Последнее послание из рая

I

Жили мы между Ипером и Соко-Минервой, ближе к Иперу, в двухэтажном домике с большой верандой наверху. Здесь я еще ребенком много катался на автомашине «альфа-ромео», которая заводилась с пол-оборота. Наш дом был своего рода шале с садом, очень ухоженным во времена моего детства и менее ухоженным ко времени моего отрочества. Это был дом номер шестнадцать по улице Рембрандта, которая шла слегка под уклон к автобусной остановке. Там внизу, на другой стороне дороги, простирался огромный, распродававшийся под застройку пустырь, на котором одиноко приютился небольшой красный навес при автобусной остановке. Порой стены навеса, которые защищали людей от ветра и дождя, кто-то разбивал, отчего земля вокруг него была всегда усыпана мелкими осколками стекла. В этих случаях люди, ожидавшие автобуса, прятались, проклиная судьбу, между не дававшими никакой защиты железными рамами, пока не появлялся семьдесят седьмой автобус. За несчастными путниками и за огромным пустырем вырисовывалась гряда гор, покрытая снегом зимой и голубой дымкой летом. Сначала, перед тем как равнинные и слегка всхолмленные места оказались застроенными шале, почти вся эта местность представляла собой огромный пустырь, на котором лето было настоящим летом, а зима – настоящей зимой. Летом птицам приходилось с трудом преодолевать плотное, знойное марево, а зимой уголь блестел, как лед. Тогда вошло в моду топить печи и камины углем и дровами, чтобы было видно, откуда идет тепло. Темными декабрьскими вечерами огонь освещал большой зал нашего дома, а мы около этого огня укрывались от холода, который приходил с гор и с неба. В такие дни мама надевала на меня свитер с капюшоном и варежки и отвозила в Соко-Минерву, там она пила пиво и любовалась, как я вожу «альфа-ромео».

Большинство семей не выносили унизительного ожидания семьдесят седьмого автобуса и пользовались для поездок либо одной, либо двумя машинами, либо одной машиной и мотоциклом. Велосипедами пользовались только дети не старше пятнадцати лет. На нашей улице жило несколько моих приятелей, с которыми я ходил сначала в детский садик, потом в начальную школу, а позднее и в среднюю. Менее внимательные родители не замечали, как быстро мы росли и отпускали длинные волосы. Мой отец, пока я рос, бывал дома редко и плохо узнавал моих друзей, да и на меня порой смотрел с удивлением, словно не понимал, кто это перед ним стоит. «Ну, мать твою! – говорил он в этих случаях. – Как быстро летит время».

До тринадцати лет, то есть за два года до того, как я перестал пользоваться велосипедом, моя мама присоединилась к группе женщин, которые занимались тем, что надолго уезжали в Ипер за покупками, водили нас по утрам в школу, а во второй половине дня – на уроки английского языка и карате. Кроме того, группа готовила детские праздники, участвовала в мероприятиях Ассоциаций родителей школьников. Позднее, когда для нас наступило время ездить в Мадрид в поисках развлечений, эта группа ожидала нас на остановке автобуса, который постоянно опаздывал. А однажды я услышал, как мама сказала в сердцах, что пропала ее молодость. Сказала она это, не обращаясь ни к кому персонально, словно говорила сама с собой. С этого момента она перестала заниматься мной и ухаживать за садом. Моя учеба больше ее не интересовала. Она прекратила заниматься кухней, одеждой и даже моим отцом и уже больше не ждала его из многочисленных поездок, не ложась спать. Мать решила заниматься только собой.

Так что у меня был собственный ключ, были деньги, чтобы купить в случае необходимости порцию пиццы, гамбургер или «кока-колу», и свобода. Ничего не случалось, если вместо того, чтобы идти в школу, я проводил утро в Ипере в спортивном комплексе, наблюдая, как плохо играют в теннис мои нигде не работавшие соседи. Меня очень удивляло, как это можно жить, ничего не делая. У них были отличные ракетки, тапочки «Найк», предназначенные специально для тенниса, и они давали нам на чай, когда мы приносили им пропущенные мячи.

– Что случилось, парень, ты не в школе?

А я еле сдерживал себя, чтобы не сказать в ответ: «А с тобой что случилось? На работу не пора?»

В Ипере также было множество неприятных субъектов, которые по утрам болтались около городского сада и магазинов скобяных товаров в надежде что-нибудь купить или стащить. Они могли потратить целых четыре часа только на то, чтобы купить какую-нибудь пару винтиков или шланг для полива. Очень много таких людей встречалось в местах, где можно было получить временную работу ремонтного рабочего, поскольку всегда кому-нибудь требовалось навесить в гараже полки. В кафетерии некоторые выпивали огромное количество кофе, проводя время за чтением газет. Они носили шорты, когда на дворе стояло лето, и теплые тренировочные костюмы зимой. Всем нам была знакома эта картина, но наши разговоры с ними ограничивались только приветствиями. Каждый раз, когда я входил в кафетерий, меня подзывал к себе взмахом руки Эйлиен.[1] Я подходил.

