Покорение Хивинского ханства

Об истории Апшеронского полка. Апшеронцы в Хиве

Инициатива движения кавказских войск к Хиве всецело принадлежала Августейшему главнокомандующему Кавказской армией, Великому Князу Михаилу Николаевичу; по мнению Его Императорского Высочества, Кавказский отряд, действуя вполне самостоятельно, в случае, если бы он достиг Хивы раньше Оренбургского и Туркестанского отрядов, тем самым облегчал последним движение по пустыне и, следовательно, упрощал исполнение общей задачи.

Конец 1872 и начало 1873 года прошли в деятельных приготовлениях к предстоящему походу; началось формирование двух отрядов со стороны Кавказа: один, под начальством полковника Ломакина, сосредоточивался в Киндерли, а другой – полковника Маркозона, в Красноводске. Оба отряда имели своей задачей постараться во что бы то ни стало войти в связь с Оренбургским отрядом генерала Веревкина.

Начальником Мангишлакского отряда назначен был полковник Ломакин и начальниками: штаба – подполковник Гродеков, артиллерии – подполковник Буемский, кавалерии – полковник Тер-Асатуров и офицер генерального штаба – подполковник Скобелев.

Согласно полученным полковником Ломакиным инструкциям, его главная задача заключалась в том, чтобы со своим отрядом войти в связь с отрядами Оренбургским и Красноводским посредством посылки нарочных, ввиду чего полковник Ломакин еще из Киндерли послал таковых в оба отряда: первого нарочного – за неделю до выступления, второго – 16 апреля. По полученным сведениям, Оренбургский отряд генерал-лейтенанта Веревкина, сосредоточившись на Эмбе 23 марта, должен был выступить оттуда 23 апреля и прибыть в Ургу 1 мая. От последнего пункта до оконечности бывшего Айбугирского залива около 9 дней пути, и Мангишлакскому отряду для своевременного присоединения к Оренбургскому у Айбугира надлежало выступить между 12 и 15 апреля. Во всяком случае, командующий войсками Дагестанской области князь Меликов рекомендовал Ломакину рассчитать свое движение таким образом, чтобы Оренбургскому отряду не пришлось ждать Мангишлакского.

Последние эшелоны экспедиционного отряда прибыли в Киндерли 12 апреля; к тому же времени собраны были верблюды и свезено все продовольствие для войск. Несмотря на все старания и предварительные хлопоты, перевозочных средств находилось при отряде весьма мало, и, в связи с характером предстоявшего похода, они заключались главным образом в верблюдах – этих кораблях пустыни. Другой род перевозки тяжестей, принимая в соображение пустынную песчаную местность и страшную жару, был положительно немыслим. Но верблюдов собрано было самое ограниченное количество, и понятно, что войска не могли и думать поднять то количество провианта, которое полагалось каждой части, согласно приказу по отряду.

Каждая рота получила: 30 верблюдов для поднятия довольствия (4-дневный запас имелся на людях), 2 верблюда под патронные ящики, 1 – под офицерские вещи; всего на роту дано 33 верблюда. Кроме того, в Апшеронские роты назначено было 3 верблюда под вещи батальонных командиров (майоров Буравцева и Аварского), с их штабом, 5 – под фураж верховых лошадей, 10 – под довольствие 40 музыкантов и 1 – под аптеку, так что всего в Апшеронские роты назначено 250 верблюдов.

После нагрузки верблюдов патронами и сухарями, оставшиеся затем подняли воду. Тем не менее, апшеронцы не могли захватить всего довольствия и оставили в Киндерли запас сухарей на 7 дней и крупы – на 8.

Первый эшелон отряда, состоявший из шести рот Апшеронского полка и двух сотен казаков, под начальством майора Буравцева, поднял на своих верблюдах довольствие на один месяц; с этим эшелоном выступил повозочный транспорт (ротные повозки) и вьючные лошади Апшеронского полка с запасом овса.

Солдаты выступили из Киндерли в гимнастических рубахах, имея на себе, кроме вооружения, четырехдневный запас сухарей, мундир, шинель, сапоги и собственные вещи, для которых перевозочных средств не было дано. Багаж офицеров тоже отличался чрезвычайной скромностью и состоял из нескольких смен белья, мундира, пальто, запасов чая, сахара и табака; о походных кроватях никто и не помышлял, да и ложе самого начальника отряда состояло из простого войлока. Все пехотные офицеры шли пешком, ели то же, что и солдаты, потому что никаких маркитантов при отряде не находилось.

Войска Мангишлакского отряда были все как на подбор: пехота принадлежала к старинным полкам русской армии, считавшим существование свое за полтораста лет.

В поход отправилось много офицеров и солдат, участвовавших в долголетней Кавказской войне, бывшей такой образцовой школой для наших войск. 14 апреля полковник Ломакин отдал по отряду приказ, в котором, не скрывая перед войсками предстоявших трудностей, все-таки выражал надежду, что эти трудности будут преодолены. «Братцы! – говорилось в приказе, – большое и весьма трудное дело предстоит вам. Много трудов и лишений придется перенести в здешней пустыне, прежде чем доберемся до Хивы. Но Кавказским ли войскам, испытанным в многотрудной Кавказской войне, прошедшим громадные горы и дремучие леса, остановиться перед какими-либо препятствиями в этих пустынях? Уверен вполне, что с такими бравыми молодцами шутя пройдем эту пустыню. Помолимся Богу, чтобы Он помог нам с честью вернуться на наш дорогой Кавказ».

Войска приняли этот приказ, прочитанный самим начальником отряда, громкими криками «ура». Вслед за тем началось молебствие. По окончании богослужения отрядный священник Андрей Варашкевич сказал теплое слово войскам, вызвавшее слезы у многих слушателей. Напомнив войскам, что они присягали служить до последней капли крови, он выставил перед ними трудности, которые стоят впереди, но советовал надеяться на Бога и уповать на святую Его помощь. «Мы идем за святое дело выручать из неволи неверных наших братий, а Христос сказал: нет выше любви к ближнему, как положить за него душу свою».

В заключение войска прошли церемониальным маршем мимо начальника отряда, и в двенадцатом часу дня первый эшелон с песнями тронулся в далекий поход.

День был чрезвычайно жаркий, и термометр показывал 30° по И. Не успели войска пройти несколько сот шагов, как верблюды начали падать; вьюки с них, за невозможностью распределить тяжесть по другим верблюдам, были относимы в лагерь и сдавались там в магазин, так что люди из первой колонны беспрестанно возвращались в лагерь. Только когда колонна отошла верст 6 от лагеря, относить довольствие в магазин оказалось уже невозможным, солдаты перестали возвращаться в лагерь, и вьюки пришлось оставлять там, где приставали верблюды.

Путь от Киндерли к колодцам Он-Каунды сначала (на протяжении 5-ти верст) идет по глубокому сыпучему песку, затем начинается подъем на небольшую возвышенность Кыз-Крылган (девичья погибель), на которой, по преданию, погибли семь девушек, застигнутых бураном. На окраине возвышенности виднелись семь могил, в которых похоронены эти девушки. Поднявшись на возвышенность, дорога проходит по местности довольно твердой, но во многих местах до того разрыхленной землеройными животными, что лошадь, ступившая на них, проваливалась по брюхо.

Пройдя 14-го числа 13 верст, майор Буравцов остановился на ночлег в безводном пространстве. На первом переходе пало три верблюда и пристало пять; оставлено на пути довольствия – 25 пудов сухарей и 13 пудов круп. С рассветом следующего дня колонна выступила далее. Первый привал, после 6 верст пути, сделан был в 8 часов утра близ высохшего озера Каунды, у колодцев Он-Каунды. Несмотря на такой малый переход, на дороге пришлось бросить 16 верблюдов и с ними все тюки, за которыми уже с привала послали здоровых верблюдов. Здесь Кавказские войска впервые узнали, что за вода в пустыне. Хотя и в Киндерли вода обладает дурными свойствами, но почти все офицеры и некоторые солдаты не упускали ни одного случая достать пресной воды на судах. Каундинская вода имеет до того сильный раствор разных солей, что некоторых от нее тошнило; сильным же расстройством желудка страдали все, кто только пробовал пить эту воду. Никакое кипячение ее, никакое сдабривание кислотами, сахаром, ромом и проч. не могло отнять у воды отвратительного горько-соленого вкуса. Однако же надо было пить – и пили.

После 6-часового привала, в два дня пополудни, майор Буравцов отправил 1-ю стрелковую роту апшеронцев с шанцевым инструментом и сотню Кизляро-Гребенского полка налегке в Арт-Каунды, к месту предположенного ночлега; они отправились по ближайшей дороге по дну высохшего озера Каунды, чтобы, придя к месту ранее прочих частей, расчистить колодцы; остальные войска выступили в 4 часа по полудни, по дороге вокруг озера Каунды, ибо движение повозок и верблюдов по первому пути, при крутом и неразработанном подъеме на Арт-Каунды, представлялось невозможным. На месте оставлено 13 верблюдов, 18 пудов сухарей, 13 пудов круп и 13 пудов соли. Проводники уверяли, что от Он-Каунды до Арт-Каунды три часа ходу. Но колонна шла уже более пяти часов, а колодцы все еще не показывались[12].

Наконец, наступившая темнота и усталость верблюдов заставили прекратить движение и остановиться верстах в трех от Арт-Каунды. С места бивуачного расположения от каждой роты послано было по взводу с повозками при офицере к колодцам за водой. На другой день, утром, люди нашли засорившиеся источники, которые при не больших усилиях расчистили; воды оказалось довольно много. Так как на месте ночлега находился хороший подножный корм для верблюдов, то начальник отряда решился остаться там до вечера 16-го числа. Верблюдов напоили, бурдюки наполнили водой, у каждого солдата в манерке или в котелке тоже была вода. В 5 часов вечера майор Буравцов выступил по направлению к колодцам Сенек, намереваясь наверстать ночью время, потерянное днем; 1-я же стрелковая рота (капитана Усачева) из Арт-Каунды послана была по другому направлению, с таким расчетом, чтобы соединиться с общей колонной утром следующего дня.

Вечер был прекрасный; солдаты шли бодро, с песнями; беспрестанно отпускались остроты по поводу отвратительной каундинской воды, которой каждый человек выпил чуть не ведро и которая расстроила у всех желудки. Местность, слегка волнистая и по твердому грунту покрытая небольшим слоем песка, благоприятствовала движению; даже верблюды, будто сочувствуя общему настроению, шли довольно сносно и развьючивать их приходилось редко; колонна прошла верст 10 совершенно незаметно; попадавшиеся на пути быстроногие сайгаки содействовали общему оживлению. Но едва стало темнеть, как начали довольно часто раздаваться крики – «послать рабочих» – признак, что верблюды начинают ложиться под вьюками. Когда совсем смерклось, подобные крики стали повторяться чаще, присталые верблюды и брошенный провиант попадались на каждом шагу, а колонна растянулась верст на пять. Признавая дальнейшее движение невозможным, майор Буравцов остановился на ночлег, назначив продолжение марша с рассветом. Хотя поднявшийся утром 17 апреля удушливый ветер не предвещал ничего хорошего, тем не менее войска успели до половины одиннадцатого утра пройти 20 верст и остановились на привал. Между тем наступила такая жара, какой войска до сего времени еще не испытывали; к тому же и вода уже была выпита солдатами. Чтобы хоть несколько освежить их, Буравцов приказал выдать из запасов в бурдюках на каждого человека по три чарки, а часа через два – еще по две.

После выдачи 5 чарок на каждого человека запас воды в каждой роте оказался весьма незначительный, а между тем, по словам проводников, предстоял еще переход около 50 верст, и по той дороге, по которой шел отряд, до колодцев еще очень далеко. Проводники говорили про другой путь, ближайший, прямо через горы; но эта дорога, по их словам, была проходима только для «верховых людей». Последнее обстоятельство могло явиться весьма серьезной помехой, поэтому майор Буравцов решил продолжать прежний круговой путь; но, чтобы облегчить переход следующего дня, 18 апреля, он приказал капитану Усачеву с его ротой и сотней Кизляро-Гребенского полка взять на две ротные повозки все порожние бурдюки, котелки и манерки и в 4 часа утра выступить к колодцам Сенек, по прямой дороге через гору, постараться прибыть туда к рассвету, набрать воды и с конными казаками отправить ее навстречу колонне.

Уже наступал вечер, но жара была все-таки невыносима; она начала отзываться не только на верблюдах, но и на солдатах, которые понемногу приставали. Первый пример подали музыканты Апшеронского полка, за ними строевые чины, сначала поодиночке, а потом целыми десятками. Чтобы облегчить присталых, изнуренных солдат, офицеры несли их амуницию, ружья и отдавали им сохранившуюся еще у них воду и сахар с мятными лепешками. Но это мало помогало, и число пристававших увеличивалось с каждым шагом, так что при наступлении темноты их уже насчитывалось около 70 человек. Совершенно стемнело; продолжать дальше движение равносильно было увеличению числа отсталых, ввиду чего Буравцов остановил колонну на ночлег, и сюда, только к полуночи, подошли все отставшие нижние чины. По приходе на ночлег, проверили количество оставшейся воды: она оказалась только в двух ротах, в остальных же всю израсходовали на отсталых людей. Да и свойства арткаундинской воды были своеобразны: неприятная на вкус, она, вдобавок, не только не утоляла жажды, но, напротив, еще более распаляла ее.

Два киргиза, посланные Буравцовым разыскивать воду, возвратились и привезли в бурдюках какой-то белой жидкой грязи, которая вместе с оставшимся запасом дала возможность уделить каждому солдату по три чарки. Но вода только на очень короткое время утолила жажду. В лагере никто не спал, солдаты бродили как тени, еле передвигая ноги; некоторые из них, обойдя весь бивуак в надежде получить хоть глоток воды, в конце концов приходили к майору Буравцову и безмолвно, по временам глубоко вздыхая, стояли перед ним, ожидая от него помощи. К довершению печального положения, у некоторых солдат показались признаки холеры.

Один из очевидцев страшной ночи с 17-го на 18-е апреля, между прочим, писал своим родным: «Все мы в душе призывали Бога, и нам казалось, что только сверхъестественная помощь могла спасти от неминуемой гибели».

Часа за два до рассвета один из музыкантов принес к начальнику колонны медный чайник, в котором было стакана на два воды, купленной им у какого-то киргиза или туркмена. Некоторые солдаты уверяли, что вода поблизости, но что киргизы скрывают ее от русских. Стали разыскивать продавца, но не нашли. За два часа до рассвета, 18 апреля, колонна выступила. Вскоре наступил страшный зной и поднялся удушливый юго-восточный ветер; люди вдыхали в себя как бы пламя из раскаленной печи. Еще при выступлении начальник колонны узнал, что нескольких солдат не досчитывается; по всей вероятности, они отлучились для розыска воды. Не останавливая движения, майор Буравцов послал во все стороны казаков для разыскания пропавших. Пройдя четыре версты, казаки издали увидели идущего солдата; подъехав к нему, они убедились, что у него в манерке была вода. Из расспросов выяснилось, что он набрал воды в дождевой луже, до которой нужно было идти еще несколько верст. Движение войск происходило крайне медленно, и скоро люди опять начали приставать. К 8 часам утра прошли только 10 верст. В арьергарде шли 3-я стрелковая и 9-я линейная роты, которые поднимали вьюки, укладывали их в повозки, собирали больных и усталых; в 8-й и 10-й ротах, следовавших в боковых авангардах, оставалось в строю не более как по 28 человек; шедшая в авангарде 12-я рота уменьшилась почти наполовину. И страшно мучимые жаждой и изнурением, офицеры проявляли полное самоотвержение: каждый из них нес ружья и амуницию присталых, а имевшие лошадей отдавали их солдатам. С каждым часом положение колонны все более и более ухудшалось: везде на пути следования валялись верблюды, вьюки и люди; со всех сторон слышались стоны; хриплым голосом страдальцы умоляли дать им воды; те из них, которые сохранили еще силу, руками вырывали из-под жгучего песка влажную землю, с жадностью сосали ее и обкладывали ею себе грудь, голову и горло; некоторые вырывали ямы в виде могил и, раздевшись донага, ложились в них и обсыпали себя влажной землей. Посланная к дождевой луже казачья сотня часам к 9-ти привезла около 10 ведер белой грязи, напившись которой колонна имела возможность сделать еще верст пять. Но дальше идти было положительно невозможно: жара и удушливый ветер сделались страшно невыносимы; во всей колонне не имелось и капли воды – все было выпито. Оставалась только одна надежда на посланную вперед роту Усачева и сотню казаков. Но вот на горизонте показался всадник: то был казачий хорунжий Кособрюхов, который несся в карьер, держа в правой руке высоко над головой небольшой бочонок воды; вслед за ним скакали человек 20 казаков с бурдюками, бочонками и бутылками. Вмиг все заволновалось, все ожило, и в колонне раздались радостные крики: она была спасена. Но при раздаче воды надлежало соблюдать всем большую осторожность и порядок, так как одному могло достаться много, а другому ничего; вследствие этого Буравцов и офицеры лично раздавали каждому солдату по чарке. Конечно, не обходилось без весьма курьезных уловок со стороны истомленных жаждой солдат; так, например, многие солдаты, уже выпившие свою чарку, забирались в ряды еще непивших с целью еще раз попросить воды. Обыкновенно таких людей называли «двуручниками» и ловили их при каждой раздаче воды.

Напоив солдат водой и дав им до вечера отдохнуть, Буравцов в 7 часов двинул колонну по частям, а сам с 10-й ротой штабс-капитана Хмаренко и со всеми фельдшерами рот остался при больных, число которых возросло до 200 человек; из них только половина, да и то без ружей и амуниции, могла дойти до колодцев Сенек, остальных же везли на повозках и верблюдах. Наконец, в 2 часа пополуночи вся колонна, двигаясь частями, добралась до колодцев. К тому времени подоспела и голова второго эшелона (собственно его кавалерия). Этот эшелон, под начальством полковника Тер-Асатурова (3 роты Ширванского и одна Самурского полков, дивизион полевых орудий, 2 батальона 21-й артиллерийской бригады, горный взвод 1-й батареи, 2 сотни казаков и 2 сотни Дагестанского конно-иррегулярного полка), выступив из Киндерли 15 апреля и испытав почти такие же трудности, как и первый, собрался к Сенеку около 5 часов вечера 19 апреля.

Вот краткое описание тех страданий и лишений, которые пришлось испытать вообще нашим войскам в продолжение пятидневного перехода по безводной пустыне. Конечно, наше описание слишком слабо и не в состоянии дать полного представления обо всем, что выстрадал каждый из участников этих страшных переходов, названных солдатами весьма метко «мертвыми станциями». Нельзя не упомянуть о положительно святом исполнении долга и самоотвержении, выказанных офицерами первого эшелона со своим начальником во главе, а равно и о капитане Усачеве вместе с сотником Кизляро-Гребенского полка Сущевским-Ракусой, спасших колонну, выслав ей вовремя воду. Посланные к Сенеку, они сбились с пути, проблуждали всю ночь и половину дня 18-го числа, сделав переход более 75 верст. Штабс-капитаны Булатов, Левенцов и Хмаренко, поручик Орлов и подпоручик Сливинский все время несли на своих плечах по нескольку ружей с присталых людей и отдавали больным все имевшиеся у них прохладительные средства и воду. Ротные фельдшеры Апшеронского полка Красков и Маяций (при 1-й колонне не было врача) своей неутомимой деятельностью и участием к больным много способствовали к облегчению их страданий, и многие из солдат положительно им обязаны были жизнью.

Устюрт – по направлению, по которому шел Мангишлакский отряд – представляет почти везде совершенно ровную, как море, поверхность: ни одного холма, ни одной складки местности, и глазу решительно не на чем остановиться, только изредка попадается киргизская могила. Скудная растительность, встречавшаяся до сего отряду, сменилась почти совершенным бесплодием: кое-где попадались полынь да небольшие кусты гребеньщика и саксаула; ни одного зверя, ни одной птицы; только на каждом шагу встречались небольшой величины змеи и ящерицы. Сухость воздуха была поразительная. Дожди в этой местности весьма редки, и дни стоят почти постоянно ясные. В раскаленном воздухе заметно легкое дрожание – это испарение земли. Суточные колебания температуры вообще большие: днем сильная жара, до 30° И, ночью температура понижалась иногда до 14° И. Одним словом, пустыня в полном смысле слова. Вступив сюда в первый раз, человек поражается ужасом; ему кажется, что отсюда не выйти живым, потому что не для человека создана эта страна, на что указывали следы разрушенной, уничтоженной жизни в виде белеющихся костей людей или животных. «В первые дни творения мира, – говорится в одной персидской легенде, – Бог усердно занимался устроением земли: везде пустил реки, насадил деревья, вырастил траву. Долго Он трудился и полсвета уже устроил; наконец Ему надоело и Он предоставил одному из своих Ангелов докончить устройство земли. Но Ангел был ленив: ему тяжело было насаждать деревья, произращать травы, пускать реки. Чтобы поскорее сбыть дело с рук, он взял только песок да камень и начал раскидывать их по еще неустроенной части земли. Дело это он сделал очень скоро и доложил, что все готово. Бог посмотрел на его работу, ужаснулся, но поправить ничего не мог: там, где коснулась рука ленивого Ангела, образовалась пустыня. Бог проклял Ангела и творение рук его, и повелел ему самому жить в пустыне. С тех пор Ангел стал духом тьмы, а страна, созданная им – страной тьмы (Туран) в отличие от Ирана, страны света». Как бы в подтверждение легенды, что пустыня есть обиталище злого духа, Мангишлакский отряд не встретил на Устюрте ни одного человека до самого Аральского моря. Сами кочевники признают невозможным жить там с конца марта по октябрь, и откочевывают или в Хиву, или на Эмбу, а между тем русскому отряду пришлось двигаться именно в это самое время. Солдаты, не шутя, верили, что здесь обитает дьявол. Необыкновенные размеры и странные формы, которые раскаленный воздух придавал местным предметам, а также миражи убеждали их в том, потому что кому же, как не черту, придет в голову смущать людей издали видом бегущих ручейков, осененных деревьями, которые так и манят укрыться под их тенью, или какому-нибудь кустику придать форму огромной пирамидальной тополи, а человеку – форму большой башни. Уже впоследствии, пройдя не одну сотню верст, солдаты, наконец, освоились с миражами и не бросались к ним, как прежде. Тем не менее, каждый мираж, изображавший такие соблазнительные предметы, как воду и деревья, тень которых даже отражается в воде, так и манил к себе, ибо все это представлялось слишком естественно.

Каждый раз, когда войска достигали одиночного, следовательно глубокого, колодца, обыкновенно происходило следующее. Не успевали солдаты, шедшие в голове колонны, составить ружей в козлы, как бежали уже к колодцу со своими котелками, манерками и веревками и сразу спускали в колодец штук по 10 этой посуды, причем, конечно, происходила страшная давка. Веревки перепутывались, обрывались, и посуда падала в колодец; только часть опущенных манерок вытаскивалась наполовину наполненными водой, прочие же поднимались пустыми. Но через некоторое время прибывали к колодцу вьюки и с ними ведра, и тогда устанавливался такой порядок: каждой части назначалась очередь для добывания воды; к колодцу ставился караул, чтобы не допускать к нему людей тех частей, которым еще не пришла очередь, и назначался офицер для наблюдения. Затем людям раздавалась вода, привезенная на вьюках, по порциям, величина которых зависела от совокупности многих обстоятельств: от количества воды, находившейся в бурдюках и бочонках, величины расстояния предстоявшего перехода, от того, в какое время пришли на привал или ночлег, т. е. утром, в полдень или ночью, и, наконец, от числа колодцев и их глубины[13].

Наименьшая порция воды, отпускавшаяся солдату на полсутки, равнялась пяти крышкам от манерки, т. е. двум обыкновенным стаканам, а наибольшая – половине манерки, т. е. 1,5 бутылки. Можно себе после этого представить, что испытывал человек при подобном мизерном отпуске воды, когда испариной у него выходило больше жидкости, чем сколько он ее получал. Мучимые жаждой, солдаты подходили к колодцу и вымаливали себе глоток воды или же подставляли свою крышку под бурдюк во время наливанья в него, и терпеливо выжидали, когда к ним попадет несколько капель жидкости. При ничтожном отпуске воды можно ли было думать о варке пищи? О качестве воды, конечно, никто не заботился: «была бы только мокрая», – говорили солдаты.

Никто так не ценит воду, как кочевники. Недаром в пустыне существует поверье: «Капля воды, поданная жаждущему в пустыне, смывает грехи за сто лет». Недаром считается верхом гостеприимства напоить в летний зной жаждущего путника, а постройка колодцев приписывается святым людям. Нет святее дела, как вырыть колодец. Имена строителей в большей части случаев увековечены, ибо колодцы называются в честь их. Некоторым колодцам приписывается чудесное происхождение. Так, про колодец Балкую, около Красноводска, рассказывают, что он открылся мгновенно, от прикосновения костыля одного старца, не находившего нигде воды и изнемогавшего от жажды.

Жара начиналась уже через час по восходу солнца; часа через три по выступлении с ночлега люди начинали приставать. К 9-10 часам утра зной становился невыносим, в воздухе удушье, и миражи начинали играть на горизонте. Приблизительно около этого же времени колонна становилась на привал. Двигаться позже было неудобно уже потому, что в жару солдаты могли делать только по две, по две с половиной версты в час, вместо 3–3,5 верст, которые они проходили по утрам и по вечерам, когда спадал зной. Привал, продолжавшийся обыкновенно до 3-х или 4-х часов пополудни, немного освежал людей, мучимых жаждой и лежавших на солнце без палаток. Хотя к полудню солнце и окутывалось сухой туманной мглой, но из-за нее продолжали литься отвесные жгучие лучи. Как ни ничтожно казалось бы закрытие, представляемое одним полотном против солнечных лучей, но на самом деле разница в температуре на солнце и под полотном была огромная: почти такая же, какая существует летом между комнатой, расположенной на солнечной стороне, и подвалом, обращенным к северу. При неимении палаток, солдаты, составив ружья в козлы, покрывали их шинелями, которые могли дать защиту от солнечных лучей только одной голове; все же остальное тело немилосердно обжигалось солнечными лучами. Вечерние переходы бывали всегда легче утренних, потому что по вечерам становилось прохладнее. Вечером шли часов до девяти, до десяти. Таким образом, отряд находился от 10 до 12 часов в движении, совершая нередко более 40 верст. И так шли не один и не два дня, а целые три недели.


4 мая кавалерия выступила из Байчагира к Табань-су, а подполковник Скобелев направился к Мендали; в тот же день, около полудня, прибыл в Байчагир подполковник Пожаров, а подполковник Гродеков – в 11 часов ночи.

Переход колонн к Байчагиру был весьма тяжелым: жара стояла до 40° И, и люди по такой жаре сделали от 40 до 50 верст. Ровно в полночь, с4на5 мая, подполковник Пожаров выступил на Мендали, по той же дороге, по которой шел подполковник Скобелев. Так как пространство от Байчагира до Ак-чеганака надлежало пройти как можно скорее, то Гродеков назначил выступление своей колонны в 3 часа утра 5 мая. Люди, пройдя накануне 45 верст и бодрствуя уже в продолжение двух ночей, у колодца Байчагир спали так крепко, что многих солдат надо было не только расталкивать, но даже ставить на ноги. В четыре часа третья колонна выступила, оставив у Байчагира роту Ширванского полка, чтобы напоить некоторую часть верблюдов и баранов. Пройдя верст 15, подполковник Гродеков получил с нарочным киргизом записку от начальника отряда из Табан-су следующего содержания: «От трех перехваченных мной киргиз я получил сведение, что Оренбургский отряд дня три-четыре не выходил еще из Ургу. Поэтому я решился остановиться в Табан-су и Алане, где буду ожидать новых известий об Оренбургском отряде, для чего и послал к Веревкину нарочных. Переходите скорее с колонной и вьюками в Табан-су и Алан: там много воды, говорят, хороший корм. Пять рот от Мендали я тоже требую сюда. Если подполковник Пожаров не вышел еще туда из Байчагира, передайте ему мое приказание идти сюда». В данной полковнику Ломакину кавказским начальником инструкции было сказано, что главное назначение Мангишлакского отряда заключается в усилении отряда генерала Веревкина прежде вступления его в пределы Хивинского ханства, и что если Мангишлакский отряд прибудет к пределам ханства (колодцам Табан-су, Итыбай, Айбугир) ранее войск Оренбургского отряда, не получив при этом от начальника их положительных инструкций относительно дальнейшего образа действий, то он, Ломакин, обязывается, смотря по обстоятельствам, или выждать там прибытия Оренбургского отряда, или даже, в случае необходимости, двинуться ему навстречу. Впрочем, все эти указания даны были в том предположении, что кавказские войска выступят в поход с двухмесячным запасом довольствия. Между тем, отряд выступил из Биш-акты только с месячным довольствием, считая 1,5 фунта сухарей в сутки на человека, каковая дача уже с 1 мая была сокращена до одного фунта.

Если бы отряд имел продовольствия на два месяца, то он мог оставаться в пустыне хоть две недели и ждать распоряжения от генерала Веревкина о дальнейшем движении, но таковое в отряде уже было на исходе, почему полковник Ломакин и решил идти вперед, пока не вступит на культурную землю, где можно приобрести довольствие. Опасаться же, что отряд такого состава (по численности, вооружению и качеству войск), как Мангишлакский, не будет в состоянии удержаться в занятой местности, не следовало. По Высочайше утвержденному плану кампании, Оренбургский отряд должен был идти на Айбугир; но генерал Веревкин взял на себя ответственность отступить от этого плана, когда увидел, что он не соответствует положению дел, найденному им по приходе в Ургу.

Получив приведенное выше приказание, подполковник Гродеков остановился на привале, и вечером, часов в семь, прибыл к колодцу Табан-су, не доходя которого видел колонну подполковника Пожарова, уже свернувшую с пути на Итыбай и следовавшую на Алан.

С половины пути от Байчагира до Алана начинаются пески; сам Табан-су представляет собой только один колодец. Прежде их было три, но, по словам проводников, два засыпаны песками. Вода в колодце горько-соленая, отвратительная на вкус; она нисколько не утоляла жажды и содержала в себе большое количество глауберовой соли, расстраивавшей желудки не только у людей, но и у всех животных.

Видя, что люди сильно устали на последнем переходе по пескам и не спали почти трое суток, подполковник Гродеков решился ночевать у колодца Табан-су, тем более что рота, оставленная у Байчагира, еще не подошла, да и ночь была темная, а до Алана предстоял тяжелый путь по пескам.

В 8 часов вечера, когда уже совершенно стемнело, из колонны Скобелева в Табан-су прибыл нарочный, с запиской на имя начальника отряда, помеченной 5 мая, 2,5 часа пополудни. Подполковник Скобелев доносил, что в этот день он имел дело с киргизами под Итыбаем, и в этом деле ранены два офицера и два нижних чина и контужены два офицера и четыре казака; что киргизы оставили на месте 10 трупов и 176 верблюдов с имуществом, кибитками и хлебом. Не успел подполковник Гродеков прочитать это донесение, как прибыл другой нарочный, от генерала Веревкина, с бумагой от 21 апреля (с урочища Каска-Джул), служащей ответом на рапорт полковника Ломакина, посланный из Киндерли 7 апреля. Веревкин уведомлял, что он около 1 мая прибудет на Ургу и примерно около 5 или 6 мая предполагает двинуться вдоль восточного берега высохшего Айбугирского залива по направлению к Кунграду. Следовательно, Мангишлакскому отряду надлежало также двигаться на Ургу. В случае если к 5 мая Оренбургский отряд не успел бы прибыть на Ургу, то к этому сроку полковник Ломакин должен был прислать к генералу Веревкину на Ургу известие, где находится Мангишлакский отряд. В той же бумаге начальник Оренбургского отряда уведомлял, что относительно снабжения кавказских войск продовольствием сделано распоряжение о перевозке на Эмбу и далее в Ургу месячного запаса на 1500 человек и 600 лошадей; но к какому сроку прибудет этот запас по назначению, он не знает. «Из запасов же, имеющихся при вверенном мне отряде, – говорилось в той бумаге, уделено ничего быть не может»[14].

Последняя, весьма странная приписка ставила отряд в самое критическое положение, ибо продовольствия в войсках оставалось всего только на несколько дней.

Вечером, 6-го числа, колонна подполковника Гродекова прибыла в Алан, где, таким образом, собрались все колонны, за исключением первой – подполковника Скобелева. На пути от Табан-су к Алану какой-то туркмен распространил в колонне подполковника Гродекова слух, будто Красноводский отряд наполовину погиб от жажды в пустыне, а другая половина, оставшаяся в живых, возвратилась в Красноводск. Несмотря на все розыски, нельзя было найти источника этого слуха. Это было первое известие, которое Мангишлакский отряд получил о Красноводском.

Утром 7 мая прибыл из Итыбая начальник отряда и привез подробные сведения о деле подполковника Скобелева 5 мая. В этот день, в 3 часа утра, Скобелев выступил от колодцев Мендали к колодцам Итыбай. Пройдя 7 верст от ночлега, в стороне от дороги заметили караван в 30 верблюдов. Подполковник Скобелев с 10 казаками подъехал к нему и заставил его сдаться. Из расспросов пленных оказалось, что у колодцев Итыбай собралось значительное число кибиток

Кафара-Караджигитова и остановился караван, в котором находилось более 100 мужчин; в караване этом везли на Устюрт разные товары и продовольствие. Предполагая, что кочевники уже извещены о движении русского отряда и не желая упустить из вида изменников, Скобелев взял с собой семь казаков и трех офицеров и направился с ними к Итыбаю. Около полудня, выехав на возвышенность, окружавшую Итыбай, Скобелев увидел кочевников, расположившихся группами около колодцев, и часть верблюдов, уже навьюченных для следования. Мешкать было нечего; все поскакали к первому колодцу. Один из толпы выстрелил в подъезжавших и затем поскакал по направлению к Айбугиру. Предполагая, что кочевники хотят сдаться, так как это был единственный выстрел, сделанный с их стороны, разъезд оставил их и бросился за ускакавшим киргизом. Когда подполковник Скобелев выехал на противоположную возвышенность, то встретил здесь другой караван, подходивший к Итыбаю. Он сдался без сопротивления и был направлен к колодцам, куда поехал и разъезд. В то время как разъезд гнался за киргизом, кочевники у Итыбая успели собрать верблюдов и, оставив на месте часть груза, начали уходить. Начальник колонны неоднократно обращался к ним с требованием сдаться, но они продолжали уходить. Мало того: видя горсть русских, они выставили вперед цепь из нескольких человек с ружьями. Так как переговоры не привели ни к какому результату, а напротив – со стороны кочевников замечены были враждебные намерения, то подполковник Скобелев, послав приказание пехоте спешить на помощь, с бывшими при нем людьми бросился в шашки. Во время схватки Скобелев получил семь ран пиками и шашками, артиллерии штабс-капитан Кедрин ранен пикой в бок, один казак кизляро-гребенской сотни и один всадник Дагестанского конно-иррегулярного полка ранены пулями; контужены – двое остальных офицеров и 4 казака; лошадей убито 4 и ранено 2. Неприятель потерял 10 человек убитыми и ранеными.

Получив приказание Скобелева, старший после него штаб-офицер Апшеронского полка майор Аварский взял 4-ю стрелковую роту апшеронцев капитана Бек-Узарова и налегке бросился бегом (за четыре версты) к месту схватки. Прибежав к колодцам, майор Аварский увидел, что киргизы на самых лучших верблюдах уходят в солончак Барса-Кильмас. Тогда он с одними казаками, которым розданы были игольчатые ружья, бросился в погоню за убегавшими; нагнал одну партию киргизов и, положив на месте трех человек, отбил пять лошадей и затем возвратился к колодцам. Итыбайская стычка имела в результате отбитие десяти лошадей, 200 верблюдов с имуществом, кибитками, джугарой, пшеничной мукой и проч., и значительное количество разного рода оружия. Тотчас после дела, из добычи розданы были в роты и казакам крупа, мука и котелки, а кибитки и прочее имущество сожжено. Полковник Ломакин, по незначительности партии и за потерей достаточного времени, не решился преследовать ее. К полудню у Алана собралась колонна подполковника Скобелева, который вместе со штабс-капитаном Кедриным был привезен на арбе, принадлежавшей подполковнику Тер-Асатурову. Тяжело было первой колонне, уже достигавшей цели, возвращаться назад.

Нижеследующие строки, выписанные из дневника одного офицера этой колонны, так характеризуют настроение людей: «Сильно были мы удивлены, когда по дороге к Алану натыкались на прошлую свою дорогу, которая, за трудностью, сильно врезалась каждому в память, и немудрено: полагаю, что человек, раненный и потерявший где-нибудь много крови, должен помнить то место; так и мы: хотя потери крови не было, но труд был равносильный потере крови».

Колонна подполковника Пожарова, пройдя немного от Ирбасана на Уч-Кудук, повернула на Кара-Кудук, через который, по словам проводника, ближе к Кунграду, чем через Уч-Кудук. Движение колонны по безводному пространству совершалось с такими великими трудностями, что, не будь дождя, она бы сильно пострадала. У одного из участников этого движения в дневнике записано следующее: «За сегодняшний день приносим благодарение Богу, что мы живы и будем еще двигаться, а в три часа дня я не предполагал, что мне придется писать об этом дне. Да! Искреннее благодарение Всевышнему Творцу, Который, некогда пославший евреям во время голода в пустыне манну, послал нам воду в виде дождя». Перед грозой солнце припекало сильнее, чем обыкновенно. Воды в каждой роте оставалось только по пять ведер, потому что часть ротных запасов пошла на утоление жажды артиллерийских лошадей, которые без того не могли двигаться. Оставшаяся в запасе вода оказалась отравленной разложившейся кожей самодельных бурдюков. С людьми начались солнечные удары, и пораженных ими было уже три человека. Но вот показалась с востока туча, которую ветер гнал прямо на колонну; раздался отдаленный раскат грома; затем все небо заволокло тучами; гром грянул над самыми головами – и полился дождь. Люди прильнули к земле и жадно пили воду из небольших лужиц; другие, сняв с себя платье, освежались, и все шли с открытыми головами. Ночью подул сильный холодный ветер, и все спешили достать свои давно уже не надеванные пальто и шинели.

11 мая колонна с криками «ура» спустилась на дно высохшего Айбугирского залива; каждый осенил себя крестным знамением и возблагодарил Бога за то, что считавшийся непроходимым для сколько-нибудь значительной части войск Устюрт пройден и побеждена пустыня, самый сильный союзник Хивинского ханства. Пройденный путь казался даже самим киргизам и туркменам, находившимся при отряде, до того трудным, что они были вполне уверены, что войска по нему не пройдут. Они, как сами впоследствии заявили, думали, что русские, придя в Бишь-акты, построят там крепость и уйдут домой; когда же отряд двинулся далее, то они стали думать, что, дойдя до Ильтедже, он построит там укрепление и, оставив тут гарнизон, вернется назад. Сомнения проводников исчезли лишь тогда, когда отряд дошел до Байчагира. Дорога от спуска Чыбан сначала на протяжении верст двадцати проходит по песчаному грунту, поросшему саксаулом, а потом до самых озер Ирали-кочкан пролегает по густым камышам. Здесь в первый раз за весь месячный поход отряд встретил следы колес и небольшие землянки, принадлежавшие жителям, занимавшимся приготовлением циновок из камыша. Два озера Ирали-кочкан расположены у песчаных бугров, поросших небольшим колючим кустарником; они невелики, шагов по 1000 в окружности каждое, расположены в глубокой котловине; вода в них пресная, но затхлая и на вкус противная, даже в кушаньи. У этих озер за весь поход в первый раз войска увидели птиц – диких курочек и фазанов.

Утром 12 мая начальник отряда у колодцев Бураган получил предписание генерала Веревкина прибыть к нему лично с конвоем на канал Угуз, верстах в 25 от Кунграда, куда он в тот же день и выступил после трехдневной стоянки в городе. На случай, если бы полковнику Ломакину не удалось прибыть на Угуз, генерал Веревкин сообщал ему свое предположение, что к 15 мая он будет в городе Ходжейли, где собралось хивинское скопище. Но как кавказские войска, после трудного перехода, нуждались в отдыхе, то генерал Веревкин предполагал дать таковой в Кунграде.

От колодцев Бураган к Кунграду кавалерия шла чрезвычайно легко; не было уже той сухости воздуха, какая существует в пустыне, не попадалось песку. Часа через два конница вступила в оазис. Со времени высадки в Киндерли, т. е. уже более полутора месяцев, глаз, видевший только однообразную мертвую пустыню, теперь с любовью останавливался на зелени, и особенно на деревьях. Первая встреченная отрядом деревня называлась Айран. Она вся окружена роскошными садами. В канавах, орошающих сады, войска в первый раз утолили жажду отличной пресной проточной водой из Аму-Дарьи. Вкус ее, после горько-соленых и соленых вод, показался необыкновенно приятным – ничего в жизни не пилось с таким удовольствием, как пилась в те минуты чистая пресная вода.

По выходе из Айрана, через час пути, виднеются 11 высоких пирамидальных тополей, посаженных в одну линию: тут Кунград. Город расположен частью на канале Хан-яб, частью на рукаве Аму-талдыке; последний входит в город с южной стороны широкой (50 сажень) рекой и, выпустив из себя канал Хан-яб, делается узким (7-10 сажень) и таким выходит за город. На левой стороне этого рукава расположен большой загородный дом, около которого и посажены только что упомянутые 11 тополей. Дом этот, как и все хивинские загородные дома, с виду похож на крепость: обнесен высокой, сажени в три, глиняной зубчатой стеной; ворота одни, и обиты железом. Дом предназначен был под помещение гарнизона.

Когда кавказская кавалерия пришла в Кунград, в этом доме только очистили место под помещение лазарета, но никаких приспособлений к обороне не было сделано. Не доходя полверсты до дома, кавказцы в первый раз завидели оренбургского казака, стоявшего на небольшом кургане на пикете. Когда кавказские казаки поравнялись с ним, он приветствовал их: «Здорово, земляки! Откуда Бог несет?» – «С Кавказа», – ответили ему. «Должно, далече вы перли, что так заморили своих коней», – заметил оренбургский казак. «Досталось-таки», – ответили кавказцы. Чистая и опрятная одежда, сытый конь и здоровое, полное лицо этого казака составляли резкую противоположность с оборванной одеждой и худыми, заморенными конями кавказской кавалерии.

Прибыв к дому, занимаемому оренбургским гарнизоном, кавалерии дан был отдых часа на два. После угощения, предложенного полковником Новокрещеновым, начальником гарнизона и Кунградского округа, начальник отряда следовал дальше к каналу Угуз, под прикрытием двух казачьих сотен; сотни же Дагестанского конно-иррегулярного полка оставлены в Кунграде для покупки лошадей и для переформирования. Здесь же оставлен был офицер для закупки довольствия для людей и фуража для лошадей, так как по приходе в ханство у войск, за исключением 4-й сотни Кизляро-гребенского полка, не оставалось никаких запасов. Ночью 12-го числа начальник отряда прибыл на канал Угуз, к месту расположения Оренбургского отряда, и представился генералу Веревкину. Оренбургцы приняли кавказцев дружелюбно, дали корму их лошадям и, узнав, что войска не имеют палаток, выдали им несколько юламеек. Офицер Оренбургского отряда, на обязанности которого лежало указать место ночлега двум кавказским сотням, предполагая, что у них такой же огромный обоз, как и у оренбургцев, сначала затруднялся, где их поставить, так как лагерь был разбит в каре без промежутков между частями; но его вывели из затруднения сотенные командиры, сообщившие ему, что их сотни не имеют обоза и тяжестей и потому везде поместятся.

Сдав в кунградский лазарет 46 человек больных, купив несколько довольствия и фуража и оставив в гарнизоне Кунграда взвод горных орудий и сотню Дагестанского конно-иррегулярного полка, подполковник Пожаров, с отрядом из 9 рот пехоты, сотни Дагестанского конно-иррегулярного полка и двух полевых орудий, выступил к каналу Угуз.

Дорога вначале пролегала по обработанным полям, пересекая несколько канав. Выйдя из деревни Дженичка, на шестой версте от Кунграда, войска шли сначала по ровной, открытой, необработанной местности, но версты через три начинался уже густой кустарник, который далее переходил в сплошной лес. Здесь в одном месте дорога подошла к самому берегу Талдыка, ширина которого около 40 сажен. На пути встречались развалины деревни Карагаджа. Не доходя версты три до канала Угуз, кончился лес и начались камыши, тянувшиеся по обеим сторонам дороги вплоть до самого канала. Протяжение всего пути равнялось 24,5 верстам.

Оставив у Угуза полковника Ломакина с конвоем, генерал Веревкин 14 мая двинулся далее, к каналу Карабайли. Таким образом, кавказский отряд отделялся от Оренбургского двумя переходами. Хотя войска Мангишлакского отряда и нуждались в отдыхе, будучи сильно утомлены, но разве для того они сделали с такой поистине замечательной быстротой тяжелый поход, чтобы теперь, когда неприятель уже был близко, отдыхать и следовать в одном переходе за Оренбургскими войсками? Конечно нет; поэтому начальник отряда при свидании с генералом Веревкиным на канале Угуз доложил ему, что, несмотря на сильное утомление, вверенные ему войска стремятся скорее встретиться с неприятелем и отдых теперь был бы для них истинным наказанием. Вследствие этого, согласно полученному разрешению, весь Мангишлакский отряд 14-го числа, сделав переход в 44,5 версты, соединился ночью с войсками Оренбургского отряда у канала Карабайли.

Путь от канала Угуз шел по сплошным густым камышам до урочища Кандыгель; отсюда начинался кустарник, продолжавшийся до канала Киот-Джарган. Канал, или, правильнее, рукав Аму-Дарьи, Киот-Джарган, вливавшийся прежде в бывший Айбугирский залив, ныне у истоков его из Аму запружен и воду пропускают в него только по мере надобности. Ширина рукава до 10 сажен, а в некоторых местах и больше; глубина в одних местах измеряется саженями, а в других – аршином; течение весьма быстрое. Перейдя вброд через Киот-Джарган, отряд около полудня расположился на привал в лесу, на берегу канала. Здесь люди освежились купаньем и, наловив множество рыбы, сварили себе обед. Часов около четырех выступили с привала и шли безостановочно 26 верст до самого места расположения Оренбургского отряда. Была уже поздняя ночь, когда кавказские войска, с музыкой и песнями, подходили к месту ночлега. Едва они стали располагаться на бивак, как в оренбургском лагере затрубили тревогу и раздалось несколько выстрелов. Произошла ли эта тревога оттого, что аванпостная цепь приняла бой турецкого барабана в Мангишлакском отряде за неприятельские выстрелы, или оттого, что некоторые из офицеров кавказского отряда, быстро проехав в оренбургский лагерь к маркитанту напиться чаю, не успели дать ответа на оклик часовых, – неизвестно; но дело в том, что все это могло окончиться катастрофой, потому что кавказцы, быстро разобрав ружья, ускоренным шагом двинулись на выстрелы. Только благодаря тому, что некоторые старшие офицеры, выехав на аванпостную цепь и узнав в чем дело, возвратили войска, тревога обошлась без несчастных случаев.

На другой день, 15-го числа, генерал Веревкин, осмотрев кавказские войска, приветствовал и благодарил их за совершенный ими славный поход. По поводу этого смотра, а также участия Мангишлакского отряда в деле под Ходжейли, он, между прочим, сообщил командующему войсками Дагестанской области, что, к своему величайшему удовольствию и не без удивления, он убедился, что отряд вполне сбережен, в людях не только незаметно следов усталости или изнурения, но, напротив, все они смотрят бодро и весело – истинными молодцами. «Войска эти, – писал Веревкин, – вполне достойны своей высокой боевой репутации и всегда сумеют поддержать громкую славу, заслуженную ими в кавказской полувековой войне. Чувствую глубокое удовольствие и горжусь честью хоть временно командовать такими прекрасными войсками»[15].

Действительно, было чему удивляться. Мангишлакский отряд, имея продовольствие на исходе, при самой скудной даче, прошел пространство от Алана до Карабайли в 220 верст в течение семи дней, с 8 по 14 мая включительно, делая средним числом по 32 версты в сутки. Требовались страшные, почти нечеловеческие усилия для такого быстрого марша. Прусский поручик Штум о походе от Алана до Кунграда отзывается следующим образом: «Этот переход, совершенный войсками в течение трех дней, по знойной песчаной пустыне, при совершенном отсутствии воды, представляет собой, быть может, один из замечательнейших подвигов, когда-либо совершенных пехотной колонной с тех пор, как существуют армии. Переход от Алана до Кунграда навсегда останется в военной истории России одним из славных эпизодов деятельности не только кавказских войск, но и вообще всей русской армии, и, в особенности, беспримерно мужественной выносливости и хорошо дисциплинированной русской пехоты». Кавказцы поразили всех в Оренбургском отряде более чем спартанской обстановкой; в кавказском лагере почти не видно было ни одной палатки; ни у кого из офицеров, даже у начальника отряда, не находилось ни кровати, ни стола, ни стула; вьюков также не было заметно. Когда генерал Веревкин в первый раз осматривал кавказские войска, то свита его, не видя в лагере никаких тяжестей, полагала сначала, что они ушли уже вперед – так поразила всех пустота кавказского бивака, – а между тем на этом биваке было все, что только имел отряд. Люди, взявшие из Киндерли по две рубахи и по двое подштанников, изорвались до такой степени, что рубахи держались на их плечах только на швах и везде просвечивало голое тело. Офицеры были не в лучшем положении: кителя их износились так, что вместо пол болталась какая-то бахрома; некоторые пошили себе башмаки, вроде таких, какие были у солдат. Плечи у пехотинцев, от постоянной носки винтовки, покрылись ссадинами и болячками. Лица загорели до такой степени, что цвет их мало отличался от цвета кожи самых смуглых туркмен или киргиз; носы покрылись какой-то скорлупой, а лица и уши – пузырями. Но все это нимало не портило общего вида; напротив, бодрость солдат, казаков и дагестанских всадников, их воинственная выправка, неумолкаемые боевые песни, зурна с неизбежной лезгинкой, смелые ответы солдат, их загорелые, но светлые лица были так внушительны при описанной обстановке, что казалось, для них нет ничего невозможного. Действительно, войска уже закалились до такой степени, что никакие лишения не могли сломить их высокого нравственного духа.

Как пример такого высокого нравственного духа в войсках, можем привести следующий случай: при движении пехотной колонны от колодцев Кара-кудук к озерам Ирали-кочкан, при совершенном затишье в воздухе и жаре от 38 до 40° И, при ничтожном запасе соленой, вонючей, мутной и горячей воды, люди, сами изнемогавшие от жажды, видя, что артиллерийские лошади пристают, поделились водой с изнемогавшими конями. Трогательно было видеть, как солдаты подносили в шапках воду этим животным. И никто из них не думал, что совершает подвиг, а каждый считал долгом помогать своим боевым товарищам и выручать их из беды. Поручик Штум не раз выражал свое удивление по поводу замеченных им гуманности и братства в рядах кавказских войск. Его удивляло, что при утомительных переходах офицеры, казаки и дагестанские всадники, отдав своих лошадей под присталых солдат, шли пешком.

«Каждый солдат должен поставлять себе за честь слыть хорошим ходоком, – говорится в наших военных законах, – и гордиться сим именем, так как всякий переход сближает его с неприятелем»[16].

Пехота Мангишлакского отряда вполне заслужила репутацию хорошего ходока. Действительно, исключив 5 дневок, выходит, что отряд шел в течение 25 дней и в это время сделал 635 верст, т. е. средним числом по 25 верст в сутки. Сравнивать этот поход с другими когда-либо совершенными замечательными маршами невозможно уже потому, что обстановка, при которой совершался Хивинский поход, единственная в истории регулярных армий. Однако, форсированный марш на соединение с Оренбургским отрядом дорого обошелся кавказцам. Во время этого перехода Мангишлакский отряд потерял: умершими трех человек, больными оставлено в кунградском лазарете 46 человек[17], лошадей пало – 41, верблюдов растеряно и пало – более 20.

Теперь возвратимся назад и скажем несколько слов об участи оставленной в тылу 12-й роты апшеронцев.

Ввиду недостатка перевозочных средств, не только не было возможности усилить гарнизоны Биш-акты и Ильтедже до двух рот, одной сотни и одного орудия, как предполагалось раньше, но даже само существование 12-й роты Апшеронского полка, занимавшей Ильтедже, не было обеспечено и она принуждена была отступить в Биш-акты. Раньше мы упоминали, что роту эту обеспечили провиантом по 21 мая. 8 мая от колодца Торча-тюле, на пути от Алана до Караул-гумбета, полковник Ломакин послал с нарочным приказания за опорные пункты, к майору Навроцкому и воинскому начальнику Ильтедже, поручику Гриневичу. Первому предписывалось идти с транспортом в Ильтедже, где остановиться и ожидать распоряжений – куда направить транспорт, на Кунград или на Куня-Ургенч; в ожидании же этого приказания, принять все меры к безостановочному подвозу довольствия из Биш-акты в Ильтедже. Гриневичу предлагалось: в случае если майор Навроцкий к 18 мая не прибудет в Ильтедже с транспортом довольствия, то, оставив ильтеджинский редут, со всем гарнизоном и верблюдами идти навстречу транспорту, хотя бы до Биш-акты[18].

Получив такого рода предписание и прождав майора Навроцкого с транспортом довольствия до 18 мая, поручик Гриневич решился отступить в Биш-акты. Предстояло пройти 185 верст по знойной пустыне, через колодцы, вода в которых совершенно испортилась от оборвавшихся в них железных ведер и кожаных копок при движении Мангишлакского отряда в Хиву, и притом без мяса, следовательно, без горячей пищи и только с двумя или тремя фунтами сухарей на человека. Такое ничтожное количество довольствия могло поддерживать силы людей в продолжение не более четырех дней, и потому пространство в 185 верст надо было сделать во что бы то ни стало в течение этого времени.

Отступление 12-й роты Апшеронского полка исполнено высокого трагизма и представляет собой пример высокой военной доблести. Прекрасное описание того нравственного и физического состояния, в котором находились люди этой роты во время движения, мы находим в рапортах командира роты, поручика Гриневича, которое и приводим целиком. «Я приказал, – пишет Гриневич, – выстроить роту и спросил у людей, знают ли они, что у них сухарей осталось дня на три – на четыре, менее фунта в день. Они отвечали, что знают. Тогда я сказал им, что нам надо отступить, на что я получил приказание начальника отряда. Чтобы отступить в Биш-акты, где нам дадут сколько угодно сухарей, круп, капусты, а также солонины не по фунту, а сколько съедите, нам надо спешить. Если во время движения будут падать солдаты, отберу у них оружие, обрежу пуговицы и, не останавливая роты, поведу ее далее. Я получил ответ: “Постараемся, ваше благородие”. Я назвал их молодцами, сказал, что смело на них надеюсь, и приказал сейчас же наливать бочонки и бурдюки водой. В 5 часов утра 18 мая приказал вьючить верблюдов. Положив больных и распределив рабочих по вьюкам, поздравил роту с походом; несколько пошутил с людьми, приказал песенникам петь песни и двинулся в поход. Об энергии песенников писать не буду; каждый может предположить, насколько они могли петь с душой на тощий желудок. Пройдя не более 17 верст, дежурный сказал мне, что один рядовой из евреев упал. Я находился в арьергарде. Правда, падение его на первой станции сильно потрясло мою душу; но я, не показывая виду, хладнокровно, не останавливая роты, приказал дежурному обрезать с упавшего пуговицы. Приказание это пронеслось громко, так что вся рота слышала. Дежурный усилил мое приказание: вместо того, чтобы обрезать пуговицы, он снял с него мундир. Не прошли и 15 шагов, как слышу умоляющий голос упавшего взять его. Я приказал посадить его на запасного верблюда, и рядовой этот, проехав верст 10, пошел пешком до самого привала. Привал был сделан в 10 часов утра 19-го числа. В этот день я видел сильную усталость в людях, но подкрепить их силы мне было нечем, так как на каждого из них оставалось только по одному фунту сухарей, и в первый день выступления я раздал им на руки по полуфунту, а остальное нужно было приберегать; на второй день дал по одной четверти фунта и на третий день столько же. Затем у меня еще осталось около пуда. 20-го числа я делал привал; люди отдыхали, и я прилег. Приходит фельдфебель и говорит, что меня просит умирающий солдат Ширванского полка. Я сейчас отправился к нему, но уже застал его в беспамятстве, так что он ничего не мог сказать и в присутствии моем кончился. Я приказал вырыть могилу, осмотрел его торбочку, но в ней, кроме одной грязной рубахи, ничего не оказалось.

Смерть его на роту сильно подействовала. Я старался всеми силами воодушевить ее, и рота повеселела. В это время фельдфебель доложил, что яма для покойника готова. Я приказал солдату, который находился при мне, вынуть мое чистое белье и надеть его на покойника. Затем выстроил роту; покойника опустили в могилу, покрыли его шинелью, а под голову положили его грязное белье; прочитали молитву и засыпали землей. Тотчас поднялся с привала. Долго я слышал говор роты о покойнике; но, вероятно, усталость заставила ее умолкнуть. 21-го числа, в 11 часов утра, пришел к колодцам, где отряд наш делал привал. Вся рота разбрелась искать сухарей. Некоторые нашли какие-то крошки сухарей, покрытые зеленью; но они их кушали с жадностью. В это время я начал делить своими руками последний пуд сухарей. При дележе я соображался с силами солдат: кого находил более слабым, тому давал большой сухарь, а кто был посильнее, тому давал поменьше. Правда, с жадностью смотрели на меня солдаты, что я их неправильно делю, но между тем каждый из них старался поскорее помочить свой сухарь в воде и съесть его. Я все следил за их движением и вижу, что они начали ложиться кое-где на отдых. У колодцев я пробыл до 5 часов вечера. В это время я выступил, и целую ночь был в движении. Во все время моего следования я находился в арьергарде, а субалтерн-офицер мой[19] с двумя проводниками – в авангарде. Лишь только поднялось солнце, я увидел высоты Камысты; в то же время увидели их и солдаты, и, как будто сговорясь, крикнули в один голос: “Ваше благородие, Камысты видны!” В ответ на это я им сказал: “Теперь, братцы, мы на родине, в Биш-акты отдохнем и поедим вдоволь”. Мне на это крикнули: “Борща, ваше благородие, с солониной и по два фунта сухарей!” Я ответил: “Больше дам, братцы”. Тут пошел по роте говор. Наконец, в 8 часов утра 22-го числа, у Камысты, при роте не было уже ни одного сухаря, и люди подкрепили свои силы надеждой в Биш-акты поесть борща с солониной. Не видя 24 года своей родины, едва ли я мог так обрадоваться ей, как обрадовался Камыстам. Я совершенно был покоен душой и с 9 часов утра спал до 3-х пополудни: я знал хорошо, что часть моя спасена. Люди шли неутомимо в течение четырех суток и сделали 185 верст. Это было сверх моих ожиданий. Я командую 12-й ротой шесть лет, но не настолько был уверен в ней, хотя и знал, что рота расположена ко мне, но боялся за силы людей. В 3 часа пополудни я выступил из Камысты. Люди шли торопливо, стараясь как можно скорее достигнуть Биш-акты. Через четыре часа мы были у ворот этого укрепления. Не доходя его версты полторы, я построил роту, душевно благодарил ее за поход и объявил ей, что так как мы совершили геройское отступление, то нужно придти в крепость героями, а потому: “Запевала вперед, песенники на правый фланг, начинай!” И вот, как теперь слышу, начали петь: “Слава русскому солдату с командиром-молодцом”. Но песенники пели настолько громко, что в 15 шагах едва ли можно было что услышать; зато барабан был натянут и сильно гремел. И вот мы с такой церемонией вступили в Биш-акты, где находились две роты: одна Апшеронского полка – 8-я, а другая – Ширванского полка. Первая предложила моей роте ужин, а вторая угостила водкой… Я получил под квитанцию несколько мешков сухарей и круп, и на ужин выдал по полфунта. Люди же, выпив после усталости по полчарке водки и поев давно невиданной ими горячей пищи, уснули по обыкновению на открытом воздухе мертвым сном. На другой день, часов в семь, пришел ко мне с докладом фельдфебель и отрапортовал, что в роте все обстоит благополучно, больных не имеется, но люди просят сухарей. Так как сухари находились около моей палатки, то я приказал сейчас же раздать в присутствии моем на завтрак каждому по полфунта, затем на обед, на полдник и на ужин было выдано по стольку же. Такая выдача по четыре раза в день малыми приемами производилась мной три дня, т. е. до тех пор, пока я не увидел, что люди пришли в себя и едят уже без жадности»[20].

30 мая рота Гриневича была передвинута в Киндерли, причем во время этого движения один человек умер.


15 мая соединенный Оренбургско-Кавказский отряд выступил с ночлега у Кара-байли с тем, чтобы в тот же день дойти до г. Ходжейли и занять его.

По полученным начальником отряда сведениям, неприятельские войска, направленные против отрядов, двигавшихся со стороны Кунграда, расположены были лагерем недалеко от места ночлега, у протока Карабайли, и только накануне прибытия сюда Оренбургско-Мангишлакского отряда отступили к Ходжейли, с намерением дать русским около этого города сражение.

Те же лазутчики сообщили, что сборище хивинцев, под предводительством узбека Якуб-бия, простиралось до 5 тысяч человек и состояло из конного и пешего ополчения, при нескольких орудиях, число которых определялось от 3 до 5. Конное ополчение составляли преимущественно узбеки и туркмены.

Когда войска отошли от места ночлега верст шесть, на правом берегу Аму показалась большая толпа народа. Не зная, что это за толпа и каковы ее намерения, генерал Веревкин остановил голову колонны и, на всякий случай, в то время, как начались переговоры с ней, приказал выдвинуться вперед четырем конным орудиям. На требование генерала и чтобы разобрать слова, которые выкрикивал переводчик Оренбургского отряда, с правого берега отделились два человека и вошли в воду; но по быстроте течения они не решились переплыть реку и, дойдя до ее середины, давали ответы на предлагаемые вопросы. Оказалось, что это были каракалпаки и никаких враждебных действий против русских предпринимать не намеревались. Такой ответ показался удовлетворительным, и начальник отряда приказал войскам продолжать движение вперед. Но не успела голова отряда отойти и версту от места переговоров, как каракалпаки открыли стрельбу по Апшеронским ротам, которые, встретив затруднения при движении по камышам, должны были свернуть на дорогу. Майор Буравцев немедленно вызвал несколько стрелков и приказал им отвечать каракалпакам. Перестрелка продолжалась всего только несколько минут: каракалпаки, не выдержав огня, скрылись в кусты и камыши, покрывавшие весь правый берег. Во время перестрелки ранены двое нижних чинов Апшеронского полка, из которых один, упав в реку, не мог быть спасен по быстроте течения и глубине воды. Таким образом, в Хивинском ханстве первыми пролили свою кровь Апшеронцы.

Пройдено уже было верст 15, а неприятеля на левом берегу Аму не замечалось; виднелись только следы его поспешного отступления: брошенные кошмы, циновки и проч. Наконец, около середины перехода, когда отряд вышел на более открытую местность, перед правым флангом появилась густая цепь всадников, поддерживаемая сзади довольно значительными массами конницы. Полковнику Тер-Асатурову, с сотней Дагестанского конно-иррегулярного полка, Кизляро-гребенской и сводной Терско-кубанской и ракетной командой, приказано было двинуться вперед и атаковать неприятеля; в то же время полковник Леонтьев с 3 сотнями и 2 ракетными станками, перейдя на правую сторону дороги, должен был, подвигаясь вправо, стараться одновременно с фронтальной атакой полковника Тер-Асатурова, охватить левый фланг неприятеля. Но хивинцы уклонились от принятия сражения, отступили к камышам и, по-видимому, старались вовлечь нашу кавалерию в рассыпной одиночный бой на закрытой местности; видя же, что цепь наших наездников постоянно может найти надежную опору в сомкнутых частях, следовавших за ней в полной готовности, неприятель продолжал отходить и ни разу не решился сразиться с дагестанцами и терскими казаками, упорно наседавшими на него. Приблизясь на 200 сажен к столпившейся массе всадников на левом неприятельском фланге, полковник Леонтьев выдвинул на позицию ракетный казачий взвод; после четырех пущенных ракет противник отступил, преследуемый всеми тремя сотнями. Хотя через полчаса хивинцы снова начали собираться, но брошенными 4 ракетами с дистанции 175 сажен снова принуждены были к отступлению.

Таким образом, то шагом, то ускоряя наступление и преследуя неприятеля, наша кавалерия незаметно далеко опередила пехоту и прошла от места ночлега 25 верст. Оставалось еще 5 верст до Ходжейли, где, по слухам, у неприятеля находилась пехота и артиллерия. Начальник отряда, предполагая, что хивинцы, заняв сады и предместья города, будут защищаться и постараются задержать дальнейшее наше наступление по узкой дороге, составлявшей дефиле между стенами домов и оградами садов, решил остановить кавалерию и выждать прибытия пехоты, которая усиленным маршем двигалась за головными частями отряда. Хотя последняя и подоспела вскоре, но так была утомлена безостановочным движением, что пришлось дать ей по крайней мере 1-часовой отдых. Как только отряд остановился, прекратил свое отступление и неприятель, и его всадники снова загарцевали перед правым флангом и с правой стороны отряда, а со стороны города хивинцы открыли по войскам из фальконетов совершенно, впрочем, безвредную пальбу.

По занятии предместий, лежавших к западу от города, множество невольников из персиян и афганцев начали выбегать к кавказским войскам. Несчастные, прося защиты, показывали следы цепей на руках, ногах и шеях. Командир 10-й роты Апшеронского полка штабс-капитан Хмаренко, по указанию выбежавших невольников, в течение не более получаса отыскал и освободил около 30 человек, прикованных цепями в самых скрытых местах домов.

После двухдневного отдыха, 18 мая, все войска выступили из Ходжейли, оставляя который, начальник отряда назначил из местных жителей главных должностных лиц для городского управления, с предупреждением, чтобы они свято исполнили принятые на себя обязательства к поддержанию порядка и спокойствия в городе и обеспечению сообщений отряда с тылом, грозя в противном случае жестоким и неумолимым наказанием городу, если бы наш чапар или какая-либо команда подверглись враждебным действиям населения.

Дорога к Мангыту, по которой тронулись войска 20 мая, шла первые десять верст камышами, затем незаметно поднималась на слегка возвышенное обширное плато. Вдали, верст за пять впереди, виднелась цепь песчаных холмов, а впереди их гарцевала густая конная цепь неприятельских всадников, поддерживаемая сзади сильными конными же группами. Скат холмов, обращенный к отряду, и вершины их, казалось, были сплошь покрыты всадниками.

Благодаря ровной и удобной местности, войска двигались широким фронтом. По дороге, колонной в два орудия, двигались конная батарея и пеший артиллерийский взвод Мангишлакского отряда. Правее дороги шли: две терско-кубанские и дагестанская сотни с ракетной командой; за ними – пехота в двух колоннах, причем правую составляли пять рот Апшеронского полка под начальством майора Буравцева. Левее артиллерии направлялись: одна уральская и две оренбургских сотни с ракетной командой, за ними – оренбургский линейный батальон. Обоз следовал отдельно, под прикрытием пяти рот и двух сотен, при двух пеших орудиях.

Кавалерия и конная артиллерия, при которых ехал отрядный штаб, не сообразуя своих движений со следовавшей сзади пехотой, значительно ушли вперед, так что в первый момент встречи с неприятелем можно было противопоставить ему только эти войска. Не доходя верст трех до упомянутой выше цепи холмов, стало заметно, что неприятель намеревается предпринять нападение: передовая цепь его всадников, раздавшись вправо и влево, стала обскакивать фланги нашей кавалерии. Скоро обозначилось, что главные усилия хивинцев направляются на левый фланг и частью на центр кавалерийского отряда. Кавалерия остановилась и развернулась, батарея снялась с передков; кавказским сотням велено было податься несколько вперед для атаки неприятеля, во фланг и тыл, в то время, когда он устремится против трех сотен, находившихся левее батареи. Но не успели кавказские сотни приступить к исполнению отданного им приказания, как неприятель бросился с громким криком и гиканьем на три левофланговые сотни, которые встретили его огнем спешенной оребургской сотни и атакой одной уральской. Неприятель, не ожидавший встретить дружный и меткий залп, тотчас же повернул назад, преследуемый казаками. После того хивинцы, сгруппировавшись перед фронтом конных частей, остановились на холмах в выжидательном положении. Массы же их, бывшие по сторонам, обскакав кавалерию, устремились на фланги пехотной колонны и на обоз, стараясь в то же время прервать сообщение между ушедшими вперед кавалерией и пехотой. Наши головные части также остановились в ожидании прибытия пехоты, для ускорения которой посылались приказание за приказанием, между тем как сгруппировавшийся на холмах против кавалерии неприятель принужден был несколькими удачными выстрелами конной батареи скрыться за холмистый кряж.

Пехотная колонна, оставшаяся под начальством полковника Ломакина, ускоренным шагом спешила к месту действия. Атаки неприятеля, направленные против флангов пехоты, легко были отбиты огнем и нисколько не задержали ее движения; точно так же остались без успеха и нападения неприятельской конницы на обоз. Как только выяснилось, что главную часть своих сил неприятель направляет мимо левого фланга, на обоз, то из Апшеронской колонны выдвинулись 9-я и 10-я роты под начальством майора Аварского и взвод 2-й батареи 21-й артиллерийской бригады, которые, развернувшись почти параллельно дороге, составили с левофланговой колонной тупой угол и меткими орудийными выстрелами и ружейными залпами отразили нападение. Не успев ничего сделать против верблюжьего обоза, неприятель атаковал колесный обоз, состоявший из офицерских повозок, казачьих каруц, батальонных и лазаретных фур, двигавшийся по дороге в некотором расстоянии впереди верблюдов, под прикрытием 25 человек саперной команды, батальонного караула от 1-го Оренбургского линейного батальона и людей от разных частей, находившихся при повозках. Но и здесь, несмотря на стремительность натиска, неприятель потерпел полнейшую неудачу. Во время рукопашной схватки, происшедшей в колесном обозе, у нас убиты два казака.

С приближением пехоты, головные части отряда двинулись вперед и заняли впереди лежащие холмы. Неприятель еще несколько раз бросался на войска с большой смелостью и неоднократно подскакивал шагов на 150 к стрелковым цепям; но когда выставили на позицию 4 орудия и открыли из них огонь – хивинцы отступили с высот и направились частью в Мангыт, частью же заняли туркменский кишлак, расположенный вправо от дороги. Войска, продолжая центром и левым флангом боевого расположения движение к городу, правым флангом (Апшеронские роты) направились к туркменским жилищам для выбития засевшего там неприятеля, который, не выждав приближения русских, быстро отступил к городу. Для разорения туркменского кишлака и для преследования хивинцев, ушедших отсюда, направлены были кавказские сотни. Остальные войска обоих отрядов двинулись к городу двумя колоннами: правая – из роты Ширванского, роты Самурского полков и 2-го Оренбургского линейного батальона – вступила в Мангыт через северные ворота, а левая – из Апшеронских рот, при которых находился начальник Мангишлакского отряда – вошла в город через северо-восточные.

У городских ворот генерала Веревкина встретила депутация, объявившая, что город не намерен защищаться и жители никакого участия в деле под Мангытом не принимали. Генерал Веревкин обещал депутации, что если город безусловно отдастся на волю победителей, мирно встретит войска и исполнит все, что ему будет предписано, то ничего из достояния жителей не тронется и жизни их даруется пощада. Затем, приветствуемая мангытцами, колонна беспрепятственно начала проходить через город; по-видимому, ничего не предсказывало печальной судьбы Мангыта, постигшей город в тот же день, спустя несколько мгновений, после того как голова отряда вышла из черты городских предместий. Хотя в отряде и господствовало мнение, что жители Мангыта – большей частью узбеки – принимали участие в военных действиях против нас, тем не менее, как ни были сильно все возбуждены против неприятеля, покорность горожан избавляла их от мести. Не подай сами жители повода разразиться сдерживаемой дисциплиной злобе солдат, дело обошлось бы без кровопролития и страшных сцен, разыгравшихся на улицах Мангыта и всегда неизбежных при военной расправе. Дело началось с того, что по небольшой саперной команде, оставленной для исправления моста через арык, проходивший перед городской стеной, после переправы через него артиллерии, была открыта со стены города пальба, которая, не причинив вреда рабочим, повлекла за собой избиение виновников безумной попытки оказать нам сопротивление.

В то же время части войск правой колонны, входившие в город, не только слышали выстрелы, но, будучи сами встречены ружейным огнем из некоторых домов, бросились разламывать подозрительные здания. Найдя там взмыленных и усталых лошадей, обличавших участие хозяев в деле, войска расправились с ними, как подсказывало им их возбужденное состояние. Как раз в это время начал втягиваться в город обоз. Пыль, которую он поднимал, а равно движение по узким и кривым улицам затрудняли надзор за всеми людьми, бывшими при верблюдах и при повозках; вследствие чего нестроевые нижние чины, солдаты и казаки, джигиты, чапары, верблюдовожатые и персияне рассыпались по домам для баранты, превратившейся скоро в грабеж и убийство. От неразлучных с этим беспорядков вспыхнул пожар. Генерал Веревкин, узнав о насилиях, производимых в городе людьми, шедшими при обозе, для принятия энергичных мер к прекращению грабежей, убийств и беспорядков, послал туда сильные патрули при офицерах, благодаря усилиям которых удалось, наконец, восстановить тишину и порядок в городе и в обозе; тем не менее, около 400 трупов были последствием неурядицы, вызванной главным образом самими жителями, открывшими пальбу по войскам. Что касается до движения через Мангыт левой колонны, то она подошла к городу в то время, когда уже там раздавались выстрелы. Полковник Ломакин, встреченный жителями совершенно мирно, но, слыша перестрелку в городе, решился на движение через город только тогда, когда подтянулись все части левой колонны. Затем, построив из них одну общую колонну, начальник отряда с музыкой и в порядке провел войска через Мангыт совершенно беспрепятственно и без всяких случайностей.

По донесениям лазутчиков, 22 мая отряду предстояло большое столкновение с хивинцами, собравшими большие силы и намеревавшимися атаковать войска перед Янги-Яном, где местность представляла много удобств для внезапных нападений, в особенности для действий против обоза, которому весь переход предстояло тянуться в одну линию, по дороге, представлявшей непрерывное дефиле, образованное домами, садами, изгородями, заборами и арыками. Поэтому отряд с места ночлега двинулся в полной готовности встретить неприятеля: шесть конных орудий шли по дороге; правее их двигался сводный батальон (из Ширванских и Самурских рот), левее – Оренбургский линейный батальон – оба в ротных колоннах. За флангами пехоты следовали 4 сотни, по две за каждым: левофланговые сотни – уральская и оренбургская, правофланговые – кавказские. В общем резерве и для прикрытия колесного обоза, шедшего впереди верблюдов, назначены были: 9-я линейная, 3-я и 4-я стрелковые роты Апшеронского полка, 2 пеших орудия 21-й артиллерийской бригады под начальством майора Буравцева и 2 сотни под начальством подполковника Скобелева. В прикрытии верблюжьего обоза находились: 1-й Оренбургский линейный батальон, 10-я линейная и 1-я стрелковая роты Апшеронского полка, 6-я оренбургская и 1-я уральская сотни и два пеших орудия, под командой полковника Новинского. Едва отряд вытянулся и отошел версты две от ночлега, как со всех сторон стали показываться неприятельские всадники; постепенно увеличиваясь в числе, они делались смелее и смелее и, наконец, начали наседать на фланги расположения войск; но все попытки неприятеля задержать движение были отражены и отряд продолжал путь безостановочно. Потерпев неудачу в открытом нападении, неприятель решился задержать следование войск огнем из-за закрытий. Это был первый случай подобного образа действий, и, по-видимому, на него решились не мгновенно, а обдумав заранее, судя по тому, что во многих домах и стенках, мимо которых шла дорога, были проделаны бойницы. Однако неприятель и тут не сумел воспользоваться преимуществами, предоставляемыми ему местностью. Недолго он удерживался за закрытиями: сделав на воздух несколько торопливых выстрелов и не выждав даже приближения цепей, он поспешно выходил из-за закрытий и ретировался. Только в одном из небольших кишлаков, окруженном густым садом и находившимся у самой дороги, засели несколько человек и, подпустив нашу цепь, открыли пальбу с расстояния 25 шагов по свите генерала Веревкина; но пальба эта не причинила никому вреда и вслед за тем неприятель быстро исчез из кишлака.

Пройдя около 10 верст, войска вступили на открытое место; здесь неприятель собрался и приготовился атаковать отряд по выходе его из садов. Как только показалась стрелковая цепь, хивинцы перешли в наступление. Стрелки остановились на опушке садов и открыли частый огонь, заставивший противника отхлынуть; вскоре вышли из садов на открытое место и остальные части отряда. Частый огонь пехоты и артиллерии, открытый с близких дистанций по конным массам неприятеля, произвел в них большие опустошения и заставил скопище очистить равнину. Колонна продолжала движение и остановилась на привал у кладбища Удот. Чувствовалась настоятельная потребность в отдыхе, потому что люди сильно утомились движением по пересеченной местности и, кроме того, необходимо было дать подтянуться обозу, который, вследствие узости дороги и беспрестанных переправ через арыки, шел медленно, очень растянулся и, одновременно с нападением на боевые части отряда, тревожился неприятелем. Атаки на обоз были особенно часты и велись энергично, под покровительством благоприятной для того местности. Хотя при нападениях хивинцам и удалось достигнуть нескольких частных успехов, но вообще они несли поражение, несмотря на то что поспевать прикрывавшим обоз войскам на атакованные пункты было весьма затруднительно, так как им приходилось по нескольку раз проходить одно и то же пространство для отражения возобновлявшихся нападений, поддерживать порядок в обозе и помогать верблюдам и повозкам при переходе через различные препятствия. Оренбургские казаки также не отставали от своих кавказских товарищей. Потери наши 22 мая заключались: в убитых – 1 унтер-офицере Апшеронского полка и 5 казаках, раненых – 1 рядовом и 2 казаках, и 6 лошадях, выбывших из строя; кроме того, изрублено неприятелем несколько арбакешей из местных жителей, нанятых для перевозки продовольствия Мангишлакского отряда, и отбиты три арбы с провиантом и два верблюда с вьюками. Из числа потерянных вьюков один принадлежал инженерному парку, и часть вьюка состояла из ящика с мостовыми болтами, ключами, гвоздями, инструментами плотничьими и частью кузнечными – словом с самыми необходимыми вещами при сборке моста. Такая потеря тем более была чувствительна, что не дальше как на другой день встретилась надобность в этих вещах при наводке моста через Клыч-Нияз-бай.

Сделав 16 верст, отряд остановился на ночлегу селения Янги-ян. Несмотря на такой незначительный переход, войска дошли до ночлега только в 4 часа пополудни, а обоз прибыл уже вечером.

Потери неприятеля в деле под Янги-яном, сравнительно с нашими, надо полагать, были весьма велики, судя по тому что в тот день ему часто приходилось попадать под огонь пехоты, в особенности при нападении на обоз, где стрельба производилась почти в упор. Более других имела случай отличиться и поразить неприятеля 1-я стрелковая рота Апшеронского полка капитана Усачева, прикрывавшая верблюжий транспорт. Много неприятельских трупов осталось разбросанных на равнине перед Янги-Яном, в садах и по арыкам; в точности же определить как цифру потери хивинцев, так равно и число сражавшихся неприятельских войск весьма трудно, хотя по сведениям, добытым от жителей, силы неприятельские простирались до 10 000 человек; впрочем, цифра эта весьма гадательна.

По той энергии, которую неприятель обнаружил 22 мая, можно было заключить, что хивинцы предполагали дать русским войскам под Янги-Яном решительный отпор, так как, по-видимому, они все еще не падали духом, верили в свои силы и надеялись, выставив против нас многочисленное скопище, заградить нам путь. На случай, если бы не удалось задержать наш отряд, у них была попытка вступить в мирные переговоры, для чего следовавший при их войсках ханский посланец должен был ехать в лагерь отряда и вручить его начальнику письмо от хана. Действительно, как только войска стали располагаться на ночлег, на аванпосты явился с небольшой свитой какой-то важный хивинец с просьбой о допуске его к генералу Веревкину, которому он имел передать ханское письмо. В письме этом, «достопочтенному могущественному и любезному лейтенанту губернатору», выражалось прежде всего удивление хана о причинах вторжения русских в его владения, так как никаких предлогов для враждебных действий, по его мнению, не существовало. Он никак не мог понять, чтобы пять или десять человек русских, бывших в Хиве и живших там, по дружбе, безобидно, и к тому же отпущенных на родину, могли послужить предлогом для войны. Затем хан, уведомляя о вступлении в сношения с генералом Кауфманом, просил генерала Веревкина остановить дальнейшее движение на три дня и выяснить условия для заключения мира, подобно тому, как сделал Туркестанский генерал-губернатор, остановившийся в Таш-Саки и обязавшийся пробыть там три дня в ожидании исхода переговоров[21].

Генерал Веревкин, согласно полученной им на этот предмет инструкции, словесно отвечал посланному, что, не имея полномочий вести переговоры, он не считает себя вправе остановить войска без приказания генерала Кауфмана.

Вследствие полученных в тот же день слухов, что Туркестанский отряд занял уже несколько дней тому назад Хазарасп и направляется к Хиве, генерал Веревкин решился изменить первоначальный план движения на Новый Ургенч и идти, для соединения с генералом Кауфманом, прямо на Хиву, через города Кять и Кош-купырь, рассчитывая прибыть туда одновременно с войсками туркестанскими. К такому решению склоняли генерала Веревкина: 1) отступление самого неприятеля в направлении к Хиве и 2) удобство для движения войск по прямой дороге, как менее пересеченной, сравнительно с кружным путем через Новый Ургенч.

На стоянке у города Кята было получено письмо от генерал-адъютанта фон Кауфмана, помеченное 21 мая. Из этого письма усматривалось, что Туркестанский отряд 16-го числа находился около уроч. Ак-Камыша и, после предпринятой того же числа рекогносцировки, генерал Кауфман начал переправу у Шейх-Арыка на левый берег Аму-Дарьи. В то время, когда писалось письмо, больше половины отряда уже переправилось и войска приступили к формированию обоза из арб для дальнейшего похода к Хиве через г. Хазарасп. Таким образом, слух о занятии г. Хазараспа туркестанским отрядом не подтвердился. В ответ на полученное письмо, генерал Веревкин, уведомляя генерала Кауфмана о положении дел в отряде и о последних действиях с неприятелем, прибавил, что он двинется к Хиве, в окрестностях которой остановится и будет ожидать дальнейших приказаний от главного начальника войск хивинской экспедиции.

На следующий день отряд, пройдя через Кош-Купыр, двинулся к Хиве. Начальник отряда предполагал выбрать где-нибудь в окрестностях Хивы удобное место для стоянки, расположиться там лагерем и, произведя предварительно рекогносцировку городской стены, ожидать дальнейших приказаний от генерала Кауфмана. Местом, удовлетворявшим всем условиям хорошей стоянки, оказался летний ханский дворец Чинакчик, с его окрестностями, на канале Хотыр-Тут, верстах в 6-ти от Хивы. Сад Чинакчик считался одним из лучших и любимых ханом, который он чаще других посещал и в котором проводил большую часть лета. Превосходные фруктовые деревья, широкие прямые аллеи, бассейны и цветники придавали этому саду европейский характер и указывали, что он возделан и обработан руками русских пленников; на многих деревьях найдены вырезанные на коре кресты, надписи «1869», «1870» и русские имена.

Здесь отряд и расположился, сделав 26 мая совершенно спокойно переход в 8 верст. Скобелев с авангардом из двух сотен выслан был версты на две вперед по направлению к Хиве, и ему было приказано, в случае встречи с неприятелем, оттеснить его к городу, но отнюдь не увлекаться преследованием.

Сначала генерал Веревкин намеревался послать из-под Хивы навстречу Туркестанскому отряду сильный разъезд, потому что, основываясь на слухах, впрочем противоречивших письму генерала Кауфмана от 21 мая, он предполагал, что туркестанские войска должны уже находиться где-либо в окрестностях Хивы, на юго-восточной стороне столицы. Но сведения, собранные 26 мая от жителей, не подтвердили такого предположения: жители утверждали, что Туркестанский отряд стоит в Питняке, верстах в 70 от Хивы[22].

Вследствие этого генерал Веревкин, опасаясь подвергнуть отдельному поражению разъезд, посылаемый на такое далекое расстояние, отменил отправление его и решился оставаться у Чинакчика в ожидании приказаний от генерал-адъютанта фон Кауфмана до тех пор, пока обстоятельства не вынудят принять какие-либо другие меры.

Едва войска расположились лагерем, как послышались выстрелы впереди, в том направлении, где двигался авангард. Туда немедленно командирована кавалерия обоих отрядов при двух конных орудиях. Дело в авангарде произошло таким образом. Пройдя около версты по узкой дороге, пролегавшей между садами, огороженными глиняными стенками, подполковник Скобелев вышел на открытую поляну и заметил впереди себя, саженях в 300, значительную неприятельскую партию, разбиравшую мост через большой арык. Высланные вперед наездники, после довольно жаркой перестрелки, заставили неприятеля отойти от моста; затем, переехав мост, наездники бросились преследовать хивинцев, бежавших через дефиле, между высокими стенами двух садов. Следуя с двумя сотнями за наездниками, подполковник Скобелев прошел это дефиле и снова увидел перед собой довольно сильную партию неприятеля, одна часть которого занимала сады против левого фланга, а другая – разъезжала по открытой местности, против правого фланга. Пользуясь смятением, произведенным у противника быстрым появлением нашей кавалерии, Скобелев атаковал и обратил в бегство хивинцев. Преследование их продолжалось на расстоянии не более версты, причем у неприятеля изрублено несколько человек и отбиты лошади из-под убитых. Имея в виду приказание не зарываться слишком далеко, подполковник Скобелев начал отходить к главным силам. Как только хивинцы заметили отступление авангарда, они тотчас же остановились и, собираясь все в большие и большие толпы, намеревались обрушиться на казаков. Спешив сотни и отстреливаясь от наседавшего противника, Скобелев медленно отходил к упомянутому дефиле, вход в которое обстреливался неприятельскими стрелками, занявшими стенки ближайшего сада. Спешенный взвод уральских казаков, примкнув штыки, тотчас же выбил хивинцев из сада и затем направился к противоположному выходу. Войдя в дефиле, Скобелев продолжал отступление, оставив в арьергарде два спешенных взвода казаков под начальством ротмистра Алиханова, которые заняли перед дефиле позицию и удерживали неприятеля огнем до тех пор, пока не проследовали через теснину коноводы; а затем сами взводы стали, отстреливаясь, медленно отходить. В это время прискакали на выстрелы казачьи сотни обоих отрядов под начальством полковников Тер-Асатурова и Леонтьева, со взводом конной артиллерии. Неприятель, завидев прибывшие подкрепления, начал поспешно отступать, провожаемый выстрелами артиллерии и преследуемый двумя сотнями казаков. Прогнав хивинцев в город, сотни возвратились в лагерь. Потеря наша в авангарде была незначительна: ранены два казака и несколько лошадей; сколько же ранено и убито у хивинцев – неизвестно.

Не успели войска стать лагерем, как из Хивы явилась депутация, во главе которой находился ишан, с мирными предложениями; но в чем они заключались – определить было трудно, так как в донесении генерала Веревкина о событиях этого дня ничего не говорится о сущности этих предложений. По всей вероятности, они не отличались, вследствие уклончивости азиатов, особой ясностью и заключались скорее всего только в просьбе прекратить с нашей стороны пальбу по городу и дальнейшие военные действия, не ставя взамен того для себя никаких обязательств. Депутация заявила, что хан ушел из города еще накануне[23], и в Хиве царит безначалие вследствие раздоров между двумя партиями, из которых одна – из людей, понимающих бесполезность сопротивления русским – желала прекращения войны, а другая – требовала продолжения сопротивления во что бы то ни стало.

По поручению генерала Веревкина, переговоры с депутатами вел начальник Мангишлакского отряда полковник Ломакин, которым и предложены были депутации следующие условия: 1) действия наши прекращаются на два часа; 2) по истечении их, из города должна выйти депутация самых почетных лиц и привезти с собой для выдачи, сколько успеют собрать, пушек и оружия; 3) так как генерал Веревкин не уполномочен прекращать совершенно военные действия, то старшее в городе лицо немедленно должно отправиться навстречу генералу Кауфману за решением участи города, и 4) если по истечении трех часов не последует ответа, то город будет бомбардирован. Условия эти были безоговорочно приняты депутацией.

Дело 28 мая под стенами Хивы является самым серьезным из всех происходивших до того дня столкновений наших с неприятелем в течение экспедиции 1873 года.

«Вся честь дела бесспорно принадлежала 4-й стрелковой и 9-й ротам Апшеронского полка и артиллерии Оренбургского и Мангишлакского отрядов, занимавшей позицию по каналу в 120 саженях от крепости»[24].

Бой под стенами Хивы почему-то назван усиленной рекогносцировкой; а между тем из самого хода боя и из реляции о нем видно, что дело 28 мая вполне может быть отнесено к разряду, так называемых в тактике, случайных сражений для одной из враждующих сторон, и таким именно оно и было для нас.

Из реляции генерала Веревкина видно, что с расстояния 1200 сажен впервые открылись башни и минареты города Хивы, следовательно, отсюда и должны бы начаться действия, обыкновенно сопровождающие обозрение укрепленных неприятельских позиций. Между тем, мы продолжали следовать всеми силами в порядке, отчасти весьма неудобном для движения под огнем и для рекогносцировки, потому что густая пыль, поднятая массой лошадей, препятствовала дальнейшему обозрению всего происходившего впереди. Так войска шли, не приступая к рекогносцировке и не рассчитывая на штурм, к которому не были приготовлены, пока первые просвистевшие над головами неприятельские ядра не напомнили отряду, что он подошел очень близко к столице и уже пора на что-нибудь решиться.

Обозрение было забыто. Все рванулось вперед, пока передовые части, захватив неприятельскую батарею, не уперлись в городскую стену, преградившую им дальнейшее движение. Затем началось огнестрельное состязание с неприятелем, и потом обратное движение от Хивы. Сведения, получаемые при рекогносцировках, веденных таким образом, не могли быть особенно точны и обширны. Так и в деле 20 мая все, добытое рекогносцировкой, представлялось неполным и заключалось в следующем: 1) что городская стена находилась в 100 саженях от канала Полван-Ата, о чем уже было давно известно из плана Хивы с ее окрестностями, составленного еще в 1858 году и имевшегося в отрядном штабе, 2) сделалось известным, что городские стены малодоступны для атаки открытой силой – явление, во всяком случае присущее всем долговременным укреплениям, а в том числе и азиатским.

Наши потери в сражении под Хивой заключались в 4-х убитых нижних чинах, одной артиллерийской и трех казачьих лошадях; ранены – 1 генерал (генерал-лейтенант Веревкин), 2 штабс-офицера (Апшеронского полка – майоры Буравцев и Аварский), обер-офицеров – 4 (в числе их Апшеронского полка – капитан Бек-Узаров и прапорщик Аргутинский-Долгоруков), нижних чинов Кавказского отряда – 33 и волонтер Тхокадзе; лошадей – 7; контужено офицеров – 4, нижних чинов – 5. У Апшеронцев убито было двое и ранено 14 нижних чинов.

Многие раненые нижние чины не оставляли своих рядов и сохраняли редкое мужество и присутствие духа.

При взятии медресе, когда раненый командир 4-й стрелковой роты Апшеронского полка капитан Бек-Узаров, отыскивая в строениях неприятеля, наткнулся в одной комнате на трех хивинцев, и они бросились на него, рядовой этой роты Малярчик, заградив своей грудью капитана Бек-Узарова, одного хивинца заколол штыком, а другого положил пулей, но при этом был ранен сам; что касается третьего, то его убил из револьвера капитан Бек-Узаров.

При взятии же медресе один из хивинцев бросился с шашкой на капитана князя Меликова. Тогда рядовой 4-й стрелковой роты Караваев одним прыжком очутился подле офицера и выстрелом в упор положил неприятеля. Раненный в это время другим хивинцем Караваев, однако, не пошел на перевязочный пункт, а оставался в медресе до тех пор, пока все войска не были переведены за Полван-Ата.

Хотя потери неприятеля в точности не были известны, но, надо полагать, они были велики, ибо 8 наших орудий выпустили в этот день 388 снарядов; направляемые с близкого расстояния, в большинстве, в верхнюю часть стены, более тонкую, они пробивали ее и разрывались на улицах города, за стенами которого укрылись не только постоянные жители Хивы, но и собравшиеся туда из окрестных поселений, в надежде найти там защиту себе и своим семействам.

Действие нашей артиллерии произвело в городе страшное смятение и навело на жителей панический страх. Когда кавказцы очутились у стены, то в Хиве стали кричать, что русские уже ворвались в крепость; народ в страшном перепуге бросался из улицы в улицу, топтал и давил друг друга; люди, поставленные на стенах, бросались вниз и разбивались, потому что лестницы от стен были отняты, с целью заставить оборонявших стены не покидать своих мест. Вследствие всего этого по улицам города валялось много трупов. Через неделю по занятии Хивы у шах-абадских ворот от вони разложившихся трупов невозможно было стоять.

После отпуска депутации и по размещении войск в лагере, произведена была рекогносцировка местности, ближайшей к городу и лежащей по обеим сторонам шах-абадской дороги, для выбора места к устройству демонтирной и мортирной батарей. Обозрение производилось полковником Саранчовым с инженерным и артиллерийским офицерами. Места для батарей были выбраны: для демонтирной – в 250 саженях от Хивы, на дворе одного большого загородного дома; для действий же из орудий прорезаны амбразуры в глиняной стене, окружавшей двор; мортирная батарея устроена в 150 саженях от города, также за глиняным забором, фута в четыре вышиной.

Демонтирную батарею вооружили 6 орудиями 2-й конной батареи и 2 орудиями 21-й артиллерийской бригады, а мортирную – 4 полупудовыми мортирами.

В прикрытие батарей назначены 4 роты и 2 сотни казаков.

Двухчасовой срок перемирия, условленный при переговорах с депутатами, уже истекал, а между тем почетные лица все еще не приезжали из города в лагерь сдавать оружие; напротив, хивинцы открыли даже огонь по возводимым нами батареям, совершенно, впрочем, слабый и безвредный. Когда же срок истек, то из Хивы прибыл посланец, который заявил, что жители просят прекратить военные действия до утра, и подтвердил при этом, что часть горожан не желает сдачи и влиянию этой партии должны быть приписаны выстрелы, направляемые против наших работ. Полковник Саранчов, не придавая этому заявлению особого значения и видя в нем уловку с целью затянуть дело, приказал, с разрешения генерала Веревкина, открыть огонь с мортирной батареи. Едва было брошено несколько гранат в город, как снова явилась депутация с просьбой пощады и прекращения пальбы до утра, когда обстоятельства разъяснятся и получится ответ на предложения, сделанные генералу Кауфману. Тем не менее, полковник Саранчов, с целью потрясти дух неприятеля и тем понудить его к решительной сдаче, еще в течение целого часа продолжал огонь и затем, уступая просьбам депутации, прекратил его на три часа. Всего нами брошено было в город из мортир 92 гранаты, произведшие пожар в трех местах. С демонтир-батареи выстрелов не производилось.

Вскоре после того, как была дана эта новая отсрочка, от генерала Кауфмана получено приказание прекратить бомбардирование города и возобновить его лишь в случае, если неприятель вынудит нас к тому. Вследствие этого, хотя батареи и прикрытие их и были оставлены на занимаемых ими местах, но им было приказано не отвечать на отдельные неприятельские выстрелы до тех пор, пока на то не будет получено особого распоряжения. Ночь прошла спокойно, и только изредка раздававшиеся с крепости выстрелы нарушали ночную тишину и показывали, что в Хиве есть еще люди, не угомонившиеся после бомбардирования и рассчитывавшие на борьбу с нами, тем более что, как стало заметно к утру, неприятель в течение ночи успел заделать некоторые пробоины в стенах и воротах, произведенные нашими выстрелами накануне. Такие, по-видимому, бесцельные и вызывающие действия хивинцев и приготовления их для последнего отпора можно объяснить только отчаянием и убеждением найти в нас людей, не держащих своего слова и совершенно подобных азиатским завоевателям, одинаково жестоко относившимся и к сопротивлявшемуся и к просящему пощады врагу. С нашей стороны на эти одиночные и безвредные для нас выстрелы ответа не было.

Согласно полученному 28 мая вышеприведенному приказанию от главного начальника войск, Оренбургско-Мангишлакский отряд должен был направиться 29-го числа навстречу и на соединение с Туркестанским отрядом, шедшим в этот же день от Янги-арыка к Хиве. В 8 часов утра туркестанским войскам надлежало быть верстах в шести от Хивы, и соединенные отряды к этому времени должны были перейти к мосту Сары-Купрюк на арыке Полван-Ата.

Генерал Веревкин не нашел, однако, возможным со всеми силами, бывшими в его распоряжении, двинуться в указанном ему направлении, между прочим, по обилию раненых, перевозка которых представляла затруднения. Поэтому навстречу Туркестанскому отряду рано утром 29 мая отправились только две роты, 4 сотни и два конных орудия; с этим отрядом последовали полковники Ломакин и Саранчов. Остальные войска остались на местах, занятых накануне.

Утро 29 мая застало положение дел на передовой позиции перед Хивой в таком виде: войска находились на прежних местах, упираясь левым флангом в строения, расположенные по левой стороне дороги из Шах-абада, близ моста через Полван-Ата, а правым занимая минарет и сад, правее мортирной батареи. Неприятель хотя и заделал повреждения в стене и воротах крепости и успел поставить другие орудия, взамен подбитых, для обстреливания подступов к воротам, однако ничем не обнаруживал желания начать враждебные действия; напротив того, часть стен, обращенных к нам, была усыпана жителями, которые, свесив ноги наружу, с любопытством рассматривали несколько небольших кучек русских солдат, расположившихся почти под самыми стенами Хивы. Скоро между нашими войсками и жителями завязались переговоры; хивинцы совершенно беспрепятственно позволили нам убрать трупы убитых накануне солдат, лежавшие у самой стены, у которых, однако, уже были отрезаны головы и распороты животы.

По всему замечалось, что горожане не желали продолжения военных действий и готовы были сдаться и довериться нам; на требование наше выдать пушки они очень охотно спустили со стены одно из своих орудий.

Вскоре после того стали появляться в лагере нашем персияне, выбегавшие из Хивы через обвалы в стенах и даже спускавшиеся со стен, в виду хивинцев, глазевших на нас, и в виду наших войск. Хивинцы не раз посылали им вдогонку пули, большей частью, впрочем, безвредные. Выходцы эти рассказывали, что в Хиве со времени отъезда хана господствуют большие беспорядки и в городе много пленных персиян и русских, которых собираются вырезать.

Как ни мало не правдоподобны были подобные рассказы, – в особенности показание относительно существования русских пленных, которые, как известно, были высланы ханом в Казалинск все, в числе 21 человека, тотчас же по получении в Хиве известия о выступлении наших войск к Хиве, – тем не менее эти сведения взволновали многих.

Генерал Веревкин, предполагая существование в городе двух партий: одной, склонявшейся к миру, и другой, желавшей войны, – в видах предупреждения беспорядков в самую минуту сдачи города, отдал приказание занять городские шах-абадские ворота и прилегающие к ним части стены путем переговоров, а если это окажется невозможным, то и силой оружия. Хивинские начальники, какие в то время находились на стенах, не соглашались на предложение открыть ворота, говоря, что теперь каждую минуту ожидается вступление в город туркестанского генерал-губернатора (ярым-падыша), для чего открыты хазараспские ворота, и все высшие власти ханства выехали уже к нему навстречу; народ тоже собирается у ворот; и что теперь не к кому обратиться. Факты эти и тогда казались вероятными и, как видно из последующего хода дел, вполне потом подтвердились, тем не менее приказание начальника требовало исполнения. Поэтому, наскоро исправив брешь-батарею на два орудия, измерили шагами расстояние до ворот, пробили ядрами ворота, и две роты с двумя ракетными станками заняли их и ближайшие к ним части стены. Неприятель не делал попыток к истреблению наших людей, пролезавших поодиночке в узкую пробоину. Таким образом, передовая стена Хивы была занята нашими войсками в то самое время, когда с противоположной стороны города выстраивались для вступления в открытые ворота войска Туркестанского отряда и та часть Кавказского и Оренбургского отрядов, которая во исполнение приказания главного начальника войск выслана была для занятия моста на арыке Полван-Ата.

29-го же мая, по окончательном занятии города войсками Туркестанского отряда, все силы наши, сосредоточенные в Хивинском ханстве, поступили под непосредственное начальство генерал-адъютанта фон-Кауфмана 1-го.

По распоряжению командующего войсками, действовавшими против Хивы, хивинский хан выслал вперед, по пути движения кавказских войск, нарочных с приказанием, чтобы жители попутных городов и селений исправили к приходу отряда мосты и дороги. Для указания пути в ханстве и оказания войскам всевозможного содействия, хан назначил состоять при начальнике отряда до Кунграда одного из своих чиновников, Роман-бая, и нескольких джигитов.

В 7 часов вечера 8 августа, накануне выступления отряда, кавказцы выстроились для прощания с командующим войсками. Генерал фон Кауфман обошел ряды войск, поблагодарил каждую часть за молодецкую службу и пожелал счастливого пути, а казакам, кроме того, – найти в своих домах все в полном благополучии.

Утром 9 августа, после напутственного молебствия, Мангишлакский отряд в составе 9 рот (в том числе 5 Апшеронских), 2 полевых и 2 хивинских орудий, отбитых Апшеронцами 28 мая, 4 сотен кавалерии и команд саперной и ракетной, выступил в поход.

По случаю счастливого окончания хивинского похода, 14 сентября, в день Воздвижения Креста

Господня, ровно через пять месяцев по выступлении из Киндерли первого эшелона в Хиву, отслужено было благодарственное молебствие и, при возглашении многолетия Государю Императору, из всех орудий произведен 101 пушечный выстрел. На месте совершения молебствия, при отправлении отряда в поход и по возвращении из него, по мысли отрядного священника Андрея Варашкевича, поставлена войсками и персиянами из камня большая пирамида в пять сажен высотой и на ней водружен большой деревянный крест. В пирамиду вставлена доска со следующей надписью:

14-го апреля 1873 года отряд кавказских войск под начальством полковника Ломакина: 9-я и 10-я линейные и 1-я, 3-я и 4-я стрелковые роты 81-го пехотного Апшеронского полка, 8-я рота 83-го Самурского полка, 1-я, 2-я и 3-я стрелковые роты 84-го пехотного Ширванского полка, взвод полевых орудий 2-й батареи 21-й артиллерийской бригады, команда 1-го кавказского саперного батальона, 3-я и 4-я сотни Дагестанского конно-иррегулярного полка, 4-я сотня Кизляро-Гребенского полка, 1-я сотня Сунженского полка, – выступил против Хивы. Хива занята 29 мая. Убитых и умерших 23 человека. Отряд возвратился из Хивы 12-го сентября 1873 года.

Его Императорское Высочество, Главнокомандующий Кавказской армией, в приказе своем благодарил всех чинов Мангишлакского отряда, от первого до последнего, за их доблестную службу. «Об отличном во всех отношениях состоянии войск Мангишлакского отряда, – говорилось в приказе, – их мужестве и храбрости в делах с неприятелем, бодрости и стойкости, с которыми переносили они все труды и лишения, их готовности, после утомительных переходов, тотчас встретить новую борьбу с враждебными силами природы, я получил несколько заявлений как от ближайшего их начальника, полковника Ломакина, так от начальника Оренбургского отряда генерал-лейтенанта Веревкина и от главного начальника всех экспедиционных в Хиве войск, генерал-адъютанта фон Кауфмана, благодарившего после занятия города Хивы от имени Государя Императора кавказские войска за их доблестную, молодецкую, честную службу. Относя столь блестящий поход совершенной Мангишлакским отрядом экспедиции к неусыпным трудам и попечениям командующего войсками Дагестанской области генерал-адъютанта князя Меликова, по приготовлению и снаряжению сего отряда, к отличной распорядительности, энергии и заботливости начальника отряда полковника Ломакина и всех их помощников в этом деле, равно к примерной, вполне соответствующей цели подготовке войск обучением и воспитанием, под наблюдением прямого их начальства – от командующего дивизией до субалтерн-офицера, наконец, к превосходному духу и неослабному рвению всех без исключения офицеров и нижних чинов свято исполнить долг службы и присяги, я с особенным удовольствием выражаю мою искреннюю признательность генерал-адъютанту князю Меликову и мою душевную благодарность полковнику Ломакину, всем вообще их сотрудникам в деле снаряжения отряда, всем начальникам войск, отдельных в отряде частей, и всем офицерам. Нижним чинам объявляю мое сердечное спасибо».

Покорение Ахал-Теке

По плану, составленному Михаилом Димитриевичем, для покорения Ахал-теке надлежало:

1) Образовать отряд вторжения силой в 6 батальонов (по 42 ряда в полуроте), 7 эскадронов и сотен, 48 орудий, с 3 артиллерийскими парками, и госпиталь.

2) Тыл обеспечить 2 мобилизованными батальонами (по 42 ряда в полуроте), 3 батальонами немобилизованными, 3-мя сотнями казаков и 16 орудиями; госпитали учредить в Чекишляре и Таш-арват-кале, а укрепления создать в Чекишляре, Дуз-олуме, Михайловске, Айдине, Ушаке, Кизил-арвате и Таш-арват-кале.

Перевозочные средства отряда долженствовали состоять: из 3000 верблюдов под перевозку четырехмесячного довольствия в Дуз-олум для отряда вторжения и укреплений и из 2500 верблюдов, пригнанных из Мангишлака и Бакинской губернии, для перевозки грузов из Михайловского залива последовательно в Айдин, Ушак, Кизил-арват и Бами.

Для удобства сообщения предположено устроить переносную железную дорогу, системы Дековиля, от Михайловского залива до Айдина.

Военные операции генерал Скобелев предполагал производить в таком порядке: 1) в июне 1880 года – занятие Айдина (по Михайловской военной линии) и учреждение здесь укрепления, для прикрытия различных складов и постройки железной дороги; 2) в сентябре того же года – занятие Кизил-арвата и колодцев Ушак; 3) в марте 1880 года – сосредоточение в Кизил-арвате всех войск отряда вторжения; 4) в апреле – передвижение отряда к Беурме и 5) в сентябре – дальнейшее движение к Дуруну, Геок-тепе и Асхабаду.

Текинцы, узнав, что начальником экспедиции назначен генерал Скобелев, уже известный в Средней Азии победами в Коканском ханстве, решили переселиться в крепость Геок-тепе и в ней защищаться. Этим переселением занялись Тыкма-сардар и Курбан-Мурад-ишхан. Переселение жителей происходило весьма деятельно, и вскоре большая часть населения Ахала, бросив свои аулы, собралась в крепости.

В 4 часа пополудни 30 мая выступила из Ходжакала кавалерийская колонна, а в 8 часов вечера – пехотная. Пройдя Бендесен и сделав здесь небольшой привал, кавалерийская колонна в 6 часов утра заняла Бами, сделавшийся впоследствии передовым пунктом наших операций в оазисе до самого выступления в Геок-тепе. Из Бами направлена была в Беурму сотня казаков, а в 10 часов утра к этому же селению, ввиду полученных известий о появлении многочисленной неприятельской конницы, двинулись и остальные части кавалерии. Пройдя несколько верст из Беурмы по направлению к селению Арчману и не встретив неприятеля, исключая одиночных всадников, державшихся на весьма почтительном расстоянии, Скобелев возвратился в Бами.

Из Бами генерал Скобелев послал текинцам прокламацию следующего содержания: «Перед началом наступательных действий, которые поведут к покорению Ахал-текинской земли и от которых могут пострадать жены, дети и имущество, я, вдохновляемый добротой Государя Императора, в последний раз предлагаю сдаться на милосердие Белого Царя. Доказательством покорности буду считать: 1) высылку из Бами влиятельных лиц, по моему требованию; 2) сдачу Геок-тепе и Денгиль-тепе, которые занимаются русскими войсками; 3) продовольствие доставлять русским войскам на все время по моему усмотрению. Предлагаю ответить мне в трехдневный срок в Бами. Если в течение этого времени не получу ответа, то вам будет худо»[25].

Войска сосредоточились в укр. Ходжакала, и здесь, перед выступлением, генерал-адъютант Скобелев отдал такой приказ:

«После девятимесячной остановки, Августейшему главнокомандующему угодно повелеть вновь вступить в пределы Ахал-текинской земли.

Всем предстоит перенести много трудностей, встретиться с неприятелем храбрым, более чем вдесятеро вас сильнейшим.

Кавказское сердце ваше всегда сумеет быть на высоте боевого дела. Благодарный знаменам вашим за Георгиевский крест, я знаю вас и не считаю врагов.

Прошу всех чинов отряда не забывать, что русская честь требует мести за павших товарищей наших»[26].

10 июня генерал Скобелев выступил из Ходжакала через Коджский перевал и в тот же день занял Бами. Пехотная колонна, следуя через Бендесенский перевал, прибыла в Бами 11-го июня.

31-го июля отряд, назначенный для рекогносцировки к Геок-тепе, был сформирован и состоял из 3 рот, 4-х сотен и 18 орудий под командой самого Скобелева. 1 июля, в 9 часов пополудни, после молебствия, отряд выступил из Бами. На рассвете 2-го числа генерал Скобелев с кавалерией прибыл в Арчман, где оказалось всего только 40 конных текинцев; четверо из них были убиты в происшедшей перестрелке, а остальные ускакали. В 9 часов подошла пехота. Дав войскам несколько часов отдыха, Скобелев выступил дальше и 3-го числа в 5 часов пополудни занял сел. Дурун. Здесь отряд застал небольшую неприятельскую партию, которая быстро рассеялась. Проследовав 4-го числа через Ак-калу, отряд на другой день после полудня подошел к сел. Егян-батыр-кала, отстоявшему всего только в 12 верстах от Геок-тепе. Сосредоточив войска в небольшой крепости, генерал Скобелев сделал все необходимые распоряжения на случай ночного нападения текинцев. Однако ночь прошла спокойно, по-видимому, текинцы ожидали нас у Геок-тепе, куда начальник экспедиции на следующий день намеревался двинуться. Оставив в крепости Егян-батыр-кала обоз, всех слабых и скот, под прикрытием полуроты при одной картечнице, генерал Скобелев с остальными войсками, в 3 часа пополуночи, 6 июля, выступил в Геок-тепе. Накануне выступления генерал Скобелев написал записку, которую в случае его смерти надлежало прочитать всем офицерам отряда. В ней говорилось: «Полковнику Вержбицкому и всем офицерам отряда. В случае моей смерти на предстоящей рекогносцировке 6-го июля я поручаю командование отрядом полковнику Гродекову; он вполне способен вывести целым отряд, и ему известны все мои соображения.

Я сознательно поставил отряд, по-видимому, в весьма трудное положение; но я убежден, что при молодецком ведении он вернется с честью.

Общее впечатление этого смелого движения оправдывает риск. В Азии надо бить по воображению. Бомбардировка Геок-тепе с горстью людей и благополучное возвращение отряда отзовутся во всей Азии. Генерал-адъютант Скобелев. Егян-батыр-кала. 5-го июля 1880 года. 5 часов вечера»[27].

По мере приближения отряда к крепости стали появляться конные партии текинцев, начавшие с войсками перестрелку. Следуя у подошвы Копет-дагского хребта, отряд направлялся к сел. Янги-кала, отстоявшему от крепости на 2000 шагов. Не успели войска отойти от Егян-батыр-кала 4-х верст, как за одним бугром открыто было присутствие партии около 400 текинцев, под предводительством Тыкма-сардара, имевших намерение внезапно атаковать наши войска. Несколько пущенных в партию ракет заставили ее отступить к Геок-тепе. Значительные массы конных текинцев окружили отряд с трех сторон; но, угрожаемые огнем нашей артиллерии, держались на весьма почтительном расстоянии. Около 12 часов дня отряд подошел к ручью Секиз-яб, протекающему через все селения, носящие общее название Геок-тепе.

После небольшого отдыха, Скобелев произвел рекогносцировку южной стороны Янги-калы, и в это время в крепость Геок-тепе было брошено 120 артиллерийских снарядов. Произведя осмотр крепости и окружающей ее местности, Скобелев считал свою задачу законченной – и решил начать отступление.

Заметив, что отряд предпринимает обратное движение, текинцы окружили русские войска со всех сторон и открыли по ним усиленный огонь. Неприятель несколько раз бросался в шашки, но его отбивали огнем артиллерии. 12 верстный путь до Егян-батыр-кала отряд прошел лишь в 5 часов, все время отбивая назойливо преследовавших его текинцев. В 6 часов вечера Скобелев возвратился в Егян-батыр-кала и сделал все распоряжения к отбитию ночной атаки текинцев, которую, по всем признакам, следовало ожидать. Действительно, в 2 часа пополуночи, неприятель с криками и выстрелами стал приближаться к расположению наших войск. Но мертвая тишина, царившая в стане русских, совершенно смутила и устрашила текинцев, и они отступили. На следующий день, в 5 часов утра, отряд начал дальнейшее движение к Бами. Неприятель только издали следил за отступлением наших войск, не решаясь их атаковать. 10 июля отряд прибыл в Бами. Рекогносцировка стоила нам 3-х убитых, 8 раненых и 8 контуженных нижних чинов. Слухи о движении отряда к Геок-тепе разнеслись по всей Средней Азии и произвели громадное впечатление. Рассказывали, что наши войска уже овладели Ахалтекинским оазисом, причем убито было 15 000 текинцев. Генералу Скобелеву рекогносцировка 6 июля дала возможность на деле познакомиться с противником, о котором после штурма крепости в 1879 году ходили самые разноречивые и преувеличенные слухи.

Дальнейшее описание Ахалтекинской экспедиции мы заимствуем из воспоминаний одного из офицеров Апшеронского полка – участника экспедиции.

«До того времени я еще не видел Скобелева; но почти легендарные рассказы о “Белом генерале”, создавшие ему такую популярность в России и возведшие его в цикл героев, возбуждали во мне чрезвычайный интерес, и я гордился тем, что буду иметь честь служить под начальством такого героя. Михаил Димитриевич, выскочив из фургона, подошел к почетному караулу. Он был одет в серую офицерскую тужурку и красные кожаные чакчиры; при нем не было никакого оружия. Высокая, стройная фигура генерала, его красивое, симпатичное лицо, обрамленное длинными русыми бакенбардами, и проницательный взгляд его голубых глаз произвели на меня глубокое впечатление; на вид Скобелеву было лет 35–36. Поздоровавшись с почетным караулом, Михаил Димитриевич спросил: как моя фамилия, из какого я полка и кто командир полка? Получив на все ответы, Михаил Димитриевич пожелал мне счастливо служить и затем поздравил нас, офицеров, и солдат со скорым выступлением в Бами и скорым походом к Геок-тепе[28].

Мое перо слишком слабо, чтобы описать тот энтузиазм и радость, которые обуяли всех нас при вести о скором оставлении “растриклятого Чада”, как называли солдаты наше злополучное укрепление. Песни солдат и их веселый говор не умолкали почти до полуночи. Генерал Скобелев ходил между группами солдат и спрашивал, не осталось ли в ротах солдат, участвовавших в хивинском походе. Один такой нашелся: это был псаломщик, ефрейтор Лебедев. Скобелев подарил ему 10 рублей и обещал при первом же деле дать Георгиевский крест. На другой день, с рассветом, Михаил Димитриевич выехал в Дуз-олум. Однако нам еще не так скоро пришлось распроститься с Чатом, ибо передвижение войск совершалось очень медленно, да и не прибыли еще с Кавказа части, потребованные начальником экспедиции на усиление войск действующего отряда.

30 ноября нам предстояло занять сел. Егян-батыр-кала, которое, по словам лазутчиков, текинцы намерены были упорно оборонять. Из Келете войска двинулись тремя колоннами; наша колонна выступала последней, в 8 часов утра. Первые две колонны беспрепятственно подошли к Егян-батыр-кала; селения никто не защищал, и оно было немедленно занято. Но наша колонна, в 2-х верстах от Егяна, была встречена небольшой неприятельской партией, засевшей в небольших калах, под названием Кары-карыза. Подполковник Гайдаров выслал в цепь полусотню казаков и нашу 15-ю роту, огонь которых заставил текинцев отступить. Появление русских войск вблизи Геок-тепе произвело в крепости большую тревогу. Вскоре обширная равнина между Егян-батыр-кала и Геок-тепе покрылась массой всадников, окруживших занятое нами селение. В особенности неприятель массировался у довольно большого кургана, стоявшего недалеко от гор. Цепь стрелков, высланная от 14-й роты, продвинувшись несколько вперед, заставила текинцев отступить. Впрочем, стрельба не прекратилась до самого вечера, когда текинцы удалились в крепость. На ночь приняты были все меры предосторожности, на случай нападения неприятеля. Всю баранту загнали в калу, стоящую посреди селения, по сторонам которого расположились пехота, кавалерия и орудия.

Наконец-то мы уже недалеко от этого таинственного Геок-тепе, о котором ходило там много различных, по большей части сказочных, рассказов. Утром 1 декабря текинские наездники опять выехали из крепости, но близко к нашему расположению не подъезжали, опасаясь огня артиллерии. Войска приводили селение в оборонительное положение; устраивался лазарет. На другой день пришла 2-я колонна[29], после чего генерал Скобелев нашел возможным произвести рекогносцировку Геок-тепе с целью дополнить сведения о крепости, добытые в рекогносцировку 6 июля; она назначалась на 4 декабря. Вечером 3-го числа в наш батальон доставлена была следующая диспозиция:

“Завтра, 4-го декабря, предполагается произвести движение по направлению к крепости Геок-тепе отрядом под личным моим начальством, в составе:

4-го батальона Апшеронского полка (под командой подполковника князя Магалова), 1-го батальона Ширванского полка, роты 2-го кавказского саперного батальона, команды охотников (подпоручика Воропанова), полубатареи 4-й батареи 20-й артиллерийской бригады, подвижной № 3 батареи, морской батареи, 1 сотни Оренбургского № 5 полка и 1 сотни Таманского полка.

Начальником артиллерии назначается подполковник Бобриков.

Отряд должен быть готов к 5 часам утра: выстроен в резервном порядке перед лагерем главных сил.

Цель действий – рекогносцировка западного фронта крепости Геок-тепе.

При сближении с противником отряд перестраивается в боевой порядок, имея на правом фланге 1-й батальон Ширванского полка и 2 орудия морской батареи, под начальством подполковника Гогоберидзе. На левом же фланге – 4-й батальон Апшеронского полка и 2 орудия морской батареи, под начальством подполковника князя Магалова. Резерв составляют: рота саперов, 3 сотни казаков и 12 орудий, в моем непосредственном распоряжении.

Раненых относить к резерву, где устраивается подвижной перевязочный пункт.

Я буду находиться при резерве, куда направлять донесения.

На случай убыли меня из строя, отряд вверяется исправляющему должность начальника штаба полковнику Иванову; прочих начальников частей замещают старшие по них офицеры.

По окончании рекогносцировки отряд отходит к Самурскому укреплению (так названо Егян-батыр-кала). Подписано: "Генерал-адъютант Скобелев"”.

В половине пятого в укреплении все зашевелилось; было еще совсем темно; солдаты разобрали ружья и тихо выстроились поротно. Князь Магалов вывел батальон из укрепления и построил его фронтом к крепости Геок-тепе. Через полчаса отряд уж весь собрался. Сзади Апшеронского батальона выстроились орудия. Вдруг все смолкло; раздалась команда “смирно!” – то подъезжал Скобелев, окруженный свитой и имевший с собой белый значок. Поздоровавшись с войсками, генерал приказал двигаться. Порядок движения был следующий: впереди шли охотники, на правом фланге – саперная рота, рядом с ней – батальон Ширванского полка, левее – наш батальон, а на левом фланге – казаки. При колонне находился гелиографный станок для сообщений с Егян-батыр-калой. Пройдя 8 верст по направлению к сел. Янги-кала, генерал Скобелев сделал привал, продолжавшийся около часа, и затем войска вновь двинулись вперед. Утро было ясное и тихое. С каждым шагом вперед вдали все яснее и яснее обрисовывались серые контуры Геок-тепе; стены крепости усеяны были народом; от времени до времени из Геок-тепе выходили массы пеших текинцев и спешили к Янги-кала. Вот с нашей стороны раздался первый выстрел из орудия – и вскоре загремела ружейная перестрелка. Со стен крепости на огонь нашей артиллерии отвечали выстрелами из единственного имевшегося у текинцев орудия. Скобелев выехал со свитой на впереди лежащий холм и стал обозревать крепость. Неприятель узнал нашего генерала и стал массироваться против кургана, осыпая его пулями из берданок, доставшихся текинцам в 1879 году. Тогда Михаил Димитриевич приказал рассыпать впереди кургана цепь от Апшеронского батальона; князь Магалов выслал меня с полуротой. Рассыпав стрелков, я выдвинул их саженей на 200 вперед и открыл огонь. В таком положении оставался отряд до часа пополудни, когда отдано было приказание собрать цепи, ибо отряду надлежало двинуться к западному фасу крепости. Как только войска наши тронулись, то большая часть текинцев, занимавших Янги-кала, стала наседать на арьергард, а остальные бросились в крепость. Выстроив отряд вдоль западной стены, генерал Скобелев приказал орудиям сняться с передков и открыть по Геок-тепе огонь гранатами. В то же время батальон Ширванцев дал по внутренности крепости (навесным огнем) два залпа с расстояния 3000 шагов. Не успели наши орудия еще взять прицел, как стены Геок-тепе, до того времени усыпанные текинцами в разноцветных халатах, моментально опустели. На огонь нашей артиллерии текинцы отвечали выстрелами из своего орудия, но ядра неприятельские никакого вреда войскам не причинили: они большей частью перелетали через отряд, и только одно из них упало шагах в 10-ти от нашего батальона. Уже начало смеркаться, когда артиллерия прекратила огонь и отряд направился к Егян-батыр-кала. Текинцы, державшиеся на почтительном от нас расстоянии, стали постепенно приближаться и вскоре окружили нас со всех сторон. Из Геок-тепе выходила пехота, которую конные текинцы сажали на крупы лошадей, подвозили на близкий ружейный выстрел к отступавшим войскам и здесь сбрасывали. Отряд двигался вдоль песков, имевших много холмов, вполне благоприятствовавших неприятелю. Отступление совершалось под прикрытием цепей: пешей – от команды охотников и конной – от казачьих сотен. Апшеронский и Ширванский батальоны шли в ротных колоннах.

Не могу не умомянуть о довольно забавном случае с нашим доктором. Он приехал в батальон незадолго до выступления нашего из Бами. Раньше он был вольнопрактикующим врачом в одном из городов Западного края и ради большого жалованья решился поступить на время экспедиции военным врачом в одну из частей отряда. Судьба предназначила его именно в Апшеронский батальон. Это был типичнейший жидок (по фамилии Троцкий). Скупость его выше всякого описания: он, например, не обедал с офицерами, а ел солдатский суп из чечевицы и солдатские консервы, или, как нижние чины окрестили их – “концерки”; лошади не имел, а купил себе за четыре рубля осла, на котором торжественно восседал. По обязанности службы Троцкий во время рекогносцировки находился при батальоне. Пока мы двигались к Геок-тепе, Троцкий кое-как сохранял присутствие духа; но оно совсем покинуло бедного эскулапа, когда отряд начал отступать. Постоянный визг пуль приводил его в нервный трепет, и, боясь быть убитым, доктор прятался между солдатами батальона. Как назло, пули больше всего падали около той роты, в которую скрывался Троцкий, заставляя его перебегать в другую роту. Как теперь помню, после нескольких странствований по двум ротам, он попал, наконец, и в 15-ю роту, вбежал в ряды ее и, путаясь между солдатами, положительно расстраивал строй, что заставило командира роты поручика Бениславского попросить эскулапа оставить его роту в покое.

11 декабря Скобелеву дали знать, что в Геок-тепе заметно большое движение и много текинцев с семействами уходят в пески. Желая лично удостовериться, насколько эти слухи справедливы, командующий войсками сформировал колонну из 6 рот пехоты и 1 сотни кавалерии, при 6 орудиях, и выступил с ней в 3 часа пополудни к Геок-тепе. Но наступление вечера не позволило добыть каких-либо точных сведений; поэтому войска, после незначительной перестрелки, возвратились в Самурское (Егян-батыр-кала). На другой день решено было повторить рекогносцировку. Отряд в составе: 3-х рот пехоты (одна Самурского и две Ширванского батальонов), команды охотников, сводной сотни казаков, 3-х орудий и 2-х картечниц, при 2-х конных гелиографных станках – выступил к Геок-тепе двумя отделениями: первое – из кавалерии и одного орудия – двинулось в 12 часов пополудни, а второе – из пехоты и остальной артиллерии – через полчаса. Генерал Скобелев отправился с кавалерией. Через часа два до нашего слуха донеслись частые пушечные выстрелы, а вслед за тем Скобелев по гелиографу приказал подполковнику Гогоберидзе – с тремя ротами, двумя картечницами и частью казаков спешить на соединение с рекогносцировочным отрядом. Я также попросил разрешение отправиться с этой колонной и был прикомандирован к 4-й роте Ширванского полка. Мы не шли, а просто бежали на выручку нашего генерала и товарищей. Неизвестность была весьма мучительная, и, Бог знает, чего мы не передумали за какой-нибудь час. Наконец, вдали показалась колонна Скобелева, окруженная со всех сторон массами пеших и конных текинцев. Вскоре мы соединились с отступавшими частями, пропустили их и своими цепями стали прикрывать отступление. Меня с полуротой ширванцев Скобелев послал к стороне песков. “Стреляйте реже, поменьше залпов, – сказал мне генерал. – Покажем этим поганцам, что мы можем отступать без выстрела, презирая их огонь!” Сменив полуроту Самурцев, я рассыпал своих солдат в цепь. Ни до того, ни после мне не приходилось видеть такой назойливости и такого неутомимого преследования со стороны текинцев. Пользуясь выгодами холмистой местности со стороны песков, они положительно не отставали от нас и осыпали пулями с расстояния 500–600 шагов. Когда главные силы отошли шагов на 400 от цепи, последняя начала постепенно отступать. Отряд в это время вошел в котловину и на время скрылся из виду. Не успела моя цепь пройти и двухсот шагов, как конная партия текинцев, человек в 300, бросилась к только что оставленному мной холму, с целью занять его и отсюда, с самого близкого расстояния, поражать наши войска. Я немедленно собрал полуроту и сделал по партии два залпа, заставившие текинцев рассеяться. Неприятель преследовал нас почти до самого укрепления. Потеря отряда, несмотря на энергичное преследование со стороны текинцев, была совсем ничтожна: она заключалась в 1 убитом и 3-х раненых нижних чинах; лошадей убито 3 и ранено 7. Такую незначительную убыль можно объяснить только темнотой во время преследования и несовершенством вооружения нашего противника.

У части текинцев имелись двухствольные ружья нашего тульского изделия или старинные фальконеты; человек 700 вооружены были бердановскими ружьями, громадное же большинство имело только пики и шашки. О числе защитников Геок-тепе ходили самые разнообразные слухи: одни говорили, что в крепости собралось до 60 тысяч населения, из коих 40 000 способных к бою; по другим известиям, число текинцев не превышало 50 000, из них способных к бою текинцев вместе с прибывшими в крепость мервцами – 30 000 человек (в том числе около 10 000 конницы); последнее известие, как оказалось впоследствии, было достовернее. Во всяком случае, нам приходилось иметь дело с противником, который хотя и был плохо вооружен, но зато численность его превосходила нашу в пять раз. Притом же текинцы сидели за стенами крепости, а присутствие в ней их жен и детей удвояло решимость и храбрость неприятеля.

Около 7 часов утра 20 декабря все поименованные выше части войск выстроились покоем вне укрепления. В середине стоял аналой с Евангелием. Начался молебен; продолжался он, насколько мне помнится, что-то очень недолго, ибо торопились с выступлением. После молебна наш генерал объехал все части и поздравил их с наступающим боем. Колонна Куропаткина выступила первой и направилась вдоль гор к ручью Секиз-яб, протекавшему вблизи Янги-кала. Через минут двадцать тронулись и мы. Еще впервые к Геок-тепе подступало такое значительное количество русских войск. Как только войска тронулись, в Геок-тепе появился клуб дыма и раздался выстрел, возвещавший о наступлении русских. Перестрелка началась в колонне Куропаткина, которая уже вступила в дело. Вскоре от главных сил отделилась колонна Козелкова и направилась к северной части Янги-кала. Текинцев собралось в кишлаке довольно значительное количество; день был ясный, и нам, даже с расстояния двух с лишним верст, видны были значительные массы неприятеля, переходящие от одной части селения к другой. Вот, наконец, раздались и орудийные выстрелы. Неприятель вел с передовыми цепями оживленную перестрелку. Обстреляв селение огнем артиллерии с нескольких позиций, Скобелев приказал двинуться на штурм. Войска с музыкой пошли вперед; но текинцы не дождались атаки: угрожаемые с другой стороны обходом (колонны Козелкова), они поспешно очистили Янги-кала и отступили к Геок-тепе. Кавалерия наша преследовала отступавшую неприятельскую пехоту и, врезавшись в одну толпу, изрубила до 40 текинцев. Вслед затем была занята отдельно стоявшая кала, названная “Опорной”. В три часа все было кончено – и Янги-кала находилась в наших руках. Когда Апшеронский батальон подошел к ручью Секиз-яб, то через него уже устраивался мост для провоза орудий, тяжестей и для прохода пехоты. Отсюда я уже мог рассмотреть в подробности, что это за кишлак Янги-кала. Это было довольно большое селение, расположенное на правом берегу Секиз-яба, приблизительно на расстоянии 2-х верст от Геок-тепе; оно состоит из множества небольших глиняных построек, разбросанных отдельными группами на полях; последние разделены были невысокими глиняными стенками. На северном фронте селения стояли две большие калы, одна из них названа “Опорной”, а другая – “Кавалерийской”. К вечеру наш батальон переправился через Секиз-яб и расположился поротно в нескольких небольших калах.

Начальник рекогносцировочного отряда генерал-майор Петрусевич выступил ночью к Правофланговой кале; с ним была вся кавалерия и конно-горный взвод. В 7 часов утра Петрусевич двинулся к саду. У слияния двух рукавов Секиз-яба находится довольно большая площадь, обнесенная глиняной стенкой в рост человека; внутри этой площади, как редут, стояла кала, высота стен которой достигала 2-х сажен. К южной стороне укрепления примыкало несколько небольших садиков. Защитников в названных укреплениях было около 400 человек под предводительством Куль-Батыра. Когда кавалерия приблизилась к садам на близкий ружейный выстрел, то текинцы произвели залп, которым убито несколько человек казаков и драгун. Вслед затем кавалерия ворвалась в первое укрепление, но успешно действовать в нем не могла, ибо первый двор был разделен целой сетью глиняных стенок. В числе первых убит был генерал-майор Петрусевич. Смерть Петрусевича на время смутила драгун; но вслед затем опять закипел ожесточенный бой, и один дворик за другим переходил в наши руки, а текинцы искали спасения в задних дворах и в высокой кале. Вдруг последовал сигнал «отбой», поданный полковником Арцышевским, оставшимся старшим после смерти Петрусевича. Кавалерия очистила сады и отступила сначала к Ольгинской кале, а потом к Правофланговой. Это была первая серьезная неудача в экспедиции и стоила она отряду довольно дорого. Убиты были: генерал-майор Петрусевич, подполковник Булыгин и есаул Иванов, нижних чинов – 12; ранены: 1 обер-офицер и 37 нижних чинов. Лошадей убито 9.

Таким образом, попытка генерала Скобелева держать Геок-тепе в блокаде не удалась, да и не могла быть удачной, ибо для такой серьезной задачи он имел слишком недостаточное количество войск.

27 декабря, перед вечером, после отдыха в лагере, наш батальон, кроме 13-й роты, которая осталась в лагере, вновь собрался в траншее. На этот раз князь Магалов почему-то счел нужным взять в траншеи и батальонное знамя. До того времени знамя не бралось, да и ни один батальон не носил его в траншеи, а оставлял его в лагере. Мы, офицеры, сказали о том батальонеру, но, к несчастью, он не обратил внимания на наши слова, и знамя понесли. В эту ночь предполагалась закладка 2-й параллели и устройство к ней ходов сообщения. Как всегда, работы производились ночью, во избежание больших потерь. Утром 28 декабря новая траншея с небольшим ровиком была настолько глубока, что могла служить надежной защитой от неприятельских пуль. День прошел спокойно; большая часть солдат, утомленных бессонной ночью и тяжелыми работами, спала; те из офицеров, которые не спали, расположились группами в траншеях. Во второй параллели находились 15 и 16-я роты, причем взвод последней составлял прикрытие мортирной батареи, устроенной на правой оконечности параллели; 14-я рота занимала редут № 2, вооруженный 9-фунтовым орудием; здесь же было и батальонное знамя. Наступил вечер. В 6 часов нас должны были сменить ширванцы; но на этот раз они почему-то запоздали. Роты 4-го батальона были не военного состава, и, за исключением больных и оставшихся в лагере людей, численность каждой из них не превышала 75–80 человек; следовательно, в 3-х ротах, занимавших 2-ю параллель и редут № 2, было около 230 человек. 1-ю параллель и осадную № 1-й батарею занимали две роты туркестанского батальона. Уже стало темнеть, когда инженерные офицеры с солдатами саперной роты вышли для разбивки следующих осадных траншей. Солдаты наши убрали свои котелки и спокойно стояли в траншеях в ожидании смены. Вдруг часовые обратили наше внимание на какую-то неясную массу, подвигавшуюся от крепости. Спустилась сильная мгла, так что рассмотреть, что это такое, положительно нельзя было. Тем не менее, роты зарядили ружья и на всякий случай стояли в полной готовности. Прошло еще несколько мгновений; неясная масса стала обозначаться рельефнее: не было сомнения, что это текинцы. Последовала команда – и грянул залп. В тот момент, когда роты готовились произвести второй залп, смотрю, бегут к нам саперы (во главе их – поручик Черняк) и кричат: “Что вы делаете, вы по своим стреляете!” Этот возглас привел нас в полное смущение: значит, произошла какая-то нелепая ошибка и залп был произведен по своим же. Однако размышления были очень непродолжительны. Почти вслед за саперами появились текинцы, и раздался громкий крик их “ур!”, “ур!” Над нашими головами выросли целые тучи полуобнаженныхтекинцев с шашками в руках. Все это произошло так быстро, что, как мне помнится, между первым залпом и неожиданным появлением текинцев прошло не более полминуты. Положение 15 и 16-й рот, принявших на себя первый удар неприятеля, было далеко не выгодное: они стояли в траншеях, глубиной около двух аршин, между тем как неприятель толпился над головами солдат.

Натиск противника был в высшей степени стремителен.

Взвод 16-й роты, стоявшей в мортирной батарее, был изрублен до одного человека; из другого взвода этой же роты, расположенного ближе к мортирной батарее, уцелела едва половина. 15-я рота страшным порывом массы неприятеля разбита была на две неравные части: одна из них – большая (с командиром роты) – оттеснена влево, а другая – меньшая – осталась в траншее. Первое, что пришло нам в голову, это поскорее выскочить из узкой траншеи, ибо в ней мы могли все погибнуть, не будучи в состоянии даже драться. На открытом поле бой сделался еще ожесточеннее. Солдаты ясно сознавали, что у такого врага пощады нет, поэтому дрались на сколько сил хватало, дорого продавая свою жизнь. Однако борьба была неравная: враги превосходили нас численностью почти в 20 раз. Солдаты разбились на отдельные кучки и штыками отбивались от многочисленного неприятеля; но все усилия храбрецов были напрасны, и они погибали под ударами шашек. Сбив две передовые роты, неприятель устремился на редут. Залп 14-й роты не остановил натиска, и мгновенно редут наполнился толпами остервенелых фанатиков. Завязалась борьба насмерть; к нападавшим прибывали свежие силы, а ряды защитников редута редели. В первый момент схватки убили князя Магалова, после него пал ротный командир поручик Чикарев, за ним – подпоручик Готто. Знаменщик унтер-офицер Захаров, получив более 10 ран, падает и передает знамя ближайшему солдату, но и тот сейчас же погибает под ударами шашек. Остаток роты, всего около 30 человек, вытесненный из редута и окруженный со всех сторон текинцами, отступает по полю. Вскоре вся эта масса приблизилась к редуту № 1, откуда раздался залп туркестанской роты. Но, заметив в толпе дерущихся наших солдат, командир роты находится в нерешительности, продолжать ли стрельбу. Тогда из толпы раздаются громкие голоса: “Стреляйте, братцы, стреляйте, нас тут мало – все больше текинцы”. Последовало еще несколько залпов, жертвами которых делаются текинцы и герои-апшеронцы. Здесь нападение было отбито, хотя текинцы доходили до редута, и некоторые из них были убиты около самого орудия.

Как только я выбрался из передовой траншеи, около меня сгруппировалось человек 12 солдат 15-й и 16-й рот. На нас бросилась было одна толпа, но ружейный огонь остановил ее, и я со своей маленькой командой добрался до колена, образуемого соединительным ходом между 2-й параллелью и редутом № 2. Я положительно не знал, куда мне идти: вперед двигаться, где виднелись толпы текинцев, уже начавших грабить убитых, не имело смысла; увидя, как мала моя команда, они, наверное, задавили бы ее своей численностью; отступить к 1-й параллели – невозможно было, ибо там сосредоточилась теперь вся масса текинцев. О движении в лагерь не могло быть и речи. Мое недоумение разрешил бывший со мной унтер-офицер Ткачев, посоветовав мне остаться на месте. “Все равно, – говорил Ткачев, – их погонят назад, и тогда, ваше благородие, мы их примем здесь”. Вскоре моя команда увеличилась еще несколькими человеками от разных рот. Я никогда не забуду картины ночного боя 28 декабря: она была поразительна. С целью поддержать вылазку, текинцы открыли со стен сильнейший ружейный огонь, и вся крепость была как бы опоясана широким огненным кольцом. Наш лагерь тоже горел: 60 орудий открыли огонь по крепости. Все поле битвы искрилось частыми ружейными огоньками. Треск ружей, выстрелы из орудий, гром от разрывавшихся снарядов, крики текинцев и, по временам, наше «ура» – все это слилось вместе, и в воздухе стоял какой-то невообразимый гул. Прошло минуты три; позади начали раздаваться правильные выдержанные залпы – значит, неприятель отступал; и, действительно, он не замедлил появиться около нас. Сначала показались одиночные бежавшие текинцы, а затем они повалили беспорядочными толпами. Текинцы, как и вообще все среднеазиатские народы, решительны только в первые моменты боя: если они сопровождаются успехом, тогда храбрость их проявляется в полном блеске; но достаточно малейшей неудачи – и решимость у азиатов исчезает безвозвратно: они начинают бежать и уже никакая сила их не остановит. Теперь те же текинцы, которые так стремительно рвались вперед, неудержимо пробегали мимо меня в 20 шагах, объятые каким-то паническим страхом. Солдаты мои не замедлили воспользоваться случаем и посылали в толпу неприятеля залп за залпом. Через несколько минут стала подходить какая-то часть – то полковник Куропаткин вел нашу 16-ю роту. От товарищей своих я узнал печальные вести: знамя наше взято, Магалов, Чикарев и Готто убиты, а почти вся 14-я рота вырезана. Вслед затем прибыл Скобелев с начальником штаба полковником Гродековым и со свитой. “Где вы были?” – обратился ко мне генерал; я ответил, что оставался на том месте, где он меня застал. “Отчего же вы не убиты?” – спросил Михаил Димитриевич. Я видел хорошо, что генерал наш сердит; тем не менее, вопрос его меня удивил и отчасти взволновал. “Ваше превосходительство, – ответил я, – место, на котором вы изволили застать меня с командой, именно такое, где убивали; если я остался жив, то во всяком случае это не моя вина”.

Генерал не возразил на это ни слова, а приказал мне подробно описать ему ход боя. Я начал рассказывать, что знал, и передал известия о потере знамени и смерти офицеров. “Вот это плохо, что знамя потеряно”, – сказал Скобелев, – отправляйтесь сейчас с несколькими человеками, осмотрите все канавы и окрестную местность, быть может, знамя не взято текинцами и где-нибудь лежит”.

Бывший здесь командир туркестанской роты доложил генералу о том, как наши солдаты, замешанные в толпе текинцев, кричали, чтобы по ним продолжали стрелять. Тогда Михаил Димитриевич обратился к подошедшей в это время 14-й роте, в которой осталось только 17 человек, поблагодарил ее за доблесть и поздравил оставшегося в живых фельдфебеля Острелина Георгиевским кавалером. К несчастью, самые тщательные поиски знамени оказались тщетны: я обшарил все канавы и ручьи, доходил до стен крепости и все-таки знамени не нашел. Как оказалось впоследствии, текинцы унесли его с собой в крепость.

Вылазка 28 декабря стоила нам очень дорого: убиты 6 штабси обер-офицеров и 91 нижний чин; ранены 1 обер-офицер и 30 нижних чинов. Собственно, 3 роты апшеронцев потеряли убитыми: командира батальона, подполковника князя Магалова, поручика Чикарева, подпоручика Готто и батальонного врача Троцкого, нижних чинов – 74; ранено 28 нижних чинов. Кроме того, текинцы захватили одно горное оружие и два зарядных ящика.

Главная причина постигшей апшеронцев катастрофы заключалась в полной нераспорядительности траншей-майора Богаевского, который, когда уже смеркалось, не озаботился выслать охранительную цепь; не было впереди ни одного секрета – это факт, не подлежащий сомнению и оспариванию, о чем я докладывал генералу Скобелеву в присутствии его начальника штаба полковника Гродекова (ныне генерал-майор).

Вторая причина – малочисленность трех рот, занимавших линию обороны почти в 800 шагов длины. Траншеи еще не были вполне окончены, не имели ступенек, и мы сидели в ямах, откуда выскочить не так легко было. Текинцы рубили солдат сверху.

Третья причина – это смущение в ротах, когда бежавшие саперы начали кричать: “Что вы по своим стреляете!” Успей роты произвести второй и третий залп – дело могло принять совсем другой оборот, и апшеронцев не постигла бы такая неудача.

Ночь батальон провел в траншеях, а на другой день отправился в лагерь. Положение наше было самое тяжелое. Потеря знамени угнетала офицеров и солдат нравственно: мы не могли смотреть друг другу в глаза, хотя, собственно говоря, укор апшеронцам в этом был бы несправедливым, ибо за честь знамени они отдали свою жизнь, то есть то, что дороже всего для человека, больше жизни отдавать было нечего: около знамени лег командир батальона и почти вся рота с ее офицерами. Неужели этого недостаточно для оправдания батальона, который всегда ревниво оберегал славу и честь полка?

На другой день генерал Скобелев, желая показать текинцам, что их временный успех не может повлиять на общий ход осады, приказал полковнику Куропаткину овладеть несколькими калами, именуемыми Великокняжескими. Здесь было три больших калы, которые впоследствии названы: Главной, Охотничьей и Туркестанской. Главная кала, расположенная у Великокняжеского ручья, находилась от крепости в 300 шагах, остальные две – в 150 шагах. Калы были заняты с боя, причем мы потеряли: 1 обер-офицера и 14 нижних чинов убитыми; ранены: 1 штабс-офицер, 3 обер-офицера и 34 нижних чина. Войска Куропаткина расположились в калах.

Того же числа лагерь отряда перенесен на 280 сажен ближе к крепости.

Великокняжеские калы укреплены были надлежащим образом, и в стенах пробиты бойницы.

Ночью 30 декабря текинцы вновь произвели вылазку; на этот раз целью их нападения явились левый фланг осадных работ и левый фланг лагеря. Как и 28-го числа, нападение неприятеля отличалось большой стремительностью, и в первые моменты боя они вытеснили нас из передовых траншей роты. Хотя подоспевший резерв и отбил вылазку, тем не менее текинцы успели захватить одно орудие.

Левый фланг лагеря охранялся 3-м батальоном Апшеронского полка. Когда завязался в траншеях бой, то одновременно массы пеших и конных текинцев бросились на лагерь. Роты стояли в полной готовности встретить противника; подпустив его на близкое расстояние, подполковник Попов произвел один залп и, не дав опомниться текинцам, – второй залп, после чего роты бросились в штыки. Но неприятель, потеряв много убитых и раненых от ружейного огня, обратился в полное бегство.

Одновременно с нападением на траншеи и лагерь, текинцы пытались овладеть правофланговой калой, но были отбиты. В этот день отряд потерял: 1 обер-офицера и 52 нижних чина убитыми, 2 обер-офицера и 96 нижних чинов ранеными.

С 30 декабря наш батальон бессменно находился в траншеях. Без сна и без пищи мы проводили уже 4-й день. Полоскание желудков чаем производилось по нескольку раз в день, питались одними сухарями, а о горячей пище забыли уже и думать.

Нервы находились в самом напряженном состоянии; с завистью поглядывал я на каждого раненого, уносимого в лагерь, и не раз мысленно желал быть раненым, чтобы хоть на время успокоиться. У меня был товарищ, офицер кавказской гренадерской артиллерийской бригады, князь Херхеулидзе; он не раз выражал желание, чтобы его ранили в руку. Наконец, судьба сжалилась над ним: его действительно ранили в руку, навылет, в мягкие части; но несчастный от этой пустой, в сущности, раны и умер. Новый год я с 14-й ротой встречал на мортирной батарее. Было уже 11 часов; утомленный донельзя бессонными ночами, я прикорнул около одной из мортир. Около 12 часов меня разбудил начальник артиллерии правого фланга полковник Гейнс: “Вставайте, сейчас будем новый год встречать”. Мортиры были заряжены, и, когда стрелка часов показала 12, из мортир раздался залп по крепости. Одновременно такие залпы раздались из лагеря и из всех осадных батарей. Снаряды с мортирной батареи полетели в крепость. Высоко в воздух взвился целый сноп ядер; затем они, светясь точно звезды, со своим характерным звуком, стали опускаться над Геок-тепе, ускоряя падение с приближением к земле. Вот они скрылись за стенами. Прошло несколько мгновений; раздалось несколько оглушительных взрывов – и опять все стихло. На батарее была приготовлена закуска: стояла бутылка спирта, солдатские сухари и несколько кусочков холодного мяса. Каждый из нас выпил, закусил куском мяса с сухарем – и тем закончилась встреча нового года. Что-то он нам принесет, этот новый год? Хоть бы уж скорее штурм и покончить с этой проклятой крепостью.

Между тем, осадные работы подвигались довольно успешно, и 31 декабря из Великокняжеской калы начались минные работы с целью взорвать часть стены восточного фаса. Минными работами заведовал сначала подполковник Яблочков, а когда его ранили, то капитан Маслов.

Ввиду того, что мину вести стали очень далеко от стены, решили бросить начатые работы и овладеть небольшим загоном и плотиной вблизи самого рва, после чего начать новую мину.

Назначенные с этой целью 3 роты (в том числе 11-я рота апшеронцев под командой поручика Коркашвили) и команда охотников подпоручика Воропанова, в ночь на 4 января двинулись для занятия загона, что и было исполнено без всяких препятствий со стороны текинцев. Вслед затем отвели от плотины воду в старое русло. Загон насколько возможно укрепили, обложили земляными мешками и заняли одной ротой. Ночное дело стоило нам 2-х убитых нижних чинов и раненых – 1 обер-офицера и 14 нижних чинов.

На другой день, 4 января, часов в 8 вечера, текинцы произвели третью вылазку, и опять на левый фланг. Но о предполагаемой вылазке заранее было уже известно, и были приняты все меры к отпору. Войска были выведены из траншей и расставлены перед рвами. Текинцы одновременно бросились на левый фланг, на занятый накануне редут у Великокняжеской калы и на Ольгинскую калу (левее Правофланговой). Неприятель был везде отбит с огромной потерей.

В помощь гарнизону Ольгинской калы, командовавший войсками правого фланга полковник Навроцкий послал нашу 14-ю роту. Когда рота подходила к кале, то неприятель уже отступал, и нам оставалось только послать ему вдогонку несколь ко залпов[30].

Тем не менее, и на этот раз осадные войска понесли большие потери: убиты 1 обер-офицер и 10 нижних чинов; ранены 3 обер-офицера и 54 нижних чина; контужено 11 нижних чинов. Захвачен у нас один ракетный станок. Работы у Великокняжеской калы продолжались с большой энергией. Загон, где был устроен редут, совершенно укреплен; около него устроена овальная траншея и начаты две перекидные сапы; к 6 января они подвинулись на 8 сажен вперед и между ними устроили глубокий соединительный ход.

Перед вечером 6 января батальон наш занимал редут № 1. С нами находился вновь назначенный командир батальона войсковой старшина флигель-адъютант граф Орлов-Денисов. Около 4 часов вечера небо заволокло темными, свинцовыми тучами, и вскоре разразился такой ураган, какого я еще в жизни никогда не видел. Солдат буквально засыпало тучами песка и мелкого камня. В двух шагах впереди ничего нельзя было видеть; нос, глаза и рот были полны песка. Все мы ожидали, что неприятель непременно воспользуется случаем и произведет вылазку. Но, к счастью, текинцы также ожидали нападения и не оставляли крепости. Через час буря стихла, выглянула из-за туч луна, и все мы вздохнули с облегченным сердцем.

7 января у нас было удивительное зрелище. В этот день Скобелев предложил текинцам перемирие для уборки неприятельских тел. Трупы текинцев, после вылазки 4 января, валялись повсюду около наших траншей, уже начали разлагаться и производили зловоние. Текинцы согласились на перемирие, и около часу дня перестрелка прекратилась. Стены Геок-тепе покрылись массами текинцев в разноцветных халатах; солдаты также повылезли из траншей. Генерал Скобелев находился в 3-й параллели и в бинокль рассматривал крепость и толпившихся на стенах ее текинцев. Между ними ясно можно было заметить даже невооруженным глазом одного пожилого текинца, по-видимому, почетного человека, который расхаживал по стене и кричал своим собратьям: “Смерть тому, кто выстрелит”. И за это время, действительно, не раздалось не только ни одного выстрела, но даже ругательного возгласа по адресу русских.

В то время как происходила уборка тел (хотя для этой цели вышло очень мало народу, ибо неприятель опасался с нашей стороны измены), Скобелев предложил текинцам сдаться, но получил отказ. “Ну так выведите из крепости ваших жен и детей, чтобы они не погибли”, – сказал генерал. “Не ваше дело; наши жены и дети спрятаны; да, вы дойдете к ним только через наши тела”, – отвечали храбрые защитники. Потом текинцы начали кричать со стен, чтобы мы спрятались, так как они начнут стрелять. Когда все солдаты скрылись в траншеи, а стены крепости опустели, то спустя час после начала перемирия, раздался первый выстрел текинцев и опять началась перестрелка.

Вообще поведение нашего неприятеля во время перемирия заслуживает полного уважения, принимая во внимание, что это народ полудикий, ведущий и понимающий войну по-своему.

В то время как к юго-восточному фасу стены велась мина, все усилия артиллерии левого фланга направлялись к тому, чтобы пробить снарядами брешь в южной стене. Но толстая глиняная стена мало поддавалась усилиям артиллерии, да и повреждения текинцы сейчас же заделывали верхами от кибиток. Желая помочь артиллерии, начальник отряда решил расширить брешь посредством пироксилинового взрыва. В 7 часов вечера 7 января меня и гардемарина Майера потребовали в кибитку Скобелева. “Я вас посылаю, – сказал нам генерал, – сделать взрыв в стене; дойдите до "подковы"[31], отсюда спуститесь в ров и произведите взрыв, а теперь отправляйтесь к начальнику штаба за подробными указаниями”. Мы поклонились и вышли из кибитки. Полковник Гродеков на карте показал нам, где “подкова”, приказал делать все в величайшей тишине и в случае если текинцы заметят нас, то, не открывая своего намерения, без стрельбы отступить. В качестве переводчика дали армянина Тервартанова.

В 8 часов вечера гардемарин Майер с матросами, гальванической батареей и двумя пудами пироксилина, а я с 40 апшеронцами вышли из 3-й параллели и поползли к стене. Ночь была холодная, очень темная, и, вдобавок, моросило. Мы без шума приблизились к крепости, стены которой едва заметными темными линиями обозначались впереди. По дороге попадалось множество убитых текинцев, которых неприятель не убрал. До подковы, судя по карте, было не более 150 шагов, а между тем мы ползли уже минут 10, и этой траншеи еще не видно было. Остановились, чтобы осмотреться, и увидели, что направляемся к юго-западному углу крепости. Повернули назад и уже ползли вдоль рва, шагах в 15 от него. На стенах слышался разговор, и видно было, как караульные курили кальян. Вот, наконец, и желанная подкова. Но в то время, как Майер собирался уже переходить ров, Тервартанов сообщил, что голоса текинцев раздаются снова во рву, и они собираются на вылазку. Я и теперь не могу сказать наверное: правду ли говорил переводчик, или он, струсив, соврал нам. Последнее мне кажется вернее, ибо в эту ночь текинцы никакой вылазки не делали. Однако, имея в виду точное приказание полковника Гродекова, мы решились отступить, не желая быть открыты неприятелем. Скобелев ожидал нас в траншее. Узнав, в чем дело, он рассердился на нас и на переводчика: “Переводчик, наверное, вам соврал. А вы, мальчишки, поверили ему. Хотя бы, наконец, сделали по стене залп, чтобы показать текинцам вашу дерзость”. Название “мальчишки” до такой степени нас разобидело, что едва ушел генерал, как мы вновь вышли из траншеи и опять поползли к стене. Не успели мы сделать и 40 шагов, как слышим позади зовущие нас голоса: то был с казаками полковник князь Эристов, посланный Скобелевым за нами. “Воротитесь, вас генерал требует”, – сказал он нам. Мы отправились. Михаил Димитриевич сидел уже в своей кибитке, за большим столом, на котором горели два канделябра.

“Вы это куда пошли, кто вам приказал? – накинулся на нас генерал. – Обидно стало, что мальчишками вас назвал? Но ведь мальчишки не значит трусы, а в трусости я вас не обвинял. Ну чего вы стоите и молчите? Да, вы оба мальчишки, обоим вам вместе, поди, и тридцати восьми лет нет; я вам в отцы гожусь”.

Видя, что наш генерал переменил тон, мы немного оправились. «В отцы не в отцы, а в дядюшки годитесь, ваше пр-во», – сказал Майер.

– А как вы думаете, сколько мне лет?

– 36 лет, ваше пр-во», – ответил я.

– Ну, положим, не 36, а целых 39.

“Однако, убирайтесь, – сказал генерал, вставая из-за стола, – и без моего приказания никуда не суйтесь”. Затем он взял нас обоих за плечи и ласково подтолкнул к двери. Мы раскланялись и вышли.

Прошло еще три дня томительного ожидания. Минные работы велись с необычайной энергией, чему много способствовал Михаил Димитриевич, постоянно наблюдавший за работами и торопивший саперов. Ночью в крепости в последние дни наблюдалась полная тишина, даже не слышно было криков верблюдов и ослов и лая собак, как будто бы все это по ночам исчезало из Геок-тепе или уходило куда-то в недра земли.

Наш батальон по-прежнему оставался на правом фланге; прошло уже две недели со времени дела 28 декабря, а между тем как офицеры, так и все до одного солдата не могли свыкнуться с разразившимся над батальоном бедствием. “Эх, – говорили солдаты, – хотя бы уж штурм поскорее, чтобы или смерть, или возвратить знамя”. Со дня потери знамени я не слышал между солдатами ни шуток, ни смеха, ни песен: все как бы ушли в себя. Что передумал и перечувствовал каждый из них – предоставляю судить каждому. Но положение наше было далеко не завидное. Что скажут в полку, как там примут известие о потере знамени? – эти вопросы нас мучили ежечасно, ежеминутно. 10 января генерал Скобелев объявил нам, что пошлет батальон в голове штурмующих войск добывать себе знамя. Это решение любимого нами генерала принято было батальоном с величайшей радостью. “Уж постараемся заслужить”, – говорили ободрившиеся при этой вести солдаты. И все мы сознавали, что нам действительно нужно постараться и заслужить Царскую милость и кровью добыть себе знамя. 11 января капитан Маслов донес Скобелеву, что мина утром 12 января будет готова, и того же числа была отдана диспозиция к штурму. Одна из копий этой диспозиции, разосланная в части, и до сих пор у меня сохранилась; приведу выдержки из нее:

“Завтра, 12 января, имеет быть взят штурмом главный вал неприятельской крепости у юго-восточного угла ее.

Для штурма назначаются колонны:

1) Полковника Куропаткина – из 11 рот, 1 команды, 9 ракетных и 1 гелиографного станков[32].

Колонна овладевает обвалом, произведенным взрывом Великокняжеской мины, утверждается на нем прочно, укрепляется в юго-восточном углу крепости и входит в связь со второй колонной полковника Козелкова.

Сборный пункт – Великокняжеская кала, 7 часов утра.

2-я колонна полковника Козелкова, во главе которой – 4-й батальон апшеронцев, состояла из 8 рот, 2-х команд, 3-х орудий, 2-х ракетных и одного гелиографного станков[33].

Колонна овладевает артиллерийской брешью, входит в связь с первой колонной, прочно утверждается и укрепляется на бреши, в общей обоюдной зависимости с колонной полковника Куропаткина. Сборный пункт – 3-я параллель, к 7 часам утра в передовом плацдарме.

3-я колонна подполковника Гайдарова – 4 роты, 2 команды, 1 сотня, 5 орудий, 5 ракетных и один гелиографный станок[34].

Колонна овладевает Мельничной калой и ближайшими к ней ретраншементами, с целью подготовления и обеспечения успеха второй колонны; затем усиленным ружейным и артиллерийским огнем действует по внутренности крепости, обстреливая ее продольно и в тыл неприятелю, сосредоточенному против главной атаки, и, наконец, только в зависимости от успеха главной атаки, наступает на главный вал.

Сборный пункт – Опорная кала, 7 часов утра.

Общий резерв в моем распоряжении у Ставропольского редута в 7 часов утра; 21 рота, 24 орудия и гелиографный станок[35].

Атаку начинает подполковник Гайдаров в 7 часов утра. Одновременно вся артиллерия действует по крепости. Штурму обвалов предшествует усиленная бомбардировка в течение получаса.

Атака обоих обвалов начинается одновременно, тотчас после взрыва мин у Великокняжеской позиции. Приказание взорвать мину получит от меня письменно начальник инженеров в Великокняжеской кале.

Артиллерия действует по внутренности крепости, согласно указаниям, данным мной начальнику артиллерии.

Людям иметь сухари, чай и сахар на два дня, котелки, баклажки, 120 патронов и шанцевый инструмент.

Форма одежды: мундир или сюртук, по усмотрению начальников частей.

Перевязочные пункты: 1) на Великокняжеской позиции; 2) на левом фланге 3-й параллели; 3) в Ставропольском редуте; 4) при колонне подполковника Гайдарова – сначала в Опорной, а потом в Мельничной кале; 5) у хода сообщений между 1-й и 2-й параллелью и, кроме того, 6) резервные перевязочные пункты в лагере и на Великокняжеской позиции.

Я буду находиться в начале боя в Ставропольском редуте”.

Остальные войска и орудия распределены были гарнизонами в калах. Комендантом лагеря назначался полковник Арцышевский; для охраны лагеря в нем собраны были все денщики, нестроевые команды и сотня Оренбургского (№ 5) полка.

Вечером, накануне штурма, охотники, под прикрытием 13-й роты апшеронцев, ходили взрывать пироксилиновую мину в артиллерийской бреши; хотя мина и была взорвана, тем не менее она произвела очень недостаточный обвал и почти не сделала никакого уширения.

Вечером наш батальон перевели на левый фланг и расположили его в 3-й параллели. Ночь прошла спокойно, но мало кто спал – все думали о предстоявшем штурме, о том, придется ли кому остаться в живых. Мы отлично сознавали важность возложенной на нас задачи: ведь батальону первому придется идти на штурм, проложить, так сказать, дорогу другим, но зато самим, наверное, сильно пострадать.

Забрезжил свет и наступило серенькое утро. Солдаты зашевелились, стали приводить себя в порядок, кое-кто, на случай смерти, в коротких словах завещал пожитки товарищу. Все мы были сосредоточенны, но совершенно спокойны. Желанный штурм наступал, а что там дальше будет – об этом мало кто раздумывал. С рассветом началась обычная перестрелка; впрочем, с нашей стороны мало стреляли. Но вот громыхнуло первое орудие, за ним пошли остальные, и бомбардировка открылась. Стрельба была настолько сильна, что в воздухе от разрывающихся снарядов стоял какой-то стон. У нас у всех звенело в ушах. Весь огонь артиллерии направлен был на артиллерийскую брешь с целью возможно больше расширить ее. Несмотря на адский огонь, текинцы, стоя в самой бреши и не обращая внимания на разрывавшиеся около них снаряды, поспешно лопатами забрасывали брешь. “Сейчас начнется штурм, приготовьтесь”, – сказал нам, проходя, какой-то адъютант. Все взоры устремились к Великокняжеской кале, где взрыв должен был послужить сигналом атаки. В 11 часов 20 минут на восточном фасе крепости раздался страшный глухой удар ивту же секунду высоко над крепостью поднялся огромный столб земли. Батальон выскочил из траншеи и двинулся на штурм. Впереди шли 40 охотников из батальона под командой подпоручика Попова, за ним батальон в ротных колоннах. При 16-й роте несли штурмовые лестницы и фашины для забрасывания рва. Не успели мы пройти и сорока шагов, как первым упал прапорщик Усачев – ему пуля пробила ногу; вслед затем получил две тяжелые раны граф Орлов-Денисов; падая, он указал батальону на брешь. Не обращая внимания на постоянно падавших товарищей, апшеронцы упорно шли к стене, и, наконец, с криком “ура!” бросились на брешь. Взбираться на насыпь было очень трудно, ибо она была очень крута и все время осыпалась: солдаты то и дело скатывались назад и опять упрямо лезли вперед. В числе первых взобрался на брешь подпоручик Попов, но тотчас же сбежал вниз, держась за голову: он был ранен. Рядом со мной падает убитый наповал фельдфебель Острелин: пуля попала ему прямо в лоб. Солдаты нашего батальона на несколько минут унизали гребень бруствера и схватились с текинцами врукопашную. Дрались чем попало: штыками, пиками, шашками, бросали друг в друга кусками глины. Во время рукопашной схватки какой-то текинец ранил в грудь пикой прапорщика Кашерининова. Но вот сзади нас крикнули “ура” – то шел в атаку 3-й батальон апшеронцев. Этот крик заставил солдат нашего батальона вскочить, и все как один человек ринулись вниз, в крепость. Первое, что представилось нам в крепости, это стоявшая у самой стены огромная кибитка, из которой текинцы производили непрерывную пальбу. Сейчас же бросились к ней, и началось расстреливание кибитки. Через минуту она была полна только трупами. Так вот она, эта крепость, подумал я. Внутри, насколько хватал глаз, стояли кучками и отдельно кибитки; вся внутренность крепости была изрыта ямами и канавами. Из каждой кибитки раздавались выстрелы. Вправо от нас по стенам и вдоль восточной стены шел ожесточенный бой колонны Куропаткина с текинцами. Наш 3-й батальон также ворвался в крепость; рядом со мной стоял раненный в руку подпоручик Дегтярев. Скобелев был уже на стене, и около него развевалось знамя 3-го батальона. “Где ваш командир батальона?”, – спросил я Дегтярева. “Кажется, он убит, или, во всяком случае, тяжело ранен”, – ответил он мне. Приняв еще на стене крепости, по приказанию нашего нового командира батальона майора Хана Нахичеванского, команду охотников, я продвинулся с ней немного вперед. Никто из нас не знал, идти ли дальше или остановиться, так как, согласно диспозиции штурма, войска уже выполнили свою задачу. Лично мое недоумение разрешил полковник Куропаткин (его колонна уже вошла в связь с нашей), приказав мне присоединиться к его колонне и двигаться внутрь крепости.

Перед нами отступали кучки текинцев; из-за каждой кибитки раздавались выстрелы, и в моей команде уже ранили 6 человек. Влево от меня двигались 10-я и 11-я роты апшеронцев, а сзади шел 4-й батальон. На стены крепости ввезли орудия и открыли из них огонь. Чем более войска углублялись в крепость, тем защита становилась все слабее и слабее. “Где же текинцы?” – спрашивал я себя. Вот уж недалеко и холм Денгли-тепе. С одной стороны на него взбиралась какая-то туркестанская рота, с другой – я с охотниками. И что за зрелище представилось нам отсюда! Все поле за крепостью, насколько мог охватить глаз, было сплошь покрыто толпами бегущих текинцев. Скобелев уже получил о том известие и немедленно отправил пехоту и кавалерию в преследование неприятеля. У самого выхода из крепости, как раз у северного фаса, находилось несколько обширных, довольно глубоких ям, которые буквально кишели женщинами и детьми. Все они наполняли воздух отчаянными воплями. У Денгли-тепе я чуть было не отправился к праотцам. Шагах в 15 от холма сидел, поджав ноги, текинец. Когда мы взбежали на холм, он прицелился и выстрелил из ружья. Пуля пробила мне фуражку и задела наружные покровы передней части головы. Разрядив ружье, текинец преспокойно бросил его и стал ожидать смерти. Просто жаль было убивать такого молодца, но приказ Скобелева “не щадить никого” слишком ясно звучал в наших ушах, и через несколько мгновений текинец был поднят на штыки. Такой же участи, я помню, подвергся и какой-то хан, пришедший к Скобелеву с переговорами о мире, как только мы вступили в крепость.

Преследование текинцев продолжалось несколько верст за крепостью. Было уже 4 часа пополудни, когда батальон возвращался в лагерь. Здесь нас ожидала радостная весть: знамя наше найдено командой Воропанова, и первые солдаты, увидевшие и схватившие дорогую для нас святыню, были опять-таки апшеронцы. Оглушительное “ура” раздалось в батальоне, и никогда оно не было так сердечно, так искренно и так радостно. Мы обнимали друг друга; солдаты делали то же самое; у многих на глазах блестели слезы. Когда нам принесли знамя, то солдаты с восторгом толпились около него и целовали полотно и древко. Тем не менее, знамя не приказано было выносить до тех пор, пока не последует на то Высочайшей санкции, и его опять отнесли к кибитке Скобелева.

Итак, Геок-тепе пало, и, нужно откровенно сказать, совсем для нас неожиданно. Согласно диспозиции к штурму, вся задача штурмующих войск сводилась только к овладению юго-восточным фасом крепости, всю же крепость предполагалось взять на другой и даже на третий день, подвигаясь постепенно вперед. Генерал Скобелев ожидал сильного сопротивления, и мы таковое встретили, но не со стороны всех текинцев: на стенах дралось только тысяч пять или шесть защитников, решившихся умереть, но не отступать; остальные же после взрыва бежали. Вот почему мы так сравнительно легко овладели крепостью.

Общая же потеря отряда при взятии Геок-тепе заключалась в 4-х обер-офицерах и 55 нижних чинах убитыми; в 18 офицерах и 236 нижних чинах раненными; в 12 офицерах и 73 нижних чинах контуженными. Лошадей убито 47, ранено 24.

Неприятель потерял во время штурма убитыми 8000 человек. Кроме того, множество тел текинских валялось в разных ямах; масса тел, раньше убитых, кучами сложена была в некоторых местах, около стен, ибо у нашего противника не хватало времени хоронить их.

Скобелев отдал солдатам крепость на три дня. Из кибиток выносили дорогие ковры, паласы, различные серебряные и золотые украшения и проч. Все это солдаты уже 12 января продавали за бесценок. Огромнейший ковер, аршина в 3 или 4 в квадрате, шел за 5, много-много за 10 рублей. Но главное, на что набросились солдаты, это на съедобное: каждый из них тащил себе горшок сала, лук, крупу, барана, курицу – словом, что попадалось под руку. Вечером в лагере запылали в сале лепешки из муки. Меня солдаты тоже угостили такими лепешками, и, право, мне тогда показалось, что вкуснее я ничего не едал.

Богатый самыми разнообразными впечатлениями и событиями день 12 января кончился; наступил вечер. Все офицеры нашего батальона собрались в кибитку командира 13-й роты поручика Коркмасова. Со времени прихода под Геок-тепе наш товарищеский кружок уменьшился ровно вдвое – осталось всего 7 человек. Странное впечатление производила эта компания на свежего человека: у одного подвязана голова, у другого – рука, третий хромал, у четвертого – глаз подбит и т. д. – это все следы недавнего штурма. Костюмы были также довольно замечательные: один в тужурке, другой в шведской куртке с погонами, третий в полушубке, четвертый в русском тулупе, пятый в тюркменском тулупе с узкими рукавами – и, кажется, ни одного не было в установленной форме. Генерал Скобелев разрешил нам носить какую угодно одежду, но обязал иметь погоны. Вскоре компания разошлась по своим кибиткам, чтобы после долгих бессонных ночей хорошо уснуть.

Утром 13 января меня разбудил какой-то шум. Я встал, напился чаю. Смотрю: мой денщик, из мордвин, ухмыляется. “Чего ты смеешься?” – спрашиваю его. “Пожалуйте, ваше благородие, я вам что-то показать хочу”, – отвечает он мне.

Выхожу из кибитки и в удивлении только руками развел: у юламейки стоят привязанные к колу два осла, козел, три барана и две борзых собаки – словом, целое хозяйство. “На какого лешего ты притащил их?” – спрашиваю своего мордвина. “А как же, другие берут, и я взял”. Против такого веского аргумента нечего было и отвечать; тем не менее, я приказал своему Лепорелло убрать всю эту живность, куда он хочет. Но упрямый мордвин все-таки держал этот зверинец около моей кибитки, и был очень опечален, когда в одну ночь, к моему большому удовольствию, всех зверей кто-то увел.

В тот же день отправились мы осматривать крепость. Она имела около четырех верст в окружности и обведена была очень толстой глиняной стеной, толщина которой у основания иногда доходила до трех, а на верхушке – до одной сажени. Вся внутренняя площадь изрыта ямами и подземельями, куда текинцы прятались сами и укрывали своих жен и детей от губительного огня артиллерии. Недалеко от северной стены и ближе к западной возвышался холм Денгиль-тепе. Здесь у текинцев помещались различные мастерские для производства патронов и гильз к бердановским ружьям. Несмотря на то, что работа их была исключительно ручная, патроны получались довольно чистой отделки и мало чем отличались от наших заводских. В крепости ходило множество солдат, которые ни одной кибитки не оставляли, не обшарив ее самым основательным образом. Каждую минуту встречались солдаты, тащившие ковры, паласы, дорожки, различные серебряные украшения и проч. И такое хозяйничанье продолжалось в течение трех дней. У Великокняжеской калы расположились табором текинские женщины и дети, которых Скобелев приказал вывести сюда из крепости. После усиленной боевой деятельности весь отряд три дня отдыхал. 16 января наш генерал получил от Августейшего Главнокомандующего Кавказской армией две телеграммы. Первая гласила следующее: “Спешу сообщить тебе Всемилостивейшую ответную телеграмму Государя Императора. "Петербург, 14 января, 12 час. дня. Благодарю Бога за дарованную нам полную победу. Ты поймешь Мою радость. Спасибо тебе за все твои распоряжения, увенчавшиеся столь важным для нас результатом. Передай Мое спасибо всем Моим молодцам; они вполне оправдали Мои надежды. Генерал-адъютанта Скобелева произвожу в полные генералы и даю Георгия 2-й степени. Прикажи поспешить представлением к наградам. Александр". Осчастливленный Царским одобрением, поздравляю тебя всей душой с Высочайшими Монаршими милостями, столь доблестно тобой заслуженными. Михаил”. Вслед затем Михаил Димитриевич получил вторую телеграмму от Великого Князя Михаила Николаевича, в ответ на телеграмму, излагавшую подробности боя 12 января. Этой телеграммой Его Императорское Высочество извещал генерала Скобелева, что Государь Император повелел возвратить 4-му батальону Апшеронского полка знамя, утерянное 28 декабря 1880 года. Такая Высокая милость Царя к батальону привела всех нас в неописуемый восторг, и когда Скобелев прочитал последнюю телеграмму, то крики радости долго оглашали лагерь.

На другой день все офицеры отряда отправились к кибитке Скобелева поздравить его с Монаршими милостями. Вскоре к нам вышел сияющий Михаил Димитриевич в погонах без звездочек, которые его денщик уже успел спороть. Вынесли несколько бутылок шампанского, и каждый из нас с бокалом в руке подходил к генералу и поздравлял его.

Для окончательного покорения текинского оазиса и для занятия города Асхабада, сформирован был отряд под начальством полковника Куропаткина, в составе: 15 рот, 6 эскадронов и сотен, 12 орудий и 2-х ракетных станков.

Отряд этот выступил к Асхабаду 16 января, а 18-го город был занят без всякого сопротивления со стороны текинцев. Вообще, после падения крепости Геок-тепе, покорение Ахалтекинского оазиса, жители которого были объяты паническим страхом, не представило ровно никаких затруднений. Каждый день являлись к Скобелеву депутации от различных племен Ахала с изъявлением безусловной покорности. Покорившихся водворяли на местах их прежних жительств. Вечером 27 января командующий нашим батальоном (майор Хан Нахичеванский) получил предписание выступить с 8-м батальоном на следующий день в свою штаб-квартиру – урочище Ишкарты. Вместе с нами выступил и 3-й батальон. Всю дорогу до Вами шел страшный дождь; в селениях по пути нас встречали текинцы, вступали с солдатами в разговор, называли их “кардаш” (брат), – словом, показывали все признаки самых миролюбивых отношений».

Л.А. Богуславский.

История Апшеронского полка.

Заключение. Россия, Туркестанский край. Итоги

Таким образом закончился последний бурный период истории Туркестана и завершилось водворение владычества России в Средней Азии. Первые шаги наши в этой стране при совершенно чуждых еще для нас условиях были, как мы видели, робки, неуверенны и случайны, сопровождаясь нередко неудачами, но, чем больше мы подвигались вперед и чем больше осваивались со Средней Азией, тем движение наше становилось все увереннее, сопровождаясь в огромном большинстве случаев блестящими успехами. Превосходство дисциплины, организации и вооружения наших войск, а равно выдержка и испытанная храбрость солдат дали возможность в короткое сравнительно время и с ничтожными жертвами присоединить к России огромную страну. Нестройные полчища туземцев нигде не были в состоянии сколько-нибудь стойко противостоять силе русского оружия, и нередко горсть русских брала сильные крепости и обращала в бегство десятки тысяч туземцев. Жертвы наши людьми были обыкновенно ничтожны, между тем как потери неприятеля огромны; исключением в этом отношении явилась лишь осада Геок-тепе, где мы встретили упорное сопротивление. С 1847 года – когда мы впервые стали твердой ногой на Сыр-Дарье – по 1872 год выбыло из строя убитыми около 400 и ранеными около 1600, а всего около 2000 человек. В оба перехода (1879–1881 гг.) на Геок-тепе и при штурмах укрепления, упорно защищаемого текинцами, мы лишились 445 человек убитыми и 1101 – ранеными, из которых впоследствии умерло 176. Общие потери наши при завоевании Туркестана едва ли превышали 1000 человек убитых и 3000 раненых, из которых небольшая часть впоследствии умерла. С такими, сравнительно, ничтожными жертвами была покорена в течение около 45 лет огромная страна, площадь которой занимает более пятой части Европы. Некоторые дела и победы были особенно блестящи. Сотня уральских казаков (114 человек) под командой есаула Серова ведет под Иканом трехдневный бой с 10 000 коканцев, оставаясь притом два дня без пищи и воды. Генерал Черняев с отрядом в 1950 человек берет штурмом Ташкент со 100-тысячным населением и 30 000 войска при 63 орудиях. Генерал Романовский с отрядом до 4000 человек разбивает в 1866 году под Ирджаром 40-тысячную бухарскую армию с потерей 1 убитого и 11 раненых. Генерал Кауфман с 3500 человек овладевает труднодоступной позицией под Самаркандом, на которой было сосредоточено до 60 000 бухарских войск, и занимает город с потерей 2-х убитых и 38 раненых и контуженных, и т. п.

Несравненно большие трудности пришлось преодолевать нашим войскам в Туркестане в борьбе с природой страны и с климатическими ее особенностями. Бесплодные степи, пустыни и сыпучие пески, в которых приходилось совершать походы, плохое качество, а иногда и полное отсутствие воды, тропическая жара летом и суровые холода зимой, недостаток соответствующей пищи, сильные лихорадки в орошенных оазисах и другие этого рода условия не только до крайности затрудняли движение войск, но и вызывали развитие болезней, от которых страдала и гибла масса народа. Во время походов на Геок-тепе с мая 1879 года по июнь 1881 года от лихорадок, желудочных болезней, тифа, цинги и других заболеваний умерло 946 человек, т. е. вдвое больше, чем было убито во время стычек и штурмов. В особенности трудны были переходы по безводным сыпучим пескам в страшную жару, когда даже верблюды, единственные вьючные животные, приспособленные к жизни в пустыне, погибали сотнями, а люди в полном изнеможении от физических страданий, от жары и жажды падали и не в состоянии были подняться. Иногда доходило до того, что люди, изнемогая от жажды, пили мочу. Но стоило только добраться до колодцев и подкрепить силы, как войска снова неутомимо шли вперед, горя желанием побед и распевая песни, сложенные на славные эпизоды их походной жизни…

Вспомним, братцы, про былое,

Как в Чиназе на Дарье

Собиралися мы живо

Бить эмира в Ирджаре.

Греми, слава, трубой,

Мы дралися за Дарьей,

По степям твоим, Чиназ,

Разнеслась слава о нас.

Собиралась вот громада —

Тысяч с лишком в шестьдесят,

А нам этого и надо,

Есть где удаль показать.

Греми, слава, трубой…

И т. д.

Благотворные последствия покорения Туркестана были неисчислимы. Смуты, междоусобия, нашествия кочевников и кровавые войны, обездоливавшие Среднюю Азию в течение длинного ряда веков, прекратились, а гром оружия, непрерывно раздававшийся в стране с первых времен ее истории, замолк навсегда. Непрекращавшиеся разбои, грабежи и набеги, разорявшие целые области, – с уничтожением разбойничьих гнезд, служивших приютом степным хищникам и грабителям – отошли в область преданий. Личная и имущественная безопасность сделались всеобщим достоянием. Закон и порядок были водворены там, где царствовали вечная анархия, необузданный произвол и право сильного, а смута была нормальным явлением. Увод людей в рабство, от которого в течение столетий так страдали окрестные страны, и в особенности Персия, прекратился, и десятки тысяч рабов, томившихся в цепях и погибавших от непосильных трудов, получили свободу. В одной только Хиве было освобождено 15 000 рабов-персов. Мир и спокойствие водворились в Средней Азии, дав ей возможность широкого культурного и экономического развития. Орошение и земледелие получили сильное развитие, а некоторые отрасли сельского хозяйства, как, например, культура американских сортов хлопчатника и сахарной свеклы, возникли вновь, обещая в будущем огромные успехи. Возникло горное дело и другие отрасли промышленности, а волна русских переселенцев уже докатилась до недр Тянь-Шаня и подступов к Памиру. Железные дороги прорезали степи и пустыни, а пароходы бороздят мутные волны Аму-Дарьи. Страны, совершенно недоступные еще 25 лет тому назад или посещаемые с огромными трудностями и риском, стали вполне безопасными не только для смелых путешественников, но и для обыкновенных туристов. Путешествие по Средней Азии превратилось в недорогую и приятную прогулку, в течение которой турист из окон вагона-столовой может любоваться страшными среднеазиатскими пустынями и могучим историческим Оксом, через который перекинут один из величайших мостов в мире. В орошенных оазисах из жалких селений возникли благоустроенные города, в которых стали развиваться просвещение, духовная жизнь и европейская культура. Словом, покорив Среднюю Азию, мы приобщили эту страну к культурному миру и обеспечили возможность экономического и духовного ее развития. Вместе с тем мы приобрели обширную страну, крупное, постоянно возрастающее значение которой для всей империи не может ныне подлежать никакому сомнению.

А. А. Керсновский

«История Русской армии»

Ф. Васильев. Портрет князя Александра Бековича-Черкасского


Генерал И.Д. Бухгольц


Граф Перовский. Хивинский поход


Легкое орудие кавалерийской казачьей роты № 14


Перовск (Ак-Мечеть, Кызыл-Орда)


Граф Василий Алексеевич Перовский


Город Верный (Алма-Ата) конец ХIХ века


Император Александр II


Генерал Г.А. Колпаковский


Генерал М.Г. Черняев


Киргиз-кайсак (казах)


Киргиз-кайсаки (казахи) около юрты


Узун-Агачское сражение в 1861 году


В. Верещагин. Туркестанский офицер


В. Верещагин. Туркестанский солдат


В. Верещагин. Нападают врасплох


Генерал Н.А. Веревкин


Бухара, крепость Арк


Самарканд, площадь Регистан


Генерал Н.Н.Головачев


Генерал К.П. Кауфман


Н. Каразин. Хивинский поход 1873 года. Через мертвые пески


Худояр, хан Коканда


Мятежник Пулат-хан (Исхак Хасан-улу)


В. Верещагин. Парламентеры. «Сдавайтесь!» «Убирайтесь к черту!


Мятежник Абдуррахман Автобачи. Гравюра с рис. Н.Каразина


Наср-Эддин последний хан Коканда


План сражения на Зарабулакских высотах


Н. Каразин. Сражение на Зарабулакских высотах


В.Верещагин. У крепостной стены (Самаркандское восстание)


В. Верещагин. После удачи (фрагмент)


В. Верещагин. После неудачи (Самаркандское восстание)


Художник В. Верещагин 1877–1878 годы. На груди – Крест за оборону Самарканда.


Офицер, художник и писатель – Н.Каразин. 1867–1870 годы.


Н. Каразин. Вступление русских войск в Самарканд 8 июня 1868 года


Генерал М.Д. Скобелев


Полковник А.Н. Куропаткин


Красноводск. Начало ХХ века


Полуостров Мангышлак


Плато Устюрт


Ахал-Текинская экспедиция 1881 года


Ахал-Текинский оазис, карта


Император Александр III


Великий князь Михаил Николаевич


Туркмены-текинцы


Уральские казаки


Хива, крепость Ичан-кала


Штурм крепости Геок-тепе


Карта Туркестанского края

Загрузка...