всей театральной элитой, включая покойного Владимира Высоцкого. Он не мог не понравиться мне. Он был великолепен! Я оценила его сразу, одним рывком, наголодавшись по подлинному интеллекту, искрометным шуткам и адекватным речам. Я припала к нему жадно, как путник к ручью после знойной пустыни и захотелось прошептать: «Как долго я тебя искала…»

Оглянувшись на прошлое, которое еще сегодня утром было настоящим, я увидела, что зыбкий, намалеванный мною на песке портрет идеального Вениамина, ежеденно-тщательно подправляемый мною, вот-вот накроет и смоет неотвратимо надвигающимся приливом. И было уже невозможно из этой минуты вернуть себя во вчера…

– Работа у нас не трудная, но ответственная! Напортачила, ошиблась кнопочкой – результат сразу на сцене. Получишь и от актеров, и от помрежа, и от меня. Учить буду сам две недели. Потом сдашь экзамен. Если сдашь, то считай, что принята на работу осветителем восьмого разряда. Ну, как? – спросил он, выдержав актерскую паузу.

– Я согласна, я очень хочу работать в театре! И память у меня хорошая. Думаю, что все получится.

– Да ладно! Все так говорят. А потом посадишь за пульт – плавают как котята. Посмотрим. Навидался я здесь всякого…

Я вежливо промолчала.

– У тебя какое отчество? – спросил вдруг Лисовский.

– Петровна.

– Петровна, а ты замужем? Дети есть? Ты, вообще, как в театр попала?

– Муж гражданский Веня. Дочка Маша восьми лет. А сюда пришла просто так, наудачу…

– Значит, ты удачливая? А муж, значит, Веня, – протянул он с издевкой, – И дочка есть… Плохо, а то бы замуж тебя взял. Мне наследство девать некуда. Токо я и мама моя.

– Ну и шутки у вас, – покраснела я.

– А кто шутит? Я вижу, девка ты хорошая, познакомились бы поближе, а там – все возможно. Ладно, посмотрим… Пошли, покажу тебе операторскую кабину и пульт. Чего ты какая грустная все время?

– Я серьезная. Я на работе.

– Сейчас покажу тебе работников, которые вообще не знают, где они. Ты в нарды со мной сыграешь?

– Научите?

– Научу.

Лисовский нравился мне все больше и больше, хотя меня могли просто проверять или выводить на эмоции. Но мне так хотелось, чтобы хоть малая малость из сказанного им оказалась правдой. Валентин был просто создан для власти. Умный, харизматичный, требовательный до безумия, настоящий царек среди людишек, не годных ему и в подметки. «Самодур», – шептали ему вслед.

– Валя, как ты так живешь? Тебя ведь все ненавидят! – спрошу я его однажды.

– Петровна, знаешь, что самое страшное для меня? Любовь Етих, – показывал он рукой в сторону проходящих мимо рядовых сотрудников, – Пока они ненавидят, я знаю, что живу и делаю все правильно. А если полюбят, то смерть… Значит, я стал одним из них, быдлом. Понимаешь?

И я его поняла. Он произнес вслух то, что еще не сформировалось, но было почти готово в моей собственной голове.

«Ети» – так звал он всех, кто находился в его подчинении. Заслужить одобрения Лисовского было практически невозможно. Но если он хвалил кого-то, это дорогого стоило. Его поощрение оценивалось выше любой звонкой монеты. Ведь Валя был профессионал высочайшего класса, гений в своей сфере.

Пульт светового управления находился в зрительном зале, за самым последним рядом кресел. Странно, я никогда раньше не обращала внимания на техническое оснащение театров. Оно и неудивительно. Мы воспринимаем театральное зрелище как целостную картину, не разделяя его на отдельные детали.

Сам пульт был венгерского производства, содержал в себе более пятисот микшеров и кнопочек, и всего шесть из них программировались на определенную световую картину. Это означало, что если спектакль имеет более шести световых перестановок, то программы пульта надо менять быстро, незаметно, четко и уверенно. Вот здесь и скрывался самый основной подвох работы осветителя. Время от времени «косячили» все, даже работники с десятилетним стажем. И тогда на сцене начиналась подлинная вакханалия, состоящая из внезапных дерганых вспышек, или полной непроницаемой тьмы. Да, бывало всякое…

И вот мы впервые подошли к пульту. Лисовский сразу представил меня всем, имеющим отношение к освещению.

– Это – Николай, наш программист. Оленька Иванова – старшая здесь, после меня, конечно. Ольга Подушко, стажер, как и ты. Слушай, Подушка, у тебя правда такая фамилия, или ты издеваешься над нами?

– Ну, такая фамилия. Вы же документы смотрели! – Ольга явно не в первый раз отвечала на подобный вопрос. Она злилась, что доставляло небывалое удовольствие Валентину.

«Садюга», – подумала я.

– Ладно, я старый, мог и забыть… Буду вас учить работе, кто лучше освоит, того и поставлю на восьмой разряд. А кто не справится – пойдет на шестой, почти в два раза дешевле, – он пристально наблюдал за нашей реакцией, что заметно развлекало его.

Он любил сталкивать людей лбами. Если судить справедливо, Подушко была неконкурентной во всех отношениях. Невысокая, критично сутулая, с обесцвеченными кудряшками на голове, жительница частного сектора, вся она пахла той затхлой сыростью, которую несут в себе только лишь деревенские избы, и от которой так долго бежала я. Она пришла сюда далеко не по велению сердца, а просто по чьей-то подсказке на стабильный твердый оклад. День прошел, и зарплата в кармане. Мое появление так сильно расстроило ее, что она покраснела.

– Мы так не договаривались, Валентин Мефодьевич! Вы же мне обещали!

– Обещал! А ты за три дня ни на сантиметр не продвинулась! Плаваешь в микшерах и световых группах. Извини, это здоровая конкуренция. Делай получше уроки! А вот еще три клоуна, Петровна. Смотри! – он показал рукой на сцену через большое окно операторской.

– Хокин, Суворов, Бэб, давайте на сцену! – прокричал он в громкую связь.

На сцену вышли трое ребят осветителей. Хокин – балбес высокопоставленных родителей с интеллектом и внешностью товарища Шарикова, Сашка Суворов, удивительно красивый мальчик, брюнет с волосами немного выше плеч и огромными карими глазами, а Бэб – просто Бэб, без особых примет и грехов.

– Вот Ети ребята помогают, что называется, «ставить» свет, носить аппаратуру и очень рвутся работать за пультом! А сами, сразу после световой монтировки, уже исчезают в неизвестном направлении. Одним словом, клоуны, забытые здесь каким-то цирком…

Мальчишки на сцене картинно поклонились и снова исчезли за кулисами.

Тем временем Оленька Иванова что-то усердно писала в толстенной тетради.

– Пишет партитуру света, – с почтением произнес Лисовский. – Каждый спектакль, как музыкальная пьеса. Не запишешь – не состоится. Партитура – самое главное для вас. Буду строго спрашивать за это.

* * *

Оленька Иванова была настолько маленького роста, что в ее сорок шесть лет выглядела едва ли на тридцать. Немного не от мира сего, всегда без прически и макияжа, она умудрилась таки отхватить себе мужа младше себя почти на десять лет – Розгина. Алик Розгин работал в театре звукорежиссером, прямо над нашей головой.

Программист Николай был скромен, морально устойчив, носил очки в роговой оправе, не пил и не курил. Коля был настолько холост, что вызывал даже жалость. Но жалости он не принимал, так как считался здесь самым умным. Он, единственный после Лисовского, имел доступ к новому немецкому супер-пульту, который мы использовали только для спецэффектов. Одним словом, я оказалась в самом центре творческой шатии-братии. Кто-то мне сразу понравился, кого-то так и не смогло принять мое несговорчивое сердце. Эти люди были настолько разными, что при любых иных обстоятельствах вообще вряд ли собрались бы вместе за одним столом. Но здесь, в этом круглосуточном реалити-шоу, они участвовали ежедневно, объединенные одной лишь любовью к чистому искусству. К концу этого необыкновенного дня стало понятным, что Лисовский заполучил в свое царство еще одну преданную подданную – меня. Я пришла сюда не на день и не на два. В театре я почувствовала себя ровно на своем месте. Теперь мне было очень трудно возвращаться назад, в хрущевку, к людям, не имеющим более ничего общего со мной. Как же быть? На прощание Лисовский сказал:

– Тебе надо обязательно сделать постоянную прописку. Без нее, при всем уважении, я не смогу принять тебя на работу. Господи? Так как же быть? Веня! Помоги!

Глава 25

– Ее прописать? – визжала Тая на маленькой кухне, – Никогда! Она ж квартиру отымет!

– Тетя Тая, я устроюсь и сразу же выпишусь. Ну, хотите, поклянусь своей дочерью? Не берут меня без прописки. В чем моя вина?

– Мам, давай пропишем, я потом заберу ее паспорт и выпишешь ее сама. Давай! Не ори! Куда она без документов?

Я была согласна на все, лишь бы получить то, что требовалось – пропуск в прекрасный мир, где меня уже ждали. Мы приобрели две бутылки водки для Гоши, как для законного совладельца квартиры, и сомнительной группкой из четверых человек отправились в ЖЭК. К моему удивлению, через три дня я предъявила Валентину паспорт, заполненный по всем правилам.

– Да у тебя хватка! Молодец! Но ты – темная лошадка… Как ты попала в Р.? Расскажи.

– Вы все равно не поверите. Случайно. Если устроюсь к вам на работу, обязательно расскажу.

Две недели пролетели незаметно. Я и Подушко ходили на обучение с одиннадцати до трех часов ежедневно. Лисовский искренне верил в меня, и я не могла не оправдать его надежд. Я твердо выучила все софиты и порталы, световые группы и устройство прожекторов. Валя заигрывал со мной, флиртовал на глазах у будущих коллег, что заведомо отдаляло меня от них.

– Вот вы как с новенькими! Со мной так не разговаривали, – на правах «деда» частенько возмущалась Подушко.

– Молчи ты, прости Господи! Иди, учи микшера. Завтра у вас экзамен, – отрешенно отвечал Валя.

Наутро я тряслась как канадский кленовый лист в ноябре. Моя феноменальная память не могла меня подвести, но волнение все усиливалось, словно перед премьерой.

Лисовский решил экзаменовать нас двоих прямо возле пульта, гонял туда и сюда по всем вопросам, многие из которых даже и не поднимались в процессе обучения. Но через десять минут испытаний я уже заметно успокоилась и увидела, что мои шансы значительно выше Ольгиных. Валя улыбался мне, хвалил одними глазами, а после окончания «тест-драйва» с облегчением произнес:

– Петровна – восьмой разряд. Подушко – шестой. Не обсуждается.

Сказал и вышел прочь из операторской, словно и не было ничего…

Ольга незлобно заурчала, а я все сидела молча, поглаживая кнопочки пульта, смотрела вглубь полутемной сцены, на которой шла репетиция нового спектакля, мечтательно прикрывала глаза и была абсолютно счастлива.

А вечером я с гордостью сообщила всем домашним:

– Меня приняли на работу в театр. Осветителем.

– Какая же там зарплата? – спросила Тая.

– Триста рублей плюс премиальные.

– Ну, все лучше, чем ничего.

– Мам, а ты меня в театр возьмешь? – ласково спросила Маша.

– Конечно, возьму. Только из-за тебя туда и пошла.

Здесь, в этой квартире, мне было некому рассказать о своем великом открытии: оказывается, есть и другие люди, люди, которые думают, говорят, дышат так же, как я сама. Как долго я их искала…

С того самого заветного дня все мое внимание переместилось в центр города, в областной драматический театр. И мой материнский инстинкт вновь дал серьезную осечку. Если раньше я и не всегда была хорошей матерью, то, хотя бы, находилась рядом с дочерью, в любом состоянии. Теперь, я отсутствовала с трех часов дня до десяти вечера почти ежедневно, пребывая в трезвой памяти. Это не могло не мучить меня, но выбор был сделан. Если все пойдет, как того хотелось, то очень скоро и я, и моя дочь сможем начать новую жизнь, отделенную от прошлого тяжелым театральным занавесом.

Так незаметно прошло полгода, минуло лето, пора отпусков в театре. Все это время я почти не пила, не попадала в страшные запои, которые могли повлечь за собой ощутимые потери.

Тая не уставала причитать, сплетничать и повторять, что это не работа, когда «шляешься по ночам», но за Машей присматривала. Иногда Тая подкармливала Вениамина, подавая на десерт коктейль из своих впечатлений о нашей жизни. К моему ужасу, это «блюдо» усвоилось, и Веня сказал мне следующее:

– Мне надоело, что тебя нет дома по вечерам. Мать права, она не должна делать за тебя всю работу. Или увольняйся, или… В общем, вода подточила камень.

Глава 26

Здесь я возьму паузу от домашних дел, потому что в это время, в театре, мы начали постановку нового спектакля. На дворе стоял сентябрь. К нам приехал широко известный московский режиссер Белов. Работа шла над комедией У. Шекспира «Сон в летнюю ночь». Почерк режиссера был настолько необычен, что весь коллектив, который знал и любил Белова не понаслышке, дневал и ночевал в театре, торопил процесс, горел предстоящим действом. Мы потратили столько сил и эмоций на эту постановку, что в день премьеры у каждого из нас наворачивались слезы гордости за самих себя.

Трое ребят из нашего цеха, тех самых «клоунов», принимали участие непосредственно в спектакле в качестве актеров, а работу осветителей выполняли остальные четверо. Это был единственный спектакль, в котором участвовали абсолютно все сотрудники нашего цеха. В операторской было нечем дышать в полном смысле этого слова.

Совершенно некстати мне понравился этот московский режиссер, и я всячески пыталась обратить на себя его внимание. Для меня он стал первым значимым москвичом, которого я встретила в своей жизни. Отдаленно Белов напомнил мне Барина из далекого Н.

– Петровна, ты чего перед ним так распаляешься? Это бесполезно. Ну, зачем ты ему, да еще и с дочкой? Знаешь, какие у него девки есть? Ты для него старая, – Лисовский явно ревновал, причем на пустом месте, ведь мои шансы и впрямь равнялись к нулю.

Но я упрямо светилась перед режиссером при каждом удобном случае и очень надеялась попасть в его постановку в массовые сцены. Жаль, меня так и не взяли, обошлись девочками актрисами… Однажды, режиссер Белов все-таки остановил взгляд на мне и на моей ладной спортивной фигуре, но не более того. Его внимание ограничивалось всегда одинаковым, равнодушным «здрасьте» перед каждой репетицией. Белов так и не смог запомнить моего имени. Действительно, ну кто я для него?

Зато работы было много.

Мы целыми днями бегали с прожекторами, подключали их, меняли местами, экспериментировали с цветом и углом наклона лучей. Меня уже заметили в театре, и многие актеры с любопытством поглядывали на мои труды. Понятно, что я притягивала, в основном, мужские взгляды. В такие минуты Лисовский пребывал в бешенстве, он просто терял контроль над собой, давая понять всем и каждому, что только он имеет право на своих подчиненных, а тем более – на меня. Актеры с иронией отступали, но взглядов не стало меньше.

Вся эта атмосфера сводила меня с ума. Флирт, прожектора, перегревшие воздух, брызги света и в этих брызгах – искрометный актерский юмор, мастерская игра.

«Я счастлива», – просто думала я.

И вот, день большой премьеры был назначен. Валя насквозь светился от гордости, его распирало от собственной значимости и власти, нимбом горел воздух над его головой. Мы выполнили свою работу шикарно. Наш цех выдвинули на премию, небольшую, всего по сто рублей на каждого, но и это было серьезным поощрением от небогатого театрального руководства.

Я помню, как потели у нас ладони перед началом спектакля. Зрителей пришло столько, что даже встать в проходах было бы уже невозможно. Что и говорить, Белова знали и любили в Р., причем не только в театре, но и за его пределами.

Сам Лисовский сел за пульт рядом с Оленькой Ивановой, которая вела спектакль, мне доверили нажимать кнопочки эффектов на дополнительном щитке. Подушко посадили за сценой с дымовым аппаратом, а Коленька гордо восседал на единственном крутящемся стуле за германским пультом.

Мы зря боялись, все прошло великолепно. Может, конечно, и были небольшие погрешки, но они были неуловимы глазом. Зритель долго аплодировал, не уходил, требовал режиссера и ведущих актеров. В общем, все как в кино.

– Петровна, с премьерой тебя! – прогудел Валя.

– Спасибо! И вас так же!

– Ты на банкет идешь?

– Конечно, пойду. Наши все собираются.

– Ну, давай, приходи. Мы с тобой станцуем.

– Непременно, – флиртанула я.

И Валя вышел из операторской в зал, прямо на аплодисменты, поплыл большим кораблем сквозь толпу, ледоколом расталкивая стоящих там людей.

Премьера закончилась в половине одиннадцатого вечера. Если учесть еще и банкет, то домой я могла попасть только за полночь, поэтому я предусмотрительно попросила Вениамина приехать за мной ровно к полуночи, словно Золушка. Лисовский не знал об этом и не хотел знать. Ему было наплевать на все мои маневры вне театральных стен, он стабильно завлекал меня в свое логово с прямо -таки завидным постоянством.

Огромный стол, составленный из дюжины маленьких, перекрыл собой большой репетиционный зал. Блеск и великолепие нищеты русского актера. На столах пестрили редкие помидоры, огурцы, порционные кусочки копченых окорочков, бутербродики с сыром и вареной колбаской. Но водки и шампанского было предостаточно. Их разливали прямо в пластиковые одноразовые стаканчики и пили, не стыдясь, каждый за свое.

Сначала, безусловно, были тосты. Худрук театра, сам Белов, Лисовский пожелали всему коллективу побольше подобных творческих побед.

Наш цех сидел особнячком, и пока мы были трезвы, то почти не общались друг с другом. Возле меня расположилась Подушко, ей-то я и подливала водочки, пока мы, внезапно, не сделались совершенно родными. Напротив я видела Сашеньку Суворова, и его красивые бессовестные глаза все чаще останавливались на моем раскрасневшемся лице. Это был тот самый первый раз, когда я официально выпила на работе, хотя зарекалась не делать этого никогда. Но первая рюмка уже разбавила кровь и, подогретая витающим в воздухе флиртом, делала свое дело.

– Иванова, мне так нравится Белов! – кричала я через стол Оленьке.

– А ты пригласи его танцевать. Вон и музыка уже готова.

– Хм…

Оленька не любила меня, потому что я в любой момент могла занять ее место. Нет, не сейчас, но спустя год или два, я вполне могла бы вырасти до руководителя и занять ее лидирующую позицию. Оленька делала вид, что желает мне добра, но в ее маленькой немытой головке наверняка вынашивалась многоходовочка – как избежать моего внезапного и быстрого роста. Для начала, она решила меня просто опозорить. Все были уверены, что Белов не примет моего приглашения и даже делали ставки. В конце концов, меня могли просто «взгреть» за неприличное поведение.

– Хм, – повторила я и направилась во главу стола, туда, где пировал Белов.

– Я хочу пригласить вас на танец. Не откажите в знак уважения к нашему цеху за доблестный труд… Вы согласны? – и я выполнила легкий книксен.

Спиной чувствовалось напряжение, сковавшее всех наших.

– Да, конечно! А почему нет? – Белов оглядел меня всю, с головы до пят, и приветливо улыбнулся.

– Смелей, пойдем, – весело крикнул он.

И тут мы закружились в таком «развеселом гопаке», что все остальные не выдержали и немедленно пустились в дикий пляс. Дискотека была торжественно открыта.

Я помню, что превзошла саму себя в тот вечер. Со мной хотели танцевать все, даже актеры постарше. И было так легко и весело, и не думалось ни о чем…

– Да тебе на сцену надо! Ты прекрасно владеешь своим телом! – эти слова Белова стали для меня подарком на всю оставшуюся жизнь.

И красивый брюнет Суворов не остался в стороне. Я подарила ему три танца. Только лишь Лисовский хмуро сидел в стороне, ни разу не подошел ко мне, только сверлил жестоким взглядом. Но я его не видела! Не видела! Это было так прекрасно, нравится всем, а главное – себе. Я была в первый раз на празднике собственной души!

Через час мы так разошлись, что решили ехать в «нумера», то есть к Подушко, в ее частный дом всем цехом, вместе с несколькими актерами, примкнувшими к нам.

Ровно в полночь подъехал Вениамин, но я о нем не помнила. Он стойко продержался на проходной служебного входа целых полчаса, когда я и иже со мною, наконец, спустились вниз.

– О! Карета подана! – я широким жестом махнула в сторону своего суженого, рискуя немедленно схлопотать по морде. – Венечка, поехали к Ольге? Ну, на часик? Пожалуйста? А потом сразу домой. Как там Маша? – восторженно-пьяно лепетала я.

– Нормально. Спит. Куда ехать?

Венька был настолько нелеп и несуразен сейчас, что это совершенно испортило мне настроение. Но мы живо запрыгнули в ГАЗель, причем многие из нас поехали прямо в кузове. В кабине уместились лишь я, Оленька и Подушко. Мы так хохотали о своем, наболевшем, что я всерьез начинала переживать за Вениамина. Он был чужой на этом празднике жизни. Украдкой поглядывая на него, я понимала, что недалек тот день, когда мы расстанемся уже навсегда.

Дальнейшее определяется туманно. Большой дом Подушко радушно принял нас, и я с порога узнала тот самый запах, который щедро источала Ольгина одежда. Неважно. Мы привезли с собой несколько банкетных бутылочек и так набрались, что я даже не помню, как попала домой.

Глава 27

Реакция Вениамина на «безобиднейший» банкет была ужасна… Он не только не разговаривал со мной, но еще и поставил ультиматум, договорив свою судьбоносную фразу до конца: «Или увольняйся, или я вышвырну тебя туда, откуда взял»… Впервые за долгое время я снова почувствовала то противное ощущение под «ложечкой», страх коготками впился в сердце и умерил мой пыл. Появился страх и в глазах моей дочери. Мы снова подошли к самому краю, стояли возле него…

– Веня, я не могу так вот просто уйти, меня обучали, на меня потратили время.

– Я сказал свое слово! Тебе выбирать. Ты вообще ох…ла! На самом же деле, я не могла уйти из-за обретенного счастья, из-за Лисовского и открывшихся вдруг перспектив. Надо поговорить с Валей, он должен знать выход из создавшейся ситуации.

– Петровна, если бы ты была одна, то переехала бы ко мне и точка. Но с дочкой как? Я не люблю детей. Потерпи своего Феньку, разживешься, уйдешь на квартиру. Может, разряд тебе повышу…

По его интонациям я поняла, что в принципе, в случае самой крайней необходимости, он непременно поможет. В общем, не бросит на произвол судьбы.

После описанных событий я долгое время была обсуждаема в театре. Актрисы перестали здороваться со мной, смотрели искоса, словно я была утверждена на главную роль. А Лисовский то пытался уколоть побольнее за свое уязвленное самолюбие, то пытался достучаться до меня, убеждая, что он лучше и ближе, чем Белов, и он всегда будет рядом.

На одной из очередных планерок нашего цеха, когда Иванова начала необоснованную лобовую атаку в мою сторону, Валентин резонно прокомментировал:

– Иванова, чего ж ты от нее хочешь? Она с самим Беловым танцует. Почему она должна носить твои прожектора? Она у нас звезда первой величины…

Наши весело посмеялись, Оленька надулась, видя, как ее серьезные намерения были отметены тяжелой Валиной рукой. Неужели у него и впрямь серьезные намерения в отношении меня? Я боялась поверить в это.

Однажды, после обычной постановки света на самый рядовой спектакль, Валя вызвал меня к себе в кабинет и не без трепета пригласил в гости «на чай». Я опешила, растерялась, не зная как реагировать на подобное его предложение. Отказать – видимо означало испортить карьеру и добрые отношения. Лисовский был именно из тех людей, которые умеют и с удовольствием пользуются своим служебным положением. Пока он просто просил, но мог и потребовать, а мог и уволить за курение в неположенных местах, которые были повсюду.

– Валя, я не могу сегодня. У меня собрание в школе. Давай в следующий раз?

– Давай. Но ты сразу скажи – когда? – взял он меня «за горло».

– Может, в воскресенье? После утреннего спектакля? – неуверенно блеяла я.

– Договорились.

Я помню, какое волнение вызвал у меня этот разговор. Лисовский был величиной, вне всякого сомнения. Его рассказы про гастрольные поездки, его чувство юмора и героическое прошлое могли покорить кого угодно. Он вышел в люди сам, с образованием в десять классов, что вызывало у меня глубокое уважение. Я сама была такая же, упрямая и амбициозная. Но проблема заключалась в том, что Валя мог быть хорошим другом, знакомым, братом, но не мужчиной. Я не видела в нем ничего привлекательного в этом плане… И даже мифы про его наследство не могли возбудить меня никак.

– Оленька, меня Лисовский в гости пригласил, – не без гордости поделилась я с Ивановой, – Не знаю, как поступить. Не хочу к нему идти. Я его боюсь.

Я сказала про это Оленьке, чтобы она знала «свое место» и не «напрыгивала» больше на меня с вечными претензиями, которые высасывала из пальца. Но, совершенно неожиданно, Оленька произнесла следующее:

– Не ходи туда. Лисовский страшный человек! Знаешь, скольким он жизнь испортил? У него была последняя жена из нашего цеха, еле ноги унесла. Он – деспот и самодур. Врагу не пожелаю. В общем, не надо тебе это.

Господи, она еще и указывать мне будет? Да что она о себе возомнила? И, если Иванова была против, то я, естественно, была теперь только «за».

Таким образом, начались наши трудные, бесперспективные, «тайные» отношения с Лисовским.

В то благословенное, шебутное время я уже имела много грехов. Мои выпивки на работе, с коллегами или без, прямо в операторской, во время проведения спектакля, мои амбициозные заявления о моем таланте и профессионализме… Все это требовало хорошего прикрытия. Я неслась вверх сломя голову, стремилась к признанию и самореализации, как дикая оголодавшая кошка, а значит, отношения с Лисовским имели для меня взаимовыгодную основу.

Я все меньше времени уделяла домашним. Маша теперь частенько посещала театр, проводила там большую часть свободного времени, учила уроки, ела и спала там. Мне не хотелось оставлять ее одну среди людей, не имеющих с нами ничего общего. Венька злился, уезжал в командировки, приезжал и снова заводил эти странные разговоры про наше выселение. Мой первый визит к Лисовскому прошел весьма напряженно и скомкано. Он так любил уют и роскошь своей квартиры, что мы полчаса ходили по ней как экскурсовод и посетитель. Мне, не привыкшей ни к стабильности, ни, тем более, к роскоши было очень утомительно изображать восторг по поводу огромного количества предметов, которые являлись здесь, на мой взгляд, просто лишними. Уже в ту далекую пору все окна Валиной квартиры были украшены тканевыми вертикальными жалюзи, небывалой невидалью для бедного человека.

Я искренне устала от этого пафоса, захотелось есть, или просто уйти поскорее, но игра, предложенная Лисовским была лишь в самом начале…

После, мы отобедали великолепными деликатесами, купленными в супермаркете специально для меня. Но я, как человек равнодушный к материальному, не сумела оценить ни качества, ни количества приготовленной для меня еды…

– Ешь! Если у женщины хороший аппетит, значит, она здорова. Он рассматривал меня как лошадь перед выгодной сделкой, что не могло мне нравиться. Я легонько налегала на водочку, покуривала дорогие его сигареты, и Валя становился заметно ближе и роднее с каждой выпитой рюмкой. Он потешно играл на гитаре, надевал на голову черную сомбреро, танцевал подобие танго и спрашивал:

– Ну, разве твой Белов способен на такое?

Сейчас, когда я и сама уже не молода, я могу понять его на все сто. Уходящий поезд, полный молодого огня и задора, торопил Валю. Он чувствовал, что еще немного, и будет совершенно нечем раззадорить, привлечь молодую девицу, сделать ее своей навсегда.

– Ну, расскажи мне, как ты попала сюда? Где ты нашла своего Феньку?

Сегодня я бы легко солгала: «По интернету», но тогда интернет был невидалью, доступной избранным.

Я снова и снова думала, как рассказать стабильному, взрослому человеку эту поганенькую, непридуманную исторьицу про рыжего лысоватого принца? Нет-нет, я была благодарна Вениамину! Было стыдно за себя…

Я поняла, что рассказывать такое нельзя. Нельзя никогда, никому, даже под страхом смерти. Я еще немного помолчала, поискала в голове некие факты и доказательства, и меня осенило: я действительно темная лошадка. У меня нет прошлого. Только будущее.

– Мы познакомились с ним в поезде. Он приезжал к нам, а потом забрал к себе, – вымученно произнесла я.

– И все?

– И все.

– Давай займемся сексом? – спросил Лисовский без перехода.

– Давай, – ответила я.

А что мне еще оставалось?

Мы прошли с ним в спальню, он небрежно увалился на меня всей своей тушей, и быстро, просто, неприглядно сделал свое дело.

– Тебе было хорошо? – самодовольно спросил он потом.

– Конечно, хорошо, – уныло ответила я. У меня всегда были проблемы с качественным сексом…

Глава 28

После этой нелепой измены кому-то с кем-то, я совершенно потеряла бдительность. Мне уже не хотелось доказывать Тае, Гоше и Вене, что они неверно воспринимают меня. Иными словами – мне стало параллельно. И это не могло остаться незамеченным.

Год одна тысяча девятьсот девяносто седьмой. Мой стаж в театре определялся уже в десять месяцев.

В промежутках между постановками и выпивкой, я навестила свою мать в городке Н. и была шокирована ее общим состоянием. Закаленная геологическими перипетиями, она чахла на глазах в одиночестве, среди холода, выпивки, равнодушия и нищеты. Она еще держалась, работала, колола дровишки. Но когда я сказала, что приехала за собакой, она всерьез загрустила.

– Как же я тут совсем одна? Она мне ноги греет по ночам, охраняет от местных дураков, крыс разогнала, а то ведь по дивану бегали…

– Но ты же писала, что она тебе мешает?

– Ну, кормить ее надо, следить. Иногда нечем, так делим хлеб пополам.

Мама внезапно заплакала, чем совершенно разбила мое слабое сердце.

– Ладно, давай сделаем так. Я заберу Альку, а весной сниму квартиру, и ты переедешь к нам. Хорошо?

– Хорошо, – всхлипнула она.

А потом мы с Алькой ехали на поезде, в который еле успели запрыгнуть, так мало он стоял на перроне затерянного Н. Одну минуту…

В хрущевке мою собаку приняли гораздо лучше, чем когда-то приняли меня. Гошка и Веня по очереди важно гуляли с ней или бегали в соседнюю рюмочную, где пытались натравливать ее на случайных собак. Алька, закаленная нашей походной жизнью, никогда не отказывалась от хорошей драки, чем вызывала бурное одобрение своих новоиспеченных хозяев. Тая так перекармливала сторожевую собаку, что она постепенно стала шириною с крупного ротвейлера, оставив себе лишь тонкие длинные лапы добермана. Мои попытки хоть как-то контролировать Альфину жизнь сводились к нулю. Я все чаще отсутствовала дома.

В театре, к тому времени, расстановка сил определилась следующим образом: я и Иванова решили, что худой мир лучше хорошей войны. Мы общались вполне пристойно. Я и Подушко совершенно неожиданно для всех сошлись очень близко, стали настоящими подругами и даже делились самым сокровенным – девичьими тайнами. Она оказалась очень хорошим человеком, но не более того. Как специалист она не продвинулась ни на йоту.

– Петровна, – гудел по театру голос Лисовского, – прекрати дружить с Подушко! Не позорься! Вы со стороны смотритесь, как две идиотки. Просто Пат и Паташонок какие-то! Она мелкая, сутулая, и ты – высокая, умная. Ты возле нее смотришься как полная дура! Я запрещаю тебе даже курить с ней на одном квадратном метре! Ты меня поняла? Ты же с ней деградируешь! Я делаю из тебя человека, позволяю тебе все, а ты общаешься невесть с кем. Где, ну скажи, где у нее интеллект? Что вообще у вас может быть общего?

Я всегда была за справедливость. Мне становилось обидно за Ольгу. У нее совсем недавно умерла мать, и она, осиротевшая и одинокая, по-детски, наивно ждала моего участия. Конечно, у нее были свои недостатки. Главный из них – это та самая простота, которая хуже воровства. Ольга могла запросто, безо всяких объяснений воспользоваться любой моей вещью, а я, как человек добрый, молча проглатывала это. А в дальнейшем именно Ольга Подушко сыграла важную роль в моей судьбе.

Развязка наступила внезапно. Сжатая до опасного предела пружина распрямилась, щелкнув, и ударила больно. Однажды в понедельник, мой законный выходной день, я выпивала дома перед телевизором. Маша только что вернулась из школы и готовила уроки. Я давно привыкла пить одна, незаметно, не мешая никому, не ища собеседников и собутыльников. Гоша вышел из доверия. Что вдруг взбрело мне в голову позвонить папе? Да, папе в Ташкент, чего я никогда раньше не делала.

Вениамин неожиданно рано явился с работы, быстро сообразил, что к чему. Он молча поел, отказавшись выпить, и угрюмо засел перед телевизором.

– Я пойду, позвоню.

– Кому?

– Папе. Заодно с собакой прогуляюсь.

Все выглядело настолько невинно, что случившееся потом до сих пор не укладывается в моей голове.

Спустя время, Веня объяснит мне, что ему надоели мои пьяные шатания по улице. Он подумал, что я иду к Лидке, и потом она снова будет говорить всем, что я «пью без остановки». Он подумал, что я иду за второй бутылкой, и эта мысль вызвала в нем ярое бешенство. На самом же деле я действительно собиралась на ближайший переговорный пункт, чтобы позвонить папе. В общем, что называется, «сходила за хлебушком».

– Если ты сейчас выйдешь, обратно не войдешь, имей в виду! Я никогда не слышала от него подобных интонаций! Но вино играло в крови, а море уверенно плескалось в коленную чашечку.

– Я только позвонить. Хочешь, пойдем со мной?

В коридорчике я пристегнула поводок к ошейнику собаки. Предчувствуя беду, из комнаты вышла Маша.

– Ну, я пошла? – невинно спросила я.

Тая выглянула из кухни, а Гоша прошмыгнул в туалет, где и замер в нелепом ожидании.

То, что все собрались, и сыграло решающую роль. Вениамин – обещал, Вениамин – сделал. Ведь все слышали его внезапную, но такую долгожданную для кое-кого угрозу. Тая неторопливо вытирала руки о подол фартука, она вновь становилась единовластной хозяйкой здесь.

Когда я обулась, Венька сразу схватил меня за плечо и вышвырнул на лестничную площадку, вслед полетела дубленка и выскочила собака.

– Мама, мама! – кричала за дверью дочь.

– Ты можешь остаться, – нелогично заявил ей Фенька. – А ты убирайся, пошла вон! Надоели твои шатания! Я тебя не для этого привозил! Ноги твоей здесь больше не будет!

Я стояла прислонившись к соседской двери и слышала чье-то жадное до сплетен дыхание, идущее сквозь замочную скважину. Сильно пнув туда каблуком, я закричала что есть мочи:

– Вещи отдай, скотина! Все, что там стоит – мое! Голь перекатная! Принц датский! Да иди ты к черту! Манечка, не плачь! Что-нибудь придумаем, не в первый раз!

Через несколько минут Машенька, уже одетая и с портфельчиком, стояла возле меня, держа собаку за поводок. Венька порывисто побросал за порог несколько наших пакетов, растеряв содержимое прямо на бетонный пол.

– Вот сволочь! Деревня неотесанная! Ты это покупал? Ты это стирал? Ненавижу!!!

Я подбирала вещи, захлебываясь от злости, плакала, смеялась, хотела выпить. Венька вышел на площадку и отвесил мне смачную пощечину, тяжелую, как камень Сизифа, замахнулся еще раз, но моя дочь повисла у него на руке и закричала:

– Не надо! Не тронь ее! Я в милицию пойду!

И Венька, наконец, очнулся.

– Ну, куда она пойдет? Сынок, пусть останется. Завтра разберетесь, – Тая играла роль великого миротворца, – Так нельзя, у нее ведь ребенок.

Она говорила, но в каждом произнесенном слове торжественно-фанфарно звучали нотки победителя.

Честно говоря, Вениамин тоже так думал. Так же думал и Гоша, и любопытные соседи. Никто из них не рассчитывал на то, что я действительно уйду, вот так запросто, на ночь глядя. Но они очень плохо знали меня. За несколько месяцев спокойной жизни во мне далеко не угас дух подлинного авантюризма. И я, совершенно ни с кем не прощаясь, взяв под мышки щедро выброшенное мне добро, пропустив вперед Машу и собаку, была такова…

Глава 29

Первая мысль – куда идти, настигла меня только за поворотом.

– Маш, пойдем в милицию, я напишу заявление, пусть его заберут, а мы хоть переночуем дома. Куда мы сейчас? Я имею право, я там все еще прописана.

– Пойдем, – тихо ответила дочь.

– Ты уроки успела сделать? – я говорила очень бодрым, спокойным голосом, как будто случай наш был самым обыкновенным.

– Да, сделала. А я в школу пойду завтра?

– Ой, не знаю… Посмотрим, ладно?

В участке нас приняли весьма неохотно. Еще бы, я ведь была полупьяная, а Вениамин, похоже, трезвый как стекло. По милицейской логике я и была виновата в случившемся. Наличие у меня дочери нисколько их не растревожило.

– Ждите. Сейчас примем, разберемся.

Но ждать я не могла физически. Поразмыслив в теплом коридоре отделения, я поняла, что вернуться назад невозможно и причин для этого предостаточно. Значит, надо искать выход, пусть и временный. Два обстоятельства сильно усложняли мою ситуацию: дочь и собака. Им требовался теплый дом и накрытый стол…

Я знала, что милиция нам не поможет, не усмирит яростного рыжего принца, а добро в данном случае не победит зло.

– Пойдем, – сказал я Маше.

– Куда же мы теперь?

– Как быть с собакой? Если идти к любым знакомым, то с собакой нас не пустят. Давай ее здесь к дереву привяжем? Кто-нибудь заберет, – от отчаяния я понесла такую ересь, что сама испугалась за себя.

– Мам, да ты что! Альфу бросить? Я сама с ней тогда останусь.

– Ой, нет, конечно. Я чего-то не то говорю. Плохо мне… Ты замерзла?

– Нет еще.

– Слушай, а давай к Подушко? А что? У нее свой дом, есть место и для нас и для собаки. Переживем, а там разберемся.

Я говорила это и боялась, что Ольга откажет мне. Но боялась незаметно, через раз, чтобы не напугать дочь.

– Давай! – обрадовалась дочка.

– Эй! Такси!

Так, деньги, предназначенные на звонок далекому папе, были промотаны совсем на другие цели.

Господи! Неисповедимы пути твои! Мы стояли под высоким забором частного дома, колотили в окна и в калитку, кричали нежно и громко, но нам никто не открывал.

– А ведь ее нет дома… – сообразила я, наконец.

– Мам, чего ж теперь делать?

– Давай через забор? Подождем на крыльце. Она не могла уйти надолго, может у соседей?

– Так забор же высокий! Ты сможешь перелезть?

– Мы найдем, где пониже, с той стороны огорода. Вон, видишь, в переулке. Только Алька не перепрыгнет…

– А ты ее подсади!

– Знаешь, сколько она весит? Подсади…

– Ну, вместе подсадим. Мы же не бросим ее здесь?

– Нет, конечно.

Мы нашли самое уязвимое место в броне Подушко, я приподняла тяжеленную собаку за передние лапы, она бодро взвизгнула и я толкнула ее под куцый хвост. Альфа исчезла за непроницаемым деревянным забором, где весело шмякнулась лапами на капустную грядку.

Ловкая восьмилетняя дочь моя попала на ту сторону почти без посторонней помощи. Она мелькнула попой в джинсиках над коричневыми досками и бесшумно исчезла с моего горизонта.

– А я? – сказала я сама себе.

Я была далеко не из тех, кто лихо прыгает через препятствия или бегает на скорость с барьерами.

– Мам, ну ты где? – зловещим шепотом произнесла дочь. – А я тебя вижу, здесь дырочка.

– Ты как туда залезла? На что наступала?

– Там есть кривая доска, посмотри.

Но было слишком темно, и глагол «посмотри» полностью утратил свой смысл. Я наощупь искала доступ в подушкино безопасное царство, и соседи из коттеджа напротив долго могли наблюдать, как я цепляюсь и соскальзываю с неприступного забора. Победила молодость! В результате усердных стараний я таки взобралась на самый верх и с криком победителя спрыгнула почти на тот же самый кочан капусты, который сплющила моя собака.

– Подушко не будет нам рада, – сказала я, окинув взглядом темный разоренный огород.

Мы собрали разбросанные тут и там пакеты, оправили взъерошенную капусту и побрели на крыльцо – ждать Ольгу.

Ольга Подушко, девушка двадцати пяти лет, легко, одним поворотом ручки, не применяя никаких дополнительных механизмов или приспособлений, открыла ту самую калитку, которую мы штурмовали часом раньше. Сразу за этим на собственном крыльце она внезапно натолкнулась на группу лиц, сокрытых в полной темноте и тихонько вскрикнула.

– Оля, это я! Не пугайся! У меня такие проблемы с Венькой! Он нас выгнал, представляешь? Можно я у тебя переночую? Нам совсем некуда идти, – я старалась говорить без пауз, чтобы не дать ей времени на раздумье.

– Привет! Ну, вы даете! Ладно, оставайтесь. Но собаку – в сарай! У меня новая мебель – отец привез.

– Оля, давай ее в коридор? Она мерзнет, ей нельзя на холод.

– Заходите! Есть будете?

– Нет. Давай лучше выпьем! У меня есть. Купила по дороге. Нельзя же к дорогой подруге с пустыми руками!

– Ты просто невероятная авантюристка! Как все было, расскажи?

Мы просидели с Ольгой до утра. Ее гостеприимный дом приютил нас на некоторое время.

Таким образом, в один вечер, изменилось течение всей моей жизни. Дальше происходило вот что. Фенька опомнился и начал искать меня на работе, а потом и у Подушко. Приезжал под окна, очень просил вернуться назад и простить его. Но за что было прощать его? За то, что он – это он? Моя жизнь в доме Ольги оказалась легкой и приятной. Мы вместе ходили на работу, готовили еду, получали зарплату и сбрасывались на питание. Чего еще можно было желать? Здесь не было никакой Таи, никакого Гоши. Мне не перед кем было надевать маску благочестия. Мы выпивали иногда, много разговаривали, делили пополам один кусок хлеба. Единственным неудобством пребывания в частном секторе являлась его отдаленность от оживленных городских улиц. Для того, чтобы просто отвезти дочь в школу мы двадцать минут пешеходствовали до остановки. И мне никак не вспомнить, каким образом решался вопрос с мытьем наших усталых тел… Конечно, это не могло продолжаться вечно. Но пока, менять что-либо, казалось совершенно бессмысленным.

Единственное, о чем я попросила Веньку, это забрать назад собаку. Я не справлялась с ней, а Ольга реагировала неадекватно на Алькину милую слабость спать в новом флоковом кресле. Вениамин безмолвно подчинился, уехал, исчез. Но предчувствие, что он еще возникнет в моей жизни, почему-то не покидало меня.

Зато у Лисовского началась подлинная истерика! Он и в страшном сне не мог себе представить, что я буду жить у такой ненавистной, вездесущей, простой и могучей, как русский язык, Ольги Подушко. И главное, что я буду пахнуть точь-в-точь, как она…

– Ты не могла потерпеть еще месяц? Что нужно было сделать, чтобы какой-то Фенька вышвырнул тебя на улицу? Ты что, напилась? – орал он на меня.

– Не без того…

– Петровна, не разочаровывай меня! Давай искать тебе квартиру, чтобы духу твоего у Ольги не было! Ты поняла?

– Ты же знаешь, что мне нечем платить за жилье, – уверенно кокетничала я, – Моя зарплата всего триста рублей, а за квартиру попросят все триста пятьдесят! Как я буду жить? Что есть, чем платить за транспорт?

– Слушай, ты вся создана из проблем! Давай так, ты будешь ходить ко мне, помогать вести хозяйство, готовить, делать покупки, а я буду платить тебе за каждый визит по десять рублей? У меня как раз домработница ушла. Ты согласна? А проездной билет я буду брать тебе в бухгалтерии за счет театра. И еще я сделаю тебе спецпитание по талонам, как ведущей актрисе. Ну же, соглашайся! Первую оплату за квартиру я внесу сам. Будешь должна.

– Щедрость ваша не знает границ… – съязвила я.

– Я буду ставить тебя на все «калымы», а это, между прочим, еще триста рублей в месяц! К нам сейчас все звезды собираются, только свети!

– Валя, а что ты потребуешь взамен? – спросила я в ужасе от его внезапной щедрости.

– Как – что? Доброго слова, нежного взгляда. Ничего необычного. Посидим, поговорим, в гости придешь, полы помоешь. В общем, все как всегда. Будем общаться…

– А если я откажусь?

– Сдохнешь под забором, как собака. Или поползешь обратно к Феньке. Дура ты, – ответил он безо всяких эмоций.

– Я пошутила. Я соглашусь.

Под внешней моей невозмутимостью скрывался целый ураган чувств. Лисовский взял на себя труд похлопотать о моей судьбе! Как я расскажу девочкам о таких его милостях? Хотя, никто уже не сомневался ни в намерениях Вали, ни в его целях. Да он и сам не пытался скрывать своей запоздалой страсти к новой пассии. Мне было очень неловко смотреть девочкам и мальчикам, коллегам по цеху, в глаза. Ведь Лисовского откровенно не любили, подшучивали над ним. И теперь, когда я была в таком двусмысленном положении и сотрудницы, и фаворитки, при мне все чаще молчали, избегали моего общества, боялись опалы.

– Зачем тебе Ети? Общайся со мной! Или тебе не интересно?

– Я очень высоко ценю твой интеллект и чувство юмора, Валя. Но я не могу жить отдельно от коллектива.

– Брось ты! Через пару лет я сделаю тебя начальником цеха, и все Ети станут просто твоими подчиненным. Зачем тебе их дружба?

Но мне была необходима их дружба! Я не могла объяснить Лисовскому, что мы – одна команда. Бывало и так, что мне требовалось элементарное прикрытие Ивановой, когда я выпивала больше обычного и не могла выйти на работу. Мы являлись командой, в которой каждый был, в принципе, взаимозаменяем. И это было свято.

Мне пришлось начать двойную игру – я охраняла овец и кормила волка, лишь бы удержаться на гребне волнующего кровь прилива.

Глава 30

Подушко отпустила нас без скорбных слез. Мы изрядно поднадоели ей за время своего проживания. Я уже начинала постоянно роптать по поводу бытового беспорядка, ныла из-за отсутствия водопровода и туалета. Нам было негде помыться, и я вновь отчетливо вспомнила Н. и оставленную там мать. Что ж, коли будет квартира, значит, приедет и мама. Быть посему. Лисовскому совершенно не обязательно знать о моих планах.

* * *

– Я нашел тебе квартиру, почти в центре города. Готовься переезжать. Там жила наша актриса, но она перевелась в другой театр. Я внес предоплату в тысячу рублей за три месяца. Рассчитаешься понемногу.

Я онемела…

Наивная! Я думала, что Лисовский действительно щедр душой и искренне хочет помочь нам. Это было так удобно и вольготно: пользоваться всеми привилегиями, которые он мне пожаловал. И посетило легкое, невесомое ощущение, которое бывает только лишь от прикосновения пера самой жар-птицы, или от купания в парном молоке.

Мы переезжали широко, на театральном автобусе, забирали вещи сразу и от Подушко, и от Феньки. Театральные же монтировщики сцены помогали переносить мою замученную мебель, пакетики и сумочки, которых оказалось без счету.

Моя заветная мечта: пожить в отдельной благоустроенной квартире с телефоном, безо всяких соглядатаев, сбывалась. И я вновь просто сказала себе: «Я счастлива!»

Мы с дочкой так мило устроили все в этой маленькой квартирке! Расставили все книжки, разложили вещи и вещички, развесили шторки, разобрали посуду. Мы были так оглушительно свободны впервые после переезда из далекого Ташкента.

Я вбежала в кабинет Валентина и расцеловала его столь искренне и нежно, что сама удивилась своему порыву.

– Ладно, ладно! Не стоит! Не старайся особо, долг вернуть все равно придется! У меня ведь не «красный крест»!

– Да я не из-за этого!.. Мне действительно там хорошо, и все это благодаря тебе!

Зачем он все испортил? Зачем сказал про долг? Боялся показаться смешным в своей трогательной заботе?

Ох, эти «калымы»! Этот оглушительный «звездопад» на нашей областной сцене! Господи, кого там только не было! Лисовский, как и обещал, начал внедрять меня во все творческие процессы. И поползла желтой змеей человеческая зависть, начала кусать неповинную меня. Я не замечала. Старалась не замечать. Я должна отдать долг.

Все увереннее и увереннее держала я руку на световом пульте. Мне стали доступны и подвластны все секреты этого непростого дела. Я пальцами чувствовала происходящее на сцене и легко, на глаз, определяла мелкие недочеты в работе других сотрудников. Я вся ликовала, ибо находилась в состоянии постоянного творческого полета. Но никому, даже Вале, я ни за что не призналась бы в этом. Я знала, что мне будет нанесен удар, и я была полностью готова к нему. Я становилась профессионалом. А это в театре являлось железным алиби.

Итак, «звездные» концерты сыпались один за другим. Наша концертная ставка определялась всего лишь в пятьдесят рублей. Но и этого было вполне достаточно, чтобы продержаться на плаву. Почти все мои калымные деньги забирал Лисовский, и никакие уговоры не могли заставить его отдать мне хотя бы десятку. Во мне закипала дикая затаенная кошачья злоба, я топила ее в вине, но она все равно прорывалась наружу в виде сцен и истерик в кабинетике Валентина.

И только потом, спустя годы, я узнала, что гонорар самого Лисовского за постановку концертного света исчислялся суммой от тысячи до двух тысяч рублей. А что это, собственно, постановка света? Это несколько небрежных движений руками на полутемной сцене, всего лишь направление лучей прожекторов, которые я передвигала по его указке в пыльных световых ложах. Всегда одинаковый свет для каждого приезжего гастролера.

Лисовский никогда не унывал, он хорошо умел использовать подручный материал, каковым теперь являлась и я. Он исправно приводил меня к себе домой два раза в неделю, чтобы я готовила, стирала, убирала, бегала по магазинам и помогала делать ему покупки, сумма которых приравнивалась к сумме двух моих зарплат. Я боролась с негативом в собственной душе, но отвращение к нему росло настолько быстро, что я начала ненавидеть Валю раньше, чем он открыл мне, например, планы на ближайший отпуск. Быт не дал родиться взаимной любви.

– Если бы ты жила со мной, была моей женой, то я сделал бы для тебя все. А так, кто ты? Сегодня – здесь, завтра – там. Я не глупый дурачок, которого можно «доить». Я не буду покупать тебе натуральные шубы, покуда не поверю тебе. Разве это не справедливо? – так говорил он, уютно посапывая в мягком кресле, наблюдая мои напрасные труды.

Сам того не желая, он легко и просто объяснил мне причину всех моих любовных неудач. Мужчины не верили мне… Вот почему я никогда не была с ними счастлива.

– Я не хочу натуральную шубу! Я просто хочу нормально есть, курить нормальные сигареты, покупать одежду себе и дочери. Как ты можешь понять голодного?

– Иди к Феньке! Он, дурак, все тебе купит!

И снова зерно правды. Только дураки и подбирали меня в надежде на недолгое счастье. Дураки и подкаблучники, от которых меня воротило на первый же день.

– А сколько должно пройти времени, чтобы я заслужила твое драгоценное доверие?

– Пока не знаю. Но ты весьма ненадежная. Любые гастролеры для тебя важнее всего, чего ты добилась за последнее время! Один Белов чего стоит! А московская оперетта? Что ты там устроила с их администратором?

Давай, Лисовский, научи меня жить. Браво! Сейчас я готова целовать твои ноги за каждую фразу, произнесенную тогда…

– Ничего. Он пригласил меня в гостиницу, мы посидели, поели, выпили, и я ушла обратно на работу.

– Как невинно! И это ты говоришь мне! Человеку, который столько для тебя сделал! Вот так просто! Взяла и пошла в гостиницу! Не верю ни одному твоему слову!

– Валя, скажи, а кто на меня «стучит»? Кто-то по-особенному смелый?

– Слушай, вокруг тебя вообще создается нездоровая обстановка. Ты сама этого не чувствуешь? И неважно, кто «стучит». У меня везде есть уши. Я давно живу. Не делай из меня дурака, не получится. Ни у кого еще не получилось!

– Я все равно узнаю…

Скорее всего это был Коленька… Тот самый скромник – программист. То-то он так искоса смотрел на меня. Ну, он у меня получит! Защекочу до смерти!

– Какая агрессивная! Попробуй, узнай. Но смотри, еще пара накладок и я буду говорить с тобой по-другому. Кстати, к нам Розенбаум приезжает. Ты работаешь. Но чтобы без глупостей! Смотри у меня! Наконец-то, впервые за протяжение всей беседы, мое сердце радостно забилось. Розенбаум!

Глава 31

Удивительное дело! Когда я выходила в тот день от Вали, то прямо в его подъезде, этажом ниже, я увидела на широком подоконнике бумажку достоинством в сто рублей. Мираж? Ни рядом, ни в самом подъезде – никого… Я так давно хотела купить себе облегающие черные брючки, которые стоили именно сто рублей! Они снились мне. Ни минуты не раздумывая, я положила банкноту в сумочку и быстро выбежала из подъезда.

А наутро долгожданная вещь стала моей. Теперь у меня был шикарный наряд для работы с самим Александром Розенбаумом!

Именно в те времена, я начала вдруг понемногу смекать, что мечты иногда сбываются. Не все, а только те, маниакально-сильные, из-за которых пропадают покой и сон. Мысли материальны… Но я держала это открытие в тайне, словно боялась лишиться чудесного дара. И замечтала себе работать в Москве. В настоящем театре.

– Где взяла штаны? – пытал меня недоверчивый Лисовский. – Где ты за ночь взяла штаны? – допрашивал он меня по слогам.

– Представляешь, нашла деньги у тебя в подъезде!

– Так не бывает. Врушка!

– Это у тебя не бывает. А у меня бывает.