– Что случилось, ты опять сегодня не в школе?

Я сжимал зубы и ничего не отвечал. Я мог бы придумать себе в оправдание какую-нибудь небылицу, например, что нет преподавателя, но в этом не было смысла, ведь не отец же он мне.

У меня создавалось впечатление, что Эйлиен жил около соснового леса, потому что иногда я видел, как он играет с немецкой овчаркой, бросая ей палку. Ему было около пятидесяти лет, и он долго жил на Канарских островах у подножия вулкана Тейде. Он заплетал косичку до плеч, а на волосатой груди красовалось несколько амулетов. Да и руки у него были очень волосатые, так что кожи почти не было видно. Взгляд у него был пронизывающий, голос – грудной. В то время он постоянно читал книги Азимова и других авторов, которые писали о Вселенной.

Я познакомился с ним во время цикла лекций о феномене НЛО, которые он читал, отчего мы и прозвали его Эйлиен. Курс Культурного центра включал множество лекций от «Орнаментовки сухими цветами» до «Испании Филиппа II». Среди этих лекций был еще и хорошо продуманный цикл «Жизнь в других мирах». Я пытался убедить Эдуардо вместе прослушать этот цикл, но Эду был истым рационалистом, и то, что мне казалось чрезвычайно интересным, он считал чистейшей воды глупостью.

Эйлиен вызывал у меня значительно больший интерес, чем любой из моих наставников. Он верил в то, что говорил. Нам, его адептам, хотелось, чтобы то, что он говорил, было правдой. Меня приводило в восторг то, что на пустыре, расположенном в самом центре городской новостройки, приземлялся космический корабль с множеством инопланетян только для того, чтобы подтвердить правоту Эйлиена и заткнуть рот тем, кто обвинял его во лжи, лжи полной, поскольку ему нечем было подтвердить свои слова. С другой стороны, если так рассуждать, то церковь и все религии, вместе взятые, тоже становилась ложью, равно как и то, что каждый думает о жизни, поскольку потом оказывается, что жизнь никогда не бывает такой, как о ней думают.

Его назойливость носила налет научности. Он изрыгал проклятия в адрес астрологии, гороскопов, сверхъестественныхявлений, магии и прочей чепухи. Рассуждал о времени и пространстве, о «черных дырах», о межзвездных воротах, об удивительной технологии, о новых формах жизни, о питании и о мышлении. В его памяти хранился невероятный объем информации, такой экзотичной, что многие, случалось, шли за ним, ведя научные споры, до самого дома. Для него было очевидной истиной, что Иисус Христос был инопланетянином, а Деву Марию оплодотворили. искусственным путем. Мы верили в то, что подобное объяснение более разумно, чем религиозный вариант, который противоречил естественному ходу вещей. Да, я в конечном счете понял, что человеческий дар сочинять небылицы поистине поразителен.

– Не будем заблуждаться, – вещал Эйлиен, – пути человеческие ведут к превращению лжи в правду.

Я пережил много счастливых минут, раздумывая над этой идеей, и пришел к выводу, что она верна. Пусть каждый думает, что хочет.

Когда цикл лекций был закончен, Эйлиен исчез из Культурного центра и вновь объявился в кафетерии «Ипер», где у нас опять появилась возможность слушать его. Как-то утром он провел с собравшимися вокруг его стола прекрасную беседу о теории суперпружин.

– Этот мужик все выдумывает, – резюмировал Эду, выходя на улицу.

Он закурил сигарету, потому что курил беспрестанно, и держал ее между пальцев, покрытых кровавыми прыщами. Это было в мае, и на его руках из-за аллергии выступили многочисленные прыщи. Иногда он даже вообще не мог выходить на улицу. Растения под чистым безоблачным небом были в полном цвету. День тоже был светлым, и шале, расположенные на холме, то есть самые дальние, были хорошо видны. Гряда гор будто находилась прямо здесь, в пятидесяти метрах, вместе со старой телеграфной башней, до которой добирались на велосипедах лишь самые выносливые ребята. Солнце отражалось от больших стеклянных дверей «Ипера» и возвращалось на небо в виде огромных позолоченных солнечных зайчиков.

Я спрашивал себя, на что теперь живет Эйлиен. Возможно, продолжает читать лекции в каком-нибудь другом культурном центре. Но когда же он делает это, если постоянно бывает здесь? Он говорил, что пишет большую книгу. Я рассказал об этом Эдуардо, поскольку тот собирался стать писателем. На что Эдуардо ответил:

– Книга еще не написана, а он уже говорит, что она большая. Ты слышал, чтобы кто-нибудь когда-нибудь говорил, что пишет ничего не значащую книгу? Он говорит, что пишет большую книгу, и ты этому веришь. Ты веришь тому, что говорит этот недоучка.

В Эдуардо говорила зависть, потому что Эйлиен был его соперником, хотя ни один из них пока еще ничего не написал.

– Не знаю, дружок, – ответил я ему, – но он постоянно читает книги, чтобы узнать что-то новое.

Эдуардо посмотрел прямо на меня и провел рукой по волосам, которые доходили ему до плеч. У него были красноватые глаза. Весна вела на него наступление по всем фронтам.

– Ты ведь не смеешься надо мной, правда?

– Не знаю, Эду. Хорошо, я не так выразился, скажу иначе: ты такой серьезный, что получается, я вроде над тобой подсмеиваюсь.

– Дурак ты, – ответил он.

Эдуардо жил на холме в шале значительно больше нашего и с плавательным бассейном. Мне же приходилось ходить в бассейн муниципальный, потому что моя мать сразу же наотрез отказалась от бассейна, чтобы не заботиться о его хлорировании и не заниматься очисткой поверхности воды от падающих листьев и погибшей мошкары. Не захотела она также заводить ни собаку, ни кошку. Эду был моим лучшим другом, и я время от времени проводил целый день в его доме. Впрочем, это случалось не очень часто, потому что мне нравилось быть в своей тарелке, а поскольку я почти не виделся со своей матерью, мне не хотелось видеть и матерей своих друзей.

У Эду была собака по кличке Уго. Его мать звали Мариной, и она не соответствовала общепринятому понятию «мать», если не считать матерей городского типа. Она никогда не говорила громко, не кричала на своих детей и не отказывала себе в удовольствии поболтать часок-другой с соседкой, стоя посреди улицы. Как на школьном пороге, так и среди фруктовых развалов Ипера она была бы ни к месту и ни ко времени. Казалось, она явилась из тех далеких сказочных земель, где живут принцессы и волшебники с зелеными глазами, очень белой кожей, длинными волнистыми волосами, прикрытыми сверху короной из жемчуга и бриллиантов. Все знали, что у нее аллергия на солнце, на холод, на весну, на молоко и шоколад и что она очень слаба. Всегда и повсюду она появлялась закутанной в шаль, чтобы защититься от сквозняков, а может быть, и от всего другого, что могло нанести ей вред. Создавалось впечатление, что когда настанет ее смертный час, она вместо того, чтобы умереть, как все, просто возьмет да и растворится в воздухе.

Если хорошенько подумать, то можно было только удивиться, как это ей удалось породить детей из плоти и крови. Моя мать называла ее «важной сеньорой», потому что у нее были постоянные слуги в униформе, а у нас только одна, да и то приходящая.

Эдуардо досадовал на свою мать из-за того, что был очень на нее похож. У него были такая же белая кожа, такие же белокурые волосы, и он так же страдал от аллергии. Он был настолько хорош собой, что даже смущался и краснел оттого, что был больше похож на красивую девочку. Так что в присутствии матери Эдуардо замыкался, уходил в себя. Он не выносил, когда видел, что она приближается к компании его друзей, закутанная в свои шали, с манерами балерины, отдыхающей на свежем воздухе. Он стыдился ее примерно так же, как я стыдился своей. И вообще, было крайне необычным, чтобы кто-нибудь из моих друзей (я имею в виду друзей по начальной и средней школе) добровольно захотел представить своих родителей или показаться в их обществе.

На решетке ограды и на двери дома Эду висели всегда до блеска начищенные таблички с надписью: «Роберто Альфаро. Ветеринар». Так что Роберто, отца Эду, мы звали Ветеринар, Эду и его сестру Таню – Ветеринарчатами, а Марину – Ветеринаршей, когда же имели в виду все семейство вместе, то называли их ветеринарами. Хотя отец работал в мадридской клинике, семейство приспособило свой гараж под ветеринарную консультацию, где отец и принимал своих местных пациентов по вечерам и в выходные дни. Постоянными пациентами были собаки и кошки, но там можно было увидеть и попугая, и самых разных маленьких птичек в клетках, и даже обезьянку.

Когда я был еще ребенком, внутренняя часть дома казалась мне не такой, как интерьеры других шале, прежде всего из-за лая и мяуканья, доносившихся из консультации, а также из-за теней, которые отбрасывали наполовину приспущенные шторы вдоль длинного коридора, протянувшегося через весь дом – от вестибюля до кухни. Вдоль коридора располагались загадочные двери и слегка струился свет. Иногда в проходе появлялся Ветеринар в белом халате, под которым угадывалась мощная мускулатура рук и спины. У него также были большие руки и крепкие челюсти, и вообще, весь он излучал такую силу, что наверняка мог бы носить тяжеленные копья и облачаться в громоздкие доспехи.

Однако (и это вне всякого сомнения) на что мне нравилось смотреть здесь больше всего, так это на то, как Таня моет своего Уго из шланга. На ее глаза часто ниспадала чистая прядь каштановых волос, которую она пыталась разделить мокрой рукой, обнажая при этом ярко-красные губки, а воздух вокруг был напоен запахом цветущих роз. Она была на два года старше нас, так что, когда мне было восемь лет, ей уже исполнилось десять. А когда мне исполнилось шестнадцать, ей уже было восемнадцать – тот самый возраст, когда пора поступать в