Валя был в шоке. Итак, Коленька. Наш угрюмый девственник был не так прост, как казался. Вскоре намечался спектакль, в котором мы, по иронии, именно с Николаем производили бутафорский взрыв под сценой. Для этого использовался абсолютно настоящий порох. Внешне все выглядело безобидно. Коленька забирался на невысокий постамент, брал в руки узенький металлический совочек на полутораметровой деревянной ручке. От совочка тянулись два провода, предназначенные для включения в сеть. Мы насыпали на совок порох таким образом, чтобы он закрыл оголенные провода. Коленька вытягивал руку наверх, я включала устройство в сеть, и в открытый люк, на сцену, вырывался вполне настоящий взрыв. А перед этим, прямо на постамент, целясь мимо Коленьки, из люка выпрыгивал ведущий актер театра. Дозировка пороха определялась четко – половина чайной ложки.

Коленька доверчиво принял из моих рук совочек, как всегда осторожно, боясь стряхнуть частички и сорвать трюк. Мы приблизились к открытому люку и начали ждать нашего «звездного часа».

– Коля, ты зачем Лисовскому про оперетту рассказал? Я же вас вином и шпротами потчевала, которые из гостиницы принесла. Неблагодарный ты, Коля.

– А при чем тут я? Он меня сам к стенке припер. А себя я люблю больше, чем тебя, извини.

В это время мы услышали нашу реплику со сцены, после которой и должен состояться взрыв. Нам на голову, как обычно, прыгнул Сергей и убежал сразу, не здороваясь и не прощаясь.

Я равнодушно подошла к электрическому щитку и включила незамысловатое устройство. В этот раз порох насыпала я…

Коленьку так мотнуло, что он не удержался на ногах и упал на бетонный пол, вместе с совочком, испуганный и жалкий. Я сегодня была доброй и отмерила столовую ложку волшебного порошка. На Николая плавно оседала театральная пыль, поднятая нашим царским взрывом. Говорят, на сцене поднялся такой огненный столб, что зрители впервые зааплодировали в этом месте. Через две минуты возле нас уже стоял штатный пожарник и в недоумении рассматривал Коленькино нелепое положение.

– Петровна! Ты чего ж делаешь? Специально, да? Ты чего, пьяная? – заикался от обиды Николай.

– Нет, не специально. Но еще раз «стукнешь», сожгу заживо прямо на этом месте. Ты меня понял?

Пожарник удивленно вскинул брови и ушел восвояси. А как же еще? Ведь мы выпивали с ним на брудершафт два дня назад. А потому – жги, Петровна! Можно…

Глава 32

Когда затихал зрительный зал, когда я выключала последний фонарь на сцене и закрывала дверь операторской, мои ноги несли меня домой, к доченьке, в мой голодный одинокий мир. Нам становилось все труднее и труднее выживать. Я перевела Машу в соседнюю школу, и теперь она больше не ездила на общественном транспорте. У меня действительно появился проездной билет, как и обещал Лисовский. Но мы жестоко голодали в то время. Талоны на питание мы проедали вдвоем, когда Маша приезжала ко мне на работу. В буфете мы без стеснения питались из одной тарелки, на глазах у всех театральных, таких же полуголодных, как и мы. Дома нам перепадал кусочек хлеба да дешевая сосиска, чашка чая, иногда без сахара. Я писала матери, чтобы она срочно приезжала, помогала, спасала нас! Но она не торопилась, и моему отчаянию не было предела. Я часто плакала, обняв за плечико дочь, напивалась до самозабвения, чтобы подавить в себе это унижение от собачьей жизни. А когда, вдруг, звонил Лисовский, мне приходилось говорить с ним часами – ни о чем, долго, противно.

– Чего ты расстраиваешься? У тебя есть все, кроме денег. А деньги – дело наживное.

Его самодовольная философия имела разумное зерно. Но это не могло иметь отношения ко мне, человеку без дома, без денег, а теперь уже и без прописки.

К счастью, я была устроена таким образом, что все мои страдания только добавляли мне привлекательности. Когда я просто шла по улице, либо по сцене, все люди, смотрящие на меня, даже не могли себе представить, что перед ними женщина, которой сегодня элементарно нечего есть. А может, своей внешностью я обязана именно такому образу жизни? Я не научилась просить или брать чужое. При всей своей нищете я умудрялась сохранять достоинство, что, видимо, делало меня и дочь неуязвимыми. Именно в то время я потеряла всякий интерес к еде, как к чему-то запретному и недоступному.

Глупый Валя так искренне старался прикормить меня деликатесами в наши нечастые рандеву. Но что мне креветки, шампиньоны? Пыль под ногами… Как я могла что-то съесть, если знала, что дома меня ждет полуголодная дочь? Лисовский был дико возмущен моим неблагодарным равнодушием. Я должна была «служить», танцевать и вилять хвостом за каждый лакомый кусочек! Он злился, кричал и даже топал ногами.

– Ешь! Когда женщина хорошо ест, она хорошо работает.

Да, ладно… Я всегда хорошо работала. Как можно было судить Валю, если он не имел ни малейшего представления о чувстве материнства? Я молча брала свои законные десять рублей, и мы с аппетитом проедали их в маленькой квартирке.

Именно в тот момент мне и пришло в голову вновь связаться с Вениамином… Однажды вечером, в свой законный выходной день, я позвонила ему на домашний, недавно установленный, телефон и, к моему облегчению, он так искренне обрадовался, что вместо просительницы я почувствовала себя благодетельницей. Приехал он почти сразу, привез целый мешок продуктов. Как обычно, мало говорил и много делал. В его глазах светилась песья тоска…

Мы стали встречаться иногда, на чисто бартерной основе. Концерт Розенбаума доверили мне и Ивановой. Перед началом, когда Александр только появился на полутемной сцене, мы приступили к ее освещению.

Я забралась под самый потолок и стала направлять «выносные софиты» в центр сцены, где планировалось поставить микрофон.

– Скажите, так Вам будет удобно? – периодически спрашивала я великого барда, перевесившись через тонкие перила.

– А мне все удобно, – просто ответил Розенбаум и рассмеялся.

Для подстраховки я сконцентрировала в центре большее количество лучей, чем это делалось обычно. Затем, вдоль черного «задника» сцены мы выставили дюжину канделябров с электрическими свечами. Я крутилась на сцене, подключая канделябры в электрические щитки. И в это время, «большим сухогрузом», на сцену выплыл Лисовский.

– Петровна, ну как?

– Почти закончили, осталось пять подключений.

Но Валя не слушал меня, он смотрел на Розенбаума и на то, как сам бард смотрит на меня. Господи, неужели ревнует?

– Закончили, значит пошли, разговор есть, – сказал Валя тоном хозяина и подтолкнул меня к боковому выходу со сцены.

В это самое время, к этому же выходу направился Александр, и случилась мелкая мелочь. Боковой выход с маленькой дверью мог вместить только одного человека. Мы направились туда втроем, почти одновременно. Лисовский, не раздумывая, прошмыгнул первым, а Розенбаум, идущий передо мной, внезапно замедлил шаг и широким жестом руки пропустил меня вперед. Мне стало не о чем говорить с Лисовским, и я ушла под сцену, к своим.

А вечером, на концерте, кружился и витал в воздухе неповторимый, любимый всеми тембр:

«Одинокий волк – это круто,

но это так, сынок, тяжело!

Ты владеешь миром как будто.

И не стоишь в нем ничего…»

Глава 33

Я все еще оставалась беспечной пьянью, но в тех зыбких неуловимых полутонах, когда не падаешь и помнишь все, что с тобою было. Во времена запоев, я понемногу выпивала в течение всего дня, а в сумке, размером со школьный рюкзак, почти всегда лежала початая бутылка крепленого красного.

Я никого не угощала, выпивала тайком, а так же пила прямо во время спектаклей, в операторской. Но никогда, ни единого раза, мои пальцы не ошиблись при выборе микшеров. И мне казалось, что в этом состоянии моими руками движет некто третий, ответственный за меня.

Хорошо помню, что если после вчерашнего я не начинала пить прямо с утра, то сердце отказывалось проталкивать кровь, а сознание и силы плавно покидали тело. Я уже не могла не пить…

На концерте Валерия Меладзе меня определили в левую служебную ложу, чтобы управлять световой пушкой и следить лучом за артистом. На мое счастье, Меладзе оказался статичен, он мало двигался по сцене, и мне было достаточно лишь закрепить прибор, чтобы он не уходил в сторону.

Внезапно, в ложу пришел Розгин, у которого сегодня был выходной. Зачем-то он принес с собой бутылку самого настоящего «Мартини».

Мы замечательно посидели в этой самой ложе, а дым от выкуренных нами сигарет беззаботно кружил в мощном луче световой пушки, создавая эффект недавнего взрыва. Кстати, Розгин уделял мне все больше внимания, что пугало в первую очередь не Оленьку, его законную жену, а меня.

– Слушай, Петровна, – говорил мне он, – У меня недавно умер отец, оставил в наследство однокомнатную квартиру. Ну, зачем она мне? Давай я завещаю ее тебе, а ты родишь мне сына?

– Розгин, ты в своем уме? Какой сын? У тебя есть Иванова.

– Иванова старая. Она уже никого не родит. А мне нужен ребенок, наследник. Представь себе, две квартиры и ни одного наследника. Петровна, я ведь не просто так, у меня к тебе чувство. Подумай.

– Хорошо, я подумаю, – ошарашено ответила я.

А про себя подумала, что слишком часто мне стали предлагать чужое наследство. Наверное, я выгляжу слишком жалкой.

Утро не задалось с самого начала. Лисовский, заметив вчера дым в зрительном зале, сразу понял, что ветер дует с левой ложи. Пока я ехала в театр, он провел осмотр моего вчерашнего рабочего места и нашел там ровно пятнадцать окурков, и это было строго-настрого запрещено администрацией театра. Курить было нельзя вообще, а тем более там, где курила я. Розгин не мог быть виноватым, значит, виноватой буду я… Иванова встретила меня сразу на проходной и радостно сообщила:

– Тебя Лисовский вызывает! Срочно!

– Я даже знаю зачем… – угрюмо ответила я.

– Петровна! Ты совсем ох…ла! Меня пожарники оштрафуют! Ты зачем там курила? А главное – с кем? Неужели с Подушко? Пили что?

– Валя, я больше так не буду, прости меня! Я, похоже, действительно ох…ла.

– Какой прости? Мы акт составили, теперь приказ на тебя будет, оштрафуют, а может и с занесением в личное дело!

– Валечка, ну ты такой всемогущий, сделай что-нибудь? – жалобно замурлыкала я.

– Ага, как что случилось, так сразу Валечка? Нет, не могу. Мне надоели твои выкрутасы. Работаешь ты безупречно, но разлагаешь коллектив. Глядя на тебя, остальные скоро вообще на голове ходить будут. Иди отсюда!

Мятая и несчастная, побрела я в свой подвальчик одиноко опохмеляться. А через час, на доске объявлений, висел выговор, где отчетливо значились мои имя, фамилия и отчество, а так же, занимаемая должность. Это был первый официальный публичный позор на мою голову.

Глава 34

Я становилась одной из самых известных сотрудниц театра, но не могу сказать, что это приносило мне хоть какую-то пользу. Ни один человек там не воспринимал меня всерьез. Никто не видел, да и не мог видеть за внешней бравадой одинокую ранимую душу.

Моя подруга Подушко, устав от претензий и унижений Лисовского, деликатно отошла в сторону, а вскоре у нее появился молодой человек. Мы мало общались еще и потому, что теперь она не пила вовсе из-за внезапных болей в желудке. Ольга исправно ходила на работу, но ее скромный труд никогда не был замечен или оценен на фоне моей фееричной «звездности». А еще через некоторое время, она забеременела и ушла в декрет. Ольга Подушко, вместе с остальными, тоже завидовала мне, как любая женщина всегда будет завидовать чужому женскому успеху. Ей казалось, что жизнь моя легка и приятна, а мне казалось, что совсем скоро я не выдержу и сломаюсь под этим тяжким бременем нищеты.

* * *

После выговора меня не перестали ставить на концерты гастролеров, но Валя так бдил, что нам некогда было не только покурить, а даже посмотреть на пачку сигарет.

Я по-прежнему отдавала ему долги, а жила за счет Феньки. Но так не могло продолжаться вечно, все мое существо требовало, искало безумной, неистовой любви, без которой жизнь женщины – вовсе и не жизнь…

Мама приехала тогда, когда подошел срок вносить очередную предоплату за три месяца. Я без стеснения вытянула у нее все привезенные деньги, вырученные от проданной под Воронежем дачи. Я хорошо помню лицо хозяина квартиры, когда он приехал получать деньги и увидел свое жилье, критически переполненное вещами, мебелью и людьми. Я буквально умоляла его вывезти лишнюю мебель, так как наш собственный скарб стоял почти на лестничной клетке.

Какой же это стыд – зависеть от чужой собственности! Как нелепо и беспомощно чувствуешь себя, когда в любой момент может прийти человек и сказать:

– Выметайтесь. Квартира продана.

Две фразы… А сколько сразу встает за этим! Я знаю, есть люди, которым этого просто не понять. Но я, переехавшая в своей жизни более двух десятков раз, всегда содрогаюсь при мысли о новом внеплановом переезде.

Эта предоплата стала последней на той квартире. Мы прожили здесь еще три месяца, и Сергей, хозяин квартиры, сказал нам именно эти две фразы. И теперь для того, чтобы выйти из создавшейся ситуации, нам надо было найти не только деньги, но и саму квартиру в этом районе, потому что о перемене школы для дочери не могло идти и речи.

Лисовский стал далеким и чужим, но только по моей вине. Не возникало даже мысли вновь обратиться к нему. После того, как весь мой долг был возвращен, я попала в жестокую опалу… Валя сразу потерял ко мне интерес.

Когда же я завела речь об этой проблеме с Вениамином, то он возразил вполне логично:

– Если я буду платить за квартиру, то я в ней и буду жить! Пустишь? Я приду вместе с собакой.

Я быстро закрыла глаза, представила себе весь этот бедлам, зажмурилась еще крепче и произнесла:

– Да…

А у меня был выход???

Мама, тем временем, нашла себе работу «по зубам» и заявила, что уходит от нас на другую квартиру, а точнее – комнату в общежитии. Ох уж эта ее энергия Ян!

– Я не могу смотреть, как мучается ребенок! Вы голодаете, Машка дома одна, ты пьешь! Она даже уроки не делает вовремя! Будем жить отдельно, роднее будем. Живи как знаешь.

– Мам, это все, на что ты способна? Бросить нас? Тоже мне трезвенница. Ты же пьешь вместе со мной! Ни разу еще не отказалась.

– Я пью не на работе и не круглые сутки. И еще этот твой Венька, чурбан неотесанный! Ни здрасьте, ни до свиданья! Идите вы все!

И это было самой большой взаимной ошибкой. Не только тогда, но и всю нашу жизнь мы с матерью были настолько разрознены, что победить нас поодиночке не составляло никакого труда. Нам бы объединиться хотя бы здесь, в России, на чужой пока еще территории, чтобы стать вдвое мудрее, сильнее, счастливее. Но, увы…

И то, что моя мать так легко покидала нас на пороге неизвестности, лишь добавляло нелепый штрих к ее общему портрету. Ей было невдомек, что если бы мы двигались в одну сторону, то «неотесанный чурбан» давно бы исчез в прошлом.

Но, покуда это так, я всегда буду немного замужем.

Вениамин не был скупым человеком. Он согласился оплатить услуги агентства, чтобы найти вариант жилья именно в этом районе. Когда квартира была найдена, счастье мое плескалось через край! Она находилась в доме напротив, и переезд оказался возможен без участия транспорта.

И вновь Веня, и его друзья, покорные, как бурлаки на Волге, переносили через двор мои мебеля и мешочки, поругивались в шутку, предвкушая выпивку и закуску после всего. Мама выехала днем раньше, куда-то на окраину при помощи новых коллег, и я целый месяц не знала ее нового адреса.

После того как «бурлаками» была выпита последняя рюмка и все откланялись, Веня подошел ко мне и нежно спросил:

– Ну, скажи, теперь ты счастлива?

– Очень! Очень! Я и не думала, что все так удачно получится. Спасибо тебе!

– Не за что. Завтра перевезу свои вещи. Я пойду?

– Конечно, иди.

Мое счастье обошлось Вениамину в две тысячи четыреста рублей, баснословную сумму по тем временам. Неужели ему действительно было так важно – счастлива я или нет?…

Мы с Машей остались одни, в привычной для себя обстановке, среди неразобранных вещей, натоптанных по полу троп. Я быстро постелила на диване, и мы сразу уснули. Завтра предстоял обычный школьный день.

Глава 35

Раньше я всегда думала, что никто не выпьет больше меня. Я считала себя самой падшей и зависимой от алкоголя среди всех земных алкоголиков.

Но однажды, в театр пришло мое настоящее спасение, мой клон по несчастью. Я вымечтала ее, выпросила у небес. Ее звали Светка Парина. Она, точно так же, как и я, пришла на прием к Лисовскому и сказала:

– Я очень хочу работать в театре! Возьмите меня! Я – творческий, исполнительный человек.

Лисовский сразу принял ее сначала в гардероб, а когда наша Подушко благополучно отправилась в декретный отпуск, то Валя перевел ее прямиком в наш цех, на шестой разряд.

Светка как Светка. Девушка среднего роста, короткие обесцвеченные волосы и такие же бесцветные глаза, возраст не определен и неважен.

Ее повесили на мою шею, и я обучала ее всем тонкостям вновь обретенной профессии, причем совершенно бесплатно. Она действительно быстро схватывала, а более того, была девушка с юморком, харизмой и интеллектом. Ее характер, конечно, оставлял желать лучшего, но, сама по себе Светка была подлинной находкой для нашего цеха.

Поначалу я держала дистанцию, присматривалась, что это за «засланный казачок», но потом мы подружились, даже выпивали вместе и слушали ее собственные песни под гитару.

Ничто не предвещало беды. Да и беды-то никакой, в общем, не было. Только спустя некоторое время Светка вдруг стала «постукивать» на меня Лисовскому. Она сразу, почти с первого дня, решила занять мое место, и ей пришло в голову детально излагать все мои нехитрые проделки. Впервые за долгое время моей работы, с ее помощью, Валя поймал меня за руку, в которой я держала бутылку вина. А таких вещей я не прощала. Светка, которая дважды ночевала у меня, пила и ела за одним столом, в одно мгновение, стала моим врагом номер один. И мне было совсем нетрудно отомстить ей. Случай представился сам собой.

Однажды Парина пропала. Она не приходила на работу целых два дня, и я «в тревоге» отправилась навестить ее, уже примерно представляя, что я там увижу. После второго звонка в дверь мне открыла Светкина мать, пребывающая в довольно мятом виде.

– Вам кого? – небрежно спросила она.

– Света не ходит на работу, мы волнуемся. Она здорова?

– Ой, не сейчас, ладно? Она…

Мать щелкнула пальцем по горлу, изобразив доподлинное Светкино состояние.

– Извините, я пойду.

– Потом приходите, ладно? Сейчас с ней бесполезно…

Мне не требовались долгие объяснения. Как пьющий человек, я хорошо знала, что такое запой, из которого никак не найдешь выход. И еще я знала, что раньше, чем через три дня, Светку теперь можно не ждать. Таким образом, сражение со Светкой произойдет на моей законной территории.

– Петровна, а где у нас Парина? – спросил Лисовский, как ни в чем не бывало.

– Мать сказала, что она куда-то срочно уехала, даже предупредить не успела, – елейно ответила я.

– Ну и хрен с ней! Пошли работать.

Какие дивные, волшебные спектакли ставились в нашем театре! Приезжие режиссеры начали постановку классики с подлинным размахом: «Маленькие трагедии», «Месяц в деревне», «Милый друг». Я прилагала неимоверную изобретательность, чтобы сесть за световой пульт управления хотя бы одной премьеры, отодвинув цепкую лапку Ивановой. И мне это удавалось! Я работала прямо по памяти, не открывая написанной партитуры, легко воспроизводила все полутона освещения, задуманные режиссером. И опять счастье! Счастье!

Вот это и не нравилось Париной.

– Ты – гений, – сказала она мне однажды. И это напоминало скорее угрозу, чем похвалу.

– Ты – гений, – сказали мне мастера по свету, приехавшие с труппой «Современника», а потом и «Ленкома».

– Ах, оставьте. Я просто выполняю свою работу… – искренне смущалась я.

– Мы много ездим, но такого уровня еще не встречали. У тебя большое будущее. Тебе надо в Москву. Поедешь? Летом погастролируешь, а потом устроишься куда-нибудь на постоянной основе. Вот тебе адрес и телефон. Приезжай, будем ждать, – это говорил Сергей, администратор театра «Современник» после одной из наших совместных работ.

Мне было очень приятно, что и говорить. Но когда я завела подобные разговоры с мамой, осторожно прощупывая зыбкую почву большого будущего, то услышала ее категорический отказ на просьбу – пожить немного с Машей вдвоем. Мне пришлось безропотно отступить. Я потеряла, возможно, единственный шанс в своей жизни… Шанс стать работником шоу-бизнеса, работником большой сцены, которая мне снилась даже по ночам.

Парина явилась, когда премьерный спектакль был практически готов. Поэтому ей доверили выносить только правый дальний фонарик, что откровенно разозлило ее. Злая с похмелья, Светка сверкала припухшими глазами в сторону операторской, где восседала за пультом простая и скромная труженица – я.

Это произошло на новогодней сказке. Мы начинали работу в девять утра, и Парина жестоко опаздывала. Увидев ее, я опешила от такой наглости. Она явилась на работу совершенно невменяемая, с мутным остановившимся взглядом, но, при этом, грубо оттолкнула меня в дверях подвальчика и уселась на стул.

– Ну что, пьянь? Пойдешь работать? Или снова сделать все за тебя?

– Отчего же, пойду! Ты меня не суди! Сама такая же!

Такая же, да не такая… Светка вышла на сцену и принялась расхаживать там, сшибая декорации, путая подсветки и группы подключений.

Иванова, заметив неладное, быстро спустила Парину обратно в подвал и решила дипломатично замять это дело. Правильно, ведь лучше покорная Парина рядом, чем дикая и смелая – я. Проспится и будет шестерить как ни в чем не бывало.

Я вся внутренне ликовала, но не выдала себя, а спокойно выполняла Светкину работу.

Когда Оленька дала отбой, благородная ярость немедленно отправила меня к Лисовскому, а перед этим я заглянула в цех: Светка уютно спала на диванчике, выдавая пьяный заливистый храп.

Лисовский совсем недавно стал заместителем директора театра. Его буквально раздувало от своей значимости. Плюс к этому, он получил просторный отдельный кабинет на втором этаже. Не взирая на чины и звания, я взяла «с места в карьер»:

– Валя, сколько еще времени я буду работать за двоих на один оклад? Ты только скажи, я все для тебя сделаю!

Дело в том, что это был далеко не первый выверт Париной. Но покуда мы дружили, я не смела сдавать ее с поличным.

– А в чем дело? – недовольно спросил он.

– Иди, посмотри на Парину, сам все поймешь.

– Где она? – почуял неладное Лисовский.

– В цехе. На постановке света она отсутствовала.

Мы спустились в подвал, Валентин резко открыл «потаенную» дверь и отчетливо увидел Светку во всей красе. Она уже успела проснуться, и была необыкновенно «хороша».

С этого момента, я перестала быть самым отрицательным персонажем в глазах Лисовского.

– Это и есть твой информатор, из-за которого летят камни в мой огород??? – с блаженством произнесла я.

– Иванова, почему в цехе пьяные? Ты знаешь приказ, по которому сотрудники твоего цеха не имеют права присутствовать в театре в подобном состоянии? А если ее убьет током? Тебя же засудят, дура!

– Откуда я могу знать, кто из них пьяный? Нюхать каждого? – Иванова теперь стала начальником цеха и тоже научилась показывать коготки.

Они еще долго препирались между собой, в результате чего Парину, пускающую незамысловатые слюнные пузырьки, конвоировали к выходу. В этот же день на доске объявлений появился ее первый официальный публичный позор – приказ о переводе обратно, в гардеробщицы, откуда она вполне могла наблюдать театральное действо, без права вмешиваться в него. Прощай, Светлана Парина!

Глава 36

Неумолимо приближался Новый год. Я давно с натяжкой верила в исполнение чудес, но праздник отмечала исправно, и всегда одинаково. Вдвоем с дочерью мы поедали салаты, смотрели телевизор. Если честно, я не знаю ничего более приятного, чем такое простое, незатейливое празднование. Обнявшись, мы могли долго беседовать о своих делах и делишках, весело смеяться, а иногда и плакать. Но главное, что мы были вместе, вдвоем. Я начинала пить задолго до наступления самого события, но всегда трезвела к тридцатому декабря, а тридцать первого не пила вовсе к великому счастью своей Маши. Не пила по двум причинам: не хотела и уже не могла.

В декабре Вениамин, измотанный моим вечным отсутствием, а так же полным отсутствием каких-либо отношений между нами, начал попивать. Когда я возвращалась с работы и осторожно открывала дверь, то все чаще видела его спящим прямо на полу. Дочь, ничуть не расстраиваясь, перешагивала через его бренное тело, занималась уроками или смотрела телевизор. Словно ежедневная игра в рулетку: открыть дверь и сразу взгляд вниз, на ковер, а потом – на диван…

Но «граф» все еще являлся главной статьей моего дохода. Так что же делать? Пойти на разрыв? Но как объяснить ему, что он должен уйти из квартиры, за которую он платит? Уйти вместе с моей собакой? Альфа здесь являлась полным нелегалом, потому что хозяин квартиры, старый дед, только что сделал здесь ремонт. Мы так боялись, что он придет однажды, окинет нас взглядом и тихо скажет:

– Выметайтесь отсюда! Живо!

И Альфа, словно поняв направление моих мыслей, незамедлительно ободрала входную дверь, обитую красивым плотным дерматином. Кошмар!!!

Незадолго до Нового года, желая приукрасить свою жизнь, я решилась на поступок, который нельзя назвать иначе, как воровство. В один из вечеров, уложив Веньку на диван и дождавшись возобновления его ровного сапа, я вынула из его карманов все наличные деньги. Объяснение тому было простое: я очень хотела купить шубу с длинным ворсом, дивную, черно-белую, с большим капюшоном, из тех, которые я все чаще видела на встречных женщинах.

Мы чувствовали близость расставания, а потому Вениамин не желал сделать это добровольно, а я жестоко на этом настаивала. Мне так сильно хотелось эту шубку, что я не собиралась поворачивать вспять.

Итак, Веня спал, а я заполучила всю его зарплату плюс премиальные за четвертый квартал. Глупость, конечно. Сама не знаю, как это вышло.

Однако, рано утром, раньше, чем проснулся мой гражданский муж, я выехала на центральный рынок города в поисках заветной шубки. Откуда мне было знать, что та вещь была пошита из натурального енота и стоила более пятнадцати тысяч рублей? У меня в кошельке лежала лишь десятая часть требуемой суммы. Эту байку можно было бы назвать так: «Как я с тысячей на енота ходила…» Пятнадцать тысяч!!! И я как зачарованная стою и смотрю на дивное меховое манто в одной из торговых палаток.

– Примерьте! И размерчик ваш!

– Обязательно примерю… В другой раз…

В моей голове не укладывалась подобная сумма. Кто эти женщины, спокойно стоящие в очереди за молоком с енотиками на плечах? Мое сознание не слушалось, ускользало. Какой необыкновенной надо быть, чтобы, однажды, тебе небрежно накинули на плечи такую вот шубку?..

Я вздохнула и свернула в ряды подешевле, туда, где проживал искусственный, тщательно прокрашенный ассортимент. Вот это и было моим местом. Искусственные шубки смотрелись ничуть не хуже натуральных, но ни одной, походящей на гордого енота, там не было. Мне пришлось купить то, что лишь отдаленно напоминало мою мечту. Белый полушубок с большим капюшоном, слегка подчерненный на кончиках длинного ворса. От этой черноты шуба всегда казалась слегка грязноватой, но я поняла это только спустя месяц.

Вещь, купленная в расстроенных торопях, совершенно не шла мне, утяжеляла, полнила мой светлый образ. Шуба не умела лежать по телу мягкими складками, нелепо топорщилась на плечах и по подолу. На ощупь она оказалась жесткой, неуютной. Она стала моим наказанием за все грехи… Но в общих чертах в сравнении со старенькой облезлой коричневой дубленкой, она, бесспорно, выигрывала, что стало основным мотивом ее покупки.

Я пришла в театр с большим мешком в руках и бросила его в угол.

– Петровна, что-то купила? – с издевкой спросили меня.

– Купила, но не себе. Дочке, – соврала я.

Весь день зловещий мешок пролежал на диванчике в подвале. Я не решалась ни открыть его, ни примерить шубу. Я знала, что я не понравлюсь в ней Етим, и, тем более, не понравлюсь себе. После работы я так и оставила шубейку на диване, поехала домой со смешанным чувством тревоги и страха за проделанный фортель. Зачем я купила ее??? Может, завтра вернуть обратно? Нет, лучше обменять…

Глава 37

Веня обнаружил пропажу, как только одел поутру штаны. Денег не было, а значит, все пути в соседнюю пивнушку были отрезаны. Я не возьмусь гадать, от чего он расстроился сильнее: от пропажи денег или от вынужденной трезвости?

Так или иначе, Вениамин умылся, побрился, отправил в школу мою дочь, а сам направился в милицейский участок, писать заявление о краже.

Мое вечернее возвращение домой стало триумфальным. Меня ждали дома почти с наручниками…

– Ваш муж утверждает, что вы обокрали его, – заявил с порога молоденький румяный участковый.

Маша прижалась ко мне, в страхе поглядывая на Веньку. Я обвела всех угрожающим взглядом и ответила:

– Кто? Он? – я ткнула пальцем в злого рыжика. – Да он не «просыхает» второй месяц! Живет за мой счет! А вчера, наконец-то, получил деньги и принес их мне. Принес и отдал, вот на этом самом месте, – я показала рукой себе под ноги. – Правда, доченька?

И моя Маша, от рождения не умеющая лгать, просто ответила:

– Да.

– А сегодня ему просто не на что пить, вот он и завелся… На тебе, опохмелись!

Я швырнула под ноги Веньки сторублевую бумажку и вышла с дочкой на кухню. Меня трясло так, как будто я держалась за оголенный провод, противно потели ладони и кружилась голова. Так ему и надо! За мою разбитую морду, за его пьянки и его глупость! Получай за все!

– Спасибо, доча, – я погладила Машу по голове. – Я сегодня шубу купила, белую.

– Красивую?

– Ну, в общем, да.

Инцидент был исчерпан. Милицейский участок отправился восвояси. Ни в чем не повинный Веня забрал заявление и ушел в вожделенную пивнушку.

А назавтра, когда обмен шубы не состоялся по причине «нечем ее заменить», я принесла волшебный мешочек домой, и моя покупка перестала мне казаться такой бессмысленной. Определенно, шуба мне шла, просто страх и тревога застилали вчера взгляд пеленой необъективности.

Вот эти мелкие штрихи моей жизни, подводные рифы, не заслуживающие никакого внимания, на самом деле меняли мою суть.

После описанного события Вениамин был таков и забрал, видимо в отместку, мою собаку. Перед уходом он попытался отобрать у меня и покупку, но после того, как увидел ее на мне, мгновенно передумал и не посмел прикоснуться к белой вещи черными от соляры и пыли руками. Замер с протянутой ладонью, медленно опустил ее и пошел собирать вещи. Пусть уходит. Завтра я подумаю о том, на что теперь мы будем жить…

Как выяснилось, Вениамина выгнали с работы, и я лишила его последних денег. Он исчерпал себя. Жестоко? Сама знаю. Но раскаяние придет намного позже.

Мы с дочкой снова оставались гордые, одни. И это было здорово! Очень кстати, именно в этот период в театр приехала мама. Она невозмутимо выматерилась по поводу моих неудач и понесенных потерь в лице Вениамина.

Мне всегда было очень стыдно за нее, в любой публичной ситуации, социальной среде, она умела позориться сама и великолепно позорила других. Она делала это мастерски!

При этом она жутко кичилась своим высшим образованием, хотя хранила нежным первоцветом сознание школьницы выпускного класса. И этот «первоцвет» частенько отметал то обстоятельство, что она является нам мамой и бабушкой. А ее кредо «всегда» – устойчиво срабатывало на любую гулянку и пирушку.

Я поспешно вывела мать на улицу, боясь, что в театре ее как-то увяжут со мной в одно целое.

– Ты зачем приехала?

– Как зачем? Скоро Новый год. Какие у вас планы?

Видимо, у нее что-то не заладилось с новогодней вечеринкой… Я насторожилась.

– Никаких. Дома, как всегда.

– Ну, я, может, приеду.

– Мама, я еще ничего не знаю. Поговорим попозже? Мне надо работать. Ты адрес оставь, я заеду как-нибудь.

– Вечно у тебя для меня нет времени! Вот, возьми, – она протянула мне заготовленный клочок бумажки, – Там легко найти, как выйдешь из автобуса и сразу… потом… налево… через два дома…

Я уже уходила прочь от этой бестолковой болтовни, действующей на любые нервы. Невозможно общаться с ней! Невозможно! Зануда!

Глава 38

Лисовский вызвал меня к себе, в свой отдельный, пропахший куревом, просторный кабинет и осторожно начал разговор:

– Петровна, ты где встречаешь Новый год?

Да что же это такое! Что за повышенный интерес к моей персоне?

– Дома, как всегда, – завела я привычную жалостливую пластинку.

– Слушай, пошли ко мне? Салатов нарежем, я тебе станцую?

– С чего это вдруг, Валя?

– Тянет, – просто ответил он.

Но на самом деле, Лариса, его новая пассия, променяла Лисовского на кого-то более молодого и энергичного. Случилось это как раз накануне праздника, вот он и пошел по проторенному пути, на котором встретил неприкаянную меня. Старый друг…

– Я должна подумать…

– А че тут думать??? Я знаешь, какой стол накрою? На две тысячи! Там будет все, что хочешь. Или ты разжилась деньгами? – алчно стрельнул взглядом он.

– Как я могу оставить дочь?

– У тебя есть мама, отвези ее туда. Один раз можно или нет?

Валя шел напрямик на примирение, но при этом оставался тем же, кем был. Жадным, грубым, самодовольным мужланом.

Я изменилась, вот в чем дело.

Не знаю, что на меня нашло, но через три дня я приняла его приглашение, вскользь подумав о будущем и сыграв в «меркантильную суку», которая всегда добивается своего. Надела маскарадный костюм, который был совершенно мне не в пору.

Поддержка Лисовского требовалась сейчас как воздух, Ети не дремали. Иванова развязала новую холодную войну за Розгина, который был совершенно мне не нужен. Алик Розгин вообще был отдельной историей.

Перед тем, как начать праздничные закупки для Валентина, я впервые посетила мамино жилище. Мне было необходимо уговорить ее побыть в новогоднюю ночь с Машей или у нас, или у нее. Я знала, что мама высоко ценит мою компанию, любит выпить и поговорить со мной. Внучка, как таковая, мало ее интересовала. Чем же умаслить маму? Наверное, бутылкой шампанского и жареной курицей.

Когда я вышла на нужной остановке, то поняла, что попала в мир, который мною еще не изведан. Прямо возле небольшой промежуточной железнодорожной станции, практически на привокзальной площади, стояли три косеньких двухэтажки, одна из которых, судя по маминому описанию, и была общежитием сотрудников железной дороги.

Желтый, убогонький одноподъездный домик вмещал в себя более тридцати семей. Каждый из живущих здесь был настолько унижен и озлоблен, что мне почудилось тихое рычание за облезлыми стенами. Я несмело поднялась на второй этаж и постучала в комнату под номером девятнадцать, в которой проживала теперь моя мама. Сразу после этого, из двух соседних дверей выглянули любопытные лица и дотошно-тщательно оглядели меня.

– Это к Галке! Дочь, наверное? – сказал некто кому-то вглубь комнатушки. Такое беспардонное поведение даже для меня, повидавшей многое, показалось возмутительным.

В это самое время, в двери комнаты номер девятнадцать робко повернулся ключ, и я сразу увидела маму на пороге. Картина за ее спиной больно резанула глаз. Ветхий, «махровый» потолок нависал угрожающим пузырем, бледно-синие, похожие на плесень, обои насквозь перепачканы жирными пятнами. Все мамины коробочки и чемоданчики робко ютятся в углу, под пыльной тряпкой, а мебель расставлена таким образом, чтобы вся середина огромной комнаты оставалась абсолютно пустой. Оба немытых окна традиционно, по -маминому, слегка приоткрыты, и ползущий с улицы холод добавил общей картине интонацию особого садизма.

– Господи… – только и смогла произнести я.

– Вот как живет твоя мать благодаря тебе! Зато работаю, слава Богу, есть чем заплатить за апартаменты, – подбоченясь, «поперла» из нее энергия Ян.

– Как ты тут живешь? Где моешься? Куда ходишь в туалет?

– Все есть в конце коридора, даже горячая вода. А если занято, то хожу в баночку, вон стоит. Ты в туалет хочешь?

– Нет! – в ужасе ответила я.

Можно быть готовой только к тому, к чему ты готова. Мои планы сразу изменились: моей дочери нечего здесь делать!

– Мама, приезжай к нам на Новый год! Я сбегаю к Лисовскому и сразу вернусь, ладно? Он пригласил, неудобно отказываться. Я столик накрою. Мам?

– Какой разговор? Конечно, приеду! Здесь делать нечего, сама видишь.

– Да, уж…

В это время, в коридоре так оглушительно хлопнула дверь, что закачалось зеркало на стене. Затем мимо нашей двери кто-то громко протопал, не оставляя сомнений, что это делается специально. Еще через минуту снова два выстрела дверями, но уже в районе душа и туалета. И, наконец, контрольный выстрел раздался, когда некто вошел обратно к себе. Я вопросительно посмотрела на маму.

– Танька, соседка. Даже не знаю, как ее назвать. Она здесь всех выжила.

– Она здорова ли? – спросила я с опасением.

– Не волнуйся, здоровее нас с тобой, вместе взятых. Такая тварь, что слов нет!

– А в чем тут подвох? Почему она так делает?

– Выживает. Ей не нужны соседи. У нее большая семья, она уже три комнаты на этаже оккупировала. Всем надо помыться, в туалет сходить без очереди. Представляешь, она даже своего мужа выгнала на кухню! Он теперь спит на полу, вот здесь, за моей стеной. Пьет страшно! Там целыми днями и ночами одни алкаши собираются, – она посмотрела на стену, потом на меня.

– Мама, какой ужас! Но ты-то ей чем помешала?

– Мы с ней общались поначалу. Ты же знаешь меня – вся душа нараспашку. Потом поругались из-за ерунды, так она мне в борщ самого настоящего дерьма наложила! Я тогда еще на общей кухне готовила… Теперь плиточку в комнате поставила. Вон стоит…

По моей коже протопали мурашки, глаза наполнились слезами. Ведь как бы там ни было, она моя родная мать. И я, конечно, любила ее.

– Я убью ее!

Я сорвалась с места, выскочила в коридор и буквально налетела на Таньку, полноватую женщину лет пятидесяти с таким омерзительным выражением лица, что меня передернуло. Она встала прямо передо мной, пристально посмотрела в глаза, зло улыбнулась и сказала:

– Брысь отсюда! Шалава!

Я опешила. Я впервые не знала, что ответить на такое возмутительное, наглое, уверенное хамство. А Танька, невозмутимо, пошлепала дальше по коридору, напевая несложный мотив, качая бедрами, топая изо всех сил пластмассовыми жесткими каблуками. Дверь – выстрел, дверь – выстрел. Господи, да что же это такое?

Она сказала – шалава?.. Моя родная мама рассказала соседушке все наши семейные тайны? Какая же это гадость – откровения с первым встречным. Эх, мама. Теперь я ничем не смогу тебе помочь… У меня нет алиби.

Встреча с Танькой – самое сильное отрицательное впечатление первой половины моей сознательной жизни.

Глава 39

Валентин имел слабое место. Его похотливое отношение ко вкусной еде наложило отпечаток на весь его образ. Валя был толст, жаден, изощренно-дотошен ко всему, лежащему перед ним на тарелке. Мы начали закуп продуктов для праздничного ужина из двух персон двадцать восьмого декабря. Я бегала по рынку, сжимая в руках список «самого необходимого», морозила руки и скользила подошвами осенних сапог, рискуя сломать себе шею. За все время, проведенное в России, я еще не доросла до покупки серьезной зимней обуви. Пришла вторая зима, а я все еще была наполовину раздета.

Все, укупленное мной, подлежало тщательной разделке и фасовке, начиная с тридцатого и заканчивая тридцать первым числом. Я больше никогда в жизни не участвовала в подобном безнадежном мероприятии! Мама и дочь уже, возможно, начали праздновать под нарядной елкой, а я все еще резала, украшала, жарила, вытирала, мыла и проклинала.

Оказалось, что Лисовский не смотрит новогодние телепередачи. Он запретил подходить к телевизору, а включил магнитофон, и что -то отдаленно напоминающее «Рио-Риту» совершенно выбило меня из колеи.

Театр абсурда… И у меня в нем всегда – главная роль. Где я? Господи, пусть мы все будем счастливы!

Наш стол изобиловал. Три вида горячего: курица, свинина, горбуша. Шесть или семь салатов, в том числе из креветок и крабов. Всевозможные нарезки, солености и копчености. А в холодильнике – уйма пирожных и горделивый белый торт.

Мне стало грустно. Я подумала про маму и дочь, сидящих сейчас перед одинокой запеченной курицей, с горсткой соленой капусты в миске… Я помню, что заплакала, потом заперлась в туалете – меня душили рыдания. Я боялась, что Лисовский увидит это, неправильно меня поймет и взорвется с полуоборота, как он делал это всегда. Немного успокоившись, я вернулась к столу и выпила первую рюмку водочки.

– Ешь! Ешь! Ну, разве дома ты такое ела? Надо сфотографировать стол! Я каждый год делаю фотографии стола, чтобы не забыть, что я ел.

– А ты записывай, – с презрением ответила я.

– Че-то мне твое настроение не нравится! Чем ты недовольна? Да ты знаешь, сколько желающих занять твое место сейчас? Давай лучше станцуем. Танго?

– Я не умею танго. И не хочу.

– А чего ты хочешь? По морде? Сейчас получишь!

Это он зря… В моем случае это уже давно не работало… Я выпила еще водочки, совсем как товарищ Шариков перед решительной схваткой, кажется, все-таки доела приготовленный мною салат, подождала пока Лисовский выйдет в туалет, и направилась в сторону двери. Часы показывали 23-30. Скоро Новый год! Что ж… Встретим его весело! Я оделась так быстро только потому, что ничего не застегивала, так же быстро распахнула входную бронированную, двойную дверь и вырвалась наружу с небывалым рвением, присущим только выпившей женщине.

Совсем не думалось о том, как я смогу добраться до дома, к моей семье, новогодней ночью, одна. Под чистым падающим снегом в красивом свете фонарей я осознала, как люблю маму и дочь, и как я от этого счастлива!

– Сука! Сука! – орал Валя мне вслед. – Приди завтра на работу! Увидишь, что будет!

– Ладно, приду! – весело засмеялась я.

Недалеко от меня притормозил заплутавший веселый таксист.

– Вам ехать? Куда?

– Недалеко. Но, денег нет…

– Садитесь! Какие деньги? Ведь Новый год на носу! Доедем с ветерком. Вы же не хотите остаться одна на улице в эту ночь?

Я успела домой как раз к бою курантов, ворвалась в квартиру как ураган, целуя всех встреченных на пути.

Я много-много раз убегала от своих мужчин таким вот необъяснимым образом, домой, к Маше. Я много-много потеряла таким простым образом. И еще никогда, ни разу не пожалела об этом. Я не знаю большего счастья, чем любовь к собственному ребенку. Взаимная любовь.

Мы прекрасно отметили этот праздник! Мама, как обычно, перебрала и уснула, сидя в кресле, а нам того и надо.

– С Новым Годом, дочка! – нежно поцеловала я ее.

– С Новым Годом, мамочка, – подставила она ко мне липкую щечку.

Глава 40

Каждый год утром первого января мы показывали спектакль – детскую сказку про Буратино. Это был самый культовый, значимый, величайший день в жизни театра. И по ту, и по эту сторону кулис люди пребывали в абсолютном абстинентном синдроме, а проще говоря, болели законным похмельем. Исключением была лишь вахтерша тетя Нина, которая в силу своего возраста не пила даже по праздникам.

О! Это надо было видеть… Актеры выползали на сцену, плутали, путали слова, сами себе смеялись, а за кулисами требовали водки. В зале стояла гробовая тишина, все родители, приведшие детей, сладко полуспали и комментировать героизм Мальвины или Пьеро было попросту некому.

В операторской пребывали Иванова и я. Мне приходилось все выполнять самой, так как Иванова и Розгин очень любили праздновать. Она томно сидела в уголке и жалобно вздыхала. Но на меня подобные трюки не оказывали никакого действия. Я любила свою работу, а похмелье было моим обычным состоянием.

Лисовский не почтил нас своим присутствием еще целую неделю. Его, как «белого» человека, отпустили в законный новогодний отпуск. А я так ждала, так ждала!

Со мною произошло то, чего не могло не произойти. Я быстро выросла из детских вещичек, которые примеряло на меня руководство театра. Многое стало для меня мало и коротковато. И огромное разочарование в Валентине, которого не удалось избежать, становилось последней каплей. Я заметила, что мое окружение не растет, а с удовольствием стоит на одном месте. «Тесно, тесно мне с тобой в одном городе, Каифа…» Временами, приступы раздражения мешали мне работать, начинали злить люди, сидящие без дела в ожидании зарплаты. Но сама работа, по-прежнему, безумно увлекала меня!

Дальнейшие события развивались вполне предсказуемо, как и все, что окружало меня. Валя полыхал яростью, обида за испорченный праздник оказалась сильнее здравого смысла. Петровна в один миг из фаворитки сделалась изгоем, от которого все шарахались, боясь несправедливой опалы. Я давно привыкла к таким катаклизмам, как: землетрясения в Узбекистане, ураганные ветра Байконура, обвалы валют и замена денежной массы, массовые гонения и переезды, потому, гнев Лисовского, остался мною вежливо не замечен.

Я продолжала работать, наблюдать, учиться и искать выход из финансового тупика. Алик Розгин был старше меня ровно на два года, худенький, одного со мною роста, смешливый неунывающий меломан, сметающий с прилавка все музыкальные новинки. О его небывалом аппетите ходили легенды. Оленька Иванова постоянно утоляла его голод домашними заготовками, принесенными в баночках, резала ему колбаску и огурчики, а он поедал это быстро, жадно, под нашими пристальными голодными взглядами. При всей этой несуразице Алик являлся профессионалом высокого класса. Звукорежиссер, о мастерстве которого говорили без устали все ведущие актеры театра. Любая мало-мальски сложная премьера всегда вручалась ему, лидеру звукового царства. Это ведь только кажется, что подать звук на сцену – просто передвинуть микшер. Ан, нет! Для каждого звука, тона и полутона есть масса соответствующих реплик, декораций, смысловых нагрузок. В общем, Розгина нельзя было заменить. И когда этот подвижный молодой человек начал совершать определенные движения в мою сторону, я растерялась.

Алик все чаще стал приходить на постановку света перед спектаклями, помогал мне направлять прожектора, и однажды мы с ним столкнулись в полутемном холле на подходе к световой ложе. Не буду скрывать, мне нравился этот его фееричный, олимпийский задор, который был так не похож на неуклюжие ухаживания Лисовского. Мы столкнулись, он «нечаянно» коснулся моей руки и спросил:

– Петровна, а мы целоваться будем?

Не пойму, что произошло, но меня словно ударило электрическим током, совсем как в школе, в первый раз, от близкого дыхания моей первой любви.

– Пока нет, – ответила я.

– А когда будем? – настаивал он.

– Алик, Ольга съест меня за твои проделки. Мне итак тяжело…

Мы спустились в операторскую и попали под прицельный огонь Оленькиных глаз. Эта маленькая женщина обладала, воистину, звериным чутьем.

– Вы откуда вместе идете? – с подозрением спросила она.

– Я ходила в ложу направлять свет, не знаю, откуда он взялся… – я равнодушно пожала плечами и вышла прочь.

Меня смутило это томящее волнующее чувство, оставшееся в груди. Оно не уходило. Его горящие глаза настигали меня повсюду, Алик будто издевался надо мной. Каким-то образом он понимал, чувствовал, как давно я живу без настоящей страсти. Внезапно он сумел разбудить во мне дикий огонь. И к этому я оказалась совершенно не готова.

Розгин теперь все чаще пропадал в нашем подвальчике, хотя его служебные апартаменты находились тремя этажами выше. Мы играли в карты: я, Алик, два молодых актера и трое наших «клоунов» осветителей. Оленька на все происходящее реагировала крайне отрицательно, она буквально тонула в этих волнах жгучего флирта, плещущегося через край и адресованного далеко не ей. Многие из мужчин смотрели на меня, но Розгин не имел права этого делать! Она так любила его…

Через две-три недели Иванова категорически запретила азартные игры в цехе, Алику пришлось изобретать новые и новые способы легального общения со мной. Он запросто прибегал ко мне в операторскую, во время спектакля, легко обнимал сзади, за плечи, и целовал в шею так нежно, что я таяла, истекая ответным чувством. Розгин начинал что-то значить в моей жизни, и это, само по себе, предвещало мою погибель.

Иванова была сильным соперником. Она заполучила Алика в свои сети вовсе не для того, чтобы его использовали другие. К тому же Оленька была патологически ревнива. Я не знала, как выйти из этого тупика.

Поначалу все выглядело, как невинные шалости двоих одноклассников, но когда разговоры уступили место действиям, Иванова решила эту теорему по-своему. Она начала повсюду преследовать нас, принимала участие во всех наших разговорах, понимающе выслушивала обе стороны. Она резюмировала всегда одинаково:

– Петровна, он же тебе не нужен! За тобой все мужики бегают!

– Розгин, она уйдет от тебя через месяц! Жить с тобой – тяжкий крест!

По большому счету она была абсолютно права, но у нас с Розгиным, неожиданно для всех, случилась настоящая страсть, препятствовать которой становилось все труднее. А сколько за это время мы выпили «Мартини»!

И вот однажды, когда Иванова была занята в проведении наисложнейшего спектакля, Розгин пригласил меня к себе.

– Петровна, Ольга сегодня не вернется домой. Она сказала, что будет у дочери. Поехали ко мне, музыку послушаем, шампанского попьем?

– Поехали, – не раздумывая, ответила я.

Этот вечер и эта ночь остались в моей памяти как две стороны одной заслуженной медали.

Мы очень боялись, что Ольга все же вернется, и этот страх добавлял невероятной остроты нашим общим ощущениям. Мы немного выпили, много и жадно говорили, слушали музыку, а потом Алик любил меня. Он делал это так сладко и нежно, что мне хотелось плакать от счастья и от зависти к Ивановой. Теперь было ясно, отчего она так в него вцепилась…

– Скажи, а с Ивановой ты тоже так мил? – изумленно спросила я.

– Нет, не так. Я испытываю к тебе совсем другие чувства. Это как шок. Мне очень хорошо. А тебе?

– Мне тоже, – честно и скупо ответила я.

Глава 41

Проницательная начальница осветительного цеха областного драматического театра знала обо всем еще до того, как ее пальцы нервно коснулись первого микшера на пульте. Ольга интуитивно просчитывала каждый шаг своего предсказуемого молодого мужа. После спектакля, доведенного до конца неимоверным усилием воли, она спокойно выключила свет, медленно прошла к выходу, жестом пригласила за собой Парину и Коленьку, и они отправились по нашему следу, выпив предварительно бутылку водки в соседнем скверике. Ни к какой дочери Оленька не собиралась, она просто ввела нас в дешевое заблуждение. Я и Алик полулежали на пушистом ковре, прямо перед нами горела свеча, рядом стояла бутылка изысканного шампанского. Мы слушали «Скорпионз», беседовали о высоких, очень высоких материях, когда раздался долгожданный звонок в дверь.

– Это она? – тихо спросила я.

– Да… – тоскливо ответил Алик.

– И что делать?

– Ничего, мы ей не откроем. У нее нет ключей от верхнего замка.

– Но, как же я теперь выйду?

– Она уйдет, не будет же она всю ночь в подъезде сидеть?

– Куда уйдет? Она же здесь живет…

– Не совсем так. Здесь живу я и моя мама, которая сейчас у родственников. У нее есть своя квартира, куда она сегодня и собиралась. Она здесь постольку поскольку…

– Алик, мне страшно… – прошептала я. – Мне трудно обманывать ее. В это время в дверь принялись стучать с такой силой, что ключи могли уже и не понадобиться. Дверь в квартиру была хоть и прочной, но не железной.

– Я знаю, ты там с ней! Открой! Окрой, хуже будет!!! – орала пьяная Оленька, будоража соседей.

– Слушай такая маленькая, а такая настырная!

– Да, она умеет добиваться своего, – улыбнулся Алик.

Мы ползком пробрались в коридор и приникли к дверному глазку. Моя оппозиция раскинула лагерь прямо на лестничной площадке. К Розгину у этой группы не могло быть, да и не было никаких вопросов. Они прибыли по мою душу.

Картина более напоминала ужин туристов, чем поздний визит Оленьки к себе домой. Ребята присели на ступеньки, выложили на бетонный пол целый ассортимент закусок к пиву, не спеша разливали пенный напиток в пластиковые стаканчики и обсуждали план проникновения в квартиру.

– Да здесь целый отряд! Алик, как я выйду отсюда??? Неужели придется прыгать с седьмого этажа?

– Не бойся, со мной тебя никто не тронет. Как бы там ни было, вся эта каша из-за меня.

Я с уважением посмотрела на Алика. Сейчас он был похож на маленького бойцового петушка: лохматый, нахохленный, смелый и злой на свою неугомонную женушку. Что и говорить, они были идеальной парой.

Настроение было испорчено безвозвратно. Сразу стали бессмысленными и свечи, и бокалы, и очаровательные баллады, продолжавшие звучать в глубине квартиры.

– Алик, ты с соседями в ладу? Давай я к ним на балкон переберусь, а ты Ольгу впустишь. Пусть убедится, что меня здесь нет.

– Петровна, ты с ума сошла? У меня балкон застекленный, этаж седьмой! И время уже за полночь! Куда ты собралась? Сиди со мной до победного…

И мы сидели. Вот только когда он наступит, этот «победный»? Когда в лагере противников закончилось пиво, они покинули подъезд. Обессиленные, обиженные, оскорбленные нашим невниманием, они немного потоптались под окнами, выкрикивая неприличное, и направились в соседний дом.

– Куда это они? – в ужасе спросила я Розгина.

– Слушай, совсем забыл, здесь живет наш с Ивановой общий друг. Они вполне могут «зависнуть» там до утра… Давай я тебя сейчас на такси посажу? Пока их не видно… Кто знает, что они задумали?

– Давай! – с облегчением согласилась я.

Через десять минут мы уже стояли на обочине, пытаясь остановить любое транспортное средство. И нам это удалось, я сумела скрыться незамеченной и остаться дамой «инкогнито».

Слухи о наших отношениях медленно поползли по закулисью, воспарили наверх, к Лисовскому, удавкой обвили световой цех, окутали сизой дымкой гримерки актеров. Надо было что-то делать. Опровергать или соглашаться. Но мы упрямо молчали.

Пока Иванова не имела прямых доказательств нашего предательства, мы имели право на легальное общение и нагло этим пользовались. Я стала все чаще пропадать в каморке Алика. Мы пили кофе, он развлекал меня лучшей мировой музыкой, которой у него было в немерянных количествах. Нам было действительно интересно, весело вдвоем, и мы вновь и вновь испытывали удары особого электрического тока, который зовется страстью.

Глава 42

Намечался Коленькин день рождения. Меня пригласили вынужденно посидеть в нашем подвальчике, пригубить водки с селедочкой. Ети уже давно не любили меня, терпеливо ждали моего окончательного падения. Их план был прост и примитивен. Сегодня по театру – дежурство Лисовского, он останется в театре до конца спектакля. Спектакль веду я. Они настучат шефу, он вызовет меня к себе и повесит очередной выговор за пьяный вид, после которого мне останется один шаг до увольнения.

Я сидела напротив Ивановой и буквально считывала эту информацию с ее злого невинного лица. После третьей рюмки я прекратила пить, что угрожало сорвать планы Етих.

– Петровна, ты не выпьешь за нашу дружбу?! – угрожающе орала Иванова. – Ты не выпьешь за своего друга Розгина?

– Ольга, мне еще работать. Вы пейте, не стесняйтесь. Я пойду в операторскую. Всем пока!

Я игриво подмигнула Алику, пожала Коленькино вялое плечо, дожевала кусочек пресервов и отправилась наверх нажимать свои кнопочки.

За секунды до третьего звонка я, к своему изумлению, увидела плывущего ко мне через зал капитана дальнего плавания – Лисовского. Зрители уже расселись по местам, спектакль почти начинался…

Он шумно распахнул дверь-купе, закрыл ее с неподобающим треском и бесцеремонно уселся на свободный стул рядом со мной. В эту минуту дали третий звонок и, при всем желании, я не могла бы уделить внимания столь важной персоне. Но после того, как успешно вдохнула на сцену свет и жизнь, я все-таки спросила:

– Чем обязана?

– Петровна, что у тебя с Розгиным? – нагло спросил он.

– Ничего…

– Весь театр «на ушах». Зачем он тебе нужен? Он еще глупый, непостоянный. А со мной ты будешь, как за каменной стеной и всегда молодая! – выложил Лисовский единственные козыря.

Хотелось ответить: «Как под стеной», но я сказала другое:

– Валя, он мне не нужен. Мне вообще никто не нужен.

– А я? Я тоже?

Дело принимало серьезный оборот. Валя взялся за старое, кроме того, он был в подпитии и мешал мне вести спектакль.

– Мое отношение к тебе неизменно. Я уважаю тебя. Но мы не можем долго находится вместе. У нас разные ценности.

– Брось! Легкие отношения еще никому не мешали. Когда придешь в гости? Я соскучился! – напирал он.

– Не знаю. Надо подумать… А ты зачем пришел? Ети настучали?

– Нет. У вас война? Розгина не поделили? Хочешь, я их всех повыгоню? Завтра?

– А если хочу?

– Я ж пошутил… Злая ты! Так, когда придешь? В выходные?

Я не знала, что ему сказать, не знала, как немедленно отделаться от него. И что-то мерзко-меркантильное внутри меня противно -подло зашептало: «Соглашайся, хуже будет». Или я читала мысли Лисовского?

– Хорошо. В выходные. Ты мне сейчас мешаешь. У меня сложные перестановки света. Извини…

– Ладно, перестановки у нее… Самое сложное – это я. Нам надо дружить, Петровна. Умная ты, сука! А так давно бы на х… послал. Я ценю общение с тобой. Но вот что меня смущает – если вы такие умные, шо ж вы такие нищие??? – заржал он внезапно.

Я навсегда благодарна этой его фразе.

– Говорю же, ценности у нас разные. Понимаешь? Не в деньгах счастье, – упрямилась я.

– Пойду, а то еще приму твою глупую веру. Завтра зайди ко мне в кабинет, договоримся на выходные.

Он шумно отплыл в обратном направлении, прямо посреди девственной тишины зрительного зала, и актер на сцене недовольно поморщился.

Почти сразу Лисовский позвонил ко мне в операторскую по внутренней связи и напомнил:

– Завтра у нас Боря Моисеев. Ты работаешь.

– Я помню, Валя. Спасибо.

Ети тихонечко допивали в подвале, когда я закончила спектакль и отправилась домой. По дороге я купила бутылку хорошего вина, и распила ее одна, под тихую музыку, закусывая мечтами… Пьяненький Алик очень хотел подарить мне прощальный поцелуй, но не успел. Поискал, походил и грустно отбыл восвояси.

Зачем мне все это? Розгин, Лисовский – герои не моего романа. Почему я тянусь к ним, допускаю до себя, боюсь потерять? Очевидно, что ничего не получится.

Например, Алик. Он страстно любит три вещи: спорт, еду и музыку. Он не представляет себе жизни без них! Как я могу сделать его счастливым, если я ненавижу футбол и более чем равнодушна к еде. Музыка – да! Но все остальное? На что надеется Алик, когда говорит, что придет жить ко мне и будет делить со мной радость и горе?

Как надоело все. Эта повсеместная ложь… Во имя чего она? Ведь слепому понятно, что Лисовский и я абсолютно несовместимы. Стоит мне лишь покинуть театр, как исчезнут все точки нашего соприкосновения. Может, я научилась использовать людей? Но пока у меня было стойкое ощущение, что используют меня.

Глава 43

Наутро приехал Боря, как ласково мы все его называли. Похмельные Ети не смогли выйти на сцену. Иванова сидела в подвальчике с мокрой тряпкой на голове и умоляюще мычала:

– Петровна, пойди к нему! Сделай все, о чем он попросит. Я не смогу… Возьми с собой Сашку и Хокина. Розгин уже в звуковой. Скажи Лисовскому, что я заболела.

– Ладно, не переживай. С тебя «Мартини».

– Да хоть два…

Надо сказать, что я тоже была не в лучшей форме. Вчерашнее вино еще не выветрилось из меня, я замечталась далеко за полночь.

Ничего, ничего… Я скромно вышла на сцену и встала справа от центра, ближе ко второй кулисе.

– Эй, кто-нибудь! – тоскливо звал Борис Моисеев.

– Я здесь… – жалобно отозвалась я, – Что будем ставить?

– Привет! Ты кто?

– Петровна, осветитель.

– А с декором как быть?

– Сейчас все устроим. Что необходимо?

Борис был настолько прост в общении и компетентен в сценических вопросах, что я вся наполнилась ответной профессиональной солидарностью. Всегда приятно работать с человеком, который точно знает, чего хочет.

– Надо бы пару колонн, подставочек, сзади – балдахин с подсветкой из двух цветов – красной и синей. Можно?

Я вспомнила, что у нас недавно появились дивные белые колонны из премьерного спектакля «Месяц в деревне», трогать которые было категорически запрещено. За них рьяно отвечали монтировщики сцены, но для Бори я уже была готова на все.

– Можно. Сейчас все будет! – уверенно сказала я.

Я вызвала на сцену двоих помощников и вежливо заставила вынести все необходимое. Они вяло роптали, но кто же будет со мной спорить?

Тем временем, силы медленно покидали меня. Я приземлилась на принесенную кем-то подставку, прямо посередине сцены, подперла кулаком тяжелую голову. Ни дать, ни взять – Аленушка на пруду. Напротив меня, в зале, где-то на десятом ряду, сидел Боря и контролировал происходящее. Я передавала его указания на более доступном языке Хокину и Сашке.

Через полтора часа все было готово. Боря все еще находился в зале, наблюдая за установкой звукового оборудования и репетицией балета. Я тихонечко подсела рядом, боясь вызвать его неудовольствие. Но то состояние «невесомости», в котором я пребывала, значительно облегчало возможность контакта между Борей и мной. Поэтому я осмелела и спросила:

– Тебе нужен хороший осветитель?

– Нет, я сам все делаю, – не обидевшись на «ты», ответил он.

– Тогда, может, администратор или еще кто? Недорого?

– Да нет. Я все сам… Уже привык. Знаешь что? Будешь в Москве, заходи. Что-нибудь придумаем.

Эх! Опять двадцать пять! Снова глубоко внутри шевельнулась тревожная струна ожидания. Буду ли я в Москве?

– Спасибо, Боря, – я благодарно пожала ему руку.

Мне вдруг так страстно захотелось выпить, что я решила с этим не откладывать. За моей спиной, в окне звукорежиссерской, угадывался добрый, ласковый взгляд Розгина. А не выпить ли нам с ним пива? Тем более, что до концерта оставалось целых пять часов!

Решено. Я быстро умчалась наверх, и уже оттуда, через обширное окно, увидела плывущего мимо нагло установленных мною колонн господина Лисовского.

– Здрасьте! – поприветствовал он Моисеева.

– Добрый день, – просто ответил Боря.

Я с интересом наблюдала за происходящим. Сможет ли Валя отнять колонны у Моисеева? Мой взгляд был перехвачен Лисовским. Он смутно улыбнулся, предупреждая меня о грядущей буре.

– Ты чего там делаешь? – закричал он на весь зрительный зал, игнорируя присутствующих, – Где Иванова? Кто поставил колонны? Ты?

Я внезапно икнула, что было воспринято им как полное согласие по всем вопросам.

– Зайдешь попозже. А вообще, молодец! Быстро управилась.

Фу-у! Пронесло. Есть повод и перерыв для пива.

– Алик, пиво есть?

– Есть, – быстро ответил он.

– Какое счастье! Наливай.

И как это бывает только с похмелья, после пятой или шестой пропущенной рюмки, размером со стакан, меня потянуло в глубокий безмятежный сон.

– Слушай, Розгин, я тут посплю у тебя часок? Вот здесь, на банкетке? А ты никому меня не показывай.

– Спи. Я разбужу, если что.

Дело в том, что спать в театре было в порядке вещей. Люди подчас находились здесь круглосуточно, уставали, засыпали, просыпались, работали дальше. Поэтому уснуть на банкетке у Розгина, прямо за звуковым пультом под увесистой деревянной коробкой с пожарным шлангом, было делом само собой разумеющимся. И я уснула…

Через некоторое время туда же пришел Евгений, звукорежиссер Моисеева. Они легко познакомились с Аликом. Розгин попросил его не удивляться моей спящей персоне, и они принялись выставлять дорожки, микшера, налаживать звук для концерта. А еще через час, когда сон мой стал по-настоящему глубок, на сцену вышел Боря и предложил «прогнать» несколько номеров в качестве репетиции. Все шло по плану, но Борю постоянно не устраивал один момент:

– Женя, в чем дело? Все очень тихо… Я сам себя не слышу! Так будет и во время концерта? Ребята, звуковики! Я ничего не слышу!

– Боря, я не могу громче… – Женя осторожно посмотрел на мою спину. – Здесь люди спят!

Но звук, конечно, прибавил.

Репетиция была в полном разгаре, когда я проснулась от внезапного творческого толчка, резко села и сразу впечаталась лбом в деревянный угол над своей головой. О-о-о! Как больно! Где я? Повертев головой, я страшно смутилась, когда увидела за звуковым пультом не только дружеский лик Розгина, но и еще один, не менее дружеский, звуковика Евгения.

– Женя, – с улыбкой представился он.

– Петровна, – простонала я.

– Знаю, наслышан. Мы тут не сильно шумели?

Я совсем засмущалась и побрела к зеркалу – пора собираться на концерт Бориса, который я сегодня работаю по полной программе. Где-то между вторым и первым этажом меня настиг вездесущий Валя. Как человек с бурным прошлым, он сразу оценил мое состояние и спросил:

– Ты что? С ума сошла? Работать сможешь?

– Конечно, смогу. И хватит меня контролировать! Скажи, я хоть раз налажала?

– Если бы налажала, выгнал бы сразу! Но у всех бывает первый раз. И ты не исключение. Ладно, слушай меня. В следующее воскресенье приходи ко мне. У меня опять пропала домработница. Будешь «калымить». И никаких отказов! А летом поедем ко мне на дачу, я научу тебя отдыхать. Все поняла? Иди! Да, и чтобы общение с Розгиным было сведено к авторитетному минимуму! Дуй отсюда!

Да что же это такое? Из этого круга есть какой-нибудь выход? Надо сказать ему твердое «нет». Но он все равно подкатит через месяц, другой, задавит своим „обаянием“ и интеллектом. Черт знает что!

Шоу Бориса Моисеева прошло «на ура». Его вышколенный балет, грамотные мизансцены, артистический талант покорили всех, даже тех, кто был настроен скептически.

Мы с Розгиным весело переговаривались по внутренней связи, я задорно мигала прожекторами на сцене, Иванова бегала между подвальчиком и звуковой, а это ни много ни мало четыре полных этажа ступенек. Она взяла такой темп, что под конец концерта совершенно пришла в себя и даже помогала мне «разбирать» сцену.

В последние несколько дней она перестала меня третировать, видимо разрабатывала новую тактику наступления. И это ее молчание откровенно настораживало.

После этого концерта, после витиеватой двусмысленной беседы, мы втроем, совершенно неожиданно, собрались ехать к Розгину. На товарищескую встречу. Может, Оленька решила меня отравить?

Глава 44

В двухкомнатной квартире Алика вновь горели свечи, рекой лилось «Мартини», звучала излишне громкая музыка, но с той лишь разницей, что теперь нас было трое.

К своему стыду, в те далекие времена я имела гадкое свойство иногда не ночевать дома. Я запросто исчезала до утра безо всяких предупреждений.

Итак, мы были втроем. Неловкость момента испарилась, как водится, после третьего бокала. Мы начали разговор о возможности дружбы между мужчиной и женщиной.

Витиеватыми, сложными лабиринтами пришли к выводу, что она возможна, но только на грани флирта. И вдруг, мне стало так одиноко, что я произнесла:

– А давайте ляжем спать втроем? Мне холодно, – причем я имела в виду только то, что сказала.

Уникальность подобного предложения быстро оценил Розгин, но Иванова, внезапно, так ощетинилась, что я испугалась.

– Я так и знала. Да ты совсем обнаглела! Ты ведь была уже здесь, да? Спала на этом самом диване с ним? Сука!

Она полетела на меня с растопыренной пятерней и больно саданула по щеке. Что и говорить, в России умели бить морду. От неожиданности я даже не успела увернуться. Через минуту щека распухла, на ней появились три длинных, кровавых ссадины от Ольгиных цепких коготков. Черт! Черт! Черт! Назавтра мы ждали сборную театральную труппу из Москвы. Как я выйду к ним в таком виде?!

– Ольга, ты дура? А ты чего сидишь? Угомони свою шизофреничку! На хрена мне твой Алик??? У меня сам Лисовский в кармане! И вообще, отстаньте от меня все! Я поеду домой!

Но ехать домой не представлялось возможным. В три часа ночи транспорт отсутствовал. Ольга слегка извинилась передо мной, торжествуя сомнительную победу. Розгин умыл меня, приложил лед на щеку, и сквозь смех сказал:

– Петровна, ты прекрасна!

– Я знаю. Как я завтра покажусь Лисовскому? Что ему сказать? Что меня исполосовал начальник цеха? Алик, я ненавижу тебя!

– А я тебя люблю, Петровна. Правда. Уже давно. Давай будем жить вместе? – предложил он, сидя на краешке ванной.

– Ты сейчас серьезно? Я не смогу таскать за тобой горшки с едой. Я не люблю футбол и автогонки.

– Я изменюсь. Давай попробуем?

Что-то шевельнулось во мне. Почему бы и нет? Надо отомстить за себя. Пусть Иванова пострадает, это придаст ей шарма.

– Алик, давай завтра поговорим? Можно мне где-нибудь поспать, но так, чтобы меня не придушили?

– Иди в спальню, закройся на ключ. Я пока ее успокою.

Наутро приехали гастролеры. А в кабинете Лисовского сидела я, со шрамами на лице.

– Ты откуда? Тебя не доведет до добра эта свободная жизнь. Неужели Иванова рассчиталась? – елейно спрашивал он.

– Валя, я работаю сегодня?

– А ты в состоянии? Я вообще хочу провести собрание в вашем криминальном цехе. Что-то мне не нравятся последние события. А если разбираться, то получается, что ты сама во всем виновата… Не подскажешь, как мне с тобой поступить, умная ты наша?

– Ты уволишь меня? – тревожно спросила я, надвигая волосы на разодранную щеку.

– Уволить не уволю, но вид будешь иметь бледный. Ты решила вопрос с Розгиным? – настойчиво продолжал он.

– Решила… Наполовину. Валя, знаешь, что я думаю? Театру выделяют такие деньги на юбилей! Давай купим в наш цех новую аппаратуру? Помнишь, какую ребята привозили с «Тодесом»? – резко поменяла тему я.

– Вон ты куда загнула! Пока не могу. Эти деньги пойдут на ремонт зала и на премии ведущим актерам. Зачем тебе фонари, у тебя их на морде достаточно! – густо пробасил он и захохотал.

– Ладно, я пойду на сцену. Поставлю свет. Не возражаешь? Меня давно ждут.

– Иди уже! Увидимся. Фонари ей надо купить! Ладно бы сказала: «Валя, купи себе что-нибудь… Ну, на крайний случай – мне». Тоже нашлась – Жанна Д’арк! Надо думать не обо всех, а о собственном благополучии! Когда до тебя это дойдет? Жанну сожгли и тебя раздавят…

Лисовский, сам того не ведая, неловко вынул краеугольный камень из фундамента моего будущего. Его консерватизм со временем поставит меня перед выбором, и я покину театр, в котором запрещено развитие и личностный рост. Думать о себе?

Позднее я пойму смысл сказанного им второпях. Пойму, но не научусь отдавать предпочтение собственной заднице. И это станет еще одной причиной для моего будущего успеха.

В операторской находились: Коленька и Александр, осветитель приехавшей труппы. Спектакль назывался «Миледи» по мотивам А. Дюма. Трудный по свету, сложный по восприятию, непереваримый для моего мироощущения. Я не помню более непонятной осветительской задачи за всю мою театральную бытность.

Туман застилал мне глаза, мысль напряженно барабанила в висок после бессонной ночи с четой Розгиных-Ивановых. Александр пытался достучаться до меня всеми возможными способами, и, наконец, выбрал тактику обольщения. Его ничуть не смутили мои боевые увечья. Он боролся за успешное проведение спектакля.

Мы с Розгиным солидарно побегали по сцене, установили массу светильников и больших прожекторов, я набрала на пульте более восьми программ, которые требовали дополнений в процессе спектакля.

Иванова отсутствовала, чем повергала меня в панический ужас.

– Ты ей уже сказал? – спросила я Алика.

– Нет еще, она в подвале. Пойдем сейчас?

– Алик, давай я сначала выпью? У меня так трясутся руки, что сердце останавливается! Водку найдешь?

– Конечно! Какие вопросы?

– Петровна, а как же наш спектакль? Кто его проведет? – обреченно спросил Александр.

– Да ты не бойся! Она в любом состоянии может работать. Ей от одной бутылки ничего не сделается! – выставил мое безупречное алиби Розгин.

Мы поднялись в звуковую и начали там сложный ритуал, именуемый в народе «для рывка». Саша и Денис (звуковик труппы) выпили вместе с нами, рассказали про московскую трудную жизнь. В самый неподходящий момент, когда про нее все забыли, Ольга появилась на пороге и зверем посмотрела на происходящее, брезгливо отвернулась, хлопнула тревожно дверью и исчезла.

– Петровна, пойдем, поговорим. Пусть она от нас отстанет!

– Пойдем, – вздохнула я, с сожалением покидая хлебосольный стол Розгина. – Мы ведь вернемся?

– Сейчас придем. Не бойся, пошли…

Зачем мне это было надо??? Зачем? Доказать свое превосходство? Но ведь его никто и не оспаривал. Иванова наоборот высоко ценила мои творческие и личные качества, этим и мотивировала нашу с Розгиным несовместимость.

Входная дверь в подвал оказалась закрытой. Я осторожно потянула ее на себя, с уверенностью, что она сейчас откроется. Она действительно начала открываться, и в эту минуту, сквозь образовавшуюся в проеме щель, я увидела, как Оленька с размаху льет на меня какую-то жидкость из ковшичка, в котором мы обыкновенно кипятили воду.

В этот раз я не оплошала и захлопнула дверь раньше, чем брызги кипятка попали на мое уязвимое лицо.

– Розгин, вызывай психиатра! Я не могу находиться с ней в одном помещении! Срочно!

Иванова ломилась в дверь, кричала, пиналась и плакала.

– Вот дура! Что с ней делать?

Я изо всех сил сдерживала ее натиск, навалившись на дверь собственным задом.

– Подожди, отойди.

Розгин отодвинул меня, я перестала держать дверь, она моментально распахнулась, и Оленька вылетела оттуда, упала прямо нам под ноги, нелепо растопырилась на бетонном полу подвала. Она попыталась встать, но поскользнулась на разлитой ею же воде, и досадно рухнула в мои горячие объятия. Я схватила ее настолько крепко, насколько позволяли мои подкачанные бицепсы, прижала спиной к своему животу, так что ее лицо оказалось напротив Алика. И Оленька, не сумев отказать себе в удовольствии, смачно плюнула Розгину в лицо.

– Забери эту дуру! – я швырнула ее в Алика и сразу же пошла прочь, забыв о первоначальной цели визита. – Идите вы все в ж…! – кричала я на весь театр, совершенно не боясь быть услышанной кем-то.

И еще до того, как звуки моей пламенной речи утихли в кулуарах, Розгины-Ивановы умерли для меня навсегда.

А потом был спектакль, самое нелепое зрелище в моей жизни. Действо происходило на абсолютно черном фоне, который я «вытягивала» отдельно выставленными лучами разных цветов. Неудивительно, что после всего пережитого за последние сутки, руки впервые не слушались меня, и я чуть не облажалась в двух местах. Рядом сидел, ничего не подозревающий Александр, и пытался контролировать мои действия. Где-то с третьего этажа за сценой ревностно наблюдала Оленька и трепетно ожидала моего полного провала. Рядом с ней за своим пультом сидел Розгин и трясущимися руками сопровождал звуком мои световые зарисовки. И, не видя друг друга, а только по почерку, выводимых на сцене, каракуль, мы знали наверняка – кто из нас победитель, а кто побежден.

В это время в зале поднялся еле слышный ропот, который перерос в шум толпы. И я впервые увидела, что такое настоящий провал. В том не было нашей вины. Просто спектакль не понравился городским искушенным театралам. Люди вставали и уходили из зала, молча, в полной темноте. И это зрелище бредущих мимо людей всерьез напугало меня…

– Не мой день, – сказала я в пустоту.

– Ты прелесть! – отозвался Александр. – Приезжай ко мне в Москву… У тебя настоящий талант. Я вижу, что ты сегодня не в лучшей форме. На что же ты способна в свои лучшие дни? Приезжай, я помогу, чем смогу. Приедешь? – он уже записывал адрес и телефон на клочке бумаги, вырванном из театральной партитуры.

Опять двадцать пять! Ну, конечно же приеду! Ко всем приеду! Обязательно приеду!

Глава 45

Что же было потом? Жизнь потекла руслом, предсказанным Лисовским. Я начала выезжать на гастроли в соседние городишки. В каждом из них моя скромная персона имела бешеный успех среди коллег. Меня встречали хлебом, солью и водкой, развлекали свежими анекдотами. Мы дружили, обменивались навыками и умениями.

После одной из таких поездок, вернувшись домой глубокой ночью, я проспала двенадцать часов подряд и не явилась вовремя на работу. Валя встревожено бегал по театру, спрашивал у всех, не видел ли кто меня, а я выплыла на сцену только ближе к обеду. Весь мой облик свидетельствовал о том, что вчера я пила крепкий медицинский спирт. Но на Валин вопрос: «Почему ты опоздала?» я легко ответила: «У меня понос…», чем вызвала жуткие приступы смеха у своих коллег. Они так задорно хохотали, что Валя сразу сменил гнев на милость.

– Выпей таблетку. Незачем жрать все подряд на выездах.

Кстати, о коллегах. Хокин совершенно вымотал меня своим постоянным отсутствием. Дело в том, что большие прожектора после каждого спектакля убирали наши мальчики. Но вот именно Хокин при этом нарочито отсутствовал. Я несколько раз убрала тяжеленные фонари самостоятельно, а потом просто сделала ему мелкую гадость, позвонила в специальный отдел и сообщила, что по такому-то адресу хранятся легкие наркотики. Адрес, естественно, был назван Хокинский, и наркотики там, безусловно, были.

Ой, что тут началось! К нему приехали с обыском, перевернули все вверх дном и действительно нашли марихуану! Хокин точно знал, кто это сделал.

Следующий день он начал с прямого наезда:

– Сука, я тебя убью!

– Послушай меня, мальчик, – отвечала я. – Ты меня достал. Или ты будешь работать свою работу, или ты вылетишь из театра. Я тебе это гарантирую.

– Неужели?

– Посмотришь!

Он замахнулся на меня, но бить не стал. Это немного облегчило его участь.

После этих событий во время экзамена по технике безопасности, Хокину был задан простой вопрос:

– Как вы будете спасать человека, если его ударило током?

– На что был дан ответ, вошедший в историю:

– Эт-то смотря кого ударило, – и он выразительно посмотрел на меня.

Ближе к лету Хокин действительно вылетел из театра, как я ему и обещала. Я написала три рапорта Лисовскому о безобразном поведении осветителя восьмого разряда. Странно, но этого оказалось более чем достаточно, чтобы ему указали на дверь.

После ухода Хокина остальные мальчишки тоже начали поговаривать о перемене мест. Они хотели зарабатывать деньги, они выросли и созрели для семейной жизни. Театр не давал такой возможности никому. Там нельзя было подрабатывать, он требовал полной бесплатной самоотдачи. Таким образом, театр стоял на людях самоотверженно преданных искусству. Путем естественного отбора был создан основной костяк. Многие из тех людей до сих пор поправляют кулисы, поворачивают прожектора, репетируют новые роли. Многие. Но не лучшие из тех кто был…

Тем временем, я продолжала помогать по хозяйству И.О. директора театра, Лисовскому Валентину. Он поднимался по карьерной лестнице с головокружительным успехом. Его вес в театре определялся простой фразой: «Я сказал!» Никто не смел спорить с ним. Никто, кроме меня.

Я запросто приходила к нему домой, протирала пыль, готовила еду, кормила его обедом и тайком отпивала спирт из большой бутылки, добавляя в нее простой воды, чтобы не падал уровень.

Валя продолжал иметь со мной редкие отношения, наивно полагая, что мы сможем построить какое-то будущее. Я давно перестала объяснять ему, что самое главное в моей жизни – это дочь, от которой я никогда не откажусь.

А вскоре, мне стало совершенно нечем платить за квартиру. И я отчаянно пыталась найти дополнительный заработок.

Случай подвернулся внезапно. Рядом с квартирой, которую я снимала, открылась небольшая фирмочка по прямой продаже редких и канцелярских товаров. Например: оригинальные зажигалки, ароматные шарики для сливных бачков, стикеры, ручки с невидимыми чернилами и тому подобное. От работников требовалось следующее: набрать полную сумку этой невидали и как можно больше продать за один рабочий день. Это был мой первый опыт в российской торговле. Набив этой невидалью небольшую походную сумку, два первых дня я нерешительно мялась перед дверями организаций, боялась войти внутрь и открыть рот. Но голод победил. На третий день я осмелела и вошла в один офис, затем во второй. Меня несло, как Остапа, который не ел два дня. К удивлению, сумка моя значительно поубавила в весе, а заработок сразу приравнялся к пятидесяти рублям. Нам платили ровно по десять процентов от вырученной за день суммы. Неплохой способ продержаться на плаву. В конце месяца я подсчитала свой доход, и он в два раза превысил театральную зарплату. Но Лисовский и здесь встал поперек дороги.

– Где ты пропадаешь? Я хочу тебе премьеру отдать. С завтрашнего дня будешь в театре с утра и до вечера. Понятно?

– Я нашла подработку.

– Какую еще подработку? Я для тебя мало делаю? Неблагодарная ты, Петровна. Смотри, отберу проездной. Короче, премьера твоя.

Я не стала спорить только потому, что профессиональное чувство взяло верх. Премьера обещала быть интересной. Бенефис старейшей актрисы театра. Как здесь устоять? А фирмочка помогла мне оплатить квартиру еще за два месяца. Спустя некоторое время я попыталась вернуться к подработке, но организация уже прекратила свое существование.

Глава 46

Театральный сезон плавно подходил к концу. Этим летом собрались увольняться Бэб и Суворов.

Сашенька, красивый мальчик с карими глазами, начинал нравиться мне. Он все чаще приходил ко мне в операторскую, пытливо выспрашивал про устройство пульта, просил научить работать на нем, невзначай касался моего плеча.

Я с удовольствием выкладывала ему все премудрости, смотрела в эти глубокие глаза и начинала в них тонуть. Но потом театр облетела весть, что Сашенька женился, и мои страсти понемногу улеглись. А перед самым закрытием сезона он пришел в театр с фотоаппаратом, сделал множество снимков на память. Мои фотографии я получила в конверте, он оставил их на вахте уже после ухода из театра. На конверте было написано: «Осторожнее» и его домашний номер телефона. Зачем он это сделал? Знал ли он, что будет потом?

Ушел Сашенька. А у меня грянул переезд на другую квартиру. Однажды явился злой волшебник, старичок-хозяин, окинул взглядом свое жилое помещение и сказал:

– Убирайтесь отсюда.

Именно так, как я и предвидела. Мысли материальны…

Он объяснил свое решение тем, что отныне здесь будет жить его внучка. Но я ему не поверила. Просто я перестала исправно платить за квартиру, а это никому не могло понравиться.

Как же найти жилье? Я ничего не смыслила в местном рынке недвижимости. И если машину для переезда я могла вымолить у Лисовского, то с квартирой на этот раз приходилось подсуетиться самой.

Через дорогу стояло несвежее общежитие, в которое я и отправилась на поиски недорогой комнатушки. Комендант ответила мне категорическим отказом, но через паузу сказала, что у нее лично есть комнатушка на другом конце города.

– Хочешь посмотреть? У соседки есть ключи.

– Конечно, хочу!

– Но комната с частичными удобствами, там нет горячей воды и туалета. Зато цена – сто пятьдесят рублей. Устроит?

Сказать, что меня не смутили условия проживания – значит солгать. Но цена подходила идеально. И я бодро отправилась на смотрины.

Этот район был мне совершенно незнаком. Дорога путалась в заборах частного сектора, плутала по долинам и по взгоркам, вилась через исторический центр куда-то на северо-восток. В конце концов я оказалась напротив двухэтажных построек светло-желтого цвета. По описанию хозяйки это были именно те дома, в одном из которых нам предстояло жить.

Весь район искрился лужами, пестрел колеями и колдобинами, пованивал общественными уборными, а внешний вид редких прохожих выдавал с головой их нелицеприятный статус. Здесь жили работники кирпичного завода, бывшие и настоящие. Люди загубленной судьбы, потерявшие веру в будущее и надежду выбраться когда-нибудь отсюда.

Я осторожно пробралась к крайнему дому под номером двадцать. Здесь на первом этаже находилась та комната, о которой и шла речь.

На звонок в дверь ко мне вышла Ольга, женщина лет тридцати пяти, низкая и полная, с неприятным лицом душевнобольной. До настоящего момента она являлась единственной жительницей в общем коридоре, моей будущей соседкой.

– Я от Тамары. У вас есть ключ? Комнату посмотреть.

– Ключ есть, но жить здесь невозможно. Вы вон какая, а здесь условия тяжелые.

Сейчас я понимаю, что она боролась за свободное пространство. Ну, зачем ей соседи-квартиранты? Но тогда я приняла ее слова за искреннюю заботу.

– Да я привыкшая… Меня не испугать. Жилье очень нужно, потерпим.

– А вы с кем? С мужем?

– Нет, с дочкой.

– С дочкой – это хорошо. У меня тоже дочь. Ну, заходите. Чего впустую говорить?

Общая дверь, через которую мы вели переговоры, имела одну необыкновенную особенность – в ней, на самом верху, была вырезана еще одна маленькая дверка размером с форточку, которая открывалась и закрывалась по неведомым пока для меня мотивам. Сейчас она была открыта. Глазок? Скорее «мордок»…

В коридоре площадью шесть квадратных метров царила полная тьма. Ольга включила свет, и я увидела две раковины, замызганную газовую плиту и стол-тумбочку, покрытый клеенкой из прошлого века, обшарпанный зеленый линолеум на полу, унылые стены такого же цвета.

Соседка неторопливо ушла к себе, вернулась с ключом и открыла вторую дверь, справа от входа.

Раздался противный скрип, и через секунду передо мной распахнулась картина моего будущего. Единственное окно упиралось в стену ближайшего сарая, который использовали под жилье. Слева от двери расположилась самая настоящая печь, правда не дровяная, а газовая. Деревянные полы светились насквозь выразительными щелями, а люк в подпол пропускал изумительный, ставший уже повсеместным, запах сырости. Белые, беленые, несвежие стены.

Я тоскливо озиралась по сторонам. Надо было принимать какое-то решение. Чем дольше я смотрела, тем ужаснее казалась новоявленная картина. Но на этот раз помощи ждать было неоткуда. У меня не было ни вариантов, ни денег, ни шансов… Я подошла к окну, посмотрела на бредущих мимо унылых алкоголиков, оттуда оглянулась на Ольгу, с любопытством ожидающую моей реакции.

– Мне надо подумать, – неуверенно сказала я. – Но, скорее всего, мы будем переезжать. Поживем, привыкнем.

– Подумайте, конечно. До свиданья.

– До свиданья.

Для Ольги я была человеком из другого мира. Она не могла себе представить, сколько мы пережили на самом деле до того, как попали сюда.

Дома я сообщила Маше о новом жилье в общих чертах.

– Там лучше, чем в Н.?

– Там есть вода, и топить можно газом.

– Значит, лучше. Что ж делать, будем переезжать… А где там моются?

– Даже не знаю… Ходят куда-то в душ… Или над тазиком.

– А кто соседка?

– Да вроде ничего, но странноватая, конечно. Зато живет без мужика.

– Мам, а что делать со школой?

– Будешь ездить на автобусе. Правда, с пересадкой. Если будешь уставать, то переведемся в другую школу.

– Нет! Я не буду уставать! Мне нравится в этой школе.

Кстати, дела в школе были не очень хороши. Маша начала отставать по многим предметам, от чего очень расстраивалась. Я все обещала себе, что начну заниматься с ней, но почему-то откладывала всякий раз. И за это мне тоже было очень стыдно. Если она не понимала моих объяснений, я резко обрывала ее, психовала, уходила на кухню и долго курила. Мне было тяжело сосредоточиться на ее проблемах из-за постоянной нестабильности своего собственного мира. Я винила ее в несообразительности, но кругом виновата была сама.

Для переезда я попросила театральную машину, ту самую, на которой однажды переезжала. Валя не отказал мне, но в этот раз потребовал деньги за бензин, которые тут же отправил в собственный карман.

Я сумела вытребовать с хозяина прежней квартиры сумму предоплаты, которая превышала прожитый нами срок. Он со скрипом подчинился, незвано пришел в квартиру и стоял над душой все то время, пока мы носили вещи.

К вещам добавилась еще и кошка с чудесным именем Чуха. Однажды, дочка нашла на улице маленького котенка, накормила макаронами и выпустила обратно. Но котенок вернулся. Тогда она затолкала его в подвал, надеясь, что он не найдет обратную дорогу. К нашему удивлению через день котенок опять появился под нашей дверью. Это окончательно решило его судьбу. Мы взяли его к себе и назвали Чухой.

Мальчики-монтировщики расторопно погрузили вещи, мы гурьбой забрались в салон автобуса, дочь прижала к себе котенка, и мы тронулись в наш невеселый путь.

Ребята знали меня как непобедимую Петровну. Меня уважали, ко мне шли за советом, со мной играли в карты, меня звали просто поговорить, если становилось плохо. И сейчас, когда мы въехали в трущобы, мне стало по-настоящему стыдно перед ними за мой выбор. Они недоуменно разглядывали окрестность, проходящих мимо людей. Ванечка заглянул мне в глаза и с сомнением спросил:

– Это здесь?

– Да. Вот в это окно можно заносить вещи.

Я настежь распахнула окно. Монтировщики с интересом заглянули внутрь, и сразу отпрянули, словно ошпаренные увиденным. Я же невозмутимо принялась командовать парадом, распределяя тяжелые вещи по своим местам. Ванечка занес чайник и осторожно поставил его на печку. Я с тоской обернулась на него. Он все понял и произнес неподдельное:

– Можешь сразу и чай попить.

Зато моя дочь совершено не расстраивалась. Она с любопытством изучала окружающее пространство, выглядывала в коридор, в окно, рассматривала печь, спрашивала, где найти ту или иную вещь. И ее поведение вдруг совершенно успокоило меня. Ничего. Разберемся.

Я отблагодарила ребят бутылкой водки, купила себе любимого красненького на вечер. Позже я завесила прикрытое «окно в Европу» старенькой простынкой, включила лампочку Ильича под потолком и замерла в нелепой позе ожидания. Чего я ждала?…

На пространстве, площадью в двадцать квадратных метров, не было ни одного свободного места, чтобы сделать шаг. Повсюду лежали коробки, мешки и мешочки, сумки и сумищи, диван, кресла, перевернутый стол опирался на угол печи, кухонная мебель перекрывала входную дверь. Впервые, я должна была сделать все сама. Но то, что я видела, казалось непоправимым, не укладывалось ни в голове, ни в комнате. С премьерой тебя, Петровна! Я достала бутылку вина, открыла ее под укоризненным взглядом дочери, налила полный стакан и выпила залпом.

– Иначе я сойду с ума, – объяснила я ей. – Давай попробуем освободить диван? Нам надо где-то спать сегодня. Ты кошку не потеряла?

– Нет, она здесь. Мам, а что мы покушаем?

– Здесь магазин рядом. Видела? Сходи, купи пельмени.

– Ладно! А можно еще мороженое?

– Можно, – улыбнулась я.

Машка знала, что если я выпила, то можно делать почти все, я не смогу ей отказать, потому что чувствую себя виноватой. Она радостно выбежала во двор, а я под действием первого стакана немедленно начала верить, что все еще обойдется. Мы сможем и здесь быть счастливыми…

Наше новое место жительства было не то чтобы неудобным, оно было более чем неудобным. Кто и когда создал такие условия для жизни человека, пусть и небогатого? Теперь, в одной комнате мы делали все: спали, ели, стирали, мылись в тазах, подстелив под них большую клеенку; я здесь курила, писала проникновенные стихи, выпивала за печкой под тихую музыку. Стены пачкались побелкой, осыпался потолок, пыль въедалась в предметы. Открыть окно было невозможно, приходилось обходиться только форточкой, в которую частенько выскакивала кошка. Но мы не роптали.

Под мини-туалет мы приспособили маленькое желтенькое ведерко. С дизайнерским размахом, я расчленила пространство комнаты пополам кухонным бежевым гарнитуром. Полы непредсказуемо косило, а потому было неизвестно, в какой именно день упадет сервант или шкаф.

И вот что интересно – ни Маша, ни я ни разу не подумали о том, что можно было бы переехать к матери. Такая мысль не могла прийти нам в голову потому, что не было ничего страшнее, чем вновь столкнуться с ней в одном замкнутом пространстве.

Глава 47

В первые теплые выходные Валя любезно пригласил меня на дачу. Так сказать, прорепетировать наш совместный летний отдых. Лисовский не любил накладок, ненавидел отрицательные сюрпризы, а потому, готовился ко всему с особой тщательностью.

Мы прибыли в его гараж, где жил «Кузя» – его старенькая зеленая «шестерка». Он с большим пафосом усадил меня на переднее сиденье, долго примащивался сам на водительское кресло, сопел и кряхтел от напряжения. Не помещался. Еще бы, Валя не водил целый год! Да и куда ему было водить, если театр находился ближе, чем гараж?

Через полтора часа мы отбыли в направлении его дачи, в полной гнетущей тишине.

Думаю, что именно этот чертов уикенд и оказался последней точкой в наших с ним отношениях. Валя раскрылся в полной мере, проявил все свои гадкие стороны.

Мы впервые оказывались с ним в замкнутом пространстве, выход из которого оказался для меня временно невозможен.

Но я, живущая в постоянном экстриме, пыталась запомнить обратную дорогу, чтобы обеспечить себе компетентный побег.

Дача оказалась обыкновенным бревенчатым срубом, в котором было не на что сесть, не на что лечь. Повсюду царил запах гниения, отсутствовало электричество и вода, в полу шуршали мыши. Надо добавить, что на многие мили кругом не было ни одной живой души, все домики еще пустовали, и только в самом конце поселка виднелся «Москвич» довоенного образца. Во дворе росла роскошная ива, под которой прятался столик и две скамейки, предназначенные для нашего пиршества.

По приезду, Валя неожиданно по-молодецки выпрыгнул из-за руля, от чего машину сильно качнуло, огляделся, потянулся с хрустом и бодро спросил:

– Ну, как? Воздух-то какой! А?

И уже с угрозой:

– Нравится?

Я выдавила кисленькую улыбку, растерянно покружилась на месте, поправила узел рубашки на пупке и спросила невпопад:

– У нас выпить есть?

Если бы он ответил «нет», я бы ушла обратно пешком, даже не прощаясь.

– Есть. И пожрать есть! И воду я привез. Не горюй, сейчас все организуем. Ты ведь любишь природу?

– Очень, Валя. Очень.

На самом деле я не любила природу. Не любила с того самого дня, когда начала колоть дровишки в Н. и гонять крыс в Ленькиной избушке, с тех пор, как меня изгрызли комары и потрескались мои девственные пятки от сельской жизни… Господи, Валя, что ты знаешь об этом?…

Лисовский без лишней суеты извлек обильные кульки с продуктами, далее пошла традиционная нарезка и шинковка. Первозданная тишина начинала больно давить уши.

Когда была выставлена водка, ее количество меня здорово смутило. Всего две бутылки на два дня!!! Я тут что буду делать? Непрерывно любить Лисовского? Рассказывать сказки, петь песни? Сигарет тоже оказалось маловато. И я поняла, что отдых заранее обречен на провал. Причем, не только мой отдых…

Валя шумно поел, похрустел, выпил и наговорился всласть. Устал. Его совершенно разморило послеобеденное солнце, и он спокойно отправился спать на единственный дровяной топчан внутри дачи. Я хорошо помню, что он ушел в эту вонючую избушку, закрылся на крючок изнутри, а меня бросил «погибать» одну во дворе.

Я пребывала в шоке. Вместе с ним в избушке исчезли вся еда, водка, и сигареты…

Послонявшись по дворику, я устала неимоверно и от солнца, и от приступов вездесущего похмелья. Что ж. Пришлось лечь прямо на деревянный стол, и попытаться уснуть под палящими лучами, которые «забивали голы» роскошной иве. Естественно, мне это не удалось. Отлежав себе тощие бока, я принялась нагло колотить в двери дачи. Лисовский был очень недоволен.

Дальше было хуже. Валя, трезвый и полный сил, велел снова собирать на стол. Водки мне больше не дали, зато есть я могла вволю. После трапезы мы навестили соседей, тех самых, с «Москвичом». Они смотрели на Валю с трепетом, осознавая его общественное положение, а на меня с презрением, понимая мое место при нем.

Как только стемнело, Лисовский… Правильно! Отправился спать, вновь оставляя меня на улице… но теперь уже в машине и на всю ночь, доверив мне ответственную песью работу:

– Чтоб не угнали. Ложись и спи. Чего ты боишься? Вот тебе одеяло.

И он ушел, пока я не открыла рот. Это был уже беспредел! И самое ужасное, что я ничего не могла сделать. Идти ночью на трассу – означало верную погибель.

Как только я задремала, начался такой ураган, что закачались придорожные столбы. Один из них стоял прямо возле машины, тускло подсвечивал, ждал, когда в него ударит молния. Я тоже этого ждала. Но, когда по крыше машины зацокал град, я выскочила наружу, подбежала к домику и снова яростно застучала в дверь.

Мне долго не открывали. Валя снова был очень недоволен.

– Мне страшно! Я замерзла! Согрей меня!

Я была женщиной и просила пожалеть меня, но Лисовский был абсолютно равнодушен.

– Да перестань! Ладно, ложись здесь. Как ты могла замерзнуть? Град? Не может быть!

Он лениво зевал при мерцании свечи, а я плакала в полутьме, мечтала о теплой кровати и о своей доченьке. Я больше не хотела иметь ничего общего с этим человеком! Лечь на то, на что он предлагал, было невозможно. Постель, а точнее матрац и ватное одеяло поверх деревянного топчана насквозь пропахли сыростью. Я обреченно-гордо вышла в ночь, и снова забралась в машину.

– Пошел ты в ж… ! – сказала я, не боясь быть услышанной.

И вновь, быстрее, чем гром проглотил мои слова, еще один человек умер для меня навсегда.

Наутро, когда мы возвращались в город, Лисовский громко разглагольствовал сам с собой:

– Всем здесь понравилось. И Светке, и Лариске… Ты капризная какая-то. А? Странно, я думал, что ты будешь довольна. Но в отпуск все равно сюда поедем. Да?

– Нет. Я не поеду. У меня не получилось устроить дочку в лагерь. Я не могу ее оставить.

– Я договорюсь насчет путевки, можешь не волноваться. У меня связи. Или ты забыла?

Я отмолчалась. Сейчас самым главным для меня было попасть домой, все остальное можно додумать после. Еще не хватало навлечь на себя гнев Лисовского или попасть в ДТП. Водителем он оказался никудышным.

После этой поездки мое пребывание в доме Вали стало весьма проблематичным. Я больше не могла находиться рядом с ним, не испытывая к нему сильнейшего отвращения. Пришла пора расстаться. В один из дней я пришла к нему на уборку вместе с Машей.

Он открыл дверь и отпрянул от нас, как от чумы. Он действительно ненавидел детей.

– Ты с ума сошла? Зачем ты ее привела? Я хожу здесь в трусах! Мне что теперь дома нельзя расслабиться?

– Я плохо себя чувствую, Валя. Она поможет мне с покупками и уедет домой.

Но он безумствовал.

– Какие покупки? Ничего не надо. Идите отсюда! Отведи ее и возвращайся одна. Ты совсем рехнулась! Опять, что ли, с похмелья?

Стоит ли говорить, что я не вернулась обратно? Он прождал меня весь день и вечер, но, не имея возможности позвонить и вылить свой праведный гнев, он буйствовал в одиночку, может и до самого утра.

Назавтра у нас состоялся очень серьезный разговор. Мне казалось, что под дверями подслушивает и тихо аплодирует весь наш цех. Вернее то, что от него осталось.

Это был мой последний разговор с Валей в качестве начальника и подчиненного.

– Ты почему вчера не пришла?

– Я больше никогда не приду. Подбери себе кого-нибудь другого. Я должна уделять внимание ребенку.

– Ребенку? А как же наш уговор? Ты обещала поехать со мной в отпуск и вообще много чего еще обещала.

– Я больше не могу так жить. Я не могу зависеть от тебя на каждом шагу! Ты всесилен, но не в моем случае.

– В таком случае, если все, что ты говоришь, действительно так, наши двери всегда открыты в обоих направлениях. Пиши заявление и иди на все четыре стороны. Иди к ребенку! Здесь ты больше не работаешь!

Повисла неловкая пауза. Я ждала этого, но не в такой жесткой форме. Я думала, что он сначала подумает.

– Давай бумагу, – шепотом произнесла я.

– Ты так решила?

– Да.

– Сучка! Неблагодарная сучка! Я из тебя человека сделал, а ты?

Я, не спеша, написала заявление, протянула ему листок и сказала:

– Спасибо тебе Валя. Спасибо за все.

В театре не было ни одной вещи, которую мне надо было бы забрать. Поэтому я вышла оттуда, минуя подвал, не попрощавшись с теми, с кем делила пополам не только кусок хлеба. Мое увольнение ни для кого из них не стало неожиданностью. И Ольга, и Розгин, и Коленька лишь облегченно вздохнули после моего ухода. Я слишком торопила события и бессмысленно возмущала пространство вокруг себя.

Боже мой! Как все относительно в этом мире! Перешагнув всего два порога, закрыв за собой одну обшарпанную дверь, я сразу стала изгоем, невозвращенцем в страну мечты, которая вполне могла стать реальностью. Здесь, в моей нынешней халупе, мои прошлые победы и заслуги казались дивным сном. Я стала никем и ничем. И я боялась, что кто-то из моей прошлой жизни увидит мое падение.

Однажды в разгар летнего отпуска меня посетил Розгин. Он узнал мой адрес у Ванечки. Когда я приоткрыла дверь, то сразу зажмурилась, надеясь, что он исчезнет. Но он не исчез. Алик с удивлением рассмотрел меня и мое жилище, молча прошел внутрь, сел на диван, еще раз огляделся. Мы вяло поговорили о том, о сем, понимая, что страсти давно улеглись, и между нами не осталось ничего общего. Мы были близки только на той территории, которая именовалась искусством. Потом Розгин замолчал, опустил глаза и не удержался от ненужного комментария:

– Как вы тут живете?!

И надо было слышать, сколько презрения вложил он в эту фразу. После его ухода я долго стояла у окна. Он сказал правильно – я на дне. И никто из прошлой развеселой, успешной жизни не захочет больше иметь со мной ничего общего. Никогда. Это как окончательный приговор без права аппеляции.

Но жизнь продолжалась. Я вытерла легкую слезу, включила музыку и ярко подумала про дочь. Она единственное, что у меня было, есть и будет. Так чего же я тогда раскисла?.. У нас все получится!

За окном простирался мир. Лучилось солнце, освещало помойку и общий туалет, гладило по голове алкоголика Славку. Этот мир покорно лежал сейчас у моих ног, и по-особенному, с болью, я чувствовала его каждой клеточкой своего тонкого тела…

А ведь действительно – все получится!

Я смешно расплющила нос о грязное стекло и залихватски подмигнула Славику.

Часть 2. В геометрической прогрессии

У нас никогда не было цели стать актерами, космонавтами, именитыми спортсменами или членами правительства…

У нас была одна-единственная цель – выжить.

И я думаю, что мы справились с ней блестяще!

Глава 1

Первая пробная неделя, нашей жизни в трущобах кирпичного завода прошла под девизом: «Я знаю точно – невозможное возможно!» Мы с дочерью наивно пытались создать условия, пригодные для жилья, в комнате, совершенно для этого не приспособленной. И когда у меня уже почти опустились руки, я вдруг взяла и смирилась с ежедневным созерцанием этой неприглядной картины. Я вдруг научилась страдать молча, успокаивая себе тем, что вокруг, как минимум, десять таких же домов, в которых люди живут от рождения и до самой смерти. А я могу встать и выйти из этой игры в любой момент. Просто не пришло мое время.

Во дворе бегали такие же дети, как моя дочь. В подъезде проживали вполне благополучные семьи вперемешку с откровенными алкоголиками. В итоге, я додумалась уже и до того, что в моей ситуации просто не найти лучшего варианта, нежели прятки в таком странном месте. Мы медленно привыкали к смердящему запаху уличных туалетов.

Нашу гигантскую по российским меркам комнату мы поделили надвое остатками кухонного прибалтийского гарнитура. Так делали все, кто проживал в общагах. Сразу на входе, разувшись на пятидесяти квадратных сантиметрах, устеленных газеткой и выделенных мною под коридор, мы попадали в импровизированную кухню, совмещенную с туалетом, роль которого ответственно выполняло маленькое желтое ведерко. Ходить в общий туалет нам не позволяли брезгливость и страх быть придавленными полуразрушенной кирпичной стеной в отхожем месте.

Кухня заканчивалась вместе с печной стеной, заворачивающей налево. По узкому проходу между печкой и гарнитуром, мы попадали в «залу», где могли выспаться, послушать музыку или посмотреть четыре телевизионных канала. Пожалуй, можно упомянуть еще и окно, которое давало нам единственную возможность безопасно наблюдать местную реальность…

После того, как осела пыль переезда, я нашла время вспомнить, что у меня нет ни единого источника дохода, нет перспектив и планов на будущее. Это как в лабиринте, когда оказываешься несколько раз в одном и том же труднопроходимом месте. Это как дурак, который учится на собственных ошибках, но повторяет их вновь и вновь…

На тот период времени не было у меня и прописки, поэтому, шанс устроиться на работу равнялся нулю. Я смущенно оглядывала по праву принадлежащее мне имущество, но продать было абсолютно нечего. Одним из первых нас покинул старенький пылесос, который оценили в пятьдесят рублей. Этих денег хватило на бутылку дешевого вина и скромный набор продуктов. Мне оставалось только надеяться и ждать маминого визита. А может, обратиться к самому Вениамину? Но здесь, в этом странном месте, даже Вениамин имел право побрезговать мной.

Тем временем, наш переезд вызвал большой интерес у местного населения. С нами чинно здоровались на улице, норовили попасть внутрь нашей берложки, искренне предлагали всевозможную помощь и консультации. И чем активнее я сторонилась такой ненужной опеки, тем настойчивее стучали в наши хлипкие двери. Странно, но я больше нигде и никогда не встречала такого искреннего человеческого тепла и чистоты намерений. Еще через неделю я совершенно оттаяла и окончательно сдалась на милость толпы.

Соседка Ольга, например, вызвалась проводить нас на территорию заводского душа, где мы могли понежиться под упругими струями горячей воды.

– Пошли мыться! Надо ходить после их пересменки, где-то в пять вечера. Собирайтесь быстрее! – весело кричала она из коридорчика.

– Маш, пойдем, помоемся, а то обидится.

– Пойдем, – с радостью ответила дочь. Она вообще не унывала, а принимала эту жизнь, как что-то, само собой разумеющееся, прилагаемое ко мне самой.

Мы собрали большой «банный» пакет и отправились в сторону полуразрушенного кирпичного завода. Вообще, «ходить туда было запрещено». Но кто сможет остановить толпу страждущих, немытых русских женщин, напрочь лишенных условий для нормальной жизни?

Благополучно миновав заводскую проходную, мы вошли в цех, по которому, на уровне наших лбов, важно проплывали уложенные на железных каретках кирпичики. Мы ловко уворачивались от столкновения с ними, повсюду витал «ароматный» запах песка и цемента, кое-где были видны рабочие, которым не было до нас никакого дела.

Если бы не Ольга, мы бы никогда не нашли дорогу в душ! Пройдя все таинственные изгибы и крутые повороты, миновав полутемные лестницы, открыв и закрыв бесчисленное количество дверей, мы, наконец, вошли в душевую. Там было темновато, пахло сыростью и грязными телами. Но, из позеленевших от времени труб, полилась самая настоящая горячая, обжигающая вода! Помещение быстро наполнялось паром и запахом дешевого мыла. И снова то самое счастье, которое я испытала однажды, погрузившись в венькину белую ванну. Дежавю. Круг, который невозможно разорвать…

Ольга виделась мне очень добрым и несчастным человеком. Она в одиночку воспитывала дочь, а мужа у нее никогда не было. Она жила здесь всегда, и будет жить еще очень долго. Но сама Ольга полагала, что нет никакого повода для грусти.

Она, нисколько не смущаясь нас, юрко разделась, мелькнула безобразной, оплывшей фигурой и заняла самую выгодную кабинку, в которой можно было регулировать подачу холодной и горячей воды. Мы с дочкой скромно заняли соседнюю, со струей потоньше, и помылись шумно, с удовольствием, как в последний раз.

Ходить в заводской душ было не только опасно, но и проблематично. Необходимость подстраиваться под определенный график, юлить и врать всем встреченным ответственным работникам завода, смущала меня. Это было обычной русской рулеткой. И поэтому, мы изобрели собственный способ помыться быстро: я нагревала ведро воды, ставила два тазика на большую полиэтиленовую пленку, вставала в тазы ногами, спиной к жерлу печи, и поливала на себя из ведра, черпая красной кружкой. Вода стекала с плеч, плавно огибала бедра и водопадом падала в два таза по двум ногам. Часть воды, конечно, проливалась на пол, образуя большущую лужу между кухней и залом. Все. Я помылась. Жизнь налаживалась. Не моя жизнь…

Глава 2

– Иди, работай! Чего ты сидишь? – кричала мама, пугая соседей и прохожих:

– Куда я пойду? У меня нет прописки! – так же громко отвечала я.

Ну, на самом деле, сколько можно меня третировать? Я и так на самом дне! Как она не понимала, что я запуталась, запуталась уже окончательно!

– Чем ты думала, когда уходила из театра? Тоже мне цаца! Не так на нее посмотрели, не так сказали! Сидела бы и терпела, глядишь, в начальники бы выбилась!

Я знала, как успокоить женщину, данную мне в матери. Ее надо было напоить, и она потеплеет, «отойдет» душой, станет близкой и понятной.

– Мам, давай лучше выпьем, – предложила я под укоризненным взглядом дочери, – А ты иди, погуляй с девчонками, кошку поищи, она с утра куда-то исчезла.

– Ладно, ты дверь не закрывай, я скоро приду, – покорно ответила Маша.

После распитой бутылки мы действительно становились ближе друг другу. Мать переставала агрессировать, с пониманием, внимательно вслушивалась в проблему, иногда даже просила почитать стихи моего собственного сочинения. Я читала, она слушала. Иногда мы включали полуразбитую магнитолу, купленную у Лисовского, доставали любимые кассеты, среди которых была и «Улица Пикадилли», смеялись, плакали, вспоминали нашу бедовую бесконечную жизнь. Недовольно шевелилась соседка за стеной, озирались на наше одинокое окно частые прохожие. Но мы давно привыкли к этому, нам было почти все равно, ведь мы находились в другом измерении, и дороги посторонним туда не было.

Мы могли засиживаться далеко за полночь, совсем как тогда в Н. Окно уже таинственно озарялось Луной, лучезарно улыбались звезды, доносились неугомонные трели сверчков. А мы неторопливо праздновали прямо на полу, в центре пушистого одеяла, при полуоткрытой двери в общий коридорчик. Это было так удивительно уютно в полумраке ночника. Жизнь начинала казаться прекрасной и щедрой, такой доброй к нам… Но это лишь до рассвета, до первого солнечного беспощадного луча.

Мать помогла мне. Она договорилась у себя на работе с одной из сотрудниц, чтобы та зарегистрировала меня временно на своей маленькой жилплощади. Мы немного компенсировали сотруднице созданные неудобства: подарили конфеты и коньяк. В итоге, у меня появилась настоящая действенная полугодовая справка, на основании которой я вновь становилась чем-то вроде человека.

– Иди, работай! – подбодрила меня на прощание мама и исчезла в небытие.

– Иду, – неуверенно ответила я.

Даже если бы я приступила к работе сразу после того, как мама уехала на городском автобусе, то деньги я смогла бы получить, в лучшем случае, только через две недели. Но они требовались мне немедленно, сейчас, учитывая все предстоящие расходы. Квартплата, сборы в школу, ежедневная еда и сигареты. Я не представляла, как можно решить эту проблему быстро… В моем кошельке одиноко лежали пятьдесят рублей, выданных мамой в качестве «подъемных».

Она вернулась через неделю традиционным «перекати полем» и сообщила, что сможет помочь мне и с трудоустройством.

– У меня есть знакомые в строительной компании. Они могут взять тебя в офис. Собирайся, поедешь на собеседование.

Я навсегда буду помнить себя, идущую в офис к «хачикам», одетую черт знает во что, пахнущую сыростью, запуганную неудачами и собственной матерью. Как же дико должна была смотреться я, двадцати восьмилетняя баба, которую привела устраиваться на работу ее истеричная мать!..

Сурен, хозяин компании, долго недоверчиво рассматривал меня и после неловкой недоуменной паузы пообещал обязательно помочь, спросил о моих навыках и талантах.

– Массаж умеешь делать? – некстати спросил он.

– Умею, – честно ответила я.

– Это уже интересно. Подожди в коридоре, – грубо попросил он, – А мать пусть едет домой.

Я ждала в коридоре два с половиной часа! Наиглупейшая ситуация из всех, какие только я могу вспомнить! Множество людей расхаживало туда и сюда. Красивые девицы окидывали меня презрительными взглядами, я ежилась под ними, но продолжала ждать, потому что взгляды эти были ничто в сравнении с материнским гневом.

Оказалось, что про меня просто забыли. На мое несчастье, позже приехал некий Эдик, друг и охранник Сурена, которому поручили отвезти меня домой. Невысокий, крепкий, бритоголовый малый без возраста увлек меня в свою машину.

– Я не пойму, ты кем хочешь работать и где? Я все могу устроить! – бесцеремонно хвалился Эдик. И по его особенным, беспардонным интонациям я сразу поняла, что нахожусь в машине самого настоящего бандита, которых нынче немеряно.

– Я хочу быть секретарем или менеджером. У меня есть образование.

– Сурен все устроит. Ты держись за него, он обещал, значит сделает!

– Вообще-то, он ничего мне не обещал.

– Он мне сказал, что через неделю возьмет тебя на работу! Ты завтра что делаешь? Давай я за тобой заеду, решим дополнительные вопросы.

– Заезжай. Но какие вопросы?

– Завтра скажу. В семь вечера?

– Ладно. Пока.

Я вышла недалеко от своей остановки, окрыленная легкой надеждой. Значит, вскоре я смогу работать и снова быть человеком, женщиной, матерью? Смогу смотреть людям в глаза, не отводя своих глаз?

Небо, небо… За что ты так?

Этот Эдик совершенно сбил меня с толку. Следующим вечером, сразу после семи, мы приехали с ним в какой-то большой частный дом. Эдик по-барски накормил меня дорогой колбасой, напоил водочкой, использовал всю ситуацию подобающим, мужским образом, и уснул на три с половиной часа, уютно похрапывая в одеяло. Отказать Эдику я не могла, потому что верила, что все именно так и должно быть. А это – есть часть моего запланированного трудоустройства. Пока он спал, я в неведении слонялась по комнате, смотрела дурацкое видео и доедала привезенную охотничью колбаску. Помню, что очень старалась не шуметь и не «чавкать», дура…

Проснувшись, Эдик сонно огляделся, трудно припоминая, кто я?

– Давай, домой собираться! Пора уже. Ты спала?

– Нет… С чего бы мне спать?

– Бери колбасу, помидоры. Дочке отвезешь. И это, вот еще тебе денег, возьми. От нашей фирмы на первое время.

Я глупо смотрела на купюру «весом» в пятьсот рублей. Таких больших денег я не видела давно…

– Я не могу взять деньги. Это не правильно. Я же не милостыню пришла просить, а работу искать.

Честная, откровенная, наивная, тупая, никому не нужная идиотка!!!

– Считай, что ты ее уже нашла. Бери, не глупи, – невозмутимо отвечал Эдик. – Позвони мне, я скажу, когда тебе выходить на работу. Вот мой номер, – и он продиктовал мне шесть цифр своего мобильника.

И я звонила с уличного таксофона. Я звонила такое количество раз, что уже сбилась со счета, потеряла все заготовленные слова и надежды. В конце концов, Эдик послал меня на хрен, и я ответила ему, что он подлинная сволочь, совершенно не думая о последствиях.

– Ну, почему? Почему именно с нами происходит это??? Почему я не могу просто жить, работать, чтобы тебе не было стыдно и больно за меня??? – я плакала, обняв дочку, которую постоянно бросала одну, – Я – предательница! Я – постыдная, наивная дура! Я – лузер и всегда им была! С того самого дня, когда родилась ногами вперед у женщины, данной мне в матери!

– Мамочка, я люблю тебя такой, какая ты есть! И мне не надо другой мамы! Мы ведь вместе, а это самое главное. У нас все получится, вот увидишь! – ласково гладила она меня по голове.

– О-о-о! – застонала я и окончательно разрыдалась.

Глава 3

Я часто вижу перед собой тот пыльный летний двор двухэтажного домика возле кирпичного завода.

Иногда я встречала в этом дворе тетю Аню (царство ей небесное), маму Славика, самого буйного соседа из всех. Тетя Аня была настолько проста и добродушна, что ее нельзя было не полюбить с первого взгляда. Пожалуй, ее единственным недостатком была сильная тяга к спиртному, окружающие осуждали ее, но для меня это не имело абсолютно никакого значения.

– Знаешь, тута неподалеку, есть «блошиный» рынок. Ну, где продают старые вещи. Сходи туда? Может, че и продашь? Людям нужная вещь, а тебе – деньга! Поищи дома, собери узелок и сходи. В воскресенье, спозаранок. Потом еще спасибо мне скажешь. Тебе картошки принести? И сала могу отрезать! – добавила она без перехода.

Ее своевременный совет, действительно, стал для меня самой настоящей находкой!

Первый раз я решила пойти на «блошиный» без «узелка» как советовала тетя Аня. Мы поехали на рынок вместе с Машей, на автобусе, ближе к обеду.

«Блошиный» поразил меня не только масштабами, но и ассортиментом! Рынок занимал пять или шесть очень длинных улиц в историческом центре города, в самом сердце его уцелевшего частного сектора. Продавцы, женщины, в основном пенсионного возраста, пострадавшие, как и я, от финансовой неразберихи продавали все, что когда-то плохо лежало дома: маленькие вещички выросших внуков, валенки умершего деда, спальный мешок сына или полушубок давно выросшей дочери, дудочки, очки, скрепочки, значки и колокольчики, точечки и запятые… Каждый продавец размещал свой незатейливый товар на толстой полиэтиленовой пленке, размером, примерно, полтора на два метра, расстеленной прямо на земле. При такой тесноте товар плохо просматривался и перемешивался в общую пеструю ленту под конец базара. А если в этот день еще бывало и дождливо, то все содержимое «прилавка» намокало и пачкалось густым липким черноземом… Но женщины не унывали. Вернувшись домой, они терпеливо перестирывали эти самые вещички, чтобы в следующее воскресенье вновь «блеснуть» товарным видом запутанного ассортимента.

Я шла по улицам вторичного рынка одежды, а продавцы тянулись вдаль, за горизонт, насколько хватало глаз.

– Ну, что ж. В следующее воскресенье пойдем сюда.

– Пойдем. Нам же больше негде взять деньги?

– Негде, Машенька. Пойдешь со мной?

– Конечно, пойду. Буду помогать…

Могла ли я тогда знать, что на этом рынке я проведу не одно, не два и не три воскресенья? Я буду ездить сюда в любую погоду, почти каждые выходные, в течение двух лет, чтобы хоть как-то продержаться на плаву и не забыть вкус хлеба и дешевых сосисок. Я буду продавать за бесценок не только детские вещи отменного качества, которые берегла столько лет, но и свои собственные. А так же, я буду одеваться здесь сама, приобретать вещи с чужого плеча, и они будут казаться мне роскошными, дорогими и стильными. Вещи стоимостью от двадцати до ста рублей…

Нет! Я не могла так жить!!! Эти трущобы сводили меня с ума не столько своим убожеством, сколько отсутствием общения с себе подобными. Ольга, тетя Аня, Лена и Света из соседнего подъезда были отменными людьми, достойными всяческих похвал, но мне мучительно не хватало кого-то, близкого мне по духу, такого же ранимого и непонятного, как я сама.

В обнимку с бутылкой, я подолгу перебирала старые записи, ностальгировала по театральному «бомонду», когда внезапно набрела на тот самый конверт, в котором Сашенька Суворов передал мне однажды отпечатки фотографий. На конверте, в графе «отправитель» Сашенька вывел каллиграфическим почерком шесть цифр номера своего телефона. И это определило течение моей жизни на несколько лет вперед.

За нашим окном, на телеграфном столбе висел совершенно бесплатный таксофон, которым можно было воспользоваться в любую минуту. С сомнением поглядывая на столб через неплотные шторы, я никак не могла решиться подойти к нему и набрать несложный номер. Затем, я осторожно отложила конверт в сторону, и принялась размышлять, поглядывая на него. У меня побывал Розгин и вынес свой страшный приговор… Розгин и Суворов люди разного склада. Сашенька был для меня чем-то элитным, высокохудожественным, красивым и слегка непонятным. И если Розгину не понравилось мое «бомбоубежище», то, как отреагирует на это Суворов? Брезгливо сморщится? Скорее всего, да…

Я выпила еще немного, присмотрелась к своему пьяненькому отражению в зеркале. Оно показалось мне омерзительным. Я немедленно принялась разыскивать пару-тройку приличных, на мой взгляд, вещей, остановилась на обтягивающих черных штанах и велюровом бордовом топе. Получилось дерзко и смешно.

Даже, несмотря на большое количество выпитого, я не переставала чувствовать тлетворный запах сырости, идущий ото всех моих вещей и мебели. Тот самый запах, за который я когда-то презирала Подушко. Единственное, что пришло мне в голову – это облить себя неизвестно откуда взявшимся освежителем воздуха с запахом привокзального туалета. Суворов, прости меня?…

Я решилась позвонить Саше, только когда время неумолимо приближалось к полуночи. В одиннадцать вечера я набрала дрожащими руками телефонный номер и сразу услышала его голос.

– Да?

Сладко защемило сердце от этого приятного тембра и бегущей по проводам, оттуда ко мне, уверенности в завтрашнем дне.

Сейчас я думаю, что не окажись его на тот момент дома, вряд ли бы я решилась на второй подход. Скорее всего, я вообще перестала бы думать об этом.

– Привет. Это Петровна…

– Привет!!! Как ты?

– Вот, ушла из театра. Сижу дома. Скучаю ужасно. Приезжай в гости?

– А ты где?

– Да черт его знает, где-то в районе кирпичного… Улица…

– А, знаю, найду. Нет проблем! Через час буду.

– Правда? – изумилась я.

– Конечно!

Я осторожно повесила трубку и так же осторожно подумала, что я, видимо, всесильна.

Глава 4

В то время «через час» – означало для меня целую вечность. Нет, я не забыла о Суворове, но просто перестала верить, что он действительно может приехать, лишь выпивала с оттяжкой, более умеренно, дабы не уснуть.

Каково же было мое удивление, когда ровно через час незапертая дверь в мою «берложку» уверенно распахнулась, и я увидела на пороге его! Я медленно, в рапиде, поднялась с пола навстречу гостю, а Маша с большим интересом выглянула из-за шкафа.

Он стоял в дверях, прямо перед нами, в белых летних брюках и черной шелковой рубашке, застегнутой на две нижние пуговицы. Его длинные темные волосы красиво спадали на высокий лоб, а в карих глазах было столько радости и жизни, что их вполне хватило бы на нас троих.

– Привет! – просто сказал он, не меняя выражения лица.

И я поняла, что попала в десятку, когда позвонила ему. Сашка не станет кривить губы и презрительно спрашивать: «Как вы тут живете?»

Я неуверенно подошла к нему, моментально протрезвела и ответила:

– Привет, Суворов!

Он крепко обнял меня, прижал к себе, а я, помня про свой ущербный вид и мерзкий запах, вместо того, чтобы увернуться от внезапного натиска, лишь стыдливо поджала грязные пальцы на босых ногах. Аромат его туалетной воды заполонил собою все…

Дальнейшее происходило, как в кино, в которое все так мечтают попасть. Сашка быстро оценил мою бедственную продуктовую ситуацию по удивленному и голодному личику моей дочери.

– Здесь есть где-нибудь продуктовый магазин?

– Есть, на пригорке…

– Пошли со мной! Пошли, я говорю! – весело кричал он.

Мы оправились в маленький круглосуточный магазинчик, и Сашка смело набрал там всякой всячины, поверх которой лег томатный сок – давно забытый продукт для нашего стола.

Дома мы усадили дочь за стол, и она, по-детски пользуясь неожиданным праздником, начала поедать все сразу, надкусывая то колбасу, то яблоко, то пирожное. Я не ела, я молча смотрела на Суворова, и он казался мне таким идеально правильным и красивым, что голова моя начинала плавно кружиться.

– Ну что ж ты перемешиваешь все подряд? Не торопись, ешь потихоньку. Тебе пельмени сварить? Свари ей пельмени!

– Нет, не надо. Я еще мороженое съем и спать. Спасибо, – отвечал мой ребенок с набитым ртом.

Как просто проникнуть в сердце женщины через любовь к ее ребенку! Сашка мог уже ничего и не делать. Я была сразу и бесповоротно побеждена…

У меня не было совершено никаких причин не верить ему тогда или бояться, что он сделает мне больно. Я впервые почувствовала себя по-настоящему комфортно спустя бесчисленное количество дней.

– Давай куда-нибудь поедем? Я на машине, – предложил он.

– Поедем! Конечно, поедем! – обрадовалась я. – Маша, ты ложишься?

– Да, я буду спать. Езжай с ним, он мне нравится, – добавила она таинственным шепотом.

– Поехали! – позвал меня Саша от дверей.

Мы вышли в прохладную летнюю ночь, декорированную яркими звездами.

– Как красиво… – прошептала я, словно впервые за много лет, увидела этот дивный небосвод.

Саша отлично знал все дороги и направления, мы плавно пересекали незнакомые мне улицы, пока не приехали на пустынный пляж к тихой темной реке. Из колонок звучал первый альбом Земфиры. Небывалая, проникновенная музыка.

Сашенька неторопливо рассказывал мне о своем житье-бытье, его теплый взгляд, похожий на взгляд ручного олененка, мог обезоружить кого угодно. Мы выпивали тепловатый коньяк, закусывали копченым мясом, запивали соком, а я все думала, думала, как мало надо человеку для счастья! Всего лишь несколько слов, произнесенных вовремя над самым краем бездны.

Мы были поражены, насколько мало мы знаем друг друга, хотя проработали вместе два года! И внезапное открытие обоюдной неординарности притянуло нас, как магнит. У Сашки тоже наступили не самые лучшие времена. Где-то глубоко внутри он был смертельно одинок. И совсем скоро, уже через несколько часов общения, судьба поднесла нам полный пенный бокал настоящей страсти.

– Когда я с тобой, земля плывет под моими ногами. Все кружится, и я лечу так легко и просто, – скажет он потом.

Я прибыла домой только под утро, вместе с ранним летним рассветом. Он обнажил незатейливые домашние тапочки на моих ногах, никчемную одежду, а в зеркале заднего вида я смогла распознать свое припухшее, не накрашенное лицо. Это могло стать провалом для кого угодно, но только не для меня.

– Я хочу поехать с тобой.

– Куда??? – изумился Сашка.

– В твой мебельный цех. Я там посижу тихонечко, подожду, пока ты освободишься, а потом поедем ко мне, или еще куда?

– Ты что? Ты себя видишь? Куда я тебя повезу в таком виде, тем более, что я женат. Иди домой, у тебя дочь. Пока. Я потом приеду.

– Приедешь? – спросила я с такой надеждой и недоверием, что он поморщился.

– Конечно, приеду. Мне было хорошо с тобой. Не грусти, Петровна!

– Ладно, пока.

Я вышла из машины и понуро направилась в сторону наших трущоб. Впереди меня ждал долгий кропотливый день, под знаменем непобедимого похмелья. И уже послезавтра мне предстояло ехать на «блошиный» для первого заработка.

В том моем времени каждый шанс оценивался на вес золота. И мне бы искать стабильные варианты, находить правильные ответы. Суворов не являлся таковым. Но я жила не разумом, а сердцем. Меня влекли новые эмоции, ощущения, подкупала чистота и подлинность сказанного вслух.

И тогда, там, если бы мне предложили быстрый подъем в обмен на это новорожденное чувство, я бы ни за что не согласилась. Осмыслив происходящее внутри себя, я поняла, что здесь возможна новая, трудная, а может, и безответная любовь, но уже не могла повернуть вспять. Я ткала паутину ощущений, которые станут моим подлинным богатством в следующем веке.

Глава 5

«Блошиный» открывался в шесть утра. И если мы хотели выгодно продать товар, то нам следовало занимать прибыльное место заранее. Я и дочь выехали туда первым автобусом и успели занять небольшой клочок земли недалеко от центра рынка. Сначала нам было стыдно и неловко, мы суетливо раскладывали дочкины распашонки и костюмчики из прошлой жизни. Но потом, мы увидели, что публика вокруг нас ничуть не падшая, а в чем-то даже и более удачливая, чем мы сами. В основном, люди с высшим образованием, без особой коммерческой жилки и с душой нараспашку. И самое главное, что запомнилось оттуда – это искреннее, доброе отношение людей друг другу и к покупателям.

На этом рынке было очень просто завести любое знакомство, узнать последние новости. Можно было постичь иные проблемы, которые тебя пока еще не коснулись. Здесь не было зависти к соседу, который наторговал больше тебя. Люди просто общались, легко уступали цену, радовались каждому червонцу и платили за торговое место по пять рублей за расстеленный полиэтиленовый квадрат.

Суворов так и не приехал… Его не было два дня с той самой ночи, когда звезды кружились над нашими головами. И непростой мотив песен Земфиры упрямо летел здесь из каждого включенного магнитофона, выставленного на продажу. Он сводил меня с ума. Его больше не будет? Так было бы лучше для всех. Я понимала это. Но он был единственной соломинкой, за которую я цепко схватилась дрожащими руками в ту ночь. Позвонить ему я не решилась, потому что не нашла в себе такой смелости.

Пока я гоняла эти ненужные мысли, детские вещи с моего прилавка быстро таяли, а пустой кошелек наполнялся бумажными десяточками. Я перекуривала каждую продажу, весело поглядывала на Машу, которая уже успела купить себе сладкий пирожок с заработанных деньжат.

Что и говорить, первый опыт «блошиного» пришелся нам по нраву. Мы вернулись домой со ста пятьюдесятью рублями, вырученными за вещи, подлежащие утилизации. Это было безусловной победой!

– Слушай, так мы и к школе сможем собраться! Здесь же и купим что-нибудь, сэкономим. Давай ходить сюда каждое воскресенье?

– Давай!

На этом рынке мы познакомились с Иринкой, Коляном, тетей Раей, Валей и многими другими добрыми людьми, которые обещали занимать для нас место, если придут первыми. Не моя жизнь продолжала устойчиво налаживаться. Тогда, я уступила бы ее первому встречному. Но сейчас, я ни за что не изменила бы того трудного пути. Он конвертировался и превратился в проездной билет на поезд, именуемый счастьем.

Отношения с Сашенькой превзошли все мои ожидания. Они обещали стать такими трудными и болезненными, что на их фоне все остальные неприятности казались простой детской забавой.

Вечером того же воскресного дня он приехал безо всяких объяснений.

– Как дела? Чем занимались? – с порога спросил он.

Я сбивчиво рассказала про первый торговый опыт, посетовала на отсутствие перспектив.

– Ладно, не парься. Хочешь посмотреть на мою мастерскую? Поехали, я познакомлю тебя со своими работниками-неудачниками. Они как раз на месте.

– Поеду… Сейчас, только соберусь.

Я в панике смотрела на кучу вещей, накиданных поверх импровизированной тумбочки из картонных коробок, и понимала безнадежность затеи. Перед глазами мелькнула тыльная сторона ладони с облезлыми длинными ногтями, опустив глаза, я увидела потресканные от разнузданной жизни, свои пятки. Неужели поеду?

Но на улице темно. И ровно пятьдесят процентов моей ущербности будет скрыто за ночной завесой.

Приободрившись тьмой, я одела что-то, купленное в прошлой жизни, пригладила не совсем чистые волосы, нацепила темные очки и неуклюже вышла к машине. Перед выходом, оглянулась на дочь, виновато улыбнулась. «Предатель! Предатель!» – затикал часовой механизм. Трудно перешагнув через это, я отправилась в Сашкин стабильный мир.

Я улыбаюсь и вспоминаю, как встретили меня Толян и Ваняшка, подельники Суворова в гараже, арендованном под мастерскую. Я вошла туда, как очередное приключение или как повод для несанкционированной пьянки. Впрочем, я отнеслась к ним точно так же. Мы пили, шутили, уже немного нравились друг другу, подсмеивались над серьезностью Суворова, который внимательно смотрел на меня, словно ожидая, когда я споткнусь или исчезну.

Но он ждал совсем другого. Он хотел, чтобы исчезли Толян и Ваняшка. Сашенька не хотел расплескать ни капли своих драгоценных нарождающихся чувств неизвестно перед кем.

– Поехали домой! – резко сказал он мне.

– Не хочу! Давай еще посидим?

– Поехали, дело есть, – повторил он тоном, не требующим возражений.

Он самовольно прекратил всеобщее веселье, выставил за порог своих коллег и аккуратно запер входную дверь тяжелым висячим замком. Я посмотрела на номер – 255. Эта дверь отныне станет целым миром для меня.

Мы вновь провели целую ночь на берегу прохладной реки. Плавали, смеялись, говорили о вечном и слушали музыку, а к утру он накормил меня обильным завтраком из соседнего магазина.

– Знаешь, когда я с тобой, у меня такое ощущение, что я летаю… – просто сказал он. И добавил – У меня такого никогда не было…

Я не ответила ему ничего.

Я тихонько вошла в комнату, посмотрела на спящую дочь. «Предатель. Предатель!» – громко затикал мой механизм, задрожали барабанные перепонки.

И только спустя годы, Маша признается мне, что ей очень нравилось, когда я уезжала с Суворовым, и нравилось оставаться одной по вечерам, чтобы читать книжку или смотреть допоздна телевизор…

Глава 6

Зато моя соседка справа была другого мнения. Ольге не везло с личной жизнью, и она не могла оставить без внимания тот факт, что ко мне захаживает красавец брюнет, какого она могла видеть только в кино или представлять в девичьих мечтах. И Оленька, вторая в моей жизни, начала медленную войну, направленную на понижение моей и без того заниженной самооценки.

Сначала она легко и непринужденно перестала со мной здороваться. Просто проходила мимо своей грузной походкой, задевала большим телом в маленьком коридорчике, не извинялась и не краснела от возникшей неловкости.

Я оторопело заглядывала ей в глаза, искала причину моего нового несчастья, задавала вопросы себе и соседям о ее странном поведении. А когда я устала чувствовать себя во всем виноватой, то покорно приняла условия этой дурацкой, заведомо проигранной войны. Эта война была холодной, невидимой постороннему взгляду. К ней вполне можно было бы привыкнуть. Но однажды, когда я вышла в коридор, то смогла увидеть нечто, превзошедшее все мои ожидания.

Это был день дежурства Оленьки в кукольном коридорчике-кухне. И она пробила целевой пенальти… помыв только половину всего… Половину четырехкомфорной газовой плиты, половину загаженной раковины, половину грязно-зеленого линолеума, постеленного на полу. Вторая половина пола, принадлежащая теперь мне по праву, была проходной зоной, и Оленька топтала ее с удовольствием и удвоенной силой.

Вот эта возможность поставить свою хату «с краю», ни с того ни с сего отделиться и облить соседа грязью без объяснения причин, была не собственным запатентованным изобретением моей соседки. Это было и остается частью менталитета всего русского народа…

Я с ужасом поняла, что отныне являюсь неотъемлемой частью этого театра абсурда. Эта мысль поразила меня своей новизной. Внимательно, как под лупой, вглядываясь в обшарпанные синие стены коридорчика, в растрескавшийся от сырости и нищеты потолок, я увидела причину всех своих несчастий. Она так реально-четко оформилась в слова, что я испугалась. Четырнадцать лет назад я училась в Воронежском хореографическом училище на отделении народных танцев. Это был жесткий труд, пропитанный потом, пахнущий сырыми досками танцевальных классов. Это была изнурительная борьба за единственное желание – быть первой в классе, а потом на сцене. Это было борьбой за огромное счастье – встречаться с самым красивым и талантливым мальчиком в классе – Димой. Я получила это все… Но потом сорвалась и малодушно ушла. Меня некому было остановить, некому было сказать, что я совершаю самую большую ошибку в своей жизни…

Это было давно, так давно, что мне уже и трудно вспоминать те сладкие забытые ощущения.

Я не могла тогда знать, что Союз подлежит развалу уже через семь лет. Я вернулась в Казахстан к матери, поступила в самую обычную школу, ту самую с печным отоплением… А потом…

Все выпускники моего хореографического курса стали настоящими профессионалами, вышли замуж, нарожали детей и добились определенных высот в этой жизни. Они так и не смогли понять, почему я, талантливая девочка, добровольно отказалась от того, о чем другие могут лишь мечтать.

Я сама отправила себя в страну изгоев, чтобы проделать обратный длинный путь к остывшему пепелищу.

Ну, здравствуйте обшарпанные стены, я пришла…

Глава 7

Я полюбила Суворова. Полюбила так сильно и страстно еще и за то, что он был моложе меня на пять лет.

Сашка был непредсказуем, романтичен, он легко проникал в любое женское сердце. Через годы он признается мне, что и он любил меня, как больше уже никого и никогда…

С появлением этого человека в моей жизни, я стала более осторожной в выпивке, более последовательна в своих действиях. Мои походы на «блошиный» продолжали приносить копеечную прибыль, с которой я и кормилась. Там же я приобрела несколько полуновых вещиц, которые удивительно шли мне.

Это были: длинный светлый сарафан из плащовки, модный топик с замочком на декольте и синие обтягивающие джинсы с чьей-то более успешной задницы.

Суворову явно понравились мои обновы, потому что он стал по-другому смотреть на меня и чаще улыбался. И мы продолжали вместе лететь в поднебесье, откуда всегда лишь один путь – вниз, головой об острые камни судьбы.

Здесь, на сцену вновь вышла тетя Аня. Она давно приметила мою маяту, связанную с работой, и тихо посоветовала сходить в соседнюю больницу.

– Я там многих знаю. Так вот, мне сказали, что у них требуются санитарки. Оклад небольшой, но дают питание, и с домом близко. На проезд не будешь тратиться… Иди. Тетя Аня плохого не посоветует.

– Конечно, схожу, теть Ань… Спасибо. А меня возьмут?

– А чево ж не взять? Ты что не такая как все? Две руки, две ноги, голова…

Надо сказать, что к тому времени, я уже достаточно испытала судьбу.

Помимо «блошиного» я посещала и собеседования, после которых меня дважды брали стажером в разные магазины.

Первый – большой продуктовый круглосуточный супермаркет. Самый престижный магазин в городе на тот момент, со сказочным названием «Два гуся».

Там «работали» только избранные, прошедшие строгий «фэйс-контроль» девочки, с длинными ногтями и идеальным макияжем, вот почему им срочно требовались низкооплачиваемые стажеры, готовые на любую работу.

Я оказалась там единственной, кто действительно остро нуждается в деньгах и только поэтому устраивается на работу. Все девочки, переодеваясь в специально отведенной комнатке перед рабочей сменой, томно обсуждали свои вчерашние похождения, делились планами на бесполезные покупки, и презрительно рассматривали меня, измученную, жалкую, одетую в колготки-сеточку, старый свитер и юбку чуть ниже колен. Я до сих пор ощущаю рябь их липкого презрения на своей коже.

Но у меня не было других колгот, и мне приходилось ходить в этой глупой черной сетке, явно неуместной здесь…

В один из не моих дней, я принесла на работу свои чудесные новые вечерние туфли на золотом каблучке, оставшиеся от работы в офисе у Олега, чтобы попробовать продать их местному контингенту. На «блошином» эта обувь не пользовалась спросом. Я выставила одну туфельку на шкафчик и вложила в нее записку, чтобы желающие купить их обращались в колбасный отдел…

Я даже не удивилась, когда, войдя в раздевалку через два часа, увидела на записке чье-то корявое дополнение: «вы найдете меня по модным колготкам в сеточку…». Я просто молча убрала туфельку в шкаф, вытерла набежавшую слезу и еще больше полюбила людей…

Как же, дотянешься тут до солнца…

И, тем не менее, работала я отлично! Подносила, уносила, сортировала, перебирала и раскладывала.

Здесь я узнала, как правильно укладывать курей в огромные холодильные лари, чтобы потом их можно было оторвать друг от друга. Так же стало понятным, что рыбный отдел – самый трудный, ибо плавники замороженных окуней так сильно резали пальцы, что ранки не заживали долгих пять дней. Мы, стажерки, надевали резиновые напалечники, и начинали тихо ненавидеть разукрашенных, разодетых девок с дивным маникюром, которые лишь брезгливо морщились, когда покупатель просил взвесить ему замороженную рыбную тушку…

Найти, достать, взвесить, упаковать ее – было нашей заботой.

Когда я впервые встала там за кассу, то помню, как сильно тряслись мои руки от волнения, что не успею, обсчитаю или обсчитаюсь сама. А, глядя на растущую очередь в час пик, начинали дрожать и коленки. Я поплыла в сплошном мареве слов, взглядов, пакетов с молоком и кефиром, чеков и банкнот. Быстро, быстро, еще быстрее…

С таким же волнением я ждала и своего приговора, когда старшая по смене удалилась считать мою выручку, пробитую по кассе за день. Каково же было ее изумление, когда выручка совпала с пробитой цифрой до последней копейки!

Оказывается, так не бывает. Не должно быть… Всегда получается расхождение по кассе в ту или иную сторону. Обычно денег получается больше, чем было пробито чеков.

Старшая посмотрела на меня с жутким подозрением, словно это я успела все посчитать, перемножить и положить излишки себе в карман. За кассу меня больше никогда не ставили… Но в отделе на меня стали смотреть по-другому.

В этом магазине, где обслуживали и обслуживались только избранные, меня не любили… Мне уже пришлось попросить продуктов в долг, в счет, так сказать, будущих концертов. Одна из стажерок посоветовала:

– Попроси, не бойся. Работодатели любят малообеспеченных. Такие работники держаться за свое место, хорошо работают. В общем, тебе это только в плюс!

Я так и сделала, подошла к старшей и она мне не отказала… Но снова посмотрела неприятно, с подозрением.

Может быть, я и держалась за свое место. Только вот место было во мне совершенно не заинтересовано. Там, за порогом, стояла очередь из желающих попасть сюда. Стажеры низко оплачивались, их можно было часто менять, не объясняя причин, и они никогда не становились теми, у кого маникюр и «растопыренные» пальцы.

Я думала и думала до помешательства – как стать одной из этих наманикюренных девиц, для которых не существует ни проблем, ни обязательств? Как они попадают туда, где они есть? Что во мне настолько не так, что я и постоять рядом не могу?

Эх, тетя Аня, если бы все дело было действительно в том, что у меня две руки, две ноги…

Сейчас, спустя годы, ответ на те вопросы устойчиво дан.

У каждого свой путь и свой способ добиться мира с самим собой. Социальное происхождение, и стартовый капитал играют при этом определяющую роль. Те девочки вышли из благополучных устоявшихся семей, которые дали им не только деньги, но и уверенность в себе. И на лицах этих девочек было написано: «Со мной никогда ничего не случится!»

А что было на моем лице? Не знаю… Но то, что было – отпугивало людей… Мое внезапное смутное появление из ниоткуда на сцену супермаркета не могло стать триумфальным. Для них я была и останусь – изгоем, закомплексованным чучелом второго сорта, стажером, покорно сортирующим рыбу… Навсегда…

И как бы ни твердила моя мама, что главное в жизни – это зацепиться за любое место, а потом расти по карьерной лестнице вплоть до директора, это не так. Если тебя запомнили и узнали уборщицей, то ты так и останешься ею навсегда в глазах окружающих. Быка-то надо брать за рога, милая моя мама… Зато наивный и романтичный мой Сашенька, не знакомый с интригами заприлавочного мира, искренне гордился мною, когда навещал меня в колбасном или молочном отделе. Для него мое трудоустройство стало настоящим событием.

Он подгадывал свой приезд таким образом, чтобы я могла выйти к нему в машину на десятиминутный перерыв. Сашка покупал мне булочек, горячего кофе, кормил и с трепетом заглядывал мне в глаза.

И здесь, в эти короткие скорые теплые минуты, я прощала подлому миру все, даже стабильное презрение к себе.

Я не могла разочаровывать Сашеньку или стирать улыбку с его лица. И я честно лгала, что здесь у меня все в полном порядке, что скоро я стану полноправным продавцом и начну получать настоящие деньги.

Вот только голос мой при этом заметно дрожал, что истолковывалось Сашенькой не как ложь, а как любовь и робость, идущие от меня к нему…

Сашка стал причиной еще одного яблока раздора, посреди их раскиданных килограммов тут и там… Девочкам было непонятно – что он нашел во мне? Продавщицы завистливо разглядывали высокого красавца брюнета, строили ему глазки и пытались выказать мне свое презрение в его присутствии.

Сашка же был единственной точкой опоры в тот период моей жизни. Чтобы не сойти с ума, чтобы не потерять здравый смысл и самообладание за вражеским прилавком, я вновь и вновь думала о нем до одурения, трепетно перебирая мелкий бисер наших с ним встреч…

И тогда рыба уже не кололась так больно, а презрение и надменность окружающих утрачивали всякую силу.

А может, я все придумала?… Не было ничего… Ни презрения, ни обид. Это сердце мое, изболевшееся без заботы и человеческого тепла стало каменным. И виделась мне только одна сторона Луны, темная, та, которая не видна никому…

После смены, в девять или десять вечера я отправлялась домой, двумя автобусами с пересадкой. Один из маршрутов заканчивал ходить ровно в девять двадцать… И если я не успевала на него, то поездка домой становилась настоящей проблемой. Но, и успев на автобус, я не решала всей проблемы целиком. Там, в конце пути, мне предстоял долгий пеший переход через запущенную улицу частного сектора в нашем криминальном районе. Я шла к дочке, несла пакеты небывалой еды, которую мне давали в долг, и сердце выбивало бешеную дробь от страха, что я так и не достигну цели.

Но мне везло… И каждый раз я добиралась до дома без особых приключений. Хотя, если вспомнить меня ту, прежнюю, то я и сама могла убить кого угодно на месте без особой жалости. Я боролась за выживание.

Глава 8

В этот день, с самого его утра, чувствовалось неладное. Приближался двухнедельный срок моей стажировки, после которого меня должны были либо оставить здесь, либо попросить вон.

Нас было двое: я и снова Оленька. Но оставить должны были только одну. Девчонки за витриной вяло перешептывались, поглядывали в мою сторону. Что ж, я легко прочитала откуда-то из космоса, что пора собирать вещи…

У нашей старшей были свои любимицы и свои опальные. Меня она невзлюбила с первого дня, видимо, за четкую жизненную позицию.

– Пойдем со мной, – поманила она меня пальцем в свой кабинет.

Я пошла, опустив голову, с ужасом думая о том, как я объясню свое увольнение наивным дочке и Сашеньке, которые больше, чем любят – верят в меня.

– Дело в том, что мне не нравится, как ты работаешь… Девочки говорят, что у тебя не хватает фантазии на оформление витрин, ты неохотно выполняешь свои обязанности. И мы приняли решение, что ты не будешь больше здесь работать…

Оформление витрин не имело ко мне вообще никакого отношения. И я не помню, чтобы хоть раз отказалась от какой-нибудь работы. Я даже ни разу не выпила за эти две недели и не явилась сюда с похмелья…

Я смотрела на старшую и не видела ее…

Сколько раз произносила она эти слова? Думала ли она, что решает судьбы человеческие в этот момент?..

Мой отрешенный взгляд устало переместился в будущее…

Вот сейчас они выдадут мне расчет за двенадцать дней. По тридцать рублей в день, итого: триста шестьдесят! Баснословная сумма по тем временам. Цена на хлеб всего лишь рубль шестьдесят… Цена за бутылку вина – восемь рублей с копейками.

Я возьму эти деньги, пройду к своему шкафчику, быстро соберу вещи и под победоносными взглядами «культовых» продавщиц, исчезну в никуда. Растаю ровно там, откуда и появилась… Возле общественного туалета в районе кирпичного завода…

Безусловно, я выпью сегодня… Это расстроит дочь. Потом я отправлюсь в Сашкин мир номер 255, напугаю его своим шалым несчастным видом, и, возможно, потеряю его навсегда. А может, он согреет меня своим теплым дыханием молодого олененка?

– Распишитесь! – произнесла вершащая судьбы людей.

И я покорно расписалась.

Прошло ровно девять лет, когда я вновь случайно вошла в этот магазин… Абсолютно узнав его, и даже найдя тот прилавок, за которым меня так цинично и невинно обижали, я долго стояла напротив, изучая лица за ним. Не осталось ли там кого из тех, кто так незатейливо причинял мне боль? Безусловно, магазин прошел серьезную реконструкцию, из него сделали теперь супермаркет самообслуживания. Но прилавок с колбасой остался на месте, как вечный памятник былых неудач. Забавно.

После вторжения в город крупных столичных компаний, после появления здесь гипермаркетов с мировыми именами, «Два Гуся» выглядели более чем убого… И я, привыкшая к изобилию продуктов, никак не могла выбрать или найти именно то, что привыкла брать.

А в это время, из-за колбасного прилавка, на меня с любопытством смотрели три продавщицы. Я им явно нравилась, а мой образ наводил их на мысль, что они никогда, вообще никогда не станут такими, как я…

Я тоже посмотрела на них и не выдержала – улыбнулась… Эти девушки были не только некрасивы, но и, действительно, вряд ли могли бы стать таковыми. И было похоже, что их взяли сюда прямо с улицы, второпях, чтобы поскорее заполнить брешь в штате персонала. Они были такими обыкновенными, что у меня свело скулы от несправедливости этого мира. Попасть сюда раньше с такими данными было ну просто невозможно…

Но! Самое главное – сейчас меня бы вновь не взяли сюда на работу! Если бы я сейчас вошла и предложила руководству свои услуги, то меня бы с подозрением отвергли. Теперь я была слишком хороша, чтобы работать здесь… И это была не победа. Так, голый неприкрытый факт…

Я обреченно вздохнула и вышла вон с абсолютно пустой корзинкой.

Сам Сашенька и все отношения с ним были хаотичны, подобны молекуле. Никогда и ничего нельзя было предугадать или запланировать.

В тот вечер я не нашла его, хотя простояла под дверями его «мира» два часа. Вернулась обратно, на такси, выпила еще чуть-чуть и уснула, обняв свою несчастную любимую дочь…

Обычно он появлялся внезапно, осторожно стучал в окно, в любое время суток, и я тут же выглядывала, как будто ожидала его за шторкой. Да, так оно и было на самом деле. Я помню, что, внезапно посмотрев в окно, туда в непроглядный мрак, я, как верная собака, уже чувствовала, ведала его присутствие и тихий стук. Я жила этими ночами. Я жила в этих ночах.

И просто любила. Тогда казалось – навсегда.

Сашенька очень расстроился. Он не мог понять – почему?

– Все наладится, Саша. Я попытаю счастья в другом месте. Тебе же не нравилось, что мои руки пахнут рыбой…

– Ты только не пей сейчас, ладно? А то опять все зря… Я прошу тебя! Слышишь? Я…

– Не буду, – фальшиво обещала я, помня, что за диваном стоит недопитая бутылка вина, которую можно будет допить после его отъезда…

Допить и провалится в добрую страну, где я еще не потеряла былого величия. Допить и поговорить с умным человечком – с самой собой. «Словно будет жизнь как там, где давно уже я не был…»

Сашка осторожно протянул мне двести рублей в знак высочайшего доверия и уехал на неопределенный срок.

Глава 9

На радио без устали крутили рекламу: требуются продавцы в элитный магазин джинсовой одежды! Собеседования проводятся каждый день с десяти до двенадцати! Девушки в возрасте от 20 до 25 лет! Мы ждем вас!

На третий день я не выдержала и, оглядев себя в зеркало, решила выйти в свет… Мне было ровно двадцать девять, мне было нечего носить, я три года не посещала парикмахерскую, но именно эти обстоятельства и раззадорили меня.

Посмотрим, что мне там скажут?…

Приняв экспресс душ над двумя тазами, я надела джинсы и маечку с «блошиного», которые еще слегка пахли Сашенькиным одеколоном. И это сразу придало мне невыразимой уверенности в себе.

Немного сковывали шаг старые босоножки, но я решила, что во время собеседования спрячу ноги под стол… Мне было весело и жарко, когда я прибыла по указанному в рекламе адресу.

Очень молодой, симпатичный, женатый хозяин магазина отнесся ко мне с пониманием. Он восседал напротив меня в глубоком кожаном кресле своего кабинетика, за стеклянным столом и смотрел прямо на мои босоножки, которые были прекрасно видны через толстое, слегка тонированное, стекло. Я плавно перебирала пальцами ног, словно надеясь, что они на время исчезнут.

Мы разговаривали, а потом он сказал:

– Позвоните нам через два дня?

– Да, конечно. Я позвоню.

– Нам надо подумать…

– Конечно, конечно.

Кому нам? Неизвестно. Но смятения и сомнения в голове маленького директора улеглись таким непостижимым образом, что, когда я позвонила через два дня, мне ответили:

– Приходите. Вы приняты на испытательный срок…

Боже… Уже можно было никуда и не идти. Я ведь пошутила, просто проверила себя…

Но я пошла! Пришла и приступила к работе. И я уже представляла, как я гордо сообщу Сашеньке, которого измучилась ждать, что я теперь работаю в том самом магазине, о котором мы иногда говорили, как о чем-то нарицательном, невозможном в нашей жизни.

Коллектив тут оказался больше спитый, чем спетый. Всего четыре человека и еще хозяйка отдела женской одежды, холостая, злобная, меркантильная волчица.

Она сразу профессионально приметила мою породу, выправку, стать, прикрытые дешевенькой одеждой. Волчица перемеряла на меня всю свою коллекцию нового товара, чтобы знать – как и что будет сидеть на покупателях. И вот тогда… я увидела себя словно в первый раз. Прямо передо мной стояла не я. Девушка с картинки улыбалась мне застенчиво и смущенно, стыдясь своей неуместной красоты. Длинная сутулая волчица злобно оскалилась:

– Снимай, а то привыкнешь, – и заржала конем.

Здесь история моя повторилась полностью. Работала я отлично. Оказалось, что я могу продать все что угодно и кому угодно. Мой план настолько отличался от плана штатных продавцов, что это предпочиталось замалчивать перед маленьким директором. А потом он уехал с женой в Турцию, и не мог знать, как упорно я борюсь за его прибыль и процветание…

Деньги мои давно закончились. Это было особенно трудно переживать в магазине, где одна пара носок стоила целых сто рублей, и покупатели брали их пачками.

Коллеги попивали пивко, обедали в соседнем дорогом кафе, а я перекусывала дешевенькими сосисками, завернутыми дочкой в пакетик, и изнывала от гнетущей жары и духоты внутри магазина.

Мы проводили на ногах всю смену – девять часов. Стульев в магазине не было. На мне была все та же неудобная обувь, и к вечеру ноги распухали так, что стоять на них было уже невозможно. Но я молчала. Я ни разу не сказала, что стоять – это больно.

Однажды, когда девочки допили пиво и оставили пустые бутылки за прилавком, я не выдержала и спросила разрешения – забрать и сдать их… Думаю, это и решило мою дальнейшую судьбу.

Все козыри сразу выпали на пол, а в ладони остался только этот один неверный шаг. Я помню их глаза, когда они поняли, о чем я их прошу. Им никогда не приходило в голову, что бутылки можно сдавать и получать за это копейки!

Зато Сашенька опять был в нирване! Он с такой гордостью приезжал ко мне в обед, так смотрел на меня, что мне уже становилось неловко перед коллегами.

– А я все думал, как люди попадают в такие места на работу? Оказывается вот как! Ты у меня такая молодец! Я горжусь тобой!

Лучше бы он этого не говорил… Не было бы так стыдно.

Долгожданный приезд маленького директора означал только то, что из двух девочек-стажерок снова оставят только одну.

Он закрылся в своем кабинетике со старшим продавцом – Гошей, просмотрел все цифры в отчетах, посчитал прибыль, принесенную и мной в том числе, подумал.

О чем они говорили там? Уверена, именно о бутылках, которые я сдала, чтобы купить хлеба и сигарет…

Маленький директор был тактичным и стеснительным человеком, ему было стыдно отказывать людям. Вот почему он позвал меня в кабинет, выпроводил Гошу и сразу покраснел.

Этот человек был моложе меня, говорил со мной на «вы», и речь его зазвучала примерно так:

– У нас молодой сплоченный коллектив. Я должен учитывать их пожелания при приеме сотрудников… Они решили, что лучше оставить Ольгу. А вы, такая серьезная… Вам будет нетрудно найти другое место работы, более солидное…

Честно? Я бы и сама не осталась там. Мне не нравилась эта беготня между джинсами и носками по узким душным проходам магазина.

Но перед глазами, помимо моей воли, поплыли слайды тех дней, когда я с воодушевлением собиралась каждый день на работу, мылась в тазах, стирала и выветривала свои вещички, чтобы запах сырости не выдал моего происхождения. Вспомнила, с каким отличным настроением встречала меня дочь, гордая за то, что ее мама работает в престижном месте, и что мы больше никогда не пойдем на «блошиный»…

Что и говорить, формулировка отказа прозвучала более, чем странно! Она звучала невероятно, неправдоподобно, чудовищно! Гоша испугался здоровой конкуренции? Новая Оля подлила масла в огонь???? Оли преследовали меня… Они были повсюду!

Маленький директор выложил передо мной круглую сумму стажерских денег и был таков… По магазину раздавался щебет его молоденькой жены, загоревшей и обнаглевшей после поездки в Турцию…

Как? Нет, правда, ну как попасть в этот круг? Ведь бывают же исключения из этого глупого правила! Вот сейчас, на улице, или в магазине, ко мне подойдет кто-то и скажет:

– Привет, а я ищу тебя столько лет! Где же ты была? Пойдешь со мной в вечность?

И все… И все это дерьмо закончится! Я сделаю всего лишь один шаг и сразу стану – леди, дамой, женой.

Он возьмет меня за руку, посадит в дорогой серебристый автомобиль, тонко пошутит, улыбнется ошеломительно.

А утром… не выставит меня за дверь, даст ключи от квартиры, сердца, сейфа…

Я уверена, так бывает! Нет, правда, только так и бывает.

А иначе, зачем тогда жить???

Сейчас я думаю, что только вера в чудеса и помогла мне выжить в те бессовестно-черные дни. Сейчас я могу спокойно покупать вещи у той самой волчицы, которая так смело щерилась, опираясь на свой достаток. И она продает их мне, совершенно не узнавая меня… Предлагает мне сорокапроцентную скидку и подобострастно заглядывает в глаза. Но я-то ее прекрасно помню! Она давно выехала из того магазина и торгует в совершенно другом месте, платит бешеные деньги за аренду помещения и платит неизвестно чем за одиночество, бездетность, отсутствие перспектив… Я люблю смотреть на нее, думая о своих детях и о своей замечательной жизни. Да, я стала злой, очень злой с теми, кто напротив. Стерва… такая же, как эта волчица.

Глава 10

Когда Сашенька заехал в магазин, ему сказали, что я там больше не работаю…

Он примчался ко мне, перепуганный не на шутку, что я уже могу и повеситься. Он, как никто другой знал, что я склонна к суициду.

К своему великому облегчению, он нашел меня пьяненькой, но веселой. Здесь же, в нашей комнатушке, сидела и моя мама, и Ирина с «блошиного». С Ириной мы общались уже давно, но в гости она пожаловала впервые. Высокая крашеная блондинка, страшная, как моя жизнь. Но очень добрая, и самое главное – понятливая. С ней было легко.

В общем, Сашенька внезапно попал на автопати, в честь того, что «все мы здесь сегодня собрались». Я немедленно усадила его на пол, где мы и праздновали, в самый центр импровизированного стола. От меня не ускользнул завистливый взгляд Ирины, которому я не придала тогда никакого значения.

– Вот он, мой Сашенька, о котором я так много тебе говорила! – хвастливо сообщила я Ирке и приобняла его за плечо.

Саша даже не вздрогнул от такой наглости.

– Да я уже видела его пару раз на рынке, правда издалека, – медленно ответила Ирина.

– Не пьет, не курит, – продолжала волынку я, – А как пахнет! Чудо ты мое!!!!

– Отчего же, я, пожалуй, выпью! Знаешь, а мне сказали в магазине, что ты там больше не работаешь! – провел он классическую рокировку и выпил залпом полбокала вина.

– Да, Саша, выперли меня оттуда. Говорят – рылом не вышла, – бесстрашно парировала я.

А ведь он мог встать и уйти. Но какая-то неведомая сила держала его на полу, рядом со мной. Жалость. Определенно, она называлась – жалость.

– Шурик, сколько ты будешь ей мозги компостировать? Ты ведь женат, – подняла мама свою любимую тему, но, поймав мой звериный взгляд, сразу успокоилась. А вдруг я ей больше не налью?

Мы долго просидели в ту ночь. Саша дважды бегал за винцом и пивом, закусками да сигаретами. Он словно чувствовал, что мне сейчас жизненно необходимо отогреться душой, пусть и в такой разномастной компании. И он ни разу не сказал мне свое твердое: не пей.

Потом все ушли. Иринка добиралась самостоятельно, а маму мы посадили на такси. Доча легла спать. Сашенька завел свой «Жигуль», и мы отъехали всего лишь метров на двести, чтобы побыть вдвоем. К собственному удивлению я была абсолютно трезва.

– Саша, мне мать привезла телефон и адрес пекарни, где требуются сотрудники. Ну, пекари. Можно без опыта работы. Завтра поеду, узнаю, что к чему. Не буду больше ходить в эти элитные места. Мое время еще не пришло…

– Сходи, конечно, – прошептал он и закрыл мой рот долгим поцелуем.

А печь булочки меня тоже взяли! Да я была вообще нарасхват в этом странном городе брошенных невест. Самооценка росла, как на дрожжах, и появлялось новое ощущение – что это я выбираю, куда и когда мне идти…

Медленно наступала осень. Потянулись тягостные серые дни, когда так холодно и странно быть одной. Тягучие последние закаты в память о жарких ночах, проведенных с Сашенькой на берегу реки, томили своей короткой опоздавшей вспышкой. И я уже знала, что ничего не повторится вновь…

В передвижения тел бесцеремонно вмешивался редкий колючий дождь. Стекали капли с поникших прядей моих волос. Но коснуться Сашиного плеча стало так же трудно, как укусить близкий и недоступный локоть… Мы отдалялись?

Определенно… Холода спугнули многих влюбленных, когда перестало быть возможным просто быть на теплом песке.

Сашенька с головой погряз в трудностях мебельного бизнеса, потерял часть клиентов, и познал первые серьезные ссоры с женой. Я не смела ему мешать. И теперь, когда мы встречались, то все больше говорили, нежели прикасались друг к другу. А если я протягивала руку, чтобы положить ее ему на колено, то он испуганно убирал ее так, как если бы я могла сделать ему больно.

И только потом, спустя время, он признается, что бежал не от меня, от себя… Что ж, несмотря на все, не видя всего, а лишь остро чувствуя, я проживала каждый отпущенный мне день с терпеливой любовью. Ибо знала – все получится именно так, как я хочу. У меня не было сомнений. Я знала – Сашенька уйдет от жены ко мне. Аминь…

Печь булочки было более, чем забавно. Это происходило по ночам. Нас оставляли вдвоем с Ларисой, профессиональным пекарем, и мы «зажигали» с ней по полной программе!

Я шутила, рассказывала разные байки, она смеялась, резво месила тесто. Потом я резала его на порционные части, и мы набивали их орешками, изюмом или творогом.

Булочки укладывались ровными рядками на железные листы и отправлялись в огромные печи. У меня все руки были в шрамах от ожогов об эту печь!

Через двадцать минут – они выплывали оттуда, румянобокие, пушистые, аппетитные. Мы щедро посыпали их сахарной пудрой, что придавало им абсолютно оптимистичный вид. Затем откушивали по одной – две, и принимались за следующую партию.

Сюда тоже наведывался Сашенька. Они приезжали целой бригадой, голодные после своего мебельного труда. И я радостно скармливала им весь брак, тот, который имел отклонения в весе, причем в любую сторону. Лариса смотрела на это весьма снисходительно.

Но еще забавнее было уходить утром домой, после того, как смену и булочки принимала хозяйка пекарни, сама белая и пушистая, словно зефир.

Мы переодевались и почти легально выносили с собой заранее приготовленные пакеты, перегруженные теми же булочками. И каждый из нас делал вид, что это пакет-невидимка. Хозяйка лишь иногда ревниво поглядывала на них, но спросить о начинке не решалась… Она знала, что лучше разрешить украсть немного, чем потом полностью менять персонал из-за собственной жадности. В общем, дело шло.

Но вездесущая проруха настигла меня и здесь… Однажды, в нашу смену, кем-то были перепутаны мешки с мукой. Вместо муки высшего сорта нам оставили первый серенький… Как объяснила «подкованная» Лариса, на этой муке выпечь булочки будет весьма и весьма проблематично, так как сразу меняется и внешний вид, и цвет, и затраты муки удваиваются… В ту ночь мы выбросили ровно половину продукции за окно… местным собакам. И вылетая в окно, они звонко постукивали о фундамент пекарни. Но мы были уверены, что эта ошибка, причем не наша, будет списана с наших счетов.

Удивление началось утром, когда хозяйка-зефирчик в гневе затребовала с нас деньги за перерасход муки! И как мы не пытались объяснить ей все свои проблемы, она оставалась непреклонной. Ее наглость выросла до космических масштабов, когда она заявила:

– Я знаю, вы продали муку кому-то за полцены! В общем, деньги на стол!

Это был шок. Деньги мы, конечно, вернули, и с того дня, а вернее ночи, нас стали запирать под замок на всю смену, словно прошкодивших собак… Булочки больше не получались румяными и пышными… сломалось радио и покинуло чувство юмора…

Потом я поняла, что я беременна от Сашеньки… Сказать ему об этом – означало потерять его навсегда. Он не хотел и не любил детей, всех, за исключением, возможно, только моей Машки.

И вот я отстаивала ночи напролет в жуткой жаре и духоте, ощущала свои отекшие ноги, тошноту, подступающую к горлу, и улыбалась при этом. Я представляла, каким будет счастьем – взять на руки сына с огромными карими глазами, такими же, как у маленького олененка.

Вот что держало меня на плаву в те тусклые серые дни. Вот когда я впервые страстно захотела сына от любимого человека. Но Бог отмерил для меня другую любовь и другого сына, и дал другое время для этого…

Как обычно, однажды утром, вполне ожидаемо, меня пригласила к себе наш зефирчик и предложила оставить рабочее место…

– Наши продажи резко упали, нам больше не нужен такой большой объем продукции. Лариса будет работать одна. Ну а ты… легко найдешь себе другое место.

И снова этот звон разбитого стекла под ногами, и снова эти призраки надвигающегося голода. Настоящего голода, когда делишь хлеб на порции, растягивая их на весь день…

Отчего они думали, что мне все так легко дается? Может, стоит присмотреться к себе повнимательнее? И для меня действительно все легко?

– Я хотела взять здесь торт для маминого дня рождения… Можно?

– Возьми, из расчета отдашь деньги.

Глава 11

Я заказала девочкам из дневной смены роскошный киевский торт. Белый, высокий, славный! И он обошелся мне в целый недельный заработок. Но я ни о чем не жалела. Я так хотела удивить и обрадовать свою маму…

Торт ожидал меня следующим вечером у дверей пекарни. Я бережно забрала огромнющую коробку, улыбаясь при мысли, что мама никогда в жизни не видела, не ела и не получала такого дивного именного торта…

Я помню, что у меня даже не осталось денег, чтобы прикупить бутылочку. Но я подумала, что мама сама позаботится об этом.

И вот уже я вновь еду в эту жутчайшую общагу, где по коридорам громыхает пластмассовыми каблуками страшный монстр, уродливое порождение нашего общества – Танька, женщина без царя в голове.

Но далеко не это беспокоило меня… Мама. Как я ей скажу, что вновь осталась без работы? Разве она поверит этой дурацкой истории про сокращение продаж и перетасовку с мешками муки? Думаю, надо просто сказать ей, что я нашла место получше и буду туда перебираться.

Нет, лучше вообще ничего пока не говорить… Да, но как же тогда осторожно спросить у нее денег? Наврать про задержку зарплаты? Точно…

Гадкая Танькина усмешка настигла меня сразу, как только я вошла в коридор. И это придало мне такой недостающей уверенности в себе. Борьба всегда оживляла меня. Я тоже улыбнулась ей и постучала в мамину дверь.

Там раздалось какое-то позвякивание, тихий шорох, затем нерешительное пошаркивание и, наконец, смущенно-испуганное:

– Кто?

– Я, мам!

– А, сейчас…

Она завозилась ключом в замочной скважине, и я сразу почувствовала, что она уже «хороша» с самого утра.

Зачем ей этот торт? Ей бы сейчас холодного пива! Я растерянно повертела в руках коробку, понимая, что совершила глупость.

– Привет. Ты не на работе сегодня? – начала мама свой допрос с порога. Я торопливо втолкнула ее внутрь и прикрыла дверь.

– Тебе обязательно вводить в курс дела всех соседей?

– А кто там есть? С Танькой мы теперь дружим, она и так все знает… Че в коробке? Подарок? – деловито осведомилась она.

– Торт. Девочки на работе сделали, специально для тебя. С днем рождения, мамуля!

– Торт??? На хрена мне торт? Ты что не могла матери подарок нормальный купить?

За дверью протопали шаловливые Танькины ножки… Раздался ее смех. Танька считала меня ничтожеством, которое не любит собственную мать. Естественно, это знание было получено от самой матери… И этого нельзя было изменить. Мама неправильно выбрала себе союзника, как поступала, в общем-то, всегда. Любой встречный-поперечный казался ей ближе и роднее, чем собственная дочь. Мама готова была снять для них последнюю рубаху. Но вот только для чего она это делала? Хотела показаться хорошей? Но ее не считали хорошей. Она производила впечатление несчастного навязчивого человека, любящего выпить. Перед кем она замаливала свои грехи?

– Мама, я думала тебе будет приятно…

Но говорить с ней было бесполезно. Она шумно отпила пива прямо из бутылки и протянула мне полный стакан какого-то вина. И сразу, с первого глотка, я поняла, что попала в новый неопределенный запой. А для запоя требовались деньги. Торт тоскливо стоял на столе, так и не открытый никем. Я, осмелев после выпитого, перешла прямо к делу:

– Мам, мне деньги нужны.

– Нет у меня, – икнула она. – Пусть твой ненаглядный Шурик тебя содержит! У тебя работа есть. Зачем тебе?

– Надо пройти медкомиссию, – сама удивилась я своей находчивости. – Для пекарни.

– А скоко она стоит?

– Триста рублей.

– Ни х… себе! – возмутилась мама.

Но тут же полезла в какой-то шкафчик и оттуда, из какой-то коробочки миру явились сто пятьдесят рублей собственной персоной.

– На вот тебе сто пятьдесят. Вторую половину возьмешь у Шурика. У меня больше нет. Поняла? Будешь пить еще?

Я подумала, что можно и выпить на дорожку, а потом отправиться домой и там продолжить неторопливый банкет в свое удовольствие. Может и Сашенька приедет? Надо бы сказать ему про беременность… Но, как произнести это вслух???

Я уже говорила, что наступила та самая ранняя осень, когда еще возможно возвращение лета. И оно вдруг вернулось, коснулось моего плеча теплым, пушистым крылом. Именно этот вечер оказался на редкость уютным и щедрым.

Сначала я выпила с мамой, потом ругнулась с Татьяной, уходя по коридору в свою собственную даль.

По приезду домой, я сразу зашла в магазин и купила своего любимого крепленого красного вина, сразу две бутылки, чтобы не бегать потом, не суетиться и не будить «добрую» соседку. Ольга ведь так и воевала со мной, несмотря на то, что я сделала мелкий ремонтик синего обшарпанного коридора, отмыла раковину и плиту. Ольга лишь оттаяла на мгновение, но потом вновь окаменела. Совсем недавно она пожаловалась хозяйке моей комнатки, что я веду непристойный образ жизни, ухожу невесть куда по ночам и принимаю в доме мужчин, что само по себе аморально.

Что ж. Вследствие ее «забот», я имела долгий и нудный разговор с хозяйкой, которой я и так задолжала денег за два прошедших месяца. Хозяйка, женщина из тех, кто и коня наскоку… и в горящую избу… со мной не церемонилась и поставила ультиматум: либо деньги в течение месяца, либо всего хорошего в течение сорока восьми часов…

И, несмотря на всю эту мишуру, вечер был уютным. Я приоткрыла свое единственное окно, покуривала в него, слушала музыку и думала: как хорошо, если бы и Сашенька появился непременно сегодня.

И надо же… он появился. Он постучал в окно именно в тот момент, когда я выпила больше половины первой бутылки и была в отменном расположении духа.

– Привет, заходи, – поманила я его рукой из-за шторки.

Он сразу вошел, зная, что дверь моя не заперта, присел рядом и внимательно посмотрел мне в глаза.

– Что случилось?

– А что могло случиться?

Я испуганно посмотрела на него, пытаясь понять, о чем именно идет сейчас речь.

– Я был в пекарне. Тебя там нет. И сказали, что уже не будет. Ты, может, сразу повесишься? Чего тянуть-то? Ты сама понимаешь происходящее? Почему это происходит именно с тобой? Объясни!

Сашенька принялся трясти меня за плечи, буквально изгоняя из меня всю мою благость, нагнанную половиной литра спиртного.

– Суворов, не тряси меня так! Я беременна! – сказала я. Сказала и испугалась. – От кого? – растерянно спросил он.

– От тебя… от кого же еще?

– И что ты будешь с этим делать???

– Как что? Рожать! Я ведь люблю тебя… И ты об этом знаешь.

– Так, стоп! Не надо мне сейчас о любви. Как ты собираешься рожать, где жить, чем кормить его?

– А ты разве мне не поможешь? – обиженно-тихо спросила я.

Но мне был безразличен его ответ на этот вопрос. Ни за что на свете я бы не отказалась от ребенка, которого подарил мне Сашенька.

– Так, я ничего не хочу знать об этом. Я даже собственной жене запретил рожать. Мне сейчас не до этого! Понимаешь ты или нет? И ты еще все время пьешь. Каким будет этот ребенок? Ты что, собралась подавать на алименты? Куда ты пойдешь с этой справкой? Я же официально нигде не работаю. Дура ты!

Внезапно он обнял меня за плечи, прижал к себе, потом резко оттолкнул и направился к выходу.

– Прощай, – сказал он у самой двери. Но когда наши глаза встретились, он испугался – столько боли стремилось к нему из меня через этот взгляд.

– Если наутро выпадет снег, значит, я умерла. Ты узнаешь об этом первый.

Я опустила глаза, он ушел, быстро, отчужденно, далеко.

А наутро безо всякой причины, после оглушительного тепла, действительно выпал снег… Именно в этот день тетя Аня давала мне дельный совет про соседнюю больницу.

И я приняла решение, сразу после запоя отправится туда на поиски счастья.

Сам запой округлился ровно в одну неделю… со дня выпавшего снега.

Я наивно позвонила Сашеньке, думая, что он испугается и вспомнит о моем предупреждении.

– Ты видишь? Выпал снег, – робко намекнула я на свое отчаяние.

– Ну и что? – бодро ответил он. И этот его ответ стал отправной точкой моего загула.

Глава 12

Я помню, как легко раздобыла деньги для этой цели… Очень кстати, меня впервые посетил знакомый, так называемый, телемастер Олег, тоже родом с «блошиного». Мы часто занимали место рядом с ним и его коллегами. Он явился внезапно, предложил проверить исправность телевизора, в котором, честно говоря, мало что понимал. Увидев мое запущенное состояние, он сразу же принес бутылку из магазина, а потом, вдруг, предложил поехать к нему в гости. Он так просительно заглядывал мне в глаза… От него шли волны такого понимание и заботы, столько нежности было в его движениях, что я совершенно неожиданно для себя согласилась… И через час мы уже были в его «малосемейке» совершенно одни с выпивкой и закуской. Я много говорила в ту ночь с Олегом, небритым, одиноким, неухоженным человеком, с которым я не стала бы даже стоять рядом в трезвый погожий день. Но тогда были ураган, шквал, цунами, горе! И эта соломинка показалась мне настоящим спасением. Надо сказать, что я, видимо, правильно подбирала слова, потому что к утру, он снабдил меня четырьмястами рублями денег и отправил домой на маршрутке.

Где-то в эти же дни, у меня началось кровотечение. И я потеряла ребенка, подаренного мне Сашенькой…

Я теперь со злостью думала о нем. Я ненавидела его за то, что его не было здесь, рядом, и он не мог ни видеть, ни знать, как я страдаю. И эта ненависть придавала мне небывалую силу!

Но Сашенька все знал. И он уже готовился к решительному шагу. Он замыслил свое возвращение.

Бутылочная круговерть осела ровно в срок, и я отправилась валонтерить в соседнюю больницу. Там действительно требовались санитарки и не было никакого фейс-контроля. Брали всех, но не все выдерживали. Женщины теряли сознание при виде крови. Ведь санитарки требовались не куда-нибудь, а в самое сердце больницы – оперблок. Прямо туда, где режут людей, спасая им жизнь…

Старшая медсестра, Нина, женщина суровая и удивительно похожая на мою бывшую свекровь, спросила с ходу:

– Крови боишься? Выносливая?

И при этом она так посмотрела на меня, что я задумалась… А боюсь ли я крови? Нет, я ничего не боялась… Никогда. Или делала вид???

– Нет, не боюсь. Мне очень нужна работа. Когда я смогу приступить?

– После медкомиссии, – отрезала она. – Иди в регистратуру, там тебе все объяснят.

Если ты работаешь в медицине, то ты становишься ближе к раю. Это так. Ты попадаешь в первый список внеочередников и многие процедуры, отныне, для тебя становятся бесплатны. Я никогда в жизни не проходила медкомиссию так быстро. Ровно через два дня я пришла на работу к семи утра, как все…

Сначала все было путано и непонятно. Первым делом мы повезли куда-то железные «биксы», как оказалось, это были тканевые комплекты для проведения операций. Их требовалось ежедневно стерилизовать. Мы долго возили эти железные коробки на большой тележке туда и обратно, той самой, на которой я буду потом катать больных и умерших людей…

Операции начинались в десять утра. Нас, санитарок было всего две на четыре операционных стола.

В первый день, укутанная в косынку, маску, халат, брюки, бахилы, я сразу же провалилась в пелену коротких перебежек от стола к столу. И если бы не вторая санитарка Машка, я бы вообще заблудилась там.

От нас требовалось немного: принять, проводить к столу, уложить и крепко-обреченно привязать каждого больного, подержать его за руку в качестве искреннего сочувствия; открыть и подать железный «бикс»; завязать халаты врачам и медсестрам; забрать и помыть все использованные инструменты; подобрать, собрать, сложить в баночки вырезанные, иногда упавшие на пол, человеческие органы; подписать каждую баночку и залить орган формалином; вытереть с пола кровь, моментально обработать операционный стол для следующего пациента; и вновь крепко-обреченно привязать его; помнить на каком столе что оперируют; вынести кровавый мусор, вылизать операционную, промыть все инструменты; вдохнуть, выдохнуть и… начать все заново. Завтра, а может быть и сейчас, если случится что-то непредвиденное… Здесь был не рай, но и не ад. Я впервые оказалась в таком месте, где мое присутствие было действительно необходимым. И здесь меня и любого из нас было трудно заменить. Здесь явно главенствовал командный дух, близкий и родственный духу театральному, а это всегда привлекало, притягивало меня. Конечно, в больнице было и много закулисных интриг, споров, обид, сплетен. Здесь велась постоянная война за повышение разряда и увеличение зарплат. Медсестры, пытаясь потешить свое самолюбие, с удовольствием измывались над нами, санитарками, показывая свою образованность и значимость в этом медицинском мирке. Но так было только до тех пор, пока врачи не начинали делать то же самое с ними. Тогда санитарки благодарно поглядывали на врачей из-под марлевой повязки. Только профессиональные врачи могли точно знать, как тяжел и незаменим труд простой санитарки.

Глава 13

Я быстро втянулась в этот маскарад. Мое тело, изнывшее от безделья, благодарно принимало каждый шаг, наклон, прогиб. Я любила работать физически, потому что тогда ничто не мешает спокойно думать о своем, о главном и самом дорогом.

Моя дочь продолжала ездить в школу с двумя пересадками. Она пошла уже в четвертый класс, и мне было неприятно, что время летит так быстро и бестолково. Я редко задумывалась о своем собственном возрасте. Мне казалось, что это так неважно и так далеко еще до той поры, когда возраст ограничит мои возможности. И, тем не менее, на нас неизбежно надвигалось мое тридцатилетие.

Тетя Аня частенько заходила ко мне, спрашивала, нравится ли мне моя новая работа, и, получив утвердительный ответ, с удовольствием удалялась. Ей было приятно, что она оказалась нам по-настоящему полезной.

Время шло. Уже близилась зима, лютовал ноябрь. Соседи по дому медленно меняли свое мнение обо мне. Прямо на их глазах я чудесным образом превращалась из алкашки в просто одинокую мать, которая трудится с утра и до вечера ради любимой дочери. Чудны дела твои, Господи…

На самом же деле ничего не менялось… Я не пила лишь потому, что у меня не было денег. Мы жили на сумму, которую выручила моя дочь, продав трехлитровые банки соседям, да на то, что мы наторговали в прошлые воскресенья на «блошином». Мой трезвый рассудок понимал, что до зарплаты еще далеко, а сама зарплата – 360 рублей, сумма попросту смешная. Вот почему я пока не пила…

* * *

А тем временем…

Санитарка Машка оказалась презлобным объектом. В свои восемнадцать лет она так лихо научилась плести интриги, что я сама дважды чуть не попалась на эту удочку.

Маша жила с довольно молодой мамой, которая изрядно выпивала и постоянно приходила в больницу клянчить денег у дочери. Естественно, что сама Маша была настолько издергана своим прошлым и настоящим, что ее нервная система вспыхивала как спичка от каждой поднесенной искры… Ей повсюду виделись враги и привидения, и она мечтала быть тут только первой, лучшей, самой умной и самой красивой…

В принципе все так и было. Машкин стаж в больнице исчислялся годом. А это очень большой срок для того, чтобы точно знать, какой инструмент предназначался для той или иной операции. И многие медсестры порой спрашивали у Маши вполне очевидные вещи. Но Маше все мерещилось, что кто-то, а в данном случае я, отберет у нее пальму первенства, и ее, без того страдающее самолюбие, начнет страдать еще сильнее. Маша была как маленький злобный тараканчик, у которого каждый из нас в детстве отрывал лапки. И сколько их не отрывай, он все равно будет ползти в заданном направлении.

На этот раз я не стала церемониться, ибо мы играли на равных. Я начала с Машей тихую дружбу, держа за спиной кулак. Первый сигнал об опасности настиг меня, когда старшая медсестра, Нина, произнесла вот это:

– Маша говорит, что ты плохо убираешь операционную, она перемывает за тобой полы… Если так будет продолжаться, придется тебя отправить домой! Она итак устает, на ней же еще и травматология числится.

– Нина Викторовна, это не правда. Я все убираю нормально. Маша просто злая…

– И, тем не менее, она работает у нас год, а ты всего месяц… Кому я быстрее поверю?

За что взъелась на меня Машка? За хорошую память? За быстрое тело? За отменное чувство юмора? Но в любом случае, она это сделала зря, потому что никто не стремился затмить ее. Моего имени до сих пор не помнил ни один врач, тогда как ее имя звучало на каждой операции, как заклятье. Мне просто было наплевать на это.

В раздевалке, после одной из смен я тихо сказала Маше:

– Послушай меня внимательно, маленькая дрянь… Я не знаю, чего ты добиваешься, но если я еще раз услышу твой голос за своей спиной, я смогу доказать, что ты клевещешь на весь персонал, и воруешь из больницы абсолютно все, включая легкие наркотики при помощи Ольги, твоей подружки медсестры. Я видела. Ты меня поняла???

Машка резко побледнела, прищурила свои зеленые глаза, затаила на меня такую злость, что я испугалась. Но она притихла, месяца на полтора…

Тут же работала завхозом и Людок. Душа-девица, одинокая мама двоих сыновей. Вот это был человек! С Людком я отводила душу в редкие минуты отдыха. Но Людмила тоже попивала, за что потом и была уволена с работы, сразу после моего ухода…

Сашки не было три недели, и я стала привыкать к его отсутствию. Теперь, когда я точно знала, из чего состоит человек, то стала меньше верить в бессмертие души и в высокое предназначение самого человека. Я стояла и совершенно спокойно смотрела на пульсирующее чье-то сердце, на вырезанную перитонитную кишку, еще пукающую, но уже лежащую у меня на поддоне или на почку человеческую и думала теперь только об одном: как зыбка и бренна наша жизнь. Вот сейчас этот молоденький хирург, возомнивший себя Богом, сделает всего лишь одно неверное движением скальпелем и все…

И только одно обстоятельство здесь могло наверняка спасти пациента от беды – красивое тело. Если больной, а точнее больная была красива, то ее резали осторожно, с особым усердием, боясь изуродовать или испортить все дело.

Раз в неделю, по больнице блуждал экстренный вторник, день, когда по городу дежурила наша больница. Это означало, что целые сутки именно в нашу операционную привозили всех, кто попал в серьезную беду, и кому, возможно, предстояло умереть именно в этот день.

В эти вторники мы заступали на работу так же как всегда, в семь. Работали с плановыми и внеплановыми больными. День последовательно переходил в ночь. Мы работали и ночь, практически без сна, и потом были обязаны достоять до шестнадцати часов следующего дня… Мы – это две-три санитарки. Комплект врачей, медсестер, и биксов менялся за этот период дважды.

Это было непросто. И многие ломались именно в такие дни…

В тот вечер к нам по «скорой» поступил мужчина с внутренним кровотечением и болями в брюшной полости. Его привезли в операционную, лично я надела на него бахилы, провезла к операционному столу на каталке. Я хорошо запомнила его багровый цвет лица и неприятную обреченность во взгляде. Мне почему-то подумалось, что этот человек непременно сидел дома и смотрел телевизор, когда внезапно почувствовал легкую боль. Потом он долго думал: вызывать ли ему врачей, или просто принять таблетку???

Мужчине дали наркоз. Врач приступил к операции.

И вот дальше началось непонятно-неприятное. Кровь из разрезанной брюшной полости вытекала без остановки, и я не успевала вытирать эти липкие страшные лужи. Но врачи не могли найти место, откуда именно течет бесконечная кровь.

Лицо мужчины становилось все бледнее, он уже напоминал тетрадный лист, выцветший от времени. Наконец, хирург нащупал источник и зажал его своими руками. Среди присутствующих врачей не могло быть сосудистого хирурга… Это был не наш профиль. Было принято решение вливать в больного кровь и срочно звонить сосудистому.

Я все бегала туда и сюда, вытирала лужи, подавала чистые салфетки и полотенца… Мне казалось, верилось, что все идет как по маслу, то есть, так как надо.

Сосудистый приехал только через час, и все это время врачи по очереди держали открытую артерию.

Приехавший хирург «поколдовал» немного над больным, артериальное давление которого составляло при этом сорок на двадцать, а пульс то начинал пропадать, то снова появлялся. Надежды оставалось очень мало. И вдруг, я ясно поняла, что смотрю сейчас на человека, который непременно умрет…

Так и вышло. Он умер прямо на столе, уже под утро. Меня попросили накрыть его, и он еще долго лежал там, в операционной, пока за ним не пришли работники морга… Каталка с грохотом покатилась по пустому коридору, мимо палат и дверей тех, которые еще живы.

Но ведь до этого он просто смотрел телевизор… Мурашки побежали у меня по телу. Именно в тот момент я поняла, как это важно – любить и прощать людей, пока они еще живы…

В ту ночь непрерывно шел крупный, густой и такой красивый снег… Я могла видеть его каждый раз, как только поворачивалась в сторону окна, куда заглядывал большой старый фонарь. И новая молитва к Небу родилась у меня. Я просила небо, чтобы оно сберегло мою дочь, которая спала сейчас совсем одна в сыром двухэтажном домишке. Я так захотела сейчас же обнять ее, что у меня выступили слезы на глазах.

А еще, я просила небо о том, чтобы он, Сашенька, ни за что, никогда, ни при каких обстоятельствах, не попал сюда, ко мне на стол для срочной внеплановой операции. И Небо услышало меня…

Глава 14

Рядом с той ночью, может через сутки, приехал Сашка. Он явился так, словно его не было один единственный час. Мне было трудно и говорить с ним, и смотреть на него. Во мне что-то надломилось, и Сашенька сразу стал каким-то чужим, другим и почти ненужным.

Мы вышли с ним на улицу под обстрел любопытных соседских взглядов, побрели в сторону заснеженного пустыря. И я всем телом ощущала, что он больше не близок, не дорог мне как раньше. Просто обломок, осколок прошлого счастья…

Мы долго смотрели друг на друга. Я стояла перед ним в своей дурацкой белой шубе, в которой казалась вдвое больше него, и это тоже лишало меня дара речи… Все так нелепо…

Сашке не понравилось ни место моей новой работы, ни мои откровения о человеческой составляющей. Он равнодушно выслушал меня и отправился домой, к жене. Как обычно, ничего не объясняя и ничего не обещая…

Это был шикарный повод выпить…

Получено недавно зарплаты оставалось еще достаточно для жизни, но слишком мало для питья.

Да, я ведь умудрилась временно устроиться еще и уборщицей в соседнее с больницей здание. И я считала, что мне очень повезло! Меня взяли на полставки, и я убирала весь второй этаж, который состоял из пяти кабинетов и длиннющего коридора.

Я делала это через день, сразу после смены в больнице. Часто, в трудах, мне помогала и дочь. Она подметала, а я мыла за ней. И тогда у нас получалось вдвое быстрее. Там я подружилась с секретаршей и даже попросила ее похлопотать за меня перед начальством. Может, найдется какое-нибудь место для меня?

Я забыла на время, что уборщица – это человек невидимка. Тогда же, меня посетила идея – отпечатать на казенной машинке новой «подруги» все свои стихи, сложить их аккуратной стопочкой, сохранить для кого-то…

Но секретарша, которая печатала втрое медленнее меня, сразу мне отказала, и посмотрела так небрежно, что я испугалась… И действительно какие стихи? Какая машинка? Перед ней стояла уборщица со шваброй в руках…

А как мне мечталось стать замеченной начальником этой организации! Как мне хотелось сказать ему, что я готова работать на него секретаршей за более низкую оплату, чем та, что так медленно печатает сейчас за дверями его кабинета. Но начальник хоть и видел меня, но смотрел сквозь… как на стену. И все эти золушкины мечты… Да, пропади они пропадом!

И мои мысли вновь, покорными стадами, возвращались на свой излюбленный круг: Маша, Саша, дом, дорога…

Итак, я выпила в тот вечер, но на работе следующим утром была. Это случилось в субботу, когда мы промывали стены операционной противным хлорным раствором.

И я, дура, имела неосторожность сказать вслух, что у меня болит голова от вчерашних посиделок с подругой.

Чему же тут удивляться, что Машка-санитарка ровно в понедельник растрезвонила всем, что я такая же запойная неудачница, как и мой любимый Людок.

Старшая медсестра сразу же начала принюхиваться ко мне, присматриваться, зачем-то измеряла мое давление, которое всегда оказывалось слишком низким.

– Ты не с похмелья? – учтиво интересовалась она.

– Нет, а с чего вы взяли?

– Да так, в голову пришло…

Честно? Я устала. Я начинала страдать от вечных перегрузок и одиночества. Сашка, который всегда был моей душевной опорой, генеральным стимулом духа, переставал быть актуальным со страшной скоростью. Я изнывала от однообразия и бесперспективности своей жизни. За время работы в больнице я так и не приобрела того здорового цинизма, присущего всем медработникам. Мне по-прежнему было жаль каждого, и каждый человек, попавший в операционную, оставался для меня человеком, а не материалом для экспериментов. Меня передергивало от шуток врачей и медсестер над пациентом, беспомощно лежащим перед ними. Я поняла, как реально страшно попасть на операционный стол, где каждая ошибка врача будет стоить тебе жизни. Там я увидела людей, которых оперировали по нескольку раз лишь потому, что операция была проведена неправильно, и у больного возникало сильнейшее воспаление, требующее повторного вмешательства. Я видела эти страшные, незаживающие швы на теле, по которым будут резать вновь и вновь…

Однажды, после вечерней выпивки, я просто не явилась на работу. И хотя я звонила и предупреждала Нину, что всего лишь больна и меня не будет один день, вся ситуация повернулась именно так, как мне не хотелось. Нину сразу уверили в том, что я либо пьяна, либо с похмелья…

И вот что странно. Несмотря на то, что это было чистой правдой, меня взбесила и эта версия, и моя беспомощность перед ней. Я привыкла к тому, что мне верят.

Когда, через день, я появилась на работе, Нина вывела меня в коридор и сказала:

– У нас тут пьющим не место. Мне сказали, что ты была пьяная, тебя видели. А мы тут крутимся, работников не хватает. Ты понимаешь, что подвела нас? Думаешь, мы тебе замены не найдем?

Мне стало так противно и стыдно, что я не придумала ничего лучшего, чем наброситься на нее в ответ:

– Да вас все не устраивает! Думаете, я держусь за вашу работу? Могу уйти хоть сейчас!

И я действительно ушла… Благо, больница находилась через дорогу от дома. Мне даже выдали расчет, через две недели.

Глава 15

Я вошла в эту зиму настолько отчаянно-одинокой, что слова для того моего состояния подобрать сегодня трудно… В те длинные холодные вечера я была рада любому проходимцу, зашедшему на огонек. Любое общество было для меня лучше, чем это страшное одиночество и безысходность, щелкающие длинным бичом. Любая «крокодилова улыбка» судьбы…

Иногда приезжала мама, и ее бесконечный нудеж доводил меня до помешательства. Для того, чтобы представить то мое состояние достаточно было увидеть, с какой жадностью я поедала принесенные мамой дешевые пельмени, которые мы с дочкой делили на крохотные порции, по восемь штук на один раз… Мы испытывали настоящий не придуманный голод почти ежедневно, и это было впервые в нашей жизни.

Нас подкармливали все, кто только мог. Тетя Аня заходила к нам иногда и приносила то соленые огурцы, то кусочек подпропавшего сала, немного хлеба и иногда – самогонки. Расплатой за еду были долгие беседы с ней о ее прошлом житье-бытье. Они не утомляли меня, а скорее озадачивали своей страшной откровенной наготой. Жизнь тети Ани была невыносимой, начиная с самого рождения… И мне хотелось обнять ее, прижать к себе, потому что она, несмотря ни на что, была человеком и смогла остаться человеком до самой смерти. Тогда я пообещала ей, что обязательно напишу о ней в своей книге. Пусть земля тебе будет пухом, дорогая, добрая, настоящая тетя Аня!

Людок навещала меня после каждой получки или аванса. Она приносила, по-военному: только выпивку и хлеб. Мы подолгу сидели с ней за столом, на котором возвышались только два стакана и бутылка. Люда приходила ко мне вместе со своим младшим сынишкой, ровесником моей Маши. Смышленый не по годам мальчик так трогательно заботился о маме, слушался ее и любил даже тогда, когда она напивалась и оставалась спать прямо у меня на полу.

Он научил мою дочь вязать крючком! И они могли подолгу возиться с пряжей, вывязывая незамысловатые игрушки, пока мы с Людком пытались разобраться во всех жизненных перипетиях. Люда пила все больше. Она уже дважды не выходила на работу по этой причине, и над ней тоже нависла угроза увольнения. Ее прощали только за ее мягкий характер и расторопность на рабочем месте, а также жалели ее детей…

Она рассказывала, что санитарка Машка после моего ухода совсем остервенела, стала бросаться даже на врачей! А недавно умерла Машкина мать… Напилась и шагнула в никуда из окна пятого этажа. И это было так грустно, так неприкрыто больно, что я закрывала глаза от странной ломоты в области солнечного сплетения. У меня не осталось на Машу никакого зла…

Часто забегал телемастер Олег. Он приходил именно, чтобы кормить меня колбасой, прочей деликатесной снедью, которую мог позволить себе приобрести. После банкета мы ехали к нему домой и я предавалась, так называемым, любовным утехам с ним. Кстати, любовником он оказался превосходным.

Я же говорю, я была рада каждому, кто помнил о моем существовании. Вот только Сашеньки не было. И странно-приятно было от этого. Было очень приятно грустить о нем и придумывать себе картины нашей будущей встречи, которая не могла не состояться…

Но я была устроена не так, как другие. Долгому унынию не было места в моей жизни. И я по-прежнему проживала каждый день с терпеливой любовью, ибо чувствовала, что все здесь происходит не зря.

Мы, а вернее я, продолжала торговать на «блошином». Морозы крепчали, с утра температура опускалась до -25. Я не могла знать об этом, ведь у меня не было ни градусника за окном, ни телевизора, который мы продали давным-давно. Я по-молодецки выбегала на улицу с двумя огромными сумками ровно в шесть утра. На мне так и не было зимних сапог, и я оборачивала ноги газетой поверх носков, чтобы не отморозить пальцы. Хорошо, что шуба была исключительно теплой.

Я появлялась на рынке одной из первых, но там уже жгли костры для обогрева…

Я даже и не понимаю сейчас, как могла выстаивать на таком морозе семь часов кряду… Видимо, материнская любовь, видимо, огромное желание выжить…

Все тот же Олег согревал меня самогоночкой, что иногда доводило меня до состояния полного опьянения. Но я всегда попадала домой и с сумкой, и с деньгами… Невероятно, но это было. Было именно так.

Одновременно я пыталась устроить и свою личную жизнь. Тогда не было ни Интернета, ни сотовых телефонов. Народ общался посредством простых рукописных писем, газет, реальных встреч.

Не долго думая, по примеру своей мамы-авантюристки, я подала объявление в газетную службу знакомств, и мне стали приходить письма. Когда я случайно нашла их, спустя десять лет, то слезы умиления и жалости к самой себе напугали мою ироничную дочь. Но в то время они казались мне самыми разумными на свете.

Вот так я познакомилась с Юрой, охранником дорогого казино. Стоит ли говорить, что само слово казино подействовало на меня, как чайное ситечко на Эллочку-Людоедку. В письме Юра сообщал, что он замкнут, скромен, одинок, малоразговорчив. Не проблема. И я позвонила по указанному в письме номеру телефона. Удачей оказалось еще и то, что он жил рядом, на том самом пригорке, под которым стояла наша лачуга. Это именно его многоэтажка гордо возвышалась над нашей убогой нищетой. Сейчас я могу сказать о Юре совсем немного: прост, неказист, малоразвит, сильно зависим от общественного мнения. У Юры было много комплексов, его не любили в коллективе, считали чудаковатым. С ним было совершенно не о чем говорить, а еще он очень любил сгущенку, был жаден и страшно храпел во сне. Но… он имел то, о чем я даже не смела мечтать… Самую настоящую уютную однокомнатную квартирку на девятом этаже с огромной десятиметровой кухней! Ошеломиссимо!!! Это обстоятельство так смутило и обрадовало меня, что я с готовностью прикрыла глаза на все его недостатки, а если быть точнее, то – на него самого.

Глава 16

Мы встречались несколько раз в неделю. Юра даже пытался очаровать мою дочь сладостями и мультфильмами на домашнем видео. Моей Маше, в то время, это могло показаться подлинным раем. Но вот что удивительно, Юра ей никак не нравился, и, откушав печенек под веселых героев «Ну погоди!», она спокойно говорила мне:

– Пойдем домой!

– Маша, а может, останемся? – тихо спрашивала я. – Вдруг это наш шанс? Сколько можно жить под забором? Он хорошо к нам относится, даже обещал помочь с работой. У него знакомый работает директором фотоцентра! Маш!

– Мама, он мне не нравится! Как он может нравиться???

И это означало только одно, моя дочь требовала, чтобы ей срочно вернули Шурика, Сашеньку, вернуть которого было невозможно… Тем временем, самого Юру настигла та стадия влюбленности, когда мужчина уже не желает расставаться с любимой женщиной и готов на многое, для того, чтобы она думала точно так же. Это поставило меня в тупик. Мне стало немедленно жалко его, и я продолжала эти отношения, особенно после случая, когда он заплакал при мне – обо мне. Шрек. Это был Шрек без чувства юмора…

Мои путешествия в его квартиру подарили мне то откровение, что в подъезде их всегда стоит жуткая грязь.

– Почему у вас всегда так грязно?

– Не знаю, никто не убирает, молодежь собирается, семечки, сигареты…

Мой вопрос не был праздным. Когда-то, я имела честь убирать девятиэтажный подъезд. Это был однодневный опыт в такой же однодневной фирме. Два пронырливых молодых человечка собирали через объявление в газете остро нуждающихся женщин, снаряжали их мыть подъезды, включая окна и стены в них, оценивали работу как тридцать рублей в день, остальную сумму, рублей 700-800, собранных по квартирам, клали себе в карман.

Я выдержала только один единственный день… Но мне не забыть того непомерного количества вынесенной грязи и унижений…

Однако, посещая квартиру своего друга и глядя на грязные полы, я подумала… Гей, вы кони мои резвые!!!

В один из дней я набралась смелости и сделала тщательный опрос в Юркином подъезде. К своему великому удовольствию я получила согласие на платную уборку подъезда в тридцати квартирах из тридцати шести! И это было настоящей победой разума над природной застенчивостью!

Один подъезд, по пять рублей с квартиры, умноженные на тридцать – это сто пятьдесят рублей в месяц! А если взять два, три подъезда? Девятиэтажки, как грибы, росли отовсюду, тогда еще не было ни кодовых замков, ни домофонов, и я видела, что работа там для меня есть! Вопрос со Шреком решился сам собой. Он не сумел помочь мне с трудоустройством, и я откровенно заявила, что скоро буду убирать его подъезд. Ссылка на общественное мнение дала себя знать. Юра сразу стал малознакомым человеком, который еще и отказался платить за уборку. Ну и хрен с ним, с Юрой! Работа закипела. Я взяла сразу три подъезда, которые убирала два раза в неделю, всего лишь за два часа. Жильцы с готовностью наливали мне теплой водички в ведро, уважительно здоровались, разговаривали, знакомились.

У меня оставалась уйма свободного времени и сил. Вот почему я взяла сразу еще три подъезда в соседнем доме, которые тоже убирала через день.

На каждый подъезд я завела ведомость, в которой записывала и должников, и сроки оплаты.

Нетрудно догадаться, что на оставшиеся свободные три дня в неделю, я взяла еще три подъезда и бонусом – четвертый, вернее уже десятый, по просьбе самих жильцов.

Пять рублей – небольшие деньги. Их сдавали скорее легко, чем неохотно. Самым приятным оказалось то, что вымытый, сверкающий подъезд действительно менял людей, живущих в нем. Я мыла грязные подъездные плиты с таким удовольствием и азартом, что казалось, они улыбались мне в ответ. Я полюбила свою работу. А новое, наглое ощущение того, что отныне – я сама себе хозяйка, пьянило меня сильнее марочного вина.

Теперь я получала из рук благодарного населения около полторы тысячи рублей, и после больничной зарплаты в триста – это казалось почти миллионом!

* * *

На этом тернистом пути к вертикали власти, была только одна проблема – неудобен был сам путь на работу: с ведром, шваброй и веником под мышкой на виду у всех соседей и прохожих. Я не хотела, чтобы меня видели такой, и чтобы моей дочери говорили, что ее мать – уборщица подъездов…

Эта проблема разрешилась самым чудесным образом. В одном из подъездов, на первом этаже располагались лифтеры. Они занимали маленькую шестнадцатиметровую комнатку прямо напротив лифта. Абсолютно чудесные ребята, которые часто наливали мне воды, разговаривали, или курили вместе.

Один из них, Саша, однажды предложил:

– Послушай, ну что ты носишь эти ведра? Оставляй их у нас, здесь полно места! Можешь и переодеваться здесь! Мы же всегда на работе.

Я сначала отказывалась, это было как-то не очень правильно, но, посмотрев на их широкие улыбки, с радостью согласилась. И вот, начиная с того дня, я ходила на работу нарядная, причесанная, ладная. Потом быстро превращалась в Золушку, быстро делала свою работу, и вновь становилась эдакой принцессой.

Глава 17

Мальчишки из лифтерки относились к моей работе с пониманием. Да и не только они… Ближе к лету я уже выглядела так, словно мне ввели стволовые клетки. Многие мои жильцы предлагали мне встречи, секс, походы в кино, театр. Я часто отказывалась, изредка соглашаясь. Конечно, это ни к чему не приводило, ведь я всегда открывала книгу не на той странице. Все прекращалось прямо на вдохе, ибо это было не то, не то… Не то!

Хотя мечта о принце и серебристой машине, о двери, которая вот сейчас откроется прямо передо мной, устойчиво развивалась, жила во мне.

* * *

О, эти открытые царственные двери! Когда я собирала деньги, какие из них только не открывались передо мной! Особенно манили те тяжелые дорогие, за которыми стоял оглушительный запах роскоши, покоя, уюта и счастья…

Чем-то недостижимым, невозможным казались они мне… Двери в параллельный мир…

Но, я войду в него однажды?

Сашка появился, когда его вовсе никто и не ждал. Он с порога понял, что дела здесь наладились самым непостижимым образом.

– Привет! Как? Что? Рассказывай???

Я ничего не хотела ему говорить, я уже почти не нуждалась в нем, и забыла его! Но он притянул меня к себе, поцеловал жадно и прижал так сильно и больно, что я сразу все ему простила. Легко, будто бы и не было этих четырех месяцев ожидания.

На все мои рассуждения, расчеты и доводы за или против моего нынешнего труда, Сашенька смог выдавить только это:

– Ни фига себе!!!!!!

И в эту «высокохудожественную» фразу было вложено столько восхищения, что сердце мое окончательно растаяло. Сашка стал снова приезжать. Но он стал другим, более сговорчивым что ли, видимо, жизнь немного побила его.

Мой мальчик поведал мне, что его бизнес окончательно пришел в упадок, дела встали, конкуренты раздавили мелкие гаражные мастерские… И теперь уже я покупала продукты, чтобы кормить его.

Нет, все было не так гладко, как могло показаться. Я выпивала. И это опять ставило под угрозу мое существование. В соседней квартире объявилась развеселая квартирантка Римма, с которой мы очень быстро сошлись на почве мелких неудач в личной жизни. Римме было сорок? Возможно. Невысокая, крепкая, крашеная блондинка из деревни, она работала на кондитерской базе и «гребла лопатой» что деньги, что конфеты. Ее взрослый сын бывал у нее наездами, а в основном она бдела одна или вдвоем с молодым любовником, который вот-вот мог уйти к молоденькой продавщице с той же базы.

Именно с Риммой я и выпивала, а так же с лифтерами, жильцами подъездов и просто друзьями жильцов. И именно Римму угораздило отдать мне на хранение три литра чистого медицинского спирта, настоянного на магазинной клюковке…

– Пусть постоит у тебя, а то сын, боюсь, приедет и все выжрет… И на мой день рождения гостям нечего будет на стол поставить.

– Нашла, кому доверить, – тихо прокомментировала ситуацию моя дочь.

Не трудно догадаться, что спирт, непостижимым образом, исчез. И я, и подъехавшая вовремя мама, славно потрудились над этой банкой. Она казалась бесконечной! Но, нырнув в нее однажды, оторваться от нее оказалось невозможным! Я сгинула с лица земли ровнехонько на одну неделю и появилась обратно бледно-синяя, качающаяся на ветру… Мне было так стыдно перед Риммой, когда она пришла однажды за этой самой банкой! Восполнить потерю незаметно я не смогла, потому как уже неделю не собирала никаких подъездных денег. Да и спирт в свободной продаже не наблюдался, Римма раздобыла его на своей базе, желая сэкономить на гостях.

– Да, ты выпила его! Я вижу это по твоей роже! – впервые закричала она на меня. – Как ты могла???

– Римма, я разбила банку, она стояла под столом и я задела ее ногой, нечаянно. Правда…

– Неправда!

Римма была так расстроена, что вылетела вон, даже не потребовав компенсации.

Мы долго не разговаривали после этого, и я опускала глаза при каждой встрече с ней… Но Римма пришла первой, ей было грустно без наших задушевных бесед.

Вся ситуация была приятна только тем, что уволить меня больше не могли. И если я, вдруг, запускала какой-нибудь подъезд, то меня, конечно, вспоминали, костерили, но мечтали вернуть обратно…

Параллельно с основным мотивом, в меня влюбился лифтер Саша, который, кстати, был прехорошеньким и очень нравился мне.

Таким образом, для моего собственного Сашеньки в моей жизни как-то не осталось места… И Сашенька забеспокоился. Уже и не знаю, как это произошло, но, однажды, он додумался до того, что сказал:

– Знаешь, у меня нет никого ближе тебя… Что с этим делать?

И я буквально физически почувствовала, что теперь ответственна за того, кого внезапно приручила…

– Что? Ты серьезно??? Приходи ко мне жить…

Глава 18

Ближе к весне моя работа стала уже почти бизнесом. Я решила, что вполне могу нанять двух уборщиц, которые будут работать вместо меня, а мне останется только собирать деньги и выдавать им «зарплату». Можно просто увеличить количество подъездов. То есть, я захотела совсем ничего не делать и воплотила свою идею в жизнь.

Одной из помощниц стала Людок, которая убирала подъезды рано по утрам или в выходные, а вторую девочку, Олю, я нашла во дворе, в соседнем доме. И все шло неплохо, даже можно сказать – хорошо.

Я приходила в подъезды, контролировала чистоту, собирала деньги и выплачивала «зарплату», остальное тратила, как хотела. И все чаще пропивала…

Однажды вечером ко мне постучали. Этот стук был хорошо знаком мне, и не оставалось никаких сомнений, что там, за дверью – Сашенька. Но обычно он стучал в окно, дверь всегда была открыта.

Я выглянула в коридор и увидела его на пороге с двумя большими сумками в руках.

– Саша? Ты чего?

Но нежный трепет выдал – вот оно, свершилось! Сашка пришел ко мне жить. Свершилось то, о чем я так долго мечтала, что устала мечтать и даже устала ждать…

Странно, но я не испытала никакой радости, никакого восторга от собственной победы. Я смотрела на него и напряженно думала: «Где он будет спать? Ведь у нас совсем нет места…»

– Я пришел к тебе жить. Ты рада? Ведь ты этого так хотела…

– Ну конечно рада! – бодро ответила я и пропустила его в комнату. Когда сбываются наши мечты, мы, как правило, к этому совершенно не готовы. Мы не знаем, как реагировать, что думать или делать, куда усадить эту самую мечту и чем ее накормить. И мы совершенно напрасно думаем, что представить и потрогать – это разные вещи. Нет, это одно и то же, все зависит только от силы нашей мечты. Я так сильно когда-то хотела видеть Сашу рядом с собой, что этому просто не суждено было не сбыться. Он принес с собой всего несколько вещей. Из второй сумки появился большущий CD-проигрыватель с кучей музыкальных дисков. Радости Машки не было предела! Они вдвоем сделали уроки, насмотрелись мультиков по черно-белому телевизору, который я недавно купила у соседей.

Потом Маша уснула, и мы принялись за долгий разговор, сдобренный парой бутылок хорошего вина.

Разговор затянулся далеко за полночь. Мне было крайне приятно, что Саша сейчас здесь, со мной. И я даже неосторожно подумала, что все закончилось и больше никогда не произойдет ничего плохого.

– Почему ты пришел? – тихо спросила я. И мне так захотелось услышать, что я необыкновенна, любима, дорога и нужна ему! Это был простой вопрос, попытка получить сладкую пилюлю перед сном.

Но он ответил:

– Мне просто больше некуда было идти…

И мне так не понравился этот его ответ! Нет, это слишком мягко сказано. Меня буквально взорвало от этой бестактной наглости!

– То есть, ты хочешь сказать, что если бы был выбор, ты бы пошел в другое место???

– Ну да. А чего ты так кипятишься? Я же здесь!

– Послушай меня, Сашенька! Как бы я тебя ни любила, и как бы ни хотела сейчас быть с тобой, я не позволю тебе вытирать о меня ноги. И я не буду одним из десятка твоих промежуточных вариантов!

Я сделала паузу для того, чтобы он смог одуматься и дать правильный ответ. Но ведь и тот первый ответ был правильным! Он сказал: мне некуда больше идти. И это, видимо, означало, что ни одно другое место не было ему так дорого, как то, которое рядом со мной… Я понимаю это только сейчас.

Но тогда… Он молчал, он был далеко не из тех, кто будет оправдываться или умолять. Тишина натянулась до предела. Мое дальнейшее молчание означало намек на капитуляцию, вот почему я произнесла:

– Если ты здесь случайно и только потому, что тебе больше некуда идти, то собирай свои манатки и убирайся вон! Мне не нужны подачки судьбы!

Произнося слово «если», я снова оставила ему лазейку для ретировки, но он упрямо не хотел ею пользоваться.

– Утром уйду. Сейчас темно и страшно. Где мне лечь?

Мы легли на диван. За всю бесконечно-долгую ночь он ни разу не шевельнулся, не прикоснулся ко мне и даже почти не дышал. А я так и не смогла уснуть. Я передумала про все на свете, но ни за что не попросила бы его остаться. Он бы все равно не остался. Назло. Таков уж он был.

Рано утром, в пять, он поднялся как оловянный солдатик. Тихо собрал свои вещи, оглянулся на лежащую меня и вышел вон. А я так и лежала и боялась запустить в ход хотя бы один виток ненужных, запоздалых мыслей. Через два часа пришла с подъездов коллега-Людок, поставила инвентарь у дверей, громыхнула ведром и убежала на дежурство в больницу. Я даже не откликнулась на ее приветствие, так трудно было это сделать. В то же время, мною был написан короткий рассказ о монашеской жизни, который подлинно предавал мои чувства к Сашеньке. Перечитав его десять лет спустя, я расплакалась…

– Но ты ведь выгнала меня? Ты помнишь? Выгнала? Зачем ты тогда это сделала? Ведь все могло быть совсем иначе, – выразительно, с многоточиями, любил повторять мне Сашенька спустя много лет.

– Выгнала, но поразительно другое – ты тогда пришел ко мне! И это было!!!

– Да, было…

– Так значит это вовсе не сложно – превращать «никогда» в «навсегда»?

– Получается, что так… Послушай, ты какая-то особенная…

К черту лирику!

Не надо быть пророком, чтобы предсказать дальнейшее. Я забросила работу, дом, жизнь… Я так страдала еще и потому, что теперь было точно все. Сашка не придет дважды. И мне нужен был кто-то новый, другой, иной, третий кто мог бы стать моим ориентиром в космосе ожидания. Стремиться к Сашеньке больше было невозможно, ибо я получила его и вернула обратно. Я не могла понять – что же теперь делать??? Не с физической, а с духовной жизнью? Увидев мое плачевное состояние, мои помощницы сразу разбежались, потребовав расчет. А у меня до такой степени не было денег, я так давно не появлялась в подъездах, что средства на расчет пришлось попросить у мамы. Мама в ярости привезла нужную ничтожную сумму и со словами злобных проклятий надолго исчезла.

Итак, я осталась один на один с кучей заплеванных подъездов, пустыми бутылками, и собственной совестью, которая больно пощипывала меня. Практически, на исходной позиции… Из приобретенного – остался только нечастый секс с лифтером Сашей, и его искреннее сострадание.

Глава 19

В один из чьих-то дней, спускаясь домой от многоэтажек, после возобновленного праведного подъездного труда, я услышала за собой бегущие шаркающие шаги. Бегущий звал меня по имени, и мне оставалось только обернуться.

За мной бежал мужчина лет сорока пяти, прямо в домашних тапочках и спортивных штанах, простой, как железный рубль, лежащий в моем кармане.

– Я так боялся, что не догоню вас! – задыхаясь начал он. – Увидел из окна и побежал… Ну как дела? Как жизнь? Откуда вы тут? Тут живете?

Мне было так стыдно, что я его не знаю…

– Извините, а кто вы?

– Я Коля. Мы торговали рядом на «блошином», – растерянно признался он.

И тут я припомнила его. Мужчина, закутанный до бровей в шарфы и шапки, он всегда стоял рядом и поглядывал в мою сторону, топтал высокими валенками снег. Иногда мы перебрасывались парой фраз. Он что, влюблен в меня? Забавно, забавно… Только этого мне сейчас не хватало! И, тем не менее, именно с этой встречи началась новая история в моей жизни. Интересно, вы еще не устали?

Мы немного поговорили, Коля сразу проникся моей бедовой ситуацией и внезапно предложил:

– Я на днях уезжаю в Москву, на заработки. Вы можете пока пожить в моей квартире, а там видно будет.

Я не знала, как реагировать на подобное. Видимо, он крепко подсел на меня в зимние лютые морозы. Мечтания… Желания…

Но и отказываться было глупо!!! Пожить в однокомнатной квартире с горячей водой, ванной, собственной плитой и унитазом! Пусть пять минут, а так захотелось!!!

Мы, конечно, согласились и через несколько дней, всем табором, вместе с кошкой, перебрались к нему, в соседнюю девятиэтажку. Окна в окна с квартирой Юры, моего бывшего доброго Шрэка. И это был смелый поступок!

Дело в том (и я уже говорила об этом), что вся российская недвижимость давно поделена между родственниками, вплоть до будущих поколений на двести лет вперед. Вот почему, наше появление в квартире Коляна не могло сулить нам абсолютно ничего хорошего, так как: у него был взрослый сын от первого брака, у него имелась еще и стерва-сестра с двумя взрослыми детьми. Вторая проживала прямо в соседнем подъезде и жестко контролировала ситуацию, потому что квартира Коляна теоретически предназначалась сыну именно этой сестры, сразу после смерти Коляна.

* * *

Но Колян как-то не собирался умирать, более того, он поселил к себе молодую женщину с ребенком без объяснения причин и уехал на заработки. Вокруг нас сразу началась возня, на которую нам было наплевать в прямом смысле этого слова!

Мы с Машей так отлично провели это время вдвоем! Плескались в ванной, готовили себе вкусные обеды, танцевали, смеялись. Я пила почти каждый день. Мы закрывались на все замки и никого к себе не впускали. А любопытную соседку, очень переживающую за шум и за квартиру в том числе, мы вообще послали куда подальше!

Пыталась проникнуть в квартиру и сестра Коляна – Мария, громко стучала и причитала, что вызовет милицию. Мы ей тоже не открыли. Нам было попросту некогда. Теоретически нас тут не было, а значит – мы были ни при чем. Мысль о том, что сказать Коляну, когда он вернется, ни разу не посетила меня. Приближался день рождения Сашеньки. И я придумала невероятную авантюру: приготовить ужин и позвать его в эту квартиру. Мы с дочкой собрали небольшую сумму по оставшимся подъездам, купили рыбы, колбасы, сыра и выпивки. Я помню, как старательно мы готовили этот ужин, как подбирали тарелки и стаканы! Да, я позвонила ему заранее, назвала адрес и пригласила к себе. Саша не ответил ни да, ни нет. А значит, он мог появиться в любую минуту…

Мы прождали его три часа. Я не стала больше бегать и звонить из телефонного автомата. Я просто откупорила бутылку недешевого вина и принялась пить. Машенька села у телевизора, и ее разочарованный вид убивал во мне всякое желание жить.

– Маша, я пойду, пройдусь.

– За бутылкой?

– Прекрати меня допрашивать! И так тошно! Скоро приду.

– Ладно, – тихо сказала она…

Я вышла в летний уютный вечерок и побрела к магазину. Денег у меня оставалось так мало, что могло хватить только на две бутылки дешевого вина и на стаканчик мороженого для дочери. Присев на парапет возле магазина, я тоскливо смотрела вдаль.

– А вы чего такая грустная? – услышала я.

Прямо передо мной стоял мужчина, снова простой, как рубль, так и лежащий в моей кармане.

– Вечер не задался, – ответила я.

– Может, пойдем ко мне? Посидим, выпьем, поговорим?

Чистенький Василий, стоящий передо мной, удачно попал в тот период, когда я снова была рада любому проходимцу. И я непринужденно кивнула головой.

У Василия было хорошо…

Три комнаты абсолютного женатого уюта.

Мы немного посидели на кухне, осторожно приоткрыли карты друг перед другом. И вдруг Василий сказал:

– Побудь со мной, я заплачу.

Что?.. Я не ослышалась? Он сказал это так спокойно, как будто я изначально пришла именно за этим.

– Нет, ты не обижайся, если не хочешь, то не надо. Но тебе ведь нужны деньги? А мне нужен секс. Я хочу тебя.

Я бегло осмотрела Василия уже другим взглядом и, не найдя в нем ничего особо омерзительного, абсолютно спокойно ответила:

– Хорошо.

Все прошло очень быстро и безболезненно. Я даже не осознала торжественность момента. В день рождения Сашеньки, именно Сашенька помог мне стать проституткой! Он буквально толкнул меня в объятия этого человека!

И вот, когда я выходила от Васи, под летние яркие звезды, зажав в руке двести полученных рублей, я поняла, что стала совсем другим человеком. Я перестала бояться. Я узнала новый дополнительно-экстренный способ получения денег, и мне не было ни стыдно, ни противно.

Лишь бы самой не стать простой, как тот рубль…

Тогда же я зашла в магазин и внезапно купила торт, невиданное лакомство для нас, наверное, во все времена. Мне стало невесомо-хорошо от того, что я смогла просто порадовать свою любимую, милую дочь в тот вечер, в тот день, который был изначально испорчен глупым ожиданием… И я очень хорошо запомнила то облегчение, которое принесли мне эти внезапные деньги.

Судьба давно перестала спрашивать меня, чего я хочу, и чего мне не хочется. Она решительно протянула мне руку теплой ладонью наверх, получила в ответ мою ладонь, и повела меня вперед, в неведомое что-то. Я буквально физически чувствовала, что сопротивление не принесет никакого результата. Я перестала упорствовать, или планировать, я слепо шла за ней, вперед и верила, что все происходящее имеет только одну цель – отвести меня от края бездны.

Колян явился таким неожиданным утренним откровением, что я даже икнула, увидев его не пороге…

Ну, вот и все. Сейчас выставит нас вон, закончился наш милый праздник. Но все пошло не совсем так, как я могла себе представить.

– Ну, как вы тут? – ревниво спросил он. – Все в порядке?

– Да, все в порядке, спасибо…

Я вдруг вспомнила, что не успела вынести гору пустых бутылок и оторопела от ужаса… Откуда мне было знать, что передо мной стоит алкоголик с десятилетним стажем. Такой приличный с виду Колян продолжал:

– А мне позвонили, сказали, что шум в квартире. Машка приходила?

– Люди всегда болтают… Никакой Машки мы не видели. А кто это?

– Сестра моя. Я вас не успел познакомить.

Мне сразу стало скучно. Знакомство с сестрой и соседями абсолютно не входило в мои планы.

– Ладно, Николай, спасибо тебе за приют! Пойдем мы домой…

Но тут наш Коля совершенно осмелел и ответил:

– Оставайтесь! Втроем веселей! А то живу один, как пес… Куда вам идти?

Опешила… А Колян преспокойно разбирал свою дорожную авоську, поглядывал на меня похотливым взглядом самца. Меня передернуло. Я бы лучше еще сто раз переспала с Василием, чем один раз с этой деревенщиной!!!

Вышла на кухню, посмотрела в утреннее небо, ища там ответа на один единственный вопрос: что делать?

Рядом крутилась моя дочь, ничего не смыслящая в вопросах супружества и наследства…

– Маша, что делать?

И как бы она ни ответила, я решила поступить именно так.

– Давай поживем? Там за квартиру неплачено, скоро все равно выгонят. Ты сейчас не работаешь… Может пойдешь опять подъезды мыть? Я тебе буду обед носить, как раньше?

– Посмотрим…

Я вздохнула и ответила Коляну:

– Через день я приму решение.

Но это было сказано лишь для того, чтобы он не подумал ничего лишнего о нас.

Глава 20

Мне было тогда почти тридцать. И мы въехали к Коляну как раз под мой день рождения, что стало закономерным, первым поводом для хорошей качественной пьянки.

По странному совпадению, моя мама в то же самое время нашла себе сожителя, ставшего впоследствии ее законным мужем.

На мой день рождения они приехали вдвоем, наряженные, распомаженные, какие-то величавые. Но вся эта блажь слетела с них после второй рюмки отменного самогона, купленного в третьем подъезде.

Мама поведала нам о том, что она отныне переезжает жить к своему ухажеру, дяде Саше, и они славно заживут в двухкомнатной квартирке.

Но, в отличие от Коляна, дядя Саша не имел ни родственников, ни других каких-либо наследников, что сводило риск мамашиной авантюры к минимуму.

Колян оказался настолько непробиваемым и тупоголовым, что говорить с ним было бессмысленно. Он не знал ничего ни о Булгакове, ни о Пастернаке, не испытывал никаких душевных движений или мук… Он просто хотел меня, и его страсть чаще всего, прорывалась пьяным нежным урчанием, смердящим самогонкой да соленым огурцом. Но, так как комната была одна, речи о сексе не могло быть вообще. Колян и этого никак не мог понять. Его любимейшим трюком было – разбудить меня посреди ночи, стащить с постели, попытаться раздеть прямо на полу и повозиться на мне шумно и отвратно… И естественно, что мое противостояние доводило его до бешенства.

Но чаще он проделывал это днем, когда отсутствовала моя дочь. Меня так выворачивало от одного его вида, что я придумывала тысячу причин, чтобы избежать осуществления его животных желаний, чем ставила под большой вопрос наше пребывание в квартире.

Колян познакомил меня с сестрой. Мария усиленно делала вид, что рада внезапному счастию брата. Она была такая строгая и суровая с виду, что даже ее улыбка производила впечатление оскала. Высокая черноволосая тетка, прожившая жизнь в борьбе за клиническое обогащение. И надо сказать, у нее получилось. Ее трехкомнатная квартира ломилась от мебели, оргтехники и косметики. Машкина младшая дочь была такой избалованной сучкой, что у меня чесались руки отвесить ей подзатыльник за спиной у ее матери. У этой семейки напрочь отсутствовало чувство юмора, вот почему вся эта моя шутка осталась не понятой ими до конца. Но все по порядку…

Когда мы отметили день рождения, наш праздник не закончился больше никогда. Колян, который выпил больше всех, сразу ушел в грандиозный запой, равных которому я не встречала.

Каждое утро он убегал куда-то, возвращался с бутылкой или сразу с двумя, ставил их на стол. Я за это время наводила порядок, немного приходила в себя после вчерашнего.

Надо сказать, что после моего переезда, квартира сильно преобразилась, в ней стало сказочно уютно, что отметила даже соседка, проникшая в нашу квартиру за кружечкой муки.

Итак, он приносил бутылку, сразу выпивал и ему мгновенно становилось хорошо и весело. Глядя на Коляна, на его отвратную слюнявую физию, я понимала, что если не выпью немедленно, то сойду с ума…

Можно было, конечно, и уйти от него. Вот только идти было абсолютно некуда. Хозяйка старой квартиры в бешенстве выставила нас вон за неуплату. У меня даже закончилась временная прописка, без которой я была почти вне закона…

И я медленно проваливалась в болото обстоятельств, в котором мне и суждено было просидеть до следующего заботливого пинка моей судьбы.

Я уважаю себя за то, что, напиваясь иногда до свинского состояния, я никогда не упускала из виду одно обстоятельство – свою совесть. Удивительно, я так и не пропила ее, хотя говорят, что она уходит на дно бутылки одной из первых. Вот почему ситуация всегда оставалась под плавающим, зыбким контролем. Так мы пропили с переменным успехом около двух месяцев. Я теперь знаю, что это такое – не иметь возможности протрезветь и прийти в себя. Реальность так далеко ушла от меня в те дни, что беглый взгляд в окно вызывал лишь удивление от существования чего-то еще помимо этой квартиры.

Единственное, в чем мы преуспели, так это успели собрать дочь к школе. Под моим нажимом, Колян распродал на «блошином» все свои дорогие механические причиндалы для того, чтобы Маша пошла в школу с портфелем и тетрадями. Я всерьез боялась, что больше никогда не стану трезвой. А в одну из ночей я вдруг поняла, что умираю и умру непременно, если все это не закончится. Я лежала на диване полумертвая, полупьяная в полной темноте и вдруг, моя рука стала сама подниматься и опускаться, словно дирижируя невидимым хором, перед глазами заплясали дьявольские огоньки, отовсюду начали раздаваться чужие тихие голоса, поплыла неизвестная музыка. Мне стало страшно-страшно, а это все не заканчивалось. Онемевшее тело больше не принадлежало мне. И тогда я принялась молиться, я просила Господа, чтобы он послал мне прозрение, чтобы простил меня, и чтобы немедленно прекратилось это все! Это была очень жаркая молитва, произносимая сухим обветренным ртом. И Бог услышал меня, как слышит каждого, искренне молящегося здесь, на Земле. Как ни странно, спасение пришло в лице сестры Коляна, Марии. Именно после этой страшной бессонной ночи, когда Колян еще блевал и валялся на диване, трясясь от дичайшего похмелья, к нам постучали. Я собрала все свои силы, чтобы «сделать лицо» и открыла входную дверь. На пороге стояла такая бодрая Мария, что я начала ей завидовать.

– Привет! Николай, опять дохнешь от похмелья? Когда ты уже напьешься? А ты как? – спросила она меня.

– Нормально, – соврала я.

– Послушай, у нас в кафе, где я поваром, требуется посудомойка. Пойдешь? Там платят неплохо и сытая всегда будешь. Сколько можно с этим дураком дома сидеть? Тебе не надоело?

– Маша, я согласна, – выпалила я и сразу поняла, что это и есть то самое единственное, долгожданное спасение, о котором я так мечтала.

Глава 21

В свое время мне открылось множество книг, в которых девушки находили свое счастье, именно будучи посудомойками, начиная от Золушки и заканчивая сестрой Керри. Так почему же и мне не попытать судьбину??? Мне понравилось и само кафе, и то, как Мария быстро и ловко готовила еду для клиентов. Кроме нас там была еще один повар на салатах – Елена. Но безусловными царицами бала блистали две официантки – Лариса и Света. Я поняла, что мне здесь явно не светит.

У каждой официантки были свои постоянные клиенты, которые отваливали им такие чаевые, что мои пятьсот рублей зарплаты уныло сворачивались в тонкую трубочку.

Я так давно не была ни в кафе, ни в ресторане, что забыла об их существовании. И вот теперь, натирая дорогущие тарелки после неизвестных мне людей, я пыталась представить, как однажды, один из них, непременно молодой и красивый, посмотрит на эту тарелку…

Да-да, он посмотрит и скажет: «А кто это так чисто моет здесь у вас тарелки?» Войдет сюда, на эту кухню, увидит меня, такую всю нелепую, с хвостиком, с плохим макияжем, скверно пахнущую, влюбится до беспамятства, и немедленно уведет отсюда в свою страну.

Сейчас, когда я пишу об этом, я не просто улыбаюсь, я смеюсь!

Но тогда, отскабливая салаты от фарфора, я крепко верила в это. Я и не представляла себе другого развития событий.

Получив работу, я сразу стала независимой от Коляна. У меня появились и деньги на еду и сама еда. Но вместе с тем, я приобрела и еще одну проблему. Колян дико ревновал меня. Рабочий день заканчивался за полночь, мы брали в кафе такси и всей компанией разъезжались по домам. Иногда нас забирал Машкин сожитель, Толик.

Мой Колян ревновал меня не только к Толику и таксистам, а даже к перилам в подъезде. И это была настоящая проблема! Он всегда ждал меня на кухне, часто пьяный и злой. В нем устойчиво жил такой перерощенный комплекс мужской неполноценности, что убедить его в моей верности не было никакой возможности! Да, я забыла сказать, что Колян был очень слаб в своей мужской силе.

А мне был не нужен и не важен секс. Никогда. Но никто, ни один из моих многочисленных ревнивых друзей не мог или не желал поверить в это. Я начинала тихо ненавидеть Коляна. Мне в голову приходили мысли, что давно пора уходить отсюда. Здесь больше ничего нет. Но Колян и слышать об этом не хотел! Он страшно злился, что я не пью вместе с ним. И ему совершенно не нравилось мое истинное лицо – чистое, светлое, ответственное и порядочное. Он опешил. Колян думал, что мы будем пить вместе вечно? Нет. Все. Я готовилась к побегу.

За время работы в баре я умудрилась получить водительское удостоверение, и это тоже благодаря Марии. У нее была старенькая машина, «копейка». Маша тоже часто ругалась со своим сожителем Толиком, он то уходил, то приходил, а ездить на работу надо было каждый день. Вот Маше и пришла в голову идея – получить права и прекратить эту зависимость от капризного парня.

– Пойдем учиться со мной? Мне одной скучно!

– Конечно, пойдем! Тем более, что водить я умею.

Машка оказалась никудышным водителем, тормозила левой ногой, путала передачи и педали, выводила инструктора из себя… Но права мы получили ровно в срок, и я до сих пор пользуюсь ими. Искреннее ей спасибо!

Колян продолжал сходить с ума от ревности. Он выдавал мне такие сюжеты, что я просто терялась от его сообразительности и фантазии. Однажды мы сидели у Марии на ее дне рождения, все было так чинно и правильно: полный стол, хороший запах. Я принарядилась и была очень довольна собой. Дети играли в комнате, а мы собрались на кухне. Машка так гордилась и своим домом и самой собой. Никто не хотел портить ее благости. Даже вернувшийся Толик ласково молчал в углу. Потом… я вышла в туалет, а потом на площадку, этажом выше – покурить. Когда же я вернулась, то поняла, что ситуация, странным образом, полностью вышла из-под контроля. Колян смотрел на меня диким зверем!

Прояснилось только дома…

– Ты и Толик заперлись в кладовой на площадке и трахались! Я подходил, подсушивал, там были вздохи! Ты че, охренела? Выметайся из моего дома!

Мне потребовалось минут десять, чтобы понять, о чем он вообще говорит, и еще два часа чтобы развеять хотя бы часть его сомнений. Тогда я поняла, что передо мной совершенно больной человек.

Пора уходить… – не вновь подумала я.

Глава 22

Работа в кафе переставала радовать меня. Руки давно покрылись трещинами и заусеницами, сильно болела поясница, постоянно хотелось спать. И хотя мы работали четыре дня через четыре, усталость стремительно накапливалась.

Официантки нагло хамили и срывали на мне свое плохое настроение. Я была нижайшей по званию там.

Я стала замечать, как Мария и Елена мухлюют, обманывают хозяев, продают через официантов «левые» порции, а полученные деньги делят в конце смены, долго шушукаясь за шкафом. Перепадало и мне с «барского стола», но это было скорее унизительно, чем трогательно.

В довершение всего выяснилось, что повариха Ленка – конченый алкоголик. Она начала попивать на сменах, и будучи не в силах остановится, тешила нас пьяными байками три дня. А на четвертый день она легонько, напоказ вскрыла себе вены прямо над моей раковиной моим же кухонным ножом, которым я чистила картошку по утрам. И все работники тщательно делали вид, что ничего не происходит, и это ее глубокие, личные проблемы.

Дома продолжал упиваться Колян, Машенька исправно ходила в школу. У моей дочери получалось закрывать глаза на все эти передряги, чему я и училась у нее, нежно целуя в макушку. Мы обе знали, что скоро – конец…

Не выдержав этого кругового «оптимизма», я взяла и выпила однажды вечером. Выпила и на следующее утро к великой радости Коляна не пошла в кафе. В итоге, я забросила работу так же внезапно, как устроилась на нее. Нас дважды пыталась навестить Мария, но по доброй сложившейся традиции, дверь наша для нее так и не открылась. Она сделала соответствующие, далеко идущие выводы.

Помню, как потом к нам внезапно зашел великовозрастный сын Марии с девушкой и литром самогона. Меня насторожило тот факт, что сами они не выпили ни капли, а все смотрели на меня так, словно пытались поудобнее приставить к моему виску табельный пистолет.

– Ты когда сваливать собираешься? А то поможем, вещи поднесем! – шепнула мне эта наглая белобрысая девица в прихожей на прощание.

И я помню, что сразу стала трезвой. В моем мозгу сработала сигнализация жуткой, близкой опасности.

Я сразу перестала пить. Мне требовалось собраться, чтобы быть готовой к чему-то, что непременно произойдет.

Но Колян продолжал свое веселье, правда, пить в одиночку ему было неуютно. Вот почему он постоянно домогался до меня то с просьбой выпить, то настойчиво требовал секса. Но основным лейтмотивом по-прежнему оставалась та глупая история с Толиком. Колян прогрессировал, он успел поведать этот сюжет и Марии, и самому Толику, что привело нас к грандиозному скандалу, взаимным обидам и подозрениям.

– Так ты трахалась с ним или нет? – орал он, стоя посреди комнаты в своих спортивных вонючих штанах, брызгая слюной вокруг себя.

Дочь тихо сидела за письменным столом, делала уроки. И вот то, что он сейчас помешал моей дочери, взбесило меня окончательно.

Эх кровь моя, кровушка! Эх сердце мое гордое, русское, запитанное отцовскими горьковскими корнями! Постои за себя!

Я внимательно посмотрела на Николая и тихо сказала:

– Тварь! Я убью тебя сейчас!

И я была действительно к этому готова…

Я подошла к этому пьяному, мерзкому мешку, схватила его за шиворот, и начала бить головой обо все острые углы в квартире. Внезапно, на глаза попалась моя старая печатная машинка, железная, тяжелая, острая…

Я подтолкнула Коляна к ней, развернула лицом к клавиатуре и начала сильно колотить его головой об металл. И если бы не моя дочь, которая видела в это время лицо Коляна и кричала мне:

– Мама, остановись! Ты убьешь его!

Я бы действительно его убила…

Мне пришлось остановиться. Я повернула к себе его гадкую рожу… и окаменела. Он весь был залит кровью… Мне показалось, что у него вытек глаз…

Но никакой жалости не было во мне. Там я впервые поняла, что способна убить человека с особой жестокостью. И эта мысль, впервые, не показалась мне неприятной.

– А теперь, скотина, пошел вон!

Я вытащила его в коридор, который сразу покрылся кровавыми каплями, и выпихнула на площадку, раздетого, разбитого и босиком.

Колян, конечно, не ожидал такого поворота событий, и он был в корне со мной не согласен. Всю ночь он ходил по подъезду от своей двери до двери друга, стучал, матерился, напрашивался на дополнительную порцию моей страсти.

Пришлось вызывать милицию… и мне повезло. Приехали серьезные ребята из ОМОНа. Они совсем не стали спрашивать – в чем тут дело? Просто выловили Колю в подъезде, скрутили, предусмотрительно взяли его ботинки, куртку и увезли в неведомую даль…

Это был мой первый серьезный бенефис, но я так и не уснула. Мешали бурные аплодисменты собственного разума. Дело в том, что у Коляна, кроме сестры, было еще два брата. Один из них жил в городе, а другой в соседнем колхозе. И когда он только успел им сообщить? А может Мария, прознав про дела наши семейные, сделала это? Сам Колян вернулся наутро. Трезвый, злой, разбитый, но гордый.

– Опохмелиться есть? – деловито осведомился он.

– Нет. Но могу сходить. Может и я выпью. Так все осточертело!!!!

– Сходи.

Вид Коляна не сулил ничего хорошего, вот почему я ушла из дома, взяв с собой дочь. Мы обе понимали, что нам сегодня же надо убираться оттуда вон. Вот только вопрос – куда? Я вспомнила, что Василий оставлял мне номер своего пейджера, и скинула ему сообщение, просьбу о встрече. Но, по сути, это ничего не решало.

Я так и не купила спиртного в тот день… Мы зашли в магазин, зачем-то взяли молока, хлеба, дешевой колбасы и спокойно повернули обратно.

Но это было уже как в кино, при замедленной съемке, когда весь зрительный зал точно знает – чем закончится траектория полета объекта в кадре. И смотрят лишь потому, что хотят убедиться в правильности своих предположений.

Воздух наполнился запахом неодолимой тревоги.

Когда мы вошли в подъезд, то сразу услышали угрожающую возню на нашем близком втором этаже. Медленно, шаг за шагом, я поднималась наверх по лестнице.

– Вот она! Держи ее!!!!

Страшный топот надвигающихся ног вывел меня из транса. Но я уже бывала в таких ситуациях. Бежать сейчас было бесполезно. Они бы нагнали меня сразу, на улице. Я решила рискнуть и кинулась к лифту. Нам повезло, дверь сразу открылась и я нажала на кнопку девятого этажа… Все, что мы успели увидеть, это двух крепких мужчин с резиновыми дубинками. С шумными проклятьями они пнули закрывающуюся дверь лифта. Я держала кнопку девять, мой палец словно приклеился к ней. Они держали кнопку вызова, но девятка одержала победу.

– Мама! Мама, кто это??? Я боюсь!!! Что им надо???

– Не бойся, это братья Коляна. Пришло время платить по счетам, доченька…

– Они нас убьют!!!

– Пусть сначала поймают!

Я слышала, что за лифтом бегут. Но они были старше меня, и гораздо медленнее лифта. Когда мы достигли девятого этажа, почти не дав открыться дверям, я сразу нажала на кнопку первого. И это был огромный риск. Ведь один из них мог ждать меня прямо внизу, у выхода из подъезда…

Меня колотило от страха, а ноги начинали предательски подгибаться. На мне были обуты мои единственные новые сапоги на высоченных каблуках, купленные по совету Марии, а на улице уже лег первый снег… Да, борьба будет неравной. Но я поставила на молодость и страх!

Как только дверь лифта распахнулась на первом этаже, мы рванули из подъезда с такой силой, что никто не смог бы нас ни остановить, ни поймать! Ребят с дубинками на пути замечено не было.

И напоследок, выстрелом стартового пистолета, я услышала пискляво-противный голос Анечки, Машкиной дочки:

– А вот они! Вот они! Тетя Вика, а вы куда????

Сучка! Убила бы ее!!!

Мы бежали очень быстро, не оглядываясь, вниз, к кирпичному, туда, где жили раньше. Падали, катились кубарем, кричали и плакали, лишь бы скорее попасть в тот самый двор. Там был телефон, и я хотела как можно быстрее вызвать милицию! Дело в том, что я уже прописалась временно у Коляна и имела там некоторые права.

За нами никто не бежал. И это стало нашим спасением. Безнадежно сломался правый каблук. А в милиции нам ответили, что свободных машин сейчас нет…

Я принялась звонить вновь и вновь, и им пришлось выслать к нам патруль, сняв его с какого-то объекта.

Мы боялись сделать хоть шаг в обратном направлении. Я держала в руках ненужный пакет молока и рыдала от собственного бессилия.

Но нам пришлось вернуться к тому дому, чтобы встретить милицейскую машину.

Вместе со служителями закона, мы торжественно поднялись на второй этаж. Там происходило следующее: два брата Николая, сын Марии и его агрессивная девушка, Катерина ловко, споро выбрасывали на площадку все наши вещи. Причем выбрасывалось все прямо в общий, на две квартиры, тамбур, под ноги соседям, а мебель аккуратно выносили под дверь лифта…

Я даже не могу сегодня подобрать слов для того своего состояния…

На милицию никто не обратил никакого внимания.

– А она тут временно прописана, пьет, куролесит. Вот помогаем переехать! – так сказала Катерина, чье участие в пьесе было мне отчасти понятно. Ведь это будет и ее квартира после смерти Коляна. Катерина была в том нежном возрасте, когда еще имеешь смутное представление о превратностях судьбы.

Сам Колян стоял посреди всего этого хлама и смущенно улыбался мне побитой рожей. Его улыбка говорила мне больше всяких слов. Он был не согласен с мнением толпы, но был слишком слаб, чтобы противостоять ей.

Что ж, теперь я еще и узнала, что испытывали дворяне после революции, когда к ним вваливались такие вот холуи и преспокойно вышвыривали под ноги нажитое, созданное, сохраненное годами…

– Что же мне теперь делать? – дернула я за рукав милиционера. Но он сам был так растерян и так торопился на брошенный объект, что ответил нелепое:

– Вы тут зарегистрированы, заходите и живите, или напишите заявление в милицию. Нам пора ехать.

И они действительно уехали.

Тем временем, работа не останавливалась ни на минуту. Вылетали на площадку мои коробки, пакетики, фотографии. Неприятно-резко вспомнился случай на узбекской таможне.

– Пошли отсюда!

– Куда???? – изумилась дочь.

– Поедем к матери, там разберемся.

– А вещи???

– Маша, хрен с ними! Главное сейчас – это мы!

Глава 23

Всю дорогу до материнского дома я с ужасом проигрывала ситуацию вновь и вновь, но она не только тогда, она даже сейчас не укладывается в моей голове. А когда я думаю об этом, у меня до сих потеют ладони…

Перед визитом к маме, мы, на всякий случай, заехали в отделение милиции и оставили там заявление по всей форме. Никакой живой реакции на нашу беду не последовало.

– Разберемся, идите.

Это было все, что мы услышали в ответ на мои слезы и стенания.

То есть, наша ситуация оказалась самой рядовой. Нас выбросили зимой прямо на улицу, как одноразовый мешок с мусором. Именно выбросили! И никому до этого не было никакого дела… Вот если бы там кого-то убили, или, на худой конец, ранили… тогда бы, возможно, к делу был проявлен подлинный интерес.

А так… подумаешь, история… Ничего особенного. К утру сами разберутся.

Честно? Я давно привыкла к российским превратностям. Я была гражданином этой страны, и я была, одновременно, никем.

Мои пальцы осторожно позвонили в мамину дверь. Мы бывали в этой квартире всего дважды. Обстановка там напоминала скорее склеп, нежели человеческое жилище.

Старые обветшалые обои, плохо крашеные полы. Вся утварь времен семидесятых, повсюду пыль, затхлость, тишина… и непроглядная тьма.

Планировка квартиры была отвратна: две комнаты, прилепленные друг к другу тонкой стеной с деревянной дверью. Кухня – пять квадратных метров. Последний, пятый этаж. Обыкновенная хрущевская «полуторка» безо всякой шумо– и теплоизоляции.

– Кто? – раздался ее настороженный голос.

– Мы мам…

– Щас…

В замке завозился ключ, мама матернулась, открыла дверь и недобро уставилась на нас.

– Мам, нам некуда идти… Нас выгнал Колян и его братья…

– Какого хрена????? И вы решили прийти сюда? Да ты с ума сошла!!! Дядя Саша будет так рад! Он меня еще тогда спрашивал: «С детьми проблем не будет?» И я уверила его, что не будет. Началось! Да когда ты уже от меня отъе…??? Только вас тут и не хватало!

– Мама, заткнись! Ты понимаешь, что с нами случилась беда?

– А я тут при чем? Здесь вам места нет…

Другого приема я и не ожидала, хотя слегка надеялась, что может быть сегодня все будет иначе…

Дядя Саша в это самое время, по невероятному стечению обстоятельств, уехал именно к Коляну… Они собирались вместе сдавать цветной металл этим прекрасным воскресным днем. Но время уже близилось к вечеру, а дяди Саши все не было.

– В общем так, пока его нет, идите отсюда. Иди, ищи деньги, квартиру, или возвращайся обратно к своему Коляну, но чтобы здесь тебя не было!

Моя мама, как и Москва, не верила слезам. Вот почему – плакать здесь было бесполезно. Моя дочь, сразу повзрослевшая, спокойно смотрела на женщину, данную ей в бабушки. Спокойно смотрела и я.

– Пойдем? – тихо спросила я Машу и взяла ее за руку.

Но когда я вышла на улицу, под фонарный свет, под тихий красивый падающий снег и без сил опустилась на остановочную скамейку, я искренне заплакала. У меня не было ни одной мысли, как выкручиваться дальше из этой нелепой ситуации.

Глава 24

Время шло. У меня давно закончились сигареты, и вместе с ними заканчивались силы, терпение, таяла надежда.

Мы совершенно замерзли, сидя на скамейке. Идти на вокзал? Идти в милицию? В ночлежку?

Я вновь посмотрела на небо и обессилено попросила Господа явить мне чудо, дабы не упала вера моя. Явить немедленно, сейчас, сию же минуту!

– Девушка, вы кого-то ждете? – раздался за моей спиной хрипловатый, приятный, мужской голос, который я запомнила навсегда и который узнаю из тысячи.

Я обернулась и увидела перед собой невысокого молодого человека, в дурацкой черной шапочке, явно выпившего в соседней забегаловке. Он был настроен весьма шаловливо и продолжал:

– Меня зовут Миша. А вас?

– Вика.

– Очень приятно! Так что вы здесь делаете?

– Нам некуда идти…

– Как некуда? – Миша даже слегка протрезвел.

И я, не боясь потерять уже ничего, вкратце описала ситуацию первому встречному.

– Да это ерунда! Щас решим!

Миша немедленно развернулся, подбежал к стоящей рядом «ГАЗели», поискал в ней водителя, поговорил с ним о чем-то.

– Девчонки! Сейчас поедем ко мне. У меня трехкомнатная квартира здесь, рядом!

– Да вы что? Это невозможно. Мы ведь даже не знакомы…

– Не бойтесь! Я живу с теткой! Тетя Рая – замечательный человек! А там видно будет. Но сначала заедем за вашими вещами, я с водителем договорился.

– У меня нет денег.

– У меня есть.

Был ли у меня выбор? Миша оказался таким прытким молодым человеком, он так легко расстался с круглой суммой денег, которые планировал пропить сегодня же, что я обмякла и полностью отдалась его власти.

Господи! Нам предстояло вновь вернуться к этому дому. Но сейчас уже не было так страшно.

В подъезде, у лифта, стоял наш диван, наши кресла и сервант. А на диване сидел тот самый дядя Саша, которого потеряла дома мать…

– Дядь Саш, а ты чего здесь? – сердобольно спросила я.

– А вот сижу… Дверь не открыли. А вещи стоят, я и охраняю.

– Спасибо, – улыбнулась я.

Дядя Саша перенес инсульт в свое время, слегка прихрамывал, был чудаковат и вышел родом из детдома. По большому счету его жизнь была еще страннее нашей. Вот почему, в будущем, я никогда не обижалась на него всерьез.

Примерно через час, мы уже въезжали к Мише. Нам удалось забрать только ту часть вещей, которая оказалась снаружи. Дверь нам так и не открыли, а ключей от второго замка у меня не оказалось.

– Мама, там же наша кошка осталась. Там и книжки, и портфель! Как я в школу пойду? А вдруг кошка с голоду умрет???

– Маша, давай все по порядку. Мы могли умереть сегодня на улице, замерзнуть, понимаешь? Сейчас мы спасены. Значит, решим и другие проблемы…

Тетя Рая оказалась на редкость адекватным человеком. Она не любила Мишу за непредсказуемость и агрессивность, но ситуацию поняла правильно. Она ни разу не сказала нам ни одного плохого слова. И за то короткое время, что мы прожили там, я искренне полюбила ее. В квартире у Миши была зафрахтована своя комната, как у взрослого. Тетя Рая проживала в двух остальных.

Мы пробарахтались у гостеприимного Михаила ровно одну неделю. Все это время я спала с ним в одной постели, а Маша спала в комнате тети Раи.

Терпеть присутствие чужого мужика было более, чем неприятно. Но я иронично заметила себе, что для меня это уже должно было войти в привычку.

Маша потом призналась мне, что тетя Рая жутко храпела, а тонкое одеяло совсем не согревало по ночам.

– Ну почему же ты мне сразу не сказала? – изумилась я.

– А что можно было изменить?

– Я бы отдала тебе наше одеяло…

– Да, ладно. Было и прошло, – улыбнулась она.

За ту неделю требовалось решить множество проблем. И первой из них были Машины школьные принадлежности. Если бы Миша не поил меня исправно красным крепленым вином, я бы сделала это сама. Но я снова проваливалась в то зыбкое болото, перед которым меркнет любая реальность. Я топила в нем свой страх и неумение жить среди людей.

Мы выпивали с ним вечером. Утром, когда Миша уходил на работу, торговать запчастями на рынке, я покупала себе еще бутылочку. А вечером снова приходил Миша, и круг ровно-правильно замыкался. История повторялась. Миша не хотел, чтобы мы уходили, и держал меня заложником полной бутылки спиртного.

В конце концов, я допилась до того, что моя маленькая дочь смело отправилась сама за своими вещами и кошкой. Она рассказала потом, что отыскала сестру Коляна – Машку, пришла вместе с ней в квартиру.

Мария с издевкой расспрашивала ее про наше житье-бытье. Но моя дочь не стала особенно распространяться.

– Мама, наши вещи так и валяются в тамбуре. Я куртку еле отыскала! А Колян сейчас там не живет. Они его куда-то отправили. И кошку я тоже не нашла. Машка торопила меня.

– Доченька моя, прости меня, дуру!!! Прости, что не поехала с тобой!! Мы найдем твою кошку, обязательно! Она не умрет!

– Я ей там еду положила. Вылезет – поест. Правда ведь?

– Конечно, поест. Нам надо сходить к матери, спросить у нее денег и снять квартиру. Надо уезжать отсюда и начинать нормальную жизнь!

В это время в комнату вошла тетя Рая и добавила:

– Да, вам надо бы переезжать. Мишка и себя-то покормить не может. Живет на мою пенсию. А ее на всех не хватит. Так что думай…

Глава 25

Но все было не просто. Денег надо было много. Квартира, переезд, житье первое время…

Я умудрилась остановить новый запой, потом вспомнила про Васю и назначила ему встречу через пейджер.

Василий приехал в указанное место и очень внимательно выслушал меня.

– Денег я тебе дам, но только на первый месяц. Больше у меня нет. А ты сейчас поедешь со мной в одно место? Я хочу тебя.

– Конечно, поеду. Куда?

– К другу домой. Там сейчас пусто.

События последних дней наложили на меня особенный отпечаток. Я сильно похудела, стала тоньше, изящнее, и гораздо привлекательнее. Думаю, именно поэтому, Василий не стал на мне экономить. Я получила от него пятьсот рублей, что означало определенную свободу на определенный срок.

Совершенно осмелев, мы с дочкой нанесли еще один визит в наше бывшее жилище. Дверь так и оставалась неприступной.

– Ерунда, сейчас я все устрою! – смело сказала я Маше.

И я, действительно, превзошла саму себя, отправилась в ЖЭК, привела оттуда двоих сговорчивых мужиков. За две бутылки вина они ловко поддели и высадили хлипкую дверь. Соседка стенала в полуобмороке, а мы преспокойно собирали то свое, что требовалось нам немедленно, держа в руках справку о временной Коленькиной прописке.

– Ну, вот и все! А вы присматривайте за квартиркой! Вам все равно нечего делать! – ласково прошипела я соседке.

– Миша, ты ведь поможешь мне перевезти вещи? У меня совсем плохо с деньгами. Мать так ничего и не дала, – ласково канючила я.

– Помогу, конечно! Но я не хочу, чтобы вы уезжали.

– Миша, я не могу здесь оставаться. Мне надо как-то жить дальше. Но помни, что я очень, очень благодарна тебе!!!

– Перестань. Так поступил бы каждый на моем месте, – Вопрос. Большой вопрос.

Та жуткая комната, в которой раньше проживала мама, сейчас пустовала. Я знала это точно, потому что хозяева этой самой комнаты жили тремя этажами ниже мамы.

Это было, в своем роде, несчастное семейство. Светлана, женщина сорока лет, ее муж Вова, агрессивный алкоголик, и Толик, их сын двенадцати лет, больной детским церебральным параличом.

Я хорошо помнила те условия, которые предлагались дополнительно к этой самой комнате. Но, поискав квартиры, походив по агентствам, узнав баснословные цены, мы решили въехать именно в эту общагу. Будь она не ладна…

Я в отчаянии пришла к Светлане, теперь уже близкой подруге моей матери.

– Света. Я прошу, сдайте мне вашу комнату! Мне негде жить. Такое случилось! – взмолилась я, делая многозначительное ударение на слово «такое».

– А мать че же? Не возьмет к себе? – скандально прищурилась она.

– У нас с ней сложные отношения…

Светка игриво улыбнулась, предвкушая деньги.

– Ну, я не знаю. Это все Вовка решает. Вов! – картинно изогнувшись, позвала она.

Здесь, в России, и особенно в этом городе, было принято слегка поломаться перед тем, как дать любой положительный ответ. И не имея достаточного терпения, не было никаких шансов сломить фальшивое сопротивление оппонента. Вова появился из дальней комнаты и затянул такую песню:

– Вик, мы будем ее продавать. Я там ремонт хочу сделать. Не могу я вас туда пустить…

Господи, я как представила, что мне придется вечность лежать с Мишей под одним одеялом, то даже воздух качнулся перед моими глазами!

И я сделала вот что. Я буквально склонилась перед этим алкоголиком, который почему-то считал меня человеком из другого, красивого мира.

– Вова, я умоляю, пусти нас пожить хотя бы на месяц!!!

Я взяла его руку и прислонила тыльной стороной к своим губам… Это было как гром! Он остолбенел, Светка тоже окаменела. Потом загипнотизированный Владимир свободной рукой полез в карман и вынул оттуда заветный, заранее приготовленный, ключ. Молча, отдал мне. Я, так же молча, передала ему триста рублей, оплату за месяц вперед.

«Браво! Ай да умница!» – ликовало все во мне.

– Вова, я всегда буду тебе благодарна! Ты спас нам жизнь! Огромное вам спасибо!

Я быстро вынырнула в подъезд, покуда ветер не подул в обратном направлении.

Но я пошла не к Мише. Я поднялась на мамин этаж… Сейчас, когда я была обеспечена жильем, у меня не было необходимости церемониться с нею.

– Мама, привет, – сказала я тоном, не сулящим ей ничего хорошего.

– Привет, – ответила пьяная мать.

– Ты поступила с нами, как последняя свинья. Ты понимаешь это? Но хотя бы деньгами ты можешь нам помочь? Нам надо срочно платить за квартиру.

– А скока надо?

Мать была откровенно напугана моим поздним дерзким визитом.

– Триста! И ни центом меньше.

Она метнулась куда-то в зал, вынесла оттуда три красных бумажки. И мне сразу стало абсолютно все равно – есть она или нет. И так, мы вновь переезжали. Хотя бы на месяц, как думалось мне…

Глава 26

Миша сдержал данное слово. Переезд он полностью оплатил сам. Сам носил наши вещи и от себя, и оставшиеся – от Коляна. Он привел с собой таких серьезных друзей, что наши шкафчики показались им легкими детскими игрушками.

От Коляна мы выгружались в присутствии подобострастной Марии. Она с подозрением следила за каждой коробкой или банкой. Но я не взяла ничего лишнего, и потом еще долгое время сожалела об оставленных соленых огурчиках, помидорчиках, засоленных собственноручно. Колян все равно пропьет их. Я вспомнила, как он привозил мне мешками эти овощи, ездил на велосипеде к колхозным полям, воровал их там и тащил домой, как трудолюбивый ежик, готовящийся к долгой зимовке.

Сам Колян лежал в тот день на диване. Одному Богу известно, откуда он тут взялся, и где он был все это время. Зная его наизусть, я увидела, что его запою дней пять или шесть. Он, не мигая, смотрел в потолок, делая вид, что умер.

– Коля, очнись, нас обокрали! – веселилась Мария.

Коля оставался неподвижен.

Кстати, Мария смотрела на меня с большим уважением. Мои вещи выносили отменные красавцы!

К большому счастью нашлась и наша кошка! Здоровая и невредимая.

В тот великий день, день въезда в общежитие железнодорожников, я выбрала самый верный тон для общения с местной публикой. Они все уже знали меня, как облупленную. А чего не знали, досказала моя любимая мама. И я была ей безмерно благодарна за это…

Я несанкционированно вошла в коридор, где сразу встретилась взглядом с Танькой, Валюшкой, а вскоре и с Надеждой. В их ответном взгляде сквозил немой вопрос. Тут все знали, что я вышла замуж, вышла замуж даже мама, и мы теперь по уши в недвижимости.

Я выпалила:

– Привет всем! Встречайте сироту! Поживу у вас месяц-другой. Меня мать родная на порог не пускает! А муж-дурак совсем спился. Валя, ты же меня понимаешь?

Муж Вали был алкоголиком самой начальной стадии, вот почему я надеялась именно на ее понимание.

– Что ж, мы все тебе так рады! Живи, конечно! – оживилась Валентина.

На мой нелепый призыв о помощи откликнулась даже Танька.

– Вот и хорошо! А то комната пустая. Повеселишь нас!

– Ой, повеселю! – пообещала я, и слово свое сдержала.

Всю первую неделю мы с дочерью пытались разобрать скудный скарб по местам. Уюта никак не получалось. Естественно, что я пропила большую часть имеющихся денег, одновременно борясь с сумками и коробками.

Миша приходил почти ежедневно и уже успел надоесть нам.

Он оказался таким настойчивым! Ему все казалось, что я не вполне рассчиталась с моральным долгом. А когда я не желала открывать ему двери, то он попросту принимался ломать их, что, собственно, и стало прологом обещанного веселья для соседей.

От долгого безлюдья, живущие в одном коридоре со мной, стали моментально и необоснованно очень дороги мне. Я с удовольствием разговаривала с ними, курила на общей кухне, не делала секретов из своей жизни. И все шло просто отлично. Помнится, я даже недоумевала, как мама могла всерьез ссориться с Танькой. Ко мне она относилась необъяснимо-чудесно…

Удачно сложилось и то, что Маша могла теперь ездить в школу без пересадок. Но у нее уже начинался внутренний школьный конфликт, о котором я узнала позднее.

– Мама, а где мы теперь будем брать деньги? Тебе надо искать работу, – часто говорила она меня.

– Я думаю об этом. Слушай, а пойду-ка я на биржу, оставлю там заявку. Может и повезет с нормальным местом?

– Обязательно повезет!

Глава 27

На вторую неделю порядок был наведен полностью. В довершение, я постелила на пол шикарный пушистый красный ковер, что сделало комнату идеально уютной. Дело оставалось за малым: отделаться от Мишки и найти источник постоянных доходов.

Я вот помню, что мне тогда было хорошо. В обход всех законов логики, я чувствовала себя счастливой и уверенной. И неудивительно – после стольких передряг, я, наконец, получила возможность просто жить с дочкой, просто спать и просто быть. Да, мне просто хотелось петь!

Время шло. С биржи не поступало никаких вестей. Но даже если бы я и нашла работу, это не могло бы стало нашим спасением. Как обычно, деньги требовались сейчас, немедленно.

Василий больше не откликался на мои призывы. Миша все чаще приходил с десяткой-двумя рублей на покупку пива.

Я думала, я долго думала и думала вновь…

И я решилась…

Однажды вечером, не говоря дочери ни слова, я вышла на улицу. Район плохо освещался, и я не боялась быть узнанной соседями. Я просто пошла по дороге, прошла уже остановки две пешком, когда решилась в первый раз поднять руку проезжающей мимо меня машине. Откуда я знала об этом? Кто мне сказал, что это делается именно так? Потом я стыдливо проигрывала эту ситуацию сотни раз. Нет! У меня не было другого выхода!

Проезжающая машина сразу остановилась. Это была маршрутка, «ГАЗель», едущая после смены домой.

Я спокойно открыла пассажирскую дверь и спросила:

– Вы хотели бы получить удовольствие?

– Сколько? – спросил у меня симпатичный брюнет.

– Двести, – ответила я.

– Садись!

И это не было как во сне. Все было отчетливо-реальным.

Он отъехал немного в сторону от дороги, остановился.

– Пошли в салон!

Мы пересели в салон. Он спокойно расстегнул штаны и уставился на меня.

На свое удивление, я выполнила все так, как будто проделывала это сотни раз с другими мужчинами. И только одно удерживало меня в сознании: «Это не навсегда. Это сейчас закончится».

Домой я вернулась через два часа, «обслужив» еще одного водителя Жигулей, там же, на дороге. В кармане дурацкой белой шубы лежало целых четыреста рублей, а вернее – триста. Сто я сразу же потратила в ближайшем продуктовом магазине.

Изумлению и радости дочери не было предела.

– Откуда ты взяла все это?

– Да я гуляла, Мишку встретила. Он купил.

– Мишка? Он разве купит столько?

– Он зарплату получил. Ешь!

С того вечера все и началось.

Когда-то Сашенька сказал мне так:

– Я не хочу тебя… Ты не женщина.

Что он имел в виду? Да, какая разница?

Но назло ему, назло целому миру, я ходила теперь каждый вечер на дорогу и брала деньги, и складывала их в карман белой шубы именно за то, что я – женщина! И в отличие от Сашеньки, там меня хотели. Мне было плевать на общественное мнение, на осуждающие взгляды соседей. Я могла принести домой до тысячи за один такой поход. Кто теперь был мне указ???

– Мама, куда ты ходишь каждый вечер?

Моя дочь была умна не по годам, и она все прекрасно понимала. Врать ей я не умела и не могла.

– Маша, я зарабатываю деньги плохим способом. Но это лучше, чем сидеть сейчас в нищете и подбирать соседские объедки. Поверь, у нас все будет хорошо. Все наладится. Мне это не нравится, но у нас сейчас нет другого выхода…

– Как твои дела в школе? Помирилась с девочками? – я говорила обыденным тоном. Говорила так, как рассказывают о погоде.

– Нет, мам. Со мной весь класс не разговаривает. Я буду уходить оттуда.

– А здесь ведь рядом школа? Через дорогу? Давай переведемся, и это будет так здорово! Пять минут и ты уже на месте? У меня сердце болит, когда ты едешь в морозы в такую даль одна.

– Я подумаю, мама.

Каждый раз, вечером, когда я уходила, я не могла знать – вернусь ли я обратно. Это был опасный бизнес. Мне было ничего не известно ни о «точках» с девочками, ни о бандитах, которые контролировали территорию и отлавливали проституток-одиночек вроде меня. Если бы знала, то ходила бы? Думаю, что да. Я как волчица, загнанная в угол, пошла на абордаж с этим неуютным миром. И пока мне относительно везло.

В один из вечеров, прямо к моим ногам подъехала блестящая черная «Волга». Я улыбнулась той понимающей улыбкой, которая, по моему мнению, сбивала клиента с ног. Открыв дверцу, я увидела за рулем симпатичного мужчину слегка во хмелю. Ничего, подумала я. Справлюсь.

Но, когда я села в машину, то поняла, что явно переоценила свои возможности.

Между передними сиденьями спокойно лежал такой же, как машина, черный и блестящий пистолет.

Мужчина сразу перестал улыбаться и отрезал:

– Поедем на квартиру.

– А может сразу здесь, в машине?

– Заткнись!

– Тогда давай деньги, мне надо срочно вернуть долг. Я отдам и выйду к тебе.

– На, возьми, – и он протянул мне сразу четыреста рублей.

Я забежала домой, оставила дочке деньги и сказала:

– Меня не будет, возможно, до утра. Ты спи, ничего не бойся!

– Ладно, – ответила она и продолжила делать уроки.

Дальше было все банально, разве только кроме того, что я впервые поехала с мужчиной на квартиру.

Мы немного посидели, поговорили. Выяснилось, что для него нет абсолютно ничего святого. Я никак не могла нащупать в нем ту кнопку, на которую можно было бы надавить в случае опасности. Но вот когда он раскурил беломорину с марихуаной, мне стало откровенно не по себе. Я не собиралась всю ночь исполнять его грязную похоть.

Паренек оказался грубым и горячим. Этот не отпустит, пока не получит удовольствия. А сам он никуда и не торопился.

После трех часов изысканий, мой клиент слегка утомился, что вполне могло означать мою полную свободу и независимость. Ан, нет!

– Спи со мной. Утром отпущу!

– Андрей, мне надо домой. Я сама доберусь. А ты поспи спокойно!

– Я сказал – ляг!

Я покорно легла рядом, но спать не собиралась.

Ну, как это могло прийти мне в голову???

Когда Андрей утробно захрапел, я тихонько пробралась в коридор. Дверь оказалась намертво закрыта, а ключ, видимо, хранился под его подушкой.

Тогда я вышла на кухню, тихонечко приоткрыла балконную дверь. Балкон оказался незастекленным, и рядом, на расстоянии вытянутой руки – такой же соседский балкон. На мое счастье, там горел свет.

Ни минуты не раздумывая, я стала перелезать туда, к живым людям, чтобы выйти в подъезд через их квартиру. Я видела такой трюк, кажется, в кино. Этаж седьмой, все вокруг в снегу, а я лезу себе и думаю, как бы мне так постучать в окно, чтобы не сильно напугать их…

Я не знаю, как я смогла, но я попала на их балкон за считанные минуты и робко, вежливо постучалась на седьмой этаж. Свет в квартире моментально погас. Я могу себе представить, что испытывали люди, разглядывая мой одинокий силуэт, стоящий у них на балконе зимней, поздней ночью.

Дверь мне так и не открыли, хотя я постучала дважды.

И то неприятное обстоятельство, что сейчас мне придется перелезать обратно, расстроило меня окончательно.

Но и этот трюк, с сумкой в зубах, я проделала мастерски, а самое главное – вовремя!

Когда я ступила на свой балкон, то сразу увидела на кухне разъяренного Андрея, который искал меня и уже нашел, судя по его движению ко мне навстречу. «Сейчас сбросит вниз», – подумала я, и буквально влетела на кухню, в его жаркие объятия.

Меня встретили пистолетным дулом, приставленным к виску. Он сразу так сильно ударил меня по голове, что с меня посыпались дочкины заколки для волос. Дочка… Милая моя! Я любой ценой хочу попасть к тебе прямо сейчас!!!!

– Я пристрелю тебя, сука! Ты где была?

– Я просто вышла подышать. Отпусти меня, Андрей. У меня ведь ребенок болеет.

– Мы договаривались на ночь. Ты о чем думала? Ты мне все нервы вымотала! Сделай, чтобы я кончил и иди куда хочешь!

– Да как же ты кончишь, если… ты уже кончил…???

Но я сделала все так, как он хотел. Трудно, недолго и противно…

Меня сразу выпустили вон. Я еле успела одеться и схватить сумку. Я бежала вниз без лифта, жутко боясь, что он сейчас передумает, догонит меня, затем пристрелит непременно. И только когда я села в такси, в четыре часа утра, я осознала, что могла умереть трижды за этот вечер.

Глава 28

Та ночь урезонила мои порывы, и у меня появилось правило: не связываться с выпившими, с душевно больными или с теми, кого больше двух, стало правилом без исключений.

Я перебралась работать ближе к центру. На ту улицу, на которой проживала моя мама. Но это было простым совпадением. Мне просто нравилась архитектура и освещение на проспекте. Я не могла тогда знать, что «точка» с девочками находилась здесь же, на перекрестке, немного за углом. И если бы их сутенер немного вытянул шею, то смог бы увидеть мои смелые экзерсисы…

В один из тихих вечеров, когда я и не собиралась ни пить, ни работать, к нам приехали гости.

На пороге стояли мама и дядя Саша.

– Ну, как поживаешь? – едко спросила мать.

– Тебе чего надо? – заорала я. – Ты меня выгнала на улицу, зимой, с ребенком! Чужие люди подобрали нас… Мама, уйди от греха подальше! Ведь убью!!! Видеть тебя не могу!

– Убей! У меня теперь защита есть! Я с мужчиной живу! А ты как была дурой, так ею и осталась! На что живешь-то? – добавила она с особой издевкой в голосе.

– На свои! Мне от тебя ничего не надо! Пошла вон!

Все это время, пока велась перепалка, я подметала красный пушистый ковер стареньким веником. Вот он то и полетел в ее голову после завершения нашего диалога.

Эта война надоела мне…

Я никогда не думала, что можно так ненавидеть собственную мать. Для кого она все время хотела быть хорошей? Чего она добивалась?

Я внимательно посмотрела на свою дочь. Было заметно, что она считает меня неправой.

– Маша, ты думаешь, что я сделала неправильно?

– Ну, она же старенькая, не понимает многого. Мам, мне ее жалко.

– А меня тебе не жалко???

– Ты молодая, красивая, сильная. Чего тебя жалеть? И мы же вдвоем, а она – одна.

– Дай Бог, чтобы мы навсегда остались вдвоем, а не поодиночке…

Тот наступающий Новый год был значим. Это был двухтысячный год. Предрекались большие перемены… Помнится, еще в школе я часто думала: наступит этот год, а мне будет уже тридцать! Я буду красивой, успешной, счастливой, и… такой старой…

Тридцать лет казались непоправимо великой цифрой!

Вот все и наступило. Мы сидели прямо на ковре, перед черно-белым телевизором. Посередине был расстелен квадрат клетчатой клеенки, который я уставила тарелками с салатами, курицей, бутылкой вина и соком. В углу комнаты стояла маленькая настоящая елочка. Нет, мы ее не купили. Выпив позавчера, я осмелела до того, что отпилила большую ветку с соседнего дерева в сквере.

Били куранты. Вся Россия торжественно поднялась с бокалами перед экранами и президентом. У нас с дочкой была старая традиция – выливать в открытое окно полную банку воды, чтобы ушли все прошлые беды и печали. И выливать именно в то время, когда бьют часы.

Я помню, что когда двухтысячный неминуемо вступил в свои права, я испытала нечто вроде восторга и ужаса одновременно. Закрылась целая глава, эпоха, век. Моя жизнь стала прошлым далеким и невзрачным. Впереди не было ничего… Так страшно…

Хождение по дорогам утомляло меня. Однако, мужчины оказались далеко не такими козлами, как о них поговаривали. Я увидела, что это чаще одинокие, несчастные люди, которым, в первую очередь, не с кем поговорить. И я разговаривала. Постепенно у меня появилось несколько человек, которые пытались стать ближе, чем просто клиенты. Эти ребята так искренне потянулись ко мне, что некоторым из них я даже оставила свой действующий, промежуточный адрес. Среди них – Олег, Леша, Дима. Каждый из них мог приехать ко мне внезапно, сделать какой-нибудь сюрприз или свозить куда-нибудь. И эта кратковременная, сиюминутная забота была подлинным бальзамом для моего оледеневшего сердца.

Я разговаривала. Внезапно я открыла в себе дар психолога. Я быстро, мгновенно находила подход к каждому. Мужчины заслушивались меня. Они шли за моим голосом, как моряки идут на голоса сирен. И бывало даже так, что, заплатив, они не притрагивались ко мне. Их лечил и ласкал только мой голос.

И, тем не менее, с каждой ночью, я все сильнее осознавал ту степень опасности, которой подвергала себя. С этим надо было заканчивать. Может, пойти торговать на рынок? Но я считала себя никудышным розничным продавцом.

Глава 29

– Викуся, где ты столько денег берешь? – начинала понемногу «заводиться» любимейшая соседка Танька.

– Таня, а тебе-то что? Я же у тебя не спрашиваю, где ты берешь?

– А у меня все работают. Да, надоели твои ночные шастанья. Спать не даешь. Ты когда уже выезжаешь?

Я и забыла, что месяц срока подходил к концу… Нам надо было освобождать квартиру через несколько дней. «Ничего, останемся еще на месяц», – дерзко подумала я.

Может, получится уговорить Вову еще раз?

– Выеду, когда сочту нужным. Если мешаю – извини. Постараюсь потише.

Зря я тогда извинилась. Здесь это воспринималось, как слабость. И Танька медленно вывела свой корабль на тропу войны.

В любой азартной игре главное – остановиться. И я решила уходить с дороги. Мне оставалось только набрать денег на неделю-две, чтобы спокойно подыскивать новую работу.

В тот вечер я ловила удачу возле автовокзала. Поговорила немного со знакомыми таксистами, покурила с ними и чинно отошла в сторонку, замерла Александрийским столпом, в ожидании подходящего клиента.

Когда возле таксистов остановилась легендарная красная «пятерка» с девушкой на переднем сиденье, я сразу почувствовала «ежиков в попе». Водитель, грузный усатый мужчина лет сорока семи, пересел к тому самому таксисту и о чем-то долго говорил с ним, указывая на меня рукой. Девушка вышла из машины и направилась прямиком ко мне. «Ежики в попе» начали так сильно колоться, что я сразу захотела в туалет. Неподалеку высился дощатый, бесхозный забор, за которым можно было справить нужду. Тем временем, девушка приблизилась вплотную.

– Поговорить надо!

– Извини, я не могу, мне надо пописать, – и я решительно направилась в сторону забора.

Я так надеялась убежать! Но интуиция подсказывала, что на этот раз точно не получится…

Прямо за забором я сняла штаны и принялась писать так самозабвенно и звонко, как будто ничего вообще не происходило. Девушка присела рядом, делая то же самое. Мы журчали.

– В общем, так, – торжественно начала она. – Я – мамочка, а Генка – сутенер. Мы тебя не в первый раз видим. Давно ходишь? У нас за это здорово наказывают! Щас тебе Гена все объяснит. Пошли! – закончила она и одела штаны.

Гена больше походил на беззаботного Карлсона, нежели на того, кто наказывает. Он выглядел абсолютным добряком, и девочки, скорее, любили его.

– Как тебя зовут? – начал он с психологического подхода.

– Вика.

– Ты давно тут?

– Первый раз. Мне есть нечего, ребенок у меня, понимаешь?

– Понимаю. Но ты не можешь делать это самостоятельно. Город контролируется. Скажи спасибо, что мы нашли тебя. Если бы подъехали наши ребята, то тебе б мало не показалось. Обслужила бы всю бригаду, и по морде бы получила.

«Ежики» не унимались. Мне снова стало невероятно страшно! Я все время думала о том, что такого со мной не может быть! Я даже щипала себя за руку. Но образ Гены упрямо не исчезал.

– Будешь работать у нас? Сто пятьдесят с клиента, деньги пополам. Работа с девяти вечера до пяти утра. На жизнь хватит. Будешь?

Я не ослышалась? Семьдесят пять рублей с клиента??? Да, это же обдираловка!

– А если я откажусь?

– Я могу тебя заставить. Я ведь тебя поймал с поличным. Таксист сказал, что видит тебя здесь постоянно.

– Вот козел! Да, он врет!

– Мне кажется – ты врешь! Ну что? Подумай что для тебя лучше? Ты где живешь?

– Здесь, на площади.

– Завтра в девять, я за тобой заеду… Все, иди домой! Не ищи приключений на свою задницу!

И началось… Ночь, полночь…

Пока мои подруги, одноклассники, или будущие друзья штурмовали Мадрид, Кипр, Нью-Йорк, Москву и Париж, я самозабвенно барахталась в море человеческих отбросов.

Гена приезжал за мной каждый вечер, затем подбирал еще четыре-пять девочек по пути. Он сразу выделил меня из толпы, потому что я была совсем не такая, как они. Девчонки были в основном из районов, ограниченные, меркантильные. Многие из них употребляли наркотики и повально все – спиртное. Новые девочки появлялись постоянно. Вместе со мной появилась и Сашка, девушка двадцати лет. Красивая и глупая девчонка, мать маленькой доченьки.

Через нас проходило столько клиентов за ночь, что никто уже и не считал. Но теперь, чтобы взять четыреста рублей, надо было очень постараться.

Обычно, клиенты брали сразу двоих девчонок. У меня был свой, особенный подход к мужчинам. Вот почему меня сразу невзлюбили мои товарки. Ведь мужчина всегда может отличить подделку от настоящего. Он все чувствует.

Смешно сказать, но я подходила к работе очень ответственно, была исполнительна и требовательна к себе. Любая вторая девочка, приехавшая со мной, яростно бесилась, когда могла видеть, что клиент дает мне дополнительно тридцать-пятьдесят долларов, что в разы превышало нашу с ней официальную оплату. Но чаще, девчонки относились ко мне осторожно, с уважением. Я была старше их всех.

– Опять эту старуху выбрали! – это все, что они могли себе позволить в мой адрес.

Человеческая грязь…

Но, не будь ее, как бы я смогла оценить чистоту и подлинность настоящих отношений? Мне есть с чем сравнивать, есть чего бояться, и есть от чего бежать, чтобы этого никогда не повторилось…

Дивное обережное ожерелье выплела память из тех далеких неласковых дней.

Гена держал две «точки», обе они периодически подвергались облавам. И мы каждую ночь могли смело «загреметь» в «обезьянник».

Но кроме всего, что уже произошло, было и еще одно несчастье: Гена имел любовницу именно в том самом общежитии, где теперь жила я. Любопытным, внимательным соседям не составило большого труда установить между нами вполне определенную связь.

И вот теперь, о роде моих занятий узнали точно все! Слух моментально облетел общежитие, достиг ушей каждого, срикошетил об мою дверь, ударил даже не по моей репутации, а по моей дочери. Я не знала, как решить эту проблему. Иметь мать-проститутку очень стыдно. Как ни выкручивайся, а позора этого не смыть никогда.

Я снова сделала психологическую ошибку – начала усиленно дружить со всеми, стараясь не портить отношений даже с местными алкоголиками, дабы не нарываться на грубости вплоть до перехода на отдельные личности. И это стало призывным выстрелом крейсера «Авроры». Результат превзошел все мои ожидания!

– Проститутня! Твоя очередь коридор мыть! – отныне я буду слышать это чаще, чем чищу свои зубы…

Танька, Танька… Сволочь и дрянь!

Глава 30

Я немедленно поставила Гену в известность. Он стал причиной моих бед, он и должен их устранять. Для каждой из девочек предусматривалась охрана на случай прямой угрозы. Было такое право и у меня.

– Если будут настоящие проблемы, позвонишь. Приедем.

И случай не заставил себя ждать…

Мы с Машей решали проблему с ее переводом в другую школу. Она вернулась домой в сильно взвинченном состоянии, несчастная и злая.

– Мама, я больше никогда туда не пойду! – сказала она, как отрезала.

Я внимательно посмотрела на ее профиль и поняла, что это действительно так, и она уже не передумает.

– Что ж, завтра одену свои лучшие наряды и пойду в местную школу. Будем переводиться. Ты только не плачь, расскажи, как дело было? – я нежно прижала ее к своей груди, – Я знаю, что ты у меня умница и ни в чем не виновата. Я всегда верила в тебя.

В это самое время раздался зловещий, бешеный стук в нашу хлипкую бесстрашную дверь…

– Проститутка, сука, открой! Я знаю, ты дома!

– Мама, кто это??? – Маша смотрела на меня округлившимися от ужаса глазами.

У нас не было здесь врагов. Я сразу узнала голос Женьки, того самого алкоголика, мужа Валентины. Но на тот день мы с ним скорее дружили, чем конфликтовали…

Дверь пытались выломать, выбить, снести. Женька яростно пинал тонкую броню и выкрикивал жуткие вещи, даже для меня…

– Ты на кого вякала вчера? Открывай! Сейчас дверь вышибу!!!!

Я вспомнила, что вчера, в беседе с Танькой неосторожно назвала его алкоголиком, которому больше не дам ни единого рубля…

Черт!

– Маша, я сейчас открою дверь, а ты сразу беги и зови кого-нибудь на помощь! Все равно кого… Я попробую с ним договориться…

Мои руки тряслись, опасно закружилась голова и противно вспотели ладони…

* * *

О, этот страх!!! Когда я избавлюсь от него навсегда? Казалось бы, вот еще чуть-чуть, малый шаг и я стану неуязвима, непобедима, недосягаема для небывалых, невероятных бед, идущих за мной по следу. Может, и стану… Но страх останется во мне навсегда. Гадкий приз, подарок за жизненный опыт.

Как только я открыла дверь, пьяный Женька сразу влетел и схватил меня за волосы, больно ударил по голове и повалил на пол…

– Маша, беги!!! – закричала я и словно очнулась от предательской трусливой комы.

Вцепившись в Женькину руку ногтями, я изо всех сил, молча пыталась оторвать его от себя. И когда мне это удалось, я унизительно извинилась перед ним, но только для того, чтобы усмирить, усыпить пьяную бдительность.

– То-то же! А то будет тут каждая проститутка называть меня алкоголиком. Сама не просыхаешь ни одного дня!

– Иди, Женя. Я все поняла. Больше не буду…

Как только он вышел за порог, я сразу отправилась звонить собственной охране.

– Гена, у меня тут реальные проблемы… Меня избили, оскорбили прямо на глазах у дочери и все благодаря тебе! Так что, выручай, друг мой!

– Я сейчас подъеду, поговорю с ним. Я ж его знаю.

– Ты не справишься один. Он слишком буйный сегодня.

Я вернулась домой и принялась ждать результата. Воздух в комнате переполнился тревогой и страхом. Вернулась перепуганная Маша и тихонечко присела на край дивана.

В те годы меня уже трудно было удивить, но у них получилось. Ребята подъехали почти мгновенно, через пять-семь минут, сразу втроем. Один из них деловито заглянул ко мне в комнату:

– Сидите и не высовывайтесь, – подмигнул он нам.

И началось…

Все, что я могла слышать, это короткие, точные удары по человеческим телам, грохот от падения этих тел, мужские крики, русский отборный мат…

Сколько прошло времени? Десять минут? Час? Все давно стихло. Но мы с Машей так и сидели на диване, боясь шелохнуться. Очень хотелось писать, но выйти в туалет было по-настоящему страшно…

Когда дальнейшее бездействие становилось уже неприличным, я подошла к двери и осторожно выглянула через щель в коридор. Первое, что я увидела – это кровь на стенах, потом – на полу. Меня маниакально потянуло вперед, туда, в сторону кухни. Именно там происходила основная часть «беседы»… Ступая по одной половице, боясь испачкаться в крови, я осторожно вытянула шею, чтобы заглянуть в кухонный дверной проем и замерла от дикого, неодолимого страха…

Когда ребята приехали образумить Евгения, то на кухне, по несчастливой случайности, оказалось еще три человека. Сашка Голый, который там вообще жил, после ссоры со своей бывшей женой Танькой, и еще двое каких-то случайных, зашедших на огонек.

Все четверо лежали сейчас на полу в случайном порядке. Они были так изуродованы, что я бы не отважилась на спор, попробовать узнать среди них Женьку… Никто из них не шевелился и даже не стонал. Повсюду размазанная кровь, вонь, смрад… Они их убили? Уроды! Мне никогда не отмыть следы этого памятного визита! Что скажет Танька???

Мне не могло прийти в голову, что после такого со мной будут бояться не только разговаривать, а даже просто смотреть в глаза.

Этот страшный кухонный натюрморт за вечер успели увидеть все жильцы нашего этажа! Я страшно стыдилась происшедшего, и не понимала, как жить с этим? Было не понятно, как теперь общаться с самим Женькой, если он, конечно, выживет после такого… Ведь наши с ним двери находились всего в метре друг от друга. Никаких рукописных инструкций на этот счет мне оставлено не было.

Глава 31

С того самого дня, я отчетливо поняла всю степень опасности, которая мне угрожала…

Я увидела тех людей, которые отвечали не только за мою безопасность, но и за мои покорность, исполнительность, бессловесность. Теперь, идя на точку, я всегда ощущала именно тот противный холодок под лопаткой, который предупреждает нас о близкой беде.

Я вообще больше не хотела туда ходить! Мои заработки стали равны всего двумстам рублям за ночь. Смешные деньги, за которые я раньше даже не выходила из дома. Мне надоело делить их с Генкой, надоело терпеть зависть тупых товарок, сидеть в машине, глотать табачный дым и ждать, когда какая-нибудь рожа соизволит выбрать именно меня…

Девочки поговаривали, что для выхода из этой «благотворительной» организации существовала такса – семь тысяч рублей. Сумма баснословная! И собрать ее – не представлялось возможным.

Той самой молоденькой Саше, которая пришла сюда одновременно со мной, вдруг сказочно повезло. Она очень понравилась очередному клиенту, молоденькому мальчику с деньгами…

Он вернулся за ней на следующий вечер и заплатил выкуп. Это означало только одно – Саша получала твердый шанс вырваться отсюда и никогда больше не возвращаться. Мы с завистью провожали взглядом такси, на котором он увозил ее в свою собственную квартиру… Впрочем, я не завидовала. Я знала – она вернется, как возвращались почти все… Рядом со мной, в машине сидела Танюшка, мать двоих детей, замужняя дура. Муж купил ее здесь, и сюда же она пришла всего через несколько лет. А муж все знал…

И действительно, эта глупенькая Сашка стала приезжать к нам по вечерам, угощать дорогими сигаретами.

– Ой, Рома так занят… Я всегда дома одна. Скучаю без вас! Даже поговорить не с кем.

– Саша, иди домой. Он поймает тебя здесь. И ты все потеряешь! – умоляла ее я.

– Ха! Да как он меня поймает! Он же в командировке!

Но он действительно ее поймал. Подъехал к точке на шикарной иномарке, картинно вышел из нее.

– Сука! Ты что здесь делаешь? Позоришь меня!!! – прошипел он.

Затем красиво ударил ее по лицу и так же красиво уехал…

Взлохмаченная пощечиной, Сашка стала белее того снега, на котором стояла.

– Ну что теперь будем делать? – спросила я ее.

– К тетке жить поеду, может, повезет, не прогонит… Мне некуда идти… Сестра не пустит. Денег нет.

Она в надежде пошарила по карманам и добавила:

– Точно нет.

– Повезет?.. Неужели будешь снова работать здесь?

– А куда мне деваться? Я ведь больше ничего не умею.

– Дура ты, Сашка. Но это не мое дело.

Тем временем, в общежитии меня то ли боялись, то ли ненавидели. Я с трудом переживала этот публичный позор. Абсолютно все знали – куда и зачем я хожу каждый вечер. Но никто не смел произнести это вслух. Я воспользовалась временной паузой, фальшивым перемирием, чтобы привести в порядок собственные мысли. Как уйти оттуда? Может, меня выгонят за пьянку? Я все чаще появлялась на точке в нетрезвом виде с глупой надеждой, что меня не выберут клиенты. Генка зверел от такого хамства, а потом просто ввел штрафы. И пьяная девочка должна была работать бесплатно две ночи подряд… А пьяными уже были все…

Наш коллектив, состоящий из десяти-двенадцати, человек порядочно подустал к тому времени. Поговаривали, что точки в городе накрывают одну за другой. Постоянное нервное напряжение росло в нас с каждым часом. Мы могли попасть за решетку в любую минуту. Но Генка лишь отшучивался:

– Я денег не жалею… У меня все схвачено! Не боись, никому вы не нужны, кроме меня!!!

После разборок в общежитии, наша уважаемая «крыша» забирала меня на «субботник», то есть на бесплатное рандеву в счет неоплаченного долга. Нас повезли в баню. Мило. Мило было и то, что тот парень, которому я предназначалась, за всю ночь так и не притронулся ко мне. Он только сказал:

– Отдыхай сегодня. Вам и так достается!

Меня так тронули его словам, что я сразу же встала перед ним на колени и ответила:

– Спасибо тебе…

Он совершенно смутился, даже как-то покраснел.

– Да, ладно, перестань. Иди в бассейне поплавай! Тебя никто сегодня не тронет!

Я действительно становилась психологом. Мужики таяли в моих руках, млели, как котята! Каждый из них, после встречи со мной, выходил в жизнь настоящим мачо! Ведь каждому из них я вкладывала в голову, что он самый лучший любовник из всех, кого я когда-либо встречала. И томно добавлялось: «А встречала я многих!»

Надо было видеть, как расправлял он плечи! Как смотрел орлом, ходил конем, одаривал меня щедрыми чаевыми и приезжал за мною вновь.

Нет. Я не лгала им. Я просто поменяла угол зрения. И мужики казались совсем не козлами, как принято говорить о них. Я действительно видела перед собой одиноких, несчастных людей, которым было некуда прислонить не тело – душу. Каждый из них был прекрасен, добр и нежен со мной по-своему. И каждый из них, честное слово, старался доставить мне удовольствие. Такие вот остались у меня воспоминания.

Я знаю, что буду первым человеком, который напишет подобное, уйдя, однажды, с «панели». Мне не причинили там зла. Зло причиняли другие люди. Те правильные, те, кого принято считать нормальными. Они умели сделать так больно, что моя работа могла показаться мне детской забавой… И тем не менее, надо было уходить… Когда я полностью осознала, что стала полноценной проституткой, то пришла в ужас. Этого уже никогда не исправишь, потому что это было…

Глава 32

В одну из поездок нас отправили втроем. И как-то так получилось, что главный из мужчин там, выбрал именно меня. А после всего сунул мне в карман еще и пятьдесят долларов! Будь они не ладны. С них все и началось!

Людка и Ленка, смекнув такую вопиющую «несправедливость», затаили на меня волчью, лютую злобу. Там же, в сауне, они обшарили карманы верхней одежды у ребят, украли не мелочась, сразу долларов двести. Но дело в том, что пропажу обнаружили. Естественно, что их заставили вывернуть собственные карманы и деньги, совершенно некстати, нашлись. Лично меня никто не подозревал, и это стало последней каплей терпения для девиц.

Когда мы вернулись на точку, весть о моем полтиннике мгновенно стала всеобщим достоянием. Девочки спланировали пропить эти деньги немедленно! И только то обстоятельство, что «на баксы» в магазине не продают, спасло мою прибыль.

Это были большие деньги… И это был мой шанс никогда больше сюда не возвращаться. Я знала, что девчонки теперь сожрут меня! Я боялась их больше бандитов, потому что здесь «братки» были беспомощны. Когда разбирались проститутки, «крыша» предпочитала не вмешиваться. Ну, как им было объяснить, что я искренне стараюсь любить тех людей, которые прикасаются ко мне за деньги? Я не лгу, не грублю, не посылаю их на хрен. Я отношусь к ним, как к людям, и они платят мне взаимностью.

Чего стоил один только Дима, который выкупил меня на три ночи! Кормил едой из дорогого ресторана, купал в розовой ванной и поил дорогим шампанским! Я была ему бесконечно благодарна, и говорила вслух об этом. А Дима, по жесткому закону стечения обстоятельств, жил прямо над квартирой Коляна. И это больше всего забавляло меня!

Мы с Димой еще долго дружили потом, я звонила ему, когда была нужна помощь или совет. И даже через восемь лет, встретив случайно на улице, он узнал меня, оглянулся. Но я проехала мимо. Зачеркнула.

Многим девчонкам этого не было дано. И они решили, что проще искоренить меня, чем спросить, а как, собственно, я это делаю? Неужели бы не рассказала? Да, разве жалко? Только ведь не поймут, почтут за лирику, немодный романтизм. У них было жесткое правило – сначала мы, потом все остальные… Правило дна.

Но я все равно проживала каждый день с терпеливой любовью. И даже отстояв половину ночи на «панели», я с оптимизмом искала тропинку, ведущую наверх из седьмого круга ада. Я верила, что удача непременно повернется ко мне лицом, как неустанно поворачивалась вновь и вновь.

И вот, однажды, на десятое или девятое посещение биржи, мне вдруг таинственным полушепотом сообщили, что одна очень важная персона из правительства ищет себе второго помощника. Дама инспектор, хорошая знакомая, а может даже и подруга той важной персоны, выбрала именно мою кандидатуру, а вместе со мной и еще одну, для проформы и по всем правилам кастинга.

– Вы понимаете, я не могу отправить Вас одну, у нее должен быть выбор. Но будьте уверены, это место уже у Вас в кармане. Вы производите весьма положительное впечатление. Основные требования это – хорошие память, дикция, исполнительность, оперативность. Судя по вашей анкете, и по нашему с вами общению, все это у вас присутствует в полной мере. У вас получится, я уверена, – и она подбодрила меня улыбкой.

Я улыбнулась в ответ. Но моя улыбка была вызвана далеко не оптимистичными ее прогнозами. Меня рассмешило то, что это было сказано человеку, изрядно потрепанному жизнью. Постоянные домашние запои почти лишили меня ощущения реальности, память пестрела провалами, одежда припахивала бензином Генкиной машины, сигаретами и дешевой выпивкой. Я носила дочкины ботинки и перчатки. Еще я улыбнулась той зарплате, которая «светила» второму помощнику. Ровно столько я зарабатывала за три ночи. Но я поняла, что вот он и есть мой шанс подняться наверх с самого дна! Моя работа на Генку продолжалась третью неделю. Не так уж и много. Может, он отпустит меня на свободу, списав по старости? Отпустит без выкупа…

Я знала, что у меня получится! Я уже видела, как становлюсь незаменимой, меня хвалят и балуют. Виделись льготы и перспективы, возможность получения своей комнатки в общежитии. Повсюду поплыли хлопья бриллиантового тумана. И я сказала:

– Согласна. Когда назначена встреча?

– Завтра в десять приходите к проходной администрации, я Вас встречу и мы пройдем к госпоже П.

– Договорились.

«Все, завтра я начну новую жизнь! Я смогу сказать дочери кто я и где я, и при этом, нам не придется краснеть! Мы будем жить с гордо поднятой головой, с постоянной пропиской, в своей собственной комнате. И в нас перестанут тыкать пальцем нищие, завистливые, злобные соседи. Завтра в десять все закончится», – так думала я весь день, и весь вечер пока собиралась на работу к Генке.

Я решила ничего ему не говорить. Когда получится, он сам заметит, что меня нет. Приедет и спросит, а я ему отвечу, что так, мол, и так. Пусть сам решает, как быть с этим. Он хороший, наш Генка, но «крыша» у нас злобная.

Глава 33

Этот вечер я запомнила навсегда в мельчайших подробностях. На мне были надеты брюки клеш, сшитые мною недавно, дурацкая белая шуба, я была очень хорошо причесана и накрашена. Генка приехал ровно в половине десятого, и даже он отметил мой приличный, притягивающий взгляды наряд. Забрав по дороге еще парочку девчонок, мы отправились на «точку». Все было как всегда. Подъезжали клиенты, забирали кого-нибудь. Но мне, именно сегодня, не хотелось ехать никуда. Я пряталась в машине, или курила в арке ближайшего дома, мечтая дожить до утра без особых проблем. «Мамочка» Ленка уже дважды съездила куда-то, развела двоих ребят на выпивку и конфеты для остальных девчонок. Она совершенно опьянела, потеряла всякую бдительность, ее «несло» и она была уверена, что «пуп земли» – было сказано кем-то именно про нее.

– Ленка, не пей. Генка наваляет. Ты уже лыка не вяжешь! Ты вообще не имеешь права ездить с клиентами! – возмущались девчонки.

– А на меня седня спрос! Я че виновата? А Генка вообще уехал до утра. Гуляем, девочки!

Почему уехал Генка, и почему напилась Ленка? Но это глупое совпадение решило многое в тот вечер.

Внезапно, к нашему «козьему стаду» подъехали две черные иномарки. Ленка направилась к ним вертлявой походкой и принялась выцеживать из ребят желания и обещания. И когда я увидела, что за Ленкиной спиной стоит оператор с камерой из местного телеканала, было несколько поздно говорить ей об этом.

Окружили нас моментально. Их было пятеро. Мальчики из шестого отдела по борьбе с организованной преступностью. Я спрятала лицо в воротник шубы, так же поступили и остальные. Нас усадили в Генкину машину, и конвоировали вместе с неповинным водителем на территорию, закрытую от посторонних глаз. В один из РОВД города Р.

Там и тогда я узнала что такое «обезьянник» и вволю погрелась в лучах собственной славы. Нас снимали две кинокамеры из разных телеканалов, задавали вопросы, на которые никто не отвечал. Я, как самая высокая и пушистая, прикрывала девочек своей белой меховой спиной. Вот такой снимок и попал на обложки местных газет: моя спина за решеткой и несколько согнутых силуэтов подальше в темноте. Эта шубка стала самой «популярной» моделью того сезона: маленький городок, охочий до событий и сплетен, искал свою жертву в каждой белой шубке, а бедные женщины, обладательницы таковых, отныне стыдливо опускали глаза.

После качественной видеосъемки нас отправили по очереди на допрос, в кабинет к майору. И там, прямо на входе, нас вновь ловил оператор с камерой, многие из нас не успевали спрятать лицо и «засветились» навечно в архивах ТВ. Засветилась и я.

– Почему Вы занимаетесь проституцией?

Не знаю почему, но мне не было стыдно ни тогда, ни сейчас и не будет стыдно завтра. Я испытывала острую душевную боль от этой дикой несправедливости! За три несчастных недели я успела так погореть, как не каждая из девчонок за многие годы! Как я теперь появлюсь перед госпожой П.? Она точно смотрит новостные программы, где мои лицо и спина «отработаны» по полной программе. У меня теперь вообще нет будущего, никакого, даже здесь у Генки. Я ненавижу его, его девочек, их законы! Он просто подставил нас, а сам скрылся, как будто его никогда и не было!

Я думала, что скажут мне завтра соседи, как оценят мои подвиги близкие люди и просто знакомые? Как я теперь появлюсь в школе, на родительском собрании, если мое лицо не просто узнаваемо, а теперь уже и знаменито???

Подать на ТВ-канал в суд? А какие у меня права? Для них я – ничто…

– Так, почему Вы занимаетесь проституцией?

Этот вопрос задавали мне, здесь не было ошибки. И меня прорвало. Я всегда была не из молчаливых.

– Денег нет. Кто будет кормить мою дочь? Неужели вы? – я зло блеснула абсолютно трезвыми глазами.

– Но все кормят детей другими способами…

– У меня нет прописки, жилья, возможностей и высоких покровителей! Вы бы хотели, чтобы я повесилась? Не дождетесь! Уберите свой объектив! Мне еще жить здесь! – я стукнула ладонью по камере, оператор немного отодвинулся, но продолжил съемку. Видимо, я была сюжетна.

– Уберите камеру, – медленно сказал симпатичный майор, и мне захотелось поцеловать ему ноги, совсем как тогда бандитам в сауне, – Будешь курить?

– Буду, – ответила я благодарно.

Оператор вышел и мы закончили допрос без свидетелей.

– Сколько лет?

– Тридцать.

– Сколько? – поперхнулся майор.

– Тридцать!

– И тебе не стыдно перед дочерью?

– Не дай вам Бог, товарищ майор, почувствовать однажды то же самое… Она хочет есть, она хочет жить. Мы выберемся. Я знаю. Это все временно…

– Проводите, – крикнул он кому-то за дверью, – Давайте следующую.

Меня вывели из кабинета под аккомпанемент печального взгляда майора и повели прямо в камеру, КПЗ проще говоря. Вели под конвоем, словно я сейчас убегу, вдоль темных стен, вниз на два этажа и сразу налево в ту сторону, где особенно сильно пахло туалетом. Там, на уровне подземелья, коридор был особо мрачен, выкрашен темно-синей краской, а вдоль стены тянулись унылые железные двери с глазками.

Я хотела лишь одного, чтобы подсадили к своим, к Сашке, Ленке, Людке. Нас собрали сегодня со всего города, а девочки с разных точек всегда недолюбливали друг друга.

Дверь распахнулась, совсем как в кино, после жуткого лязга ключом по железу. Я сразу увидела: темно-зеленые стены, две скамьи вдоль стен, сплошь усаженные девочками, вдали предусмотрительно виднелось одно место и для меня. Стены были оштукатурены, как сейчас принято говорить – «фактурно», они были щербатыми на вид и острыми на ощупь. Местный дизайнер был не очень разборчив в средствах.

Девочки встретили меня очень тепло, они вообще не унывали здесь и вовсю дымили сигаретками. Здесь были и наши, и чужие, но общая беда сдерживала амбиции со всех сторон. Молоденькая Сашка приютилась в углу, она вообще оказалась здесь случайно. Именно сегодня она пришла на «точку», чтобы стрельнуть у меня сигарет или денег. Сашка восседала в домашнем халатике, тапочках, одетых на высокие гетры и осеннем пальтишке, которое накинула, чтобы просто перебежать через дорогу, от сестры.

– Ну что? Сходила за хлебушком? – доброжелательно спросила я.

Мне было жаль Сашку, она только начинала жить. Девки одобряюще заржали, а Саша горько ухмыльнулась в ответ. Она была даже без макияжа. Передо мной на скамейке сидела обыкновенная молодая мама годовалой доченьки, которую по грубой ошибке зачем-то привезли сюда. Я присела рядом с ней, обняла ее за плечи, а она, словно ждала именно этого, заплакала в мой белый воротник горючими слезами.

– Теперь сестра отберет у меня дочь! И точно выгонит меня!

– Саша, все обойдется. Перестань.

А она все плакала и плакала, бередя мою, и без того несчастную, душу.

Девочки скучали, много курили и балагурили, когда, вдруг, одна из них предложила:

– А надуем презервативы? Менты придут, а здесь шарики, фонарики!

Идея понравилась всем! Через десять минут весь арсенал резинок был использован не по прямому назначению, и по камере плавно полетели, закружились одноцветные грустные шарики, тонкие и призрачные, как моя надежда.

Надо сказать, что в камере было почти темно, горела лишь одна лампочка, сороковатка, на площадь в десять квадратных метров. Было и душно, ведь нас усадили в количестве – десять, и каждая курила за двоих. Сидеть нам определили до девяти утра. С такой простой арифметикой я быстро сообразила, что курева хватит ненадолго, и решила «стрелять» сигареты у всех приходящих стражей порядка. А они и начали приходить, потому что шарики лопались громко и задорно! Но в сигаретах нам сразу было отказано. Из-за презервативов. Меняться на деньги милиция тоже не хотела… В итоге, нам пообещали вообще выключить свет, если мы не заткнемся. И мы, соответственно, притихли.

Никто не уснул до рассвета. Веселое отчаяние сменилось сначала неуместным гневом, а затем тихой обреченной печалью. Каждая из девочек, не вдруг, вспомнила о ком-то или о чем-то, оставленном там, в нормальной жизни, в стенах собственного или чужого дома.

Первое движение за дверями камеры раздалось в семь утра. Милиционер, медленно прогуливаясь по коридору, с изощренным чувством юмора весело покрикивал:

– Чай! Кофе! Кому чай, кофе?

– Вот скотина! – незамедлила себя ждать наша реакция.

Мы давно не ели, не спали, не пили, и эта издевка особенно больно ударила по нашим вздернутым нервам.

Начиная с восьми утра, нас медленно, по одному стали выводить из камеры, и те, кто ушли, назад уже не возвращались. Это была обычная проформа, повторный допрос и подпись под протоколом об уплате положенного штрафа. Дошла очередь и до меня. Симпатичный майор был еще здесь. Он приветливо улыбнулся, указал взглядом на стул.

– Ну, как?

– Больше никогда!

– Здесь все так говорят…

– Я же сказала – никогда! И… Спасибо вам. Спасибо за все!

– ?

– Неважно. Я могу идти?

– Идите. Удачи вам.

– И вам.

Глава 34

Я выпорхнула из РОВД на свежий морозный воздух, и мой собственный резкий, камерный, затхлый запах так напугал меня, что я остановилась. Куда можно пойти в таком виде? До первого поста милиции? Даже не видя себя, я чувствовала всю степень своего падения. Помню одну из мыслей, посетивших меня некстати: «Надо пойти на прием к П.».

И тут я заплакала. Сама ситуация, вся невозможность и нелепость моего существования были настолько ужасны, что я впервые не могла принять никакого решения. Потоптавшись у перекрестка, я отправилась на остановку. К моему счастью, деньги на проезд у меня оставались.

Я шла сквером, через слякотные лужи, еще не скованные льдом, через людей, спешащих в свою жизнь, через свои сомнения и знаки вопросов. И вот тут, я буквально почувствовала, как надвигается на меня моя оглушительная слава, и поняла, что это такое – проснуться однажды знаменитой. На меня смотрели. Меня узнавали. Я более чем интересовала проходящих и догоняющих меня людей. В течение следующих десяти минут стало понятным, что и эту белую шубу, и этот печальный взгляд отныне и навсегда будут ассоциировать с простым и понятным словом – проститутка, ибо новостной канал в городе был действительно очень популярен. «Добрую» весть о нас успели прокрутить шесть раз за три часа!!!!

Господи… Я пропала… Моя дочь сейчас пойдет в школу, а там… Она даже не знает, как реагировать на происходящее, она не знает, что мы теперь в опасности, под вечным ее прицелом!

И я уже бежала, расталкивая людей. Сесть в автобус я не посмела, помешали достоинство и честь. Я бежала домой, чтобы предупредить дочь и скрыться самой: от чего? От того, что оказалось сильнее меня…

Я успела как раз вовремя. По счастливой случайности, Маша сегодня училась с десяти утра.

– Маша, ты никуда сегодня не пойдешь!

– Почему? У нас контрольная. Меня там ждут. У кого весь класс будет списывать?

– Маша я была в тюрьме, это уже показали в новостях! Все пропало, я теперь не могу пойти к П.! Прошу тебя останься! Там, в школе тебя будут третировать все! Ты представляешь, какая это гадкая сенсация!

– Мам, да мне плевать! Если я не пойду, то это будет еще хуже… Подумают, что боюсь и растопчут. Пусть говорят, что хотят! Я бы еще хотела посмотреть, чью мать возьмут сейчас туда работать? Они же все страшные! Мам, я пойду. Не бойся!

И она действительно ушла…

«Моя дочь», – подумала я с гордостью.

Но мне-то, мне что теперь делать? Я боялась даже появиться в коридоре, где, как назло, весело топотали все соседи, словно ожидая выхода своей любимой звезды. Черт с ними!

* * *

Я густо и некрасиво напилась в тот день… Ведь мне предстояло смотреть вечерний блок новостей с тем же самым сюжетом… И не было никого, кто поддержал бы меня в ту страшную минуту, в тот страшный день.

А в коридоре все вновь промолчали. Я не услышала ни единого слова. Табу продолжало действовать и отныне стало еще более жестким. Все слова замирали на языке, так и не достигнув моих ушей. Повезло и со школой, но только потому, что там плохо помнили мое лицо.

После обеда, когда я находилась ровно в том состоянии, когда еще не пьяна, но уже и не трезва, я вдруг решила посетить парикмахерскую… А что? Самое время отправиться в салон! Мне так захотелось изменить все в себе, на себе, вокруг себя! Я дышала, но кислород не проникал в легкие, он словно застревал где-то в трахее, на полпути. И вместо кислорода я ощущала внутри лишь скорбный запах нашей ночной полутемной камеры.

Повезло, мастерица оказалась свободной.

– Что будем делать?

– Красить и стричь! – резко-весело ответила я. – И побыстрее, мне надо успеть до пяти часов!

Женщина внимательно присмотрелась ко мне и с гордостью заметила:

– А мы тебя сегодня по телевизору видели! Это ведь ты была?

– Да, я! – смело ответила я. – Теперь вот хочу сменить имидж, а то пальцем каждый показывает…

Тетка оказалась из понятливых, весело рассмеялась.

– Всегда приятно обслужить телезвезду!

Меня здорово преобразили в тот день. Мастер помелировала мои длинные волосы, аккуратно подстригла, добавив модные нотки, так что, я выходила оттуда настоящей пьяной красавицей. По пути домой, как водится, прикупила еще спиртного, и прибыла туда в отличном расположении духа. «Дурная слава – тоже слава» – успокаивала я себя.

Я хорошо запомнила эту женщину, подстригавшую меня. Не знаю, смогла ли она сделать то же самое…

Но вот только мы с ней снова встретились, через полгода, на родительском собрании в классе моей дочери… И ставлю сто к одному, что она меня все-таки узнала. Мне не понравился ее взгляд…

Глава 35

Гена приехал вечером, как ни в чем не бывало! Я вышла к нему в машину и устроила настоящий женский скандал!

– Ты охренел? Ты представляешь, где мы провели ночь? Да как ты вообще посмел приезжать сюда сегодня? Кто теперь спасет мою репутацию? Твои «братки»? Тогда пусть принимают заказ – весь коллектив школы номер ….!

– Ты так не кипятись! – резонно отвечал Гена, – Так происходит со всеми. Это часть твоей работы. Все, поехали. Теперь полгода облав не будет. Они выполнили свой план! Все, поехали, – повторил он.

И ведь я поехала! Легко объяснить – зачем. Я хотела увидеть девчонок, Сашку, поговорить хоть с кем-то о случившемся вчера!

В ту ночь я ни разу никуда не съездила, а только сидела тихонечко на переднем сиденье, даже не выходя на показ к клиентам. Гена разрешил. Он считал меня самой умной и порядочной здесь… А это стало еще одной причиной для зависти девчонок.

То, чего я так ждала, случилось через неделю после облавы…

Более того, я была уверена, что это когда-нибудь обязательно случится. Хотя вечер, сам по себе, не предвещал ничего плохого.

Я предусмотрительно взяла с собой из дома немного денег на еду и выпивку, так как пребывала в недельном запое, а он требовал средств. На точке назрел какой-то кризис, все мучались от отсутствия клиентов и средств. Видимо телереклама дала себя знать, и пошел слух, что нас больше нет.

Но мы были здесь и готовые ко всему…

Все шло как обычно. Мы сидели в машине, я купила бутылку и разделила ее по присутствующим. Помню, что сразу сказала:

– Денег вот привезла с собой, а то пока дождешься клиентов, с голоду помрешь!

И это слышали все… Мы невесело посмеялись, выпили еще, когда появились первые клиенты. Выбрали Людку и меня. Всего лишь на час, и мы не успели глазом моргнуть, как снова оказались на своем законом месте.

Потом… Я снова пошла в магазин, купила еще выпить и кусок копченой курицы. Ведь теперь можно было и не экономить. Мы снова разделили это на всех…

– А ты сегодня банкуешь что ли? – спросила наркоманка Ленка, самая подлая, страшная и завистливая из нас…

И мне показалось, что из нее полезло настоящее дерьмо.

– А тебе что жалко моих денег? – смело спросила я.

И тут, прямо возле моего уха пропищал какой-то комарик:

– А чего их жалеть, если ты их у меня сперла!!!

Я внимательно посмотрела направо, там сидела та самая Людка, с которой мы вот только что побывали на задании.

– Что значит сперла? Ты понимаешь, что ты говоришь??? – я буквально озверела от такой наглости.

Они жрали за мой счет весь и вечер и теперь что???

– У меня в кармане были деньги, которые я только что взяла у клиента. А теперь… их нет! Отдай, они мои!!!

– Сколько она у тебя украла? – оживилась Ленка.

– Сто пятьдесят!

– Выворачивай карманы! – рявкнула Ленка уже мне.

Но дело в том, что у меня не могла быть столько денег. Изначальная сумма составляла сто рублей, полученная к ней – сто пятьдесят…

Прокушали мы ровно двести с копейками. А значит, у меня могло остаться в лучшем случае – пятьдесят рублей. Но у девочек было плохо с математикой. И деньги, которых я не брала, их совсем не интересовали. Рядовой официальный бунт был затеян совсем по другой причине…

Я с надеждой посмотрела на остальных девчонок, но все делали вид, как будто незнакомы со мной. Даже Сашка, отвернувшись, спокойно курила в темноте. Не было на месте Генки. А водитель предусмотрительно вышел из машины…

Что ж… ищите…

Естественно, что никаких денег никто не нашел. Меня обозвали и сукой, и дрянью, и наделили прочими эпитетами. Я дала им наиграться вволю и сказала:

– А теперь я пойду домой. Это возможно?

Но как только я вышла из машины в сторону телефона автомата, чтобы набрать Генку и поставить его в известность о своем уходе, как ко мне подлетела Ленка и схватила за волосы.

– Ты так легко не отделаешься! Иди в машину, раздевайся! Может, ты внутри деньги спрятала. Быстро! А то сейчас запинаем!

И вот тогда мне вновь стало по-настоящему страшно. Я успела подумать и о прошлом, и о будущем, и о дочери, которая спит сейчас и верит в чудеса…

Я сделала, как они просили, разделась и продемонстрировала, что ни внутри, ни снаружи я не имею, указанных ими, средств… Девчонки визжали от ярости. Безмозгло отобрали мои последние пятьдесят рублей. Что было бы там дальше? Я не знаю… Но провидение в лице водителя, вмешалось в ход событий.

– Так, ладно, повеселились и хватит! Давай я тебя домой отвезу!

Он выгнал особо агрессивных девчонок на улицу, оставив в машине только двоих и меня.

– Ну и вид у тебя сейчас! – засмеялся он.

– Заткнись! Убью!

– Ладно, куда тебя везти?

– К Диме, – не раздумывая ответила я…

– К какому Диме?

– Вези, я покажу.

По дороге я расплакалась от бессилия и лютой обиды на этот жестокий мир…

– Послушай, Саня! Ты вот что… скажи Генке, что я больше никогда к нему не приду. Никогда!!! Ты понял меня? И мне по хрену, как он на это отреагирует. Я больше ничего не хочу и не боюсь. Саня, вы отстаньте от меня, иначе я обязательно пойду в шестой отдел! У меня там знакомый работает! Все! Приехали!

– Это ты все Генке объяснишь сама. До завтра, дорогая! – и он оскорбительно заржал на прощанье.

Я была настроена более, чем решительно. Одна из многих вещей, которых я не прощала – было ложное обвинение. Этот позор я не собиралась ни терпеть, ни прощать. И стоя перед дверью Дмитрия, который возможно был сейчас не один, и вообще был не тут, я поклялась, что я сделаю все для того, чтобы больше никогда не видеть тех людей, которые так сильно унизили меня.

Глава 36

Дмитрий был один и в шоке.

– Ты откуда такая…

– У тебя зеркало есть?

– В ванной…

Я подошла к зеркалу и онемела. Передо мной стояло жалкое существо, лохматое, измазанное тушью и слезами, пахнущее перегаром, опухшее и в общем, безобразное… Я не знала, как выйти отсюда назад, в коридор, где стоял «околдованный» мною Димка…

Мда…

– Дим, я умоюсь? Можно? Меня избили… А у тебя расческа есть?

Я говорила и говорила, не останавливаясь, превозмогая ужас, боль и страх. Я не представляла, как выйду завтра из этой квартиры на улицу, без косметики, без денег, в сапогах со сломанными, теперь уже двумя, каблуками… Осталось только нарваться здесь же на Коляна или его сестру… Боже…

Я в бессилии, внезапно и искренне, попросила Господа о чуде. Упала на колени, прижалась горячим лбом к розовому кафелю. Пусть оно произойдет немедленно, прямо сейчас. И пусть укрепиться вера моя! Аминь?

– А хочешь, я тебя помою? С шампанским? Помнишь, как мы мылись? – услышала я за своей спиной.

– Хочу… – незамедлительно прошептала я.

Наступившее утро было не только трудным, но и переломным. Я вышла в мир мятой, не выспавшейся, разбитой в прах, но готовой к борьбе. Дима выпустил меня без особого сожаления, снабдив деньгами на такси. Но я сэкономила и поехала домой на автобусе, с двумя пересадками.

Нетрудно представить, что ожидало меня вечером на «точке» Смешочки, разборки, унижения. Меня опустили. Так это называлось в их мире. И теперь я для них никто. Но, меня там больше не будет! Не будет и все!

Я промучилась целый день от страхов и жуткого похмелья. Страхи усиливались от каждого шага по коридору, от каждого звука на улице или в моей голове. Близился вечер… Но я не собиралась никуда идти. И моя уверенность росла во мне с каждым часом, вопреки всем законам логики. К девяти часам я настолько осмелела, что сходила в общий туалет, в конце коридора, даже не оглянувшись на противоположную входную дверь.

Щелчок, такой тихий, внезапный. Все. Я устала бояться! И мир, видимо, сразу изменил свое отношение ко мне.

Под окном вальсировали машины. Я упрямо не подходила к окну и не хотела знать – кому они принадлежат. Моя дочь, знающая про все, внимательно наблюдала мои метания по комнатушке, молчала и очень сильно верила в мою удачу.

– Боженька, я хочу, чтобы у мамы все было хорошо! – беззвучно шептали ее губы.

И Чудо вновь произошло!… Генка не приехал за мной в этот вечер. Прождав его до полуночи, я спокойно легла спать, ибо ждать дальше не было никакого смысла. Но Генка не приехал за мной и на следующий день, и еще не следующий… Он больше никогда не приезжал… И я называла это Чудом. Я не знаю, что произошло там, на «точке», но про меня словно забыли. И забыли качественно – навсегда! Я боялась поверить в это. Я буквально не дышала, чтобы не всколыхнуть ту благость, которая, наконец, снизошла на нас…

Глава 37

Дни, которые наступили затем, удивляли своею новизной и унылой искренностью. Они были настолько одинаково-пустыми, прозрачными, бесперспективными, что в ушах стоял чистый звон бьющегося стекла.

Из оставшихся средств были только те пятьдесят долларов, которые… моя же дочь спрятала от меня…

– Мань, отдай деньги!

– Я приду из школы, поеду, обменяю их и потрачу на продукты! Ты же их пропьешь, мам…

– Маша, не выводи меня! Если я не выпью, то просто умру! Ты не можешь себе представить, что такое похмелье!

Я пила уже более пяти лет, и я не могла остановить это по мановению волшебной палочки. Мне действительно было плохо! Совсем как тогда, у Коляна. Я уже боялась оставаться одна, потому что с утра была совершенно беспомощна. Мне требовалась посторонняя помощь для того, чтобы дойти до туалета или просто одеться.

Теперь-то я знаю, что это происходило от критически пониженного давления и постоянного недоедания. Я ничего не ела уже более пяти дней, только пила. Мое воспаленное сознание напрочь отказывалось вникать во что-либо. Мой мозг, как папье-маше, был прочно проклеен страхом. Появились признаки социофобии, я начала шарахаться от людей. Меня мучили жуткие головокружения. Но как только я выпивала всего один глоток…

– Маша, я умру, если не выпью. Правда. Маш! – клянчила я…

– Мам, нет. Так ты никогда не остановишься…

И как только я представила себе эту перспективу – просидеть еще один день у окна, вздрагивая при каждом постороннем шаге по коридору, в ожидании неизвестно чего… я взорвалась!

– Хорошо, умная ты моя! Я выбью из тебя эти деньги!

Откуда только силы взялись? Но я подошла к ней и ударила ее по лицу. Потом схватила за длинные волосы, которые так любила, и сильно потянула на себя.

– Отдай деньги, слышишь? И иди куда хочешь! Не смей мне здесь указывать!!!

Она тут же послушно отогнула красный ковер и достала оттуда проклятую бумажку. Ее взгляд абсолютно взрослого человека, был наполнен ненавистью. Потом она взяла свой портфельчик, молча поправила прическу, которую делала с таким трудом и вышла за дверь. Мне стало плохо. Это был самый жуткий момент в моей жизни! Я вдруг подумала, что больше никогда ее не увижу. И нечеловеческая, дикая боль родилась в самом сердце, пронзила его насквозь, навсегда.

– Что же ты делаешь, дура… У тебя ведь больше никого нет… Ты с ума сошла… – шептала я, глядя в зеркало, на свое поганое, нечеловеческое, омерзительное отражение, – Сволочь! Ты с сошла с ума!

Я отыскала свою дочь только поздно вечером, когда приехала на такси к родной маме. Маша сидела на старом диванчике вся заплаканная и такая родная. Я встала перед ней на колени, притянула к себе, обняла и тоже расплакалась.

– Ну, прости меня, милая… Вот увидишь, все будет хорошо! Ведь хуже уже не бывает. Пойдем домой? Такси ждет!

– Ах ты, сука, ребенка избила! Я тебя материнства лишу! – орал мне вслед любитель справедливости, преисполненный решимости и энергии Ян.

– Заткнись! – был дан ей ответ.

Все то время, пока плавно кружась, заканчивались единственные пятьдесят долларов, я снова думала.

Неприглядность происходящего с нами повергала меня в нечеловеческий ужас… И тем не менее, медленно обводя взглядом комнатушку, в которой я оказалась случайно, скользя взглядом по обшарпанным синим стенам, по угрожающе нависшей с потолка штукатурке, вглядываясь в трещины и сколы разбитого оконного стекла, ощущая всем своим телом сырой холодный воздух, идущий через окно сквозняком прочь в дверь, я начинала явно осознавать, что дно достигнуто. И в этом виделся один единственный, ощутимый плюс – падать дальше было просто некуда… А значит, вот с этого самого места, отсюда, должен начаться подъем… Непременно, немедленно, наверняка! О, как сильно я поверила в это!

Еще были реально-ощутимы ночные страхи, еще чудился под окном Генкин голос и снилась проклятая «точка», куда меня привозят силой, наперекор моему желанию.

Но с утра я начинала думать и помнить только о том, что вот сейчас, немедленно что-то произойдет. Это немедленное – постучится в дверь! Главное – успеть открыть ее вовремя, оказаться дома. Воздух потяжелел, наполнился неповторимым запахом надежды…

Глава 38

В дверь постучали.

– Сережа? – не поверила я своим глазам…

На пороге стоял соседский паренек, торгующий газетами. Мы как-то выпивали с ним вместе и, кажется, даже были близки. Косенький, худощавый мужчина без возраста спросил:

– Тебя с хорошим парнем познакомить? У меня тут есть один на примете. Тебе понравится.

– Кто такой? Я его знаю?

– Может, и знаешь… Он в соседнем доме живет. У него там еще машина во дворе стоит. Золотистая иномарка, – многозначительно добавил он.

И тут я вспомнила, как не раз бегала в тот самый двор за самогоном, курила у подъезда и смотрела прямо на этот самый золотистый «Фольксваген». Делая скорые, торопливые затяжки я стояла и думала: «Как было бы хорошо, если бы меня возили вот на такой машине, заботились обо мне, любили. И не один раз, а всегда!»

– Знакомь, Сережа. Там разберемся… Может и знаю.

– Давай, мы вечером придем? Ты дома?

– Я теперь всегда дома. Приходите.

Меня сразу неодолимо потянуло к зеркалу. Там я увидела воспаленное, распухшее от слез и спиртного чужое молодое лицо. Стало понятным, что никакая косметика сегодня мне не поможет. Лицо пьющего человека…

«Ладно, к вечеру разойдусь», – решила я.

Именно в этот день я уже не пила, потому как финансовая часть вопроса решилась не в мою пользу. А выпить хотелось безумно! И помню, я тогда еще подумала, что если тот человек мне не понравится, то хотя бы выпью с ним за знакомство. Эта мысль меня серьезно обрадовала, и я начала приводить лицо в относительный порядок.

Мысли о том, что могу не понравиться я, в голове замечено не было.

– Маш, меня сегодня с кем-то приличным познакомят. Сережка приходил.

– Здорово. А с кем?

– Говорит, что наш сосед. Может мы его и знаем… Игорем зовут.

– Мам, смотри повнимательнее. Сколько можно ошибаться?

– Не бойся, я теперь стала такая умная!

– Знакомься, только не здесь.

– Я выйду в коридор.

И в это самое время отчетливо раздались шаги.

Я предусмотрительно подошла к двери и открыла ее сразу, после первого стука. Сразу вышла в общий коридор под готовые соседские прицелы.

Прямо передо мной стоял мужчина лет тридцати пяти, высокий, плечистый, слегка цыганской темной масти, с усами и бровями достойными всяческого восхищения.

Нет. Я не знала его и никогда не видела раньше. Мне он показался писаным красавцем, но слегка медлительным и нерасторопным. Так мы и стояли, пока Серега не разрядил обстановку:

– Игорь. Вика. Знакомьтесь! Я пошел.

Игорь так смущался, что его смущение передалось и мне. Он пришел не только с Сергеем, но и со своей собакой породы колли. Я не удержалась:

– Маша, ты только посмотри какая здесь собака! Мы ведь с тобой хотели точно такую же.

Я радостно заглянула в дверь и увидела злое лицо дочери.

– Мам, отстань! – прошипела она.

– Это кто тут с собакой пришел? – вылетела Танька.

Она все еще боялась нападать на меня, но кто мог ей помешать накинуться на неповинную собаку, пришедшую ко мне?

– Игорь, давай выйдем отсюда? – предложила я.

Совершенно растерянный Игорь поплелся за мной в подъезд.

Мы постояли молча, и я уже начинала терять терпение. Похоже, вечер становился томным, срывалось запланированное веселье. Пришлось немедленно взять инициативу в свои руки, как я буду делать это отныне всегда, пока мое место будет рядом с ним.

Я произнесла невинную фразу, которая почему-то запомнилась Игорю навсегда:

– Ну что, мы идем знакомиться?

– Пойдем, – оживился он. – Приходи через час по адресу…

В это время на станции тяжело громыхнул состав, крикнул тревожно и пошел с места. Тук-тук-тук – запели его колеса.

Поехали… С отправлением вас! Так все и началось…

Квартира Игоря оказалась настолько запущенной, что я невольно оторопела. Нет, там была и хорошая мебель, и аппаратура, и посуда, и еда. Но сам дом, старенький деревянный, двухэтажный уже давно начинал давать крен. Трещины в потолке и дощатом полу, запах сырости, старые разбитые рамы, создавали общую унылую картину. Этот дом тоже был посвящен железнодорожникам. Ну, в чем они так провинились?

* * *

Мне понравилось, все, что он приготовил к нашей «долгожданной» встрече: рыбные консервы, соленые огурчики, две бутылки водки, лимонад и даже колбасу. Я давненько не сидела так по-царски!

Игорь был очень обходителен, скромен и разговорчив только на общие темы.

После третьей я сказала:

– Я ведь из Ташкента!

– Да ты что??? – недоверчиво изумился он. – Я – тоже! Приехали сюда в девяносто четвертом. А ты?

– Мы в девяносто шестом… Надо же, как здорово! Я никогда тебя раньше здесь не видела… Странно.

– Я сейчас почти никуда не выхожу. Мы развелись недавно, жена уехала в Москву вместе с дочкой. Сама понимаешь, как мне сейчас тяжело!

– Могу себе представить. Но мы это поправим! – весело пообещала я.

Чем дольше мы разговаривали, тем теплее и чище становилось у обоих на душе. О сексе не было и речи.

И вдруг я подумала: добрые люди ему непременно расскажут, кто я, откуда и чем занималась последнее время… И все, и он уйдет… А я уже почти любила его и хотела согреть своим чистым нерастраченным теплом… Как быть? Может, я сама ему все расскажу? Физическое омерзение ко лжи, взятое наследством от папы, все равно даст себя знать… И пусть будет то, что будет! Если это он, тот самый, кого я так долго ждала, он все поймет и даже не вздрогнет от моего ненужного откровения…

* * *

Уже давно наступила ночь. Мы с Игорем сидели в обнимку на диване, глядя в телевизор, и не видели его. Я уютно положила голову ему на плечо, такое широкое, надежное и необходимое.

– Игорь. А давай поженимся? – внезапно пролепетала я.

– Ты что? Пьяная?

– Нет, я серьезно. Ведь очевидно, что мы встретились не случайно. Слишком много совпадений. Ладно, забудь. Я же пошутила.

Но я не шутила. Я действительно уже точно знала, что эта встреча, если не навсегда, то вероятнее всего, надолго. Мы неожиданно идеально совпали в мирах, в нашем отношении к жизни, а все остальное было лишь вопросом времени.

Глава 39

Так началась еще одна не моя жизнь. Игорь стал захаживать к нам, прикармливать мою дочь. Я в материнской надежде смотрела на нее. Как она скажет, так и будет.

– Мам, он мне нравится. Он так хорошо воспитан. Никогда не войдет, пока ему не скажут – заходи. Мне нравится его скромность.

Ну что ж. Это был первый кандидат, который действительно был достоин нашего внимания. Он резко отличался от всей той шатьи-братьи, которая окружала нас много лет… И он это сразу понял.

Наше бедственное положение светилось во всем. Оно читалось и по голодным взглядам, и по вечному отсутствию сигарет и продуктов в доме. Мы даже несколько раз утащили продукты у кухонного алкоголика, которые он неосторожно оставил на нашем столе…

Игорь взял ситуацию под мнимый контроль.

– Я буду давать тебе по тридцать рублей в день, на продукты. Больше у меня нет… А ты рассчитывай эти деньги таким образом, чтобы их хватало. Больше ты не получишь ни рубля!

Игорь в ту пору торговал марлей на базаре. Марля покупалась кем-то и зачем-то. Но сам бизнес был смешон до безобразия…

Нет, ну надо же! Тридцать рублей в день! Мне это показалось оскорбительным, но вполне разумным выходом. Однако, выпить на эти деньги я уже не могла… Бутылка пива – девять рублей, водки – тридцать восемь… На хорошую пьянку надо было копить неделю… Я умирала со смеху, когда высчитывала копейки, чтобы уместить в них лапшу «Доширак», половину килограмма сахара или пачку сигарет. Но… У меня не было другого выхода.

Игорь относился ко мне с такой осторожностью, словно я носила в кармане тротиловую шашку. Он никогда не опускал вытянутой руки, на расстоянии которой держал меня. И меня, привыкшую к быстрым победам, это не могло не раздражать. Когда дело дошло до секса, выяснилось, что он не может быть со мной.

– Я перенес большую душевную драму, и я очень любил свою жену. Мне теперь все равно – женщина передо мной или стена.

Вот так поворот!

Интересно, а поможет ли мой приобретенный опыт возбудить этого спящего красавца? Я безрезультатно промучилась с ним всю первую неделю, но он никак не мог ни начать, ни кончить. Черт!!!… И когда мое терпение уже почти иссякло, он внезапно ожил, зашевелился, захотел и смог!

Я очень гордилась собою в ту ночь. И я понимала, какую неоценимую услугу я ему оказала.

Мы продолжали встречаться, выпивать, бегали по вечерам на берег реки. В общем, были очень рады происходящему и даже ценили его.

Но два человека, совершенно незнакомые между собой, одновременно, не сговариваясь, затеяли ненужную игру.

Первая – Татьяна. Как только она увидела, что я встретила мужчину, явно превосходящего все ее ожидания, она словно с цепи сорвалась! Одновременно она смекнула, что отныне я лишена персональной охраны.

– Тебя теперь и не узнать, шалава! Честной стала да? Где ты его только нашла? Ты ему все про себя рассказала?

– Таня, ты успокойся. Или сама расскажи. Тебе может помочь чем?

Она сладко жалила меня из-за каждого угла, но гораздо страшнее слов, были ее неадекватные действия. Она могла запросто сбросить на пол мои вещи в сушилке, очень любила высыпать мусор мне под дверь. Но ее любимым, смертельно опасным трюком было: высунуться из кухонного окна, далеко вытянуть руку с банкой и… плеснуть отменных помоев в мое окно. Все свои действия она сопровождала зловещим сатанинским хохотом. И самым неприятным было то, что эти действия были не только недоказуемы, но еще и смешны для окружающих. Холодная война не прекращалась ни на минуту! Теперь, возвращаясь домой, я не могла себе даже представить, что именно меня там ждет… И если вдруг она затихала на время, я пугалась. Я ждала от нее новой, откровенной дряни.

Честно? Я даже сейчас, спустя столько лет, не решилась бы встретиться лицом к лицу с этой женщиной, выжившей и пережившей стольких людей в том темном грязном коридорчике. И когда я вспоминаю о ней, мои разум и тело цепенеют.

* * *

Вторым моим врагом того времени стал Сашка Мухин, закадычный дружок Игоря. Игорь имел неосторожность привести его ко мне в гости на чай…

– О, да вы живете шикарно! Ремонт вам совсем не требуется, – брезгливо начал он. – А работаете где?

– Я не работаю…

– Значит, спонсор нужен? Если Игорек откажется, я соглашусь, – засмеялся он, нагло разглядывая мои грудь и ноги.

Я сидела ни жива, ни мертва. Я почувствовала, что эта сволочь что-то обо мне знает, или может запросто узнать…

– Игорь, чтобы его ноги тут больше не было! – кричала я, как только Саша ушел.

– Я сам не знаю, чего его понесло, я его таким никогда не видел. Извини. Больше не приведу.

Пора было открывать карты. Потом будет поздно.

– Игорь, я хочу сказать тебе… понимаешь… нам было очень трудно, ну и, в общем, я работала на «точке». Недолго, всего месяц! – выпалила я и закрыла глаза.

Он сейчас уйдет… Он сейчас уйдет.

– Я знаю, – прошептал он.

– Ты знал? И не ушел от меня???

Мое сердце немедленно наполнилось такой любовью и благодарностью к этому человеку! Я гордилась им. Он знал кто я, все знали, кто я… Но он шел ко мне наперекор всему…

– Да, знал. Мухин сказал. Он ведь с Генкой знаком. Их любовницы – подружки. Я когда рассказал Сашке про тебя, он навел справки, остальное ты знаешь…

– Вот дрянь!

– Да нет. Он был свидетелем того, как я чуть не умер после ухода жены. Теперь боится, что я снова обожгусь. Иди сюда…

Он притянул меня, крепко обнял.

– Все. Больше ничего не бойся. Я с тобой. Я буду с тобой.

– А ты сможешь меня полюбить? Когда-нибудь?

– А ты торопишься? Возможно, что смогу. Мне надо время. Я больше никому не верю.

– Я понимаю, и я подожду…

– Кстати, с Генкой мы договорились. Он ведь хотел вернуться за тобой…

– А что вы сделали?

– Не твое дело. Забудь про все.

И в этот момент я почувствовала себя ни больше, ни меньше – Джулией Робертс из фильма «Красотка».

Глава 40

Я полюбила Игоря открыто и преданно. Это было настолько очевидно, что замечали все, кроме него самого.

Каждый вечер я шла под его окна, и если вдруг его не было, то покорно сидела на скамеечке, ожидая, когда он вернется. Я жила этим ожиданием двадцать четыре часа в сутки. Между нами не было никаких средств связи, кроме интуитивной.

Дома я не отрывала взгляд от окна, боясь пропустить его неторопливый шаг. И если он так и не появлялся, я принималась плакать и пить горькую на все тридцать рублей, ни в чем себе не отказывая…

Любовь к нему была тяжела, потому что он сам был тяжел. Игорь медленно выполнял развороты, долго просчитывал любые риски и комбинации. А я, человек моментальных действий, бесилась от этой неповоротливости.

И мы ругались. Он срывался на меня за пьянку. И если бы не секс, которым я ему очень угодила, он бросил бы меня непременно.

В поддержку марлевого бизнеса, Игорь таксовал по ночам… И для меня стало огромным удовольствием – ездить с ним вместе, рядом. Мы болтали, зарабатывали деньги, потом неторопливо пили кофе, слушали веселую музыку. Его «Фольксваген» частенько барахлил, и я мастерски научилась его толкать, чтобы запустить двигатель! Это была уморительная картина, когда я на каблуках картинно вставала у заднего бампера и начинала сдвигать с места тяжелую машину. Но все получалось, и я успела привыкнуть к этому. Казалось самым обычным делом!

Через месяц после нашего знакомства, к Игорю из Ташкента приехала мама и осталась жить навсегда. Это не могло не повлиять на наши с ним отношения…

Я больше не имела свободного доступа к своему любимому. Но от этого моя любовь стала только сильнее.

Естественно, что его мама невзлюбила меня с первого взгляда. А темпераментный Мухин выложил ей всю правду обо мне…

Время шло. В те годы я совершенно не задумывалась о том, сколько мне лет. Мое вечно припухшее лицо еще не приняло на себя ни единой морщины. На вопрос – сколько мне лет? – я всегда крайне затруднялась с ответом. И, тем не менее, это был лучший женский возраст – тридцать.

И пока мои бывшие и будущие подруги подсчитывали дивиденды от удачных браков и вытирали сопли «рогатым», богатеньким мужьям, я лихо просаживала эти лучшие годы, меняя их на полпинты пива в любой забегаловке.

– Ну-ка скажи мне рецепт твоей красоты и молодости? – спрашивал меня мой враг по холодной войне, «любимая» Татьяна.

– Рецепт? Простой! Пей без остановки, не ешь ничего, да бегай по мужикам. Времени нет стареть, понимаешь? – дерзила я.

– Ты прямо француженка, актриса! Послушай, тебе место не с нами, свиньями, а в роскошном особняке! Ты здесь не смотришься…

Да, знаю я все это! Но почему-то всегда оказываюсь в куче дерьма, поблескиваю уныло, живу без огранки, терплю присутствие нестерпимого. Кончится ли это???

Особого шарма мне добавляли мои дерзость и смелость. Я немного переборола социофобию, освоилась в предлагаемых обстоятельствах и научилась лгать самой себе. На все ненужные разговоры за спиной, я буквально набрасывалась в ответ. Мне даже дали прозвище – Никита, по одноименному, модному в те времена, сериалу.

И теперь ребята-алкоголики, кутящие за моей стеной на общей кухне, рисковали быть побитыми прямо мною, без вмешательства персональной охраны. Те злость и агрессия так больше никогда и не ушли из меня. Я думаю, что они были всегда и просто вырвались на свободу в определенный момент.

И только Танька откровенно игнорировала мою смелость. Она думала, что я не буду драться со старухой? Или она была смелее? Да, нет, просто она была там хозяйкой, а я – ничем, жалкой квартиранткой. И эта расстановка сил позволяла ей делать то, что она делала. Впрочем, Таньку боялись все, считая ее полоумной…

Глава 41

Те тридцать рублей, определенные на мое содержание, давно начали раздражать меня. И я начала подумывать, где бы взять настоящих, не кукольных денег?

Совсем неожиданно меня навестила Сашка, та самая, которая была мне знакома еще с «точки».

– Ну, как ты тут? – завистливо спросила она, оглядывая Игоря профессиональным взглядом.

Саша изменилась. В глазах – жуткий холод, пустота, злоба, алчность. Они полетели искрами прямо мне под ноги.

– Выйдем!

Я вывела ее в коридор.

– Ты чего приперлась?

– А! Прошлого стыдишься? – хрипло рассмеялась она.

– Саша, чего тебе надо? – сменила я гнев на милость.

– Да так, мимо проезжала. Меня ж опять выкупили. Работу почти нашла. Косметикой торговать возле рынка. Нормально платят.

– Где? – оживилась я.

– Там, в крайней палатке. Им люди требуются…

– Саша, ну ты иди, мне некогда. Извини.

– Денег займешь?

– Саша, я месяц без копейки!

– Так ты сходи туда. Может и возьмут?

* * *

Профессию рыночного продавца, живущего на проценты от проданного, я считала подлинным искусством, мне не подвластным. Однако, на следующее утро, меня можно было заметить возле палатки с косметикой и надписью «требуются продавцы».

Девушка продавец ловко раскладывала товар под стекло имитированной витрины. Сама палатка представляла из себя железный шкаф, запираемый на ночь. Таких палаток было в ряду ровно три, и в каждую из них требовался постоянный сменный продавец.

– Наш офис находится через дорогу. Пойди к ним, там с тобой поговорят, может и возьмут, – небрежно объяснила девица.

Я еще не могла тогда знать, что в России пьющих женщин – не я одна. И многие из них стояли здесь, на рынке, до первого грандиозного запоя и растрат. Потом ее меняли на другую, возможно такую же… И все повторялось вновь. Редкая женщина на рынке могла похвалиться своей репутацией. Стареющие проститутки тоже были здесь…

На дворе стояло теплое нежное лето, вернее его майское предчувствие. И находиться в такой палатке, пахнуть косметикой, нежась в тени, показалось мне настоящим счастьем. Вот почему я проявила чудеса убедительности, когда беседовала с хозяйкой этого бизнеса.

– Я смогу! Я уверена, у меня все получится. Да, у меня очень хорошая память, и я доброжелательна к людям!

Хозяйка смотрела на меня с удивлением. Неужели я перестаралась? Но мне предложили выйти на работу на следующий же день.

Как хорошо, что это было лето! И никто не мог увидеть моей дурацкой белой шубы…

Но. Я по-прежнему боялась теней прошлого. И я рисковала, потому что шла торговать в самое центральное и самое проходимое место города.

Я решила вот как. Убежать, спрятаться может каждый дурак. Невелико искусство: поменять место жительства, бросить все к чертям и попытаться забыть. Но вот стать другим человеком, оставаясь на том же самом месте? Победить страхи, стыд, нищету на глазах у тех, кто травит тебя и открыто ненавидит – это поступок. И я осталась на месте, чтобы научиться терпеть и прощать. Уверенность в моей победе не вызывала во мне никаких сомнений.

Работа была предельно проста. Утром мальчик Иван привозил к палатке коробки с товаром, которые мы с вечера набивали доверху изобильным ассортиментом. Мы должны были разложить все тюбики и баночки строго по своим витринным местам, согласно правилу хозяйки. На каждом тюбике существовал яркий ценник. А дальше – кто на что горазд…

Оплата труда была вполне сносной. Сорок рублей за выход и семь процентов с продаж в день. Весь заработок выдавался в конце недели, в день пересмены продавцов. Да, работа начиналась в восемь утра и заканчивалась в два часа пополудни.

На второй день работы я поняла, что для того, чтобы что-то продать, необходимо: отлично знать ассортимент, точно помнить местонахождение товара в коробках, ничего не навязывать покупателю, быть вежливой, и главное – искренне любить того, кто стоит напротив тебя. Людям не хватает тепла и понимания! И они готовы платить за это деньги, думая, что они покупают сейчас тюбик с кремом. Нет. Они заплатили за внимание и заботу, которые я к ним проявила.

Девочки-продавцы были весьма разномастные. Особенно выделялись две – Ирина и Лариса. Монстры продаж. Угнаться за ними не было никакой возможности. Они давно приобрели тот неуловимый хабальский, рыночный акцент, который сразу делал их «в доску» своими с покупателем. Я прислушивалась к их методу, но часть его так и осталась для меня навсегда непостижимой.

Средний дневной план на выручку составлял тысячу двести рублей. Эти девушки могли запросто перекрыть его вдвое. Вечером, на доборе косметики, они ревностно хапали лучший товар, тот, который будет отлетать завтра от рук.

Ничего. Всему свое время.

Однажды, лениво фланируя по ряду палаток, Лариса подошла ко мне с вопросом:

– Сколько?

Ее интересовала тотальная сумма моей выручки.

– Две, – честно ответила я.

– Сколько??? Охренеть? Ну, ты даешь! – она зло посмотрела на меня.

– Да, ладно. Случайность, – скромно опустила я глаза.

Это случилось в конце первой недели. Таким образом, я сразу вошла в тройку лучших продавцов нашей фирмочки. Но это отнюдь не радовало моих товарок. Мне снова начинали завидовать. И это начинало мне надоедать! Не важно.

Теперь я снова имела деньги, и мне становилось приятно жить. Я успевала не только исправно работать, но и постоянно оглядываться по сторонам, каждую секунду ожидая встречи с лицами, причастными к тому, что было…

И действительно, однажды мимо моей палатки прошли те самые бандиты, которые могли видеть меня сначала в общежитии, а затем в сауне. Один из них случайно-внимательно посмотрел мне в глаза, время больно стрельнуло в висок, замерло…

Я представила, как он сейчас вытащит меня отсюда за воротник и… Но время повело его мимо, не замедляя шаг.

За покупками приходила пьяная беременная Дашка, наша проститутка-малолетка. Она не стала церемониться:

– А привет!!! Слушай, мне надо косметики прикупить! Папа денег дал! Смотри, какая я уже беременная! Папуля, иди сюда!

К нам приближался такой же пьяненький папа, совершенно мятого вида.

– Даша, не ори ты так!!!!

Даше не составляло большого труда выложить сейчас и здесь всю мою биографию в двух сильных, коротеньких предложениях. Но она пьяно-обиженно поджала губки и, посмотрев на меня, пальнула:

– Ой, ты че-то такая старая стала!!!!

Я была согласна на все, лишь бы побыстрее отделаться от нее. И вновь пронесло… Даша запнулась, так и не произнеся главного.

Так же, работая здесь, я, наконец, узнала – почему у меня ничего нет…

Однажды утром, стоя на остановке, я увидела, как возле меня неожиданно останавливается иномарка. Знакомые???

Передняя дверь распахнулась, из нее лениво выглянул подпитый симпатичный мужчина и сообщил:

– Садись назад. Там Мартини, сладкое, фрукты. Сейчас поедем, и нам будет так хорошо!

Я невесело улыбнулась, вспомнив, как раньше с радостью принимала подобные предложения.

– Вы извините, но я не могу. Мне надо на работу…

И был дан оттуда ответ:

– Дура… Вот поэтому у тебя ничего и нет!

Он закрыл дверь, и машина растворилась в утренней, сладкой дымке…

Философия жизни. Где же ты был раньше, щедрый принц-вещун?…

Глава 42

С того дня, когда я получила первые деньги, наши отношения с Игорем сразу приняли странный оборот. Я напрочь отказывалась экономить, тратила честно заработанное налево и направо. На все, кроме выпивки.

Я знала, что стоит мне только один раз выпить, как сразу все закончится, и прямо передо мной, на грязном столе появятся те самые тридцать рублей. Я не хотела рисковать. Устала жить, как собака.

Так вот. Игорь повел себя странно. Он совершенно не радовался моим успехам и обретенной финансовой независимости, скорее наоборот. Он почему-то решил, что теперь непременно потеряет меня. Хотя, если он меня тогда не любил, какая, в сущности, могла быть для него разница?

Мы начали ругаться по пустякам. Он объяснял мне, что нельзя тратить все и сразу, надо иметь что-то и на черный день… И тогда в моей голове родилась недурственная фраза:

– Черный день наступает только у тех, кто его ждет! Отстань, я устала жить в нищете! Это мои деньги, как хочу, так и трачу!

– Но ведь если что-то случится, ты опять будешь просить у меня?

Понятно. Ему нравилось, когда я была зависима от него. Мною было проще манипулировать. Но остановить меня не удавалось еще никому. Меня несло, я, словно, ослепла от восторга легкой прибыли.

Девочки продавцы научили меня простому фокусу, как можно брать в день не сто рублей, а сразу двести:

– Ты поснимай ценники с самого ходового товара, и продавай их по нашей договорной цене. А на листочке отмечай, сколько ты получила за день сверх кассы. Это и будет твоя личная прибыль. Только смотри, если менеджер придет, ты должна успеть наклеить старые ценники, а то – штраф!

Мы прибавляли то по рублю, то по два на каждую единицу товара, но в день действительно набегало немало – около ста рублей! В общем, мне так показалось, что деньги полились рекой. Я перестала их считать, потому что знала – наступит утро, и я легко возьму свое. Это было так азартно и весело! Кто бы мог подумать, что искусство продавать окажется одним из моих талантов?

В то время была лишь одна проблема: я действительно любила Игоря. И пока он ходил по моей жизни медленными, тяжелыми, размеренными шагами, я становилась все более зависимой от его объятий, его губ и глаз. Он стал настолько родным человеком, что я уже и не мыслила жизни без него. А то, что он изворачивался и оставался наполовину холоден со мной, добавляло особого смысла моему преследованию.

В общем, все шло и катилось…

Я все так же, с удовольствием, ходила на работу, поднимала тяжелые коробки, шустро торговала, брала от жизни все. Только вот, однажды днем, стоя за прилавком своего маленького косметического балагана, я почувствовала, что из меня фонтаном пошла кровь…

Назло, или к счастью, я была одета в платье, и кровь текла прямо по ногам, в туфли, аккуратными извилистыми струйками… Девочки-продавцы среагировали моментально. Кто-то принес прокладки, кто-то прикрыл меня, пока я исправляла свой конфуз…

Но я выстояла смену до конца, и попала домой только к вечеру. – Игорь, у меня сильнейшее кровотечение, – сказала я пришедшему вдруг Игорю, – По-моему я вообще была беременна. Меня тошнило последнее время.

– Тебя от вечных пьянок тошнит. Ты просто не хочешь со мной сексом заняться, да? Так, ты так и скажи. Я пойму. Меня вечно все кидают, теперь даже и проститутки!

Он уже почти кричал. Или мне это снилось?..

А, может, у него был трудный марлевый день?

Потом я вспомнила, что сегодня мы действительно собирались посидеть у него, так как мама ушла в гости…

– Игорь, при чем тут секс? И какие пьянки? Когда я пила в последний раз? Ты что? И не смей орать на меня! Уходи!

Но он не ушел. Он вдруг совсем, незнакомо озверел, схватил меня за волосы и сильно ударил головой об стену…

Что-то неприятно хрустнуло в шее, а за дверью раздался радостный знакомый голос:

– Задуши ее суку! Она тебе изменяет! – и полетели, побежали прочь шаловливые гадкие Танькины ножки.

Из огня, да в полымя! Господи, что же это такое???

– Не верю тебе! Сука! – продолжал дико горланить мой возлюбленный.

– На, смотри! – и я, выдернув прокладку, грубо сунула ее прямо ему под нос.

Он сразу как-то обмяк, упал на колени, начал мычать, тыкаясь лбом ко мне в живот, просить прощения.

Фу… Я больше не хотела его видеть!

– Я подумал, что ты врешь. Что все вы врете. Я для тебя все, а ты мне – врешь? – и он совершенно некстати расплакался.

– Сейчас Маша придет. Тебе лучше уйти. Она о тебе очень хорошего мнения…

– Да, я пойду…

Где она, та жизнь, о которой я мечтаю?

Я в сотый раз обвела взглядом свое убогое жилище. Нет, не здесь. Пока я здесь, равный не отыщет меня. Мне придется, как верхолазу подниматься отсюда ввысь, преодолевая земное притяжение.

Глава 43

Я все ждала, что моя беда пройдет сама, и не поторапливалась в больницу. Но день поглощал день, а кровотечение все продолжалось с переменным успехом.

К этому времени Игорь вдруг занялся торговлей подержанных автомобилей вдвоем с Мухиным. Они пропадали где-то целыми днями и ночами. Игорь словно жил в гараже, где велась подготовка самого первого образца. Мухин откручивал гайки, Игорек подкрашивал «ляпы». Дело шло…

– Игорь, может мне поехать в больницу? – иногда спрашивала его я.

– Давай отвезу, собирайся! У меня мало времени, – равнодушно-категорично отвечал он.

Так вот просто? Ехать в больницу – означало делать чистку, почти что аборт! Наркоз, боль, женский страх.

– Я очень боюсь…

– Не бойся. Ты не одна такая. Едешь?

– Ладно, давай еще дня два подождем…

Работать становилось невыносимо. Я плохо помню ту цепь событий… Или я выпила, провинилась на работе, а потом поехала в больницу. Или наоборот? Да нет, не наоборот.

У нас на работе внезапно запила Иринка, та самая, одна из лучших продавцов. Когда я увидела ее пьяной вторично, то сразу поняла, передо мной – коллега по несчастью. Такой же алкоголик, как и я.

И мне бы сделать вид, что ничего не происходит, а я сердобольная, начала вести с ней душещипательные беседы, говоря о том, как сильно я ее понимаю.

– А выпей со мной? – предложила она.

– Запросто! – смело согласилась я.

В таком «сыром» состоянии мы простояли за прилавком ровно четыре дня. Иринка оказалась менее ответственной дамой, нежели я. И на четвертый день, она вдруг решила, что вполне готова оставить прилавок и весь товар, чтобы отправиться домой с полной дневной выручкой в кармане. Мы еле остановили ее!

Она дико и зло вращала на нас стеклянными глазами, шаталась из стороны в сторону, буквально раскачивая железную коробку. Страшное зрелище! Я впервые увидела, как выглядит со стороны пьяная, очень пьяная женщина, которая еще вчера была красива и уверена в себе.

В это время к нам подошла менеджер Ольга и в ужасе отшатнулась.

– Ира, ты же пьяна! Кошмар! Где выручка, записи? Что ты продала сегодня?

Ирка небрежно кинула в нее стопку денег, предусмотрительно вытащив оттуда пару сотен.

– На, подавись! Я больше не приду. Вы меня не понимаете! – и она начала отдаляться вялой нетвердой походкой.

Я стояла ближе всех к Ольге, и она сразу учуяла от меня запах спиртного.

– И ты хороша? Сейчас пойдешь к хозяйке с отчетом! Пусть она решает – оставлять тебя или гнать. С ума все посходили!!!

– Знаешь, я сейчас тоже пойду домой. И мне плевать на все! – ответила я, воодушевленная подвигом Ирины.

На тот момент мне уже хотелось только хлеба и зрелищ! В мои планы совсем не входил скучный разговор с хозяйкой. Но если быть совсем честной, то мне было невероятно стыдно на тот момент. И я предпочла лучше потерять все, чем быть наказанной за свое омерзительное поведение.

Ну, все. Работы больше не было. А была только крупная недостача, записанная на наши с Иринкой имена…

Потом, спустя годы, я частенько захаживала к ним в магазин, подбирала себе крема и шампуни. Хозяйка, распознав во мне денежного, компетентного клиента, лично сама протягивала и предлагала свой самый лучший товар. Она не узнавала меня. И это было лучше, чем любая скидка в ее магазине.

Через день после описанных событий, мы с Игорем приехали в приемный покой городской отделенческой больницы.

– Девушка, вы пили сегодня? – спросила медсестра.

– Да, – ответила я. – Пиво.

– Мы не можем вас принять в таком виде. Давайте отложим до завтра, – и нас вежливо выпроводили на улицу.

– Ты дура, что ли? Я за тобой следить должен? Зачем выпила?

– Так у меня же запой, – аргументировала я.

– Ты истекаешь кровью, алкоголем провоцируешь кровопотери. Ты о ребенке подумай!

С утра, как штык, мы стояли на пороге гинекологического отделения. Я пахла ромашкой и мятой. И я боялась, дрожала осенним листом, переполненная обычным страхом женщины, идущей под нож.

– Игорь, пожалуйста, не уходи, пока меня не почистят! Постой тут, на этаже! – я прижалась к нему зябким телом, впиталась в него.

– Я уже и сам боюсь! Перестань. Я подожду.

– А вдруг я умру? Мое сердце не выдержит наркоза!

– Все, успокойся! Все будет хорошо! Иди!

Меня уже звали, чей-то голос летел за мной по больничному коридору…

Здесь надо объяснить, в чем собственно было дело. Никто из врачей не верил, но это действительно произошло со мной. Когда-то давно, еще в Ташкенте, я отправилась на свой первый, премьерный, горький аборт, к знакомому врачу. Вот там-то и случилось так, что общий наркоз на меня почти не подействовал.

Я лежала и чувствовала абсолютно все, что происходило со мной, но не могла связно говорить, только зло мычала, пинала врачей и через десять минут совершенно пришла в себя, а еще через полчаса, пошатываясь, самостоятельно покинула клинику. Знакомый врач был в ужасе…

– Ты наркоманка что ли? – спросил он меня потом по телефону.

Но я не была наркоманкой. Моя уверенность в том, что я не очнусь после наркоза, непременно умру от его передозировки, стояла насмерть с самим наркозом. И наркоз терпел поражение.

В общем, торжественно взбираясь на кресло, раскладывая ноги по подставкам, я завидовала сама себе…

– Я вас сразу предупреждаю – наркоз меня не берет. У вас он как называется? А двойную дозу не выдержит мое сердце!

– Ох, ты умная какая! Всех берет, а ее не берет! Все будет отлично, не переживай! – рассмеялась женщина в марлевой повязке.

– Но мне же будет больно! Вам что новокаина жалко?

– А с новокаином сможешь вытерпеть? – посмеивался анестезиолог.

– Я так понимаю, что вам все равно. Но я вас предупредила. Если я начну пинаться, значит – пора колоть новокаин, – закончила я и с тяжелым сердцем уставилась в потолок.

Вот он, укол в вену. Жидкость идет выше, дальше к сердцу. Сердце стучит, стучит, потому что боится. Оттуда еще выше – в мозг. А мозг тоже боится никогда больше не увидеть Машкиного лица и ее улыбки. Это самый страшный страх!

Минутное помутнение рассудка, и лица врачей расплываются, улыбаясь, голоса их тянутся медом, гудят колоколами, неразборчивы слова… Кружит лампа под потолком. Все проваливается. Где я??? Господи! Нет!

Паника, ужас, страх. Опасность! Сто-о-оп!

И вот, тот самый маленький центр управления всем моим организмом, невероятным, немыслимым усилием поворачивает весь напрасный процесс – вспять! От мозга вниз, через фильтры сердца, упрямые водовороты крови гонят наркоз прочь, обратно, из вены – в шприц! Спасена! Я снова здесь, я чувствую. Я вижу! Я живу!

– Ой, да больно же говорю!!! Сделайте местный наркоз!

Пауза. Шприц. Укол в матку. Они больше не разговаривают со мной. И я ухожу сама с операционного стола, спокойно и не торопясь.

– Наркоманка? – слышу я за спиной.

– Ага, – соглашаюсь я.

А что я еще могу сказать? Так не бывает! Ничего им не объяснишь ни про страхи, ни про боль, ни про центры управления полетом и контролем…

В коридоре я вижу Игоря. Как же я ему рада!!!

– Игорь, милый, вроде бы все закончилось. Ты слышал, как я кричала? Наркоз опять не подействовал. Может, я инопланетянка?

Игорь осторожно обнимает меня, ему тоже многое неясно…

– Иди в палату, тебе полежать надо. Ты здесь останешься на несколько дней до контрольного УЗИ?

– Останусь. Ты там за Машкой присмотри. Деньги у нее есть. Привези ее завтра ко мне?

– Ладно, все иди. Я поехал.

– Я так люблю тебя!!!! – искренне сказала я.

Мне было легко и просто, потому что злая нечеловеческая мука осталась далеко позади.

Глава 44

Я провела на шестом этаже клиники ровно одну неделю. Любое заточение было для меня равносильно смерти.

Но я твердо обещала Игорю, что отныне стану приличным человеком, что пробуду здесь эту неделю, и ему не будет за меня стыдно.

Приемные часы начинались с шестнадцати и заканчивались в девятнадцать. Все это время я находилась на улице, потому что ждала приезда Игоря. Но Игорь был нерасторопен. И чем дольше я его ждала, тем больнее мне становилось. Я всегда сидела на большом камне, у самых ворот, в больничном халатике, не дыша и глядя в одну точку.

– Гляди-ка, какая Русалка! – могла я услышать за своей спиной.

А я лишь курила без остановки, и сама становилась каменной от одной только мысли, что он сегодня не приедет. Но чаще, он все-таки приезжал, под самый конец приема, или уже после него. И мне приходилось выбегать к нему, нарушая всякий больничный режим. Эти ожидания сильно измотали меня, и пошатнули мою веру…

Помню, как он привозил с собой Машку, чтобы усмирить мой гнев и вычерпать обиду. Они стояли под окном и кричали во весь голос:

– Мама! Мама!

Вернее, кричала она, а он весело размахивал арбузом, которые я ненавидела.

– Надо сбежать отсюда, – сказала я вслух соседке по палате, милой девочке Свете.

– Ты что? А вдруг осложнение?

– Я сама – сплошное осложнение. Ничего со мной не случится. Сколько можно тут сидеть???

– А как ты это сделаешь?

– Пока не знаю…

План пришел в мою голову внезапно. В больнице, на этажах, было запрещено курить. Наказанием за это могла стать (смешно сказать) – выписка из больницы без гарантии результата лечения. Это я прочитала на стене, прямо возле процедурного кабинета. Через двадцать минут я уже курила на лестнице, самой близкой к кабинету врачей. А еще через полчаса, в том же кабинете, меня отчитывал врач-гинеколог высшей категории.

План удался, меня выбросили из больницы на следующий же день, и я благополучно вернулась в свою комнатенку, где на столе меня уже ждали заветные тридцать рублей.

Но теперь мне было известно, откуда берутся настоящие честные деньги. Перспектива снова одеваться в секонд-хэнде, экономить каждую копейку меня уже не прельщала. И я вновь отправилась на рынок.

Мой скромный, отчаявшийся вид привлек хозяйку одной из палаток, вернее половины палатки.

Лена делила место аренды пополам, потому что ее оборот не позволял развернуться шире. Здесь продавали вещи…

Я, пока, не умела их продавать, но, пробегая взглядом по Ленкиным дешевым шапочкам, свитерам, кофточкам и носочкам, я уже пыталась составить в уме фразы, которые заставят людей покупать весь этот хлам.

Лена была монументальным человеком. Вся большая, темная, с густыми бровями, грузной походкой и очень добрым сердцем: она в тот же день, незамедлительно, приняла меня на работу.

Моей соседкой по палатке стала тетя Рая, продавщица на пенсии. Она вяло распродавала товар, который залежался в других палатках у ее богатых хозяев.

Удивлению тети Раи, а позже и Лены не было предела, когда в первый же день работы я выложила перед ними выручку на сумму в полторы тысячи рублей. До этого дня, она ни разу не превышала пятисот. Мне показалось, что Лена сейчас поцелует мои руки.

– Лена, да все нормально. Просто повезло…

– Возьми зарплату, – с восхищением сказала она.

– Спасибо, – скромно потупилась я и взяла сто пятьдесят рублей.

Это были, конечно, не те деньги, но…

Освоение шапочно-кофточного бизнеса прошло довольно быстро и успешно. Кто бы мог подумать, что эти вязаные никчемные шапки окажутся столь востребованными?! В народе их с любовью называют «пидорки»! Что ж, пусть будет так.

И я развернула на своем прилавке старую косметическую схему. На каждую ходовую шапочку я накидывала по десять-пятнадцать рублей. И теперь, когда я была весьма заинтересована в реализации, то умудрялась продавать их по десять-двадцать штук в день! Я надевала их на кого угодно, как угодно и когда угодно. Вертелась перед клиентами с зеркалом, ласкала комплиментами благодарные покупательские уши, и люди уходили, уже никогда больше не снимая эту шапочку, натянутую на них с такими заботой и любовью.

Девочки продавцы из палаток напротив умирали со смеху, наблюдая весь этот цирк. Да, ко мне стояла очередь!!! И счастливая Ленка не успевала подносить свой небывалый товар!

Результат? Я клала в карман каждый день по триста-четыреста рублей. А вскоре, Лена арендовала палатку целиком, и я стала отныне монополистом на площади в пять квадратных метров. Моя дочь, впервые за долгое время, была собрана в школу по высшему разряду.

Теперь-то Игорь был вообще не актуален с финансовой точки зрения. Меня вдруг так понесло, и я так взлетела, что стала даже откровенно презирать его вечную привычку экономить на себе. Мы удачно пережили еще два скандала, а после третьего – он совершенно пропал из виду.

Надо сказать, что я сразу захандрила. Перестали радовать деньги, исчез «зритель», стало нечего и некому доказывать. Но однажды, выглянув за угол своей палатки, я увидела, как он стоит и смотрит прямо на меня, не решаясь подойти.

Скучает…

Глава 45

По рынку туда и сюда крутилась цыганка Земфира. Она ловко, ласково гадала всем нам. Мы в ответ – обожали ее и всегда покупали сладости ее дочке.

– Земфира! Поди сюда! – позвала ее я.

– Чего хочешь, дорогая?

– Приворот сможешь сделать?

– На мужика твоего?

– Да…

– Смогу. Садись. Но запомни. Тебе потом будет хуже. Он будет с тобой, шаг от тебя не отойдет. Ты его и гнать будешь, и ругать будешь, а он все при тебе останется. Дышать не даст… Сможешь так?

Так? Да это же просто мечта! И я легкомысленно ответила:

– Смогу!

– Садись, – повторила она.

Я села на краешек стула, спиной к покупателям, позади встала темноволосая красавица Земфира. Она медленно читала заклинание, водя руками над моей головой, я повторяла за ней обрывки слов.

– Все! Вот, возьми кусочек папоротника. Положи его себе под подушку. Выбросишь его на третью неделю на перекресток трех дорог. Будет с тобой, никуда не денется!

Ох! Как я поверила ей в ту минуту! И с того дня, почивая на папоротнике, я стала с интересом наблюдать за Игорем, которого приворожила за пятьдесят рублей…

Самое странное, что с того времени все и начало меняться. Игорь стал чаще приходить и больше прощать мне. Он стал появляться некстати и внезапно. И его речи стали больше походить на речи влюбленного. Но было непонятно – это временно, или навсегда?

Какой же вещевой рынок без хорошей выпивки? У продавщицы напротив наметился день рождения. Как принято в приличном обществе, она накрыла легкий фуршет, у себя в палатке, на клетчатых мешках, позади прилавка, и каждая из нас заныривала туда, чтобы «шлепнуть» по стопочке и отпробовать сельди под шубой ее собственного приготовления. Я не могла стать исключением, это возбранялось. И все началось вновь…

Стоял холодный ноябрь. Мы выпивали, дышали паром и перегаром. Мне становилось все труднее управляться с большими Ленкиными кульками, которые не слушались меня и упрямо прятали в себе нужный товар.

Снова потребовалась одна неделя, чтобы меня заметили и отчитали, как ребенка. Все мои заслуги уже не принимались в расчет. Моя, вернее Ленкина палатка была теперь забита до отказа дорогим товаром, и Ленка здорово переживала за него.

Она появилась внезапно, начала кричать громко, на весь ряд, переворачивая сумки и мешки.

– Да у тебя тут половины товара нет! Ты все разворовала!

Ну, уж нет! Чего-чего, а воровства за мной точно не было! Я стояла перед ней такая пьяная, что говорить что-либо в свое оправдание было бы глупо. Но я все-таки сказала:

– Пожалуй, я пойду…

– Иди! Завтра придешь, я посчитаю, сколько ты мне должна! Не придешь – из-под земли достану!

Это был дешевый рыночный трюк. Найти меня для нее было так же невозможно, как достать Луну.

Но наутро, дрожа и покачиваясь, я появилась перед ней под руку с Игорем.

– Я посчитала, ты мне должна две с половиной тысячи!

– Ско-олько? – поперхнулась я.

– Плед, два комбинезона, детский костюм, покрывало, где все это? А?

– Лена, я ничего не брала…

И страшная мысль пришла мне в голову. Может, это девочки продавщицы растащили мой товар, пока я ни хрена не соображала?

– Давай, плати за нее! – обратилась она к моему «спонсору».

– А я-то тут при чем?

– Как при чем? Ты живешь с ней, ты – мужик! У тебя деньги есть!

– Денег у меня нет, но есть новый нераспроданный товар. Я могу отдать тебе его. Расторгуешь, деньги твои.

– Что за товар?

– Шапки, перчатки, колготки.

* * *

Я ошалело переводила взгляд с одного на другого, понимая, что сейчас решается моя судьба. Победил Игорь. И через час Ленке был доставлен мешок всякого барахла, который Игорь оценил в требуемую сумму. Я с уважением посмотрела на Игорька, подмигнула Ленке и исчезла с рыночной глади навсегда.

– Купи мне пива!

– Какого пива? Сколько ты будешь попадать в истории? Это все из-за пива, понимаешь? Ты же умная, красивая, я люблю тебя! Не пей, пожалуйста!

– Любишь? – недоверчиво переспросила я.

– Люблю! Правда!

– Ничего себе, Земфира дает, – прошептала я.

– Чего?

– Нет, ничего. Просто голова болит.

– Поехали домой. Разберемся.

А вечером, когда Игорь исчез в компании Мухина, я с удовольствием выпила крепкого холодного медового пива и уснула сном праведного младенца, прижав к себе дочь. Он меня любит! Все остальное поправимо!

Меня начинало раздражать это постоянное ощущение петли, накинутой на мою шею. Я всегда попадала в одну и ту же ситуацию, что говорило либо о том, что я исчерпала себя, либо о том, что я бездумно совершаю одну и ту же ошибку. И второй вариант меня устраивал больше.

Я внимательно смотрела на свое зеркальное отражение. Может быть, причина в моей внешности? Может быть, мой нос или мои губы не позволяют мне прыгнуть выше собственной головы? Но нет, с отражением все было в полном порядке. И, если бы меня привести в тот самый правильный, надлежащий вид, приблизить хоть немного к совершенству, то… Я могла бы стать… Кем? Директором! Администратором, переводчиком, заместителем директора, или просто менеджером!

Тогда почему я вечно ползаю по дну колодца, ищу брод в незнакомой реке. Почему я не иду туда, где действительно мое место???

Ответ был простым, я с самого детства страдала заниженной самооценкой. Вот и отправлялась всегда туда, где заведомо могла стать лучшей.

Но Игорь был так нежен и чуток со мной в последнее время, так часто повторял мне, что я хороша собой и умна. Казалось, еще немного и я сама начну верить в это…

Истина пришла, как обычно, из ниоткуда. Однажды утром, часов в десять, я прозрела!

Надо идти по старым знакомым и искать работу, опираясь на репутацию из благополучного прошлого! Точно! Как я могла раньше не понять этого??? У меня ведь была мечта – работать в шоу-бизнесе, делать композиции из яркого сценического света! Я мечтала заставить плясать лучи прожекторов!

В это самое время в городе открылся первый серьезный ночной клуб со сценой и профессиональным оборудованием. Пальчики оближешь! Но как туда попасть? Я стала медленно припоминать, перебирая бусинками людей, вращающихся в этой сфере. И внезапно вспомнила – Ромка Паршин! Он работал в фирме, обслуживающей сценические площадки, помогал ставить профессиональные шоу, продавал и сдавал в аренду световую аппаратуру. Надо найти его!

И когда мы с Игорем делали очередной таксистский круг по вечернему городу в поисках клиентов, именно Ромка попался нам навстречу с поднятой рукой. Вот так…

– О, привет!

– Привет! Давно тебя не видел. Как ты?

– Да вот, работу сейчас ищу… Рома, а кто открыл этот ночной клуб в центре? Может, им оператор по свету нужен, или постановщик шоу?

– Володя. Его зовут Володя. Большой человек. Его офис находится в том же здании. Сходи, может и возьмет? Мы с ним сейчас не контачим. Он закупил аппаратуру у наших конкурентов, хотя сначала работал с нами. Они ему фуфло турецкое поставили. Зато сэкономил… Ладно, я уже приехал. Пока!

– Пока. И спасибо тебе!

– Да не за что!!! – разулыбался он.

Ромка помнил меня положительной героиней этого романа.

Буквально на следующий день я отправилась по указанному адресу. Игорь привез меня под двери офиса и покорно остался ждать в машине. И когда я открывала эту дверь, чтобы войти внутрь, я была для Игоря просто алкоголичкой, рыночной торговкой и проституткой – в прошлом, а ныне – безработным ничтожеством. Он откровенно посмеивался над моей затеей. Но я твердо решила прекратить свое жалкое существование прямо сейчас, немедленно! У него самого никогда не хватало духу войти в незнакомую дверь и презентовать самого себя. Он всегда сначала принюхивался, присматривался, выписывал долгие круги, одним словом – боялся или не умел.

Володя тогда еще не был так крут, как сейчас. Вот почему, я смогла попасть прямиком в его кабинет, минуя секретарей и нерасторопную охрану.

– Здравствуйте! Мне сказали, что вам требуются работники в новый клуб. У меня особенная специальность. Я – осветитель и могла бы участвовать в постановке ночных шоу, – уверенно говорила я, не имея не малейшего представления о схеме работы ночного клуба.

– Вы кто?

– Я – Вика. Образование – менеджмент, переводчица, осветитель. Я очень хотела бы приносить вам пользу и прибыль.

– Нам директор нужен, – задумчиво проговорил он. – Не в клуб, а в кафе, на площади. Ты сможешь поднять объект с нуля? – внезапно спросил он.

С нуля? Да хоть с минус десяти! Лишь бы только взяли на нормальную работу, лишь бы я перестала быть черти кем и прибилась к своей стае!

– Ну, там мебель закупить, оборудование, персонал набрать, – продолжал он.

Я внимательно посмотрела на него. Нет, не шутит. Кажется, я впервые в жизни оказалась в нужное время в нужном месте… Внутри меня все замерло, и словно оборвалась та нить, на которой висело проклятое прошлое…

– Вообще да, я могу, – тихо и уверенно ответила я, – Можно я разденусь? Жарко, – и я начала снимать рыженькую кожаную куртку, купленную на рынке. Мне стало невыносимо жарко!

– А я уже закончил. Завтра можешь приступать. Оформление в отделе кадров. Лазарева! – позвал он кого-то по селектору.

Я так и застыла на месте, рукав наполовину снят, плечо задрано, вся нелепая и уже преданная ему, как собака, когда вошла Лазарева Инна – лощеная, холеная дама лет тридцати семи, директор половины его предприятий.

– Познакомься – это Вика. Твой новый директор в кафе. Завтра введешь ее в курс дела. Все. До свиданья.

Мы вышли из кабинета вместе с Лазаревой, и от нее пахнуло таким ароматом, что голова моя окончательно закружилась. Инна смотрела на меня с недоверием и легкой усмешкой. И это окрылило меня! Посмотрим, кто будет смеяться последним?

– Приходи сюда завтра часам к десяти. Будем знакомиться. Расскажу тебе, что тут к чему и приступишь, – и она снова так неприятно улыбнулась, словно знала все мои тайны и видела меня насквозь…

Я вышла к Игорю, слегка покачиваясь и путая слова. Я не могла поверить в происшедшее так, сразу. Это требовало глубокого осмысления.

– Ну что? – поймала я на себе еще одну усмешку. – Взяли?

– Взяли! – с вызовом ответила я.

– Кем? Уборщицей? – язвил мой милый друг.

Я сосредоточилась, прицелилась, чтобы нанести точный смертельный удар и ответила:

– Директором!

– Кем??? – Игорь сразу перепутал педали, и машину повело. – Кем??? – орал он, не веря своим ушам.

– Директором кафе. Не ори. Мы разобьемся…

– Кого? Тебя? Директором? Такого не может быть! Здесь какая-то ошибка!

– Думай, что хочешь. Я завтра выхожу на работу, – я отвернулась и спокойно закурила.

На Игоря было больно смотреть. Он оказался совершенно не готов к такому удару. С этого дня ему будет неуютно, тесно, плохо, потому что он станет думать, что он неизмеримо хуже меня. Я оказалась первой и единственной его знакомой, которой так сказочно повезло прямо у него на глазах. Это роилось, не укладывалось в его пасмурной голове. Нет. Там не было никакой радости…

Это был первый раз, когда я всерьез задумалась – а тот ли это человек, который мне действительно нужен?

Загрузка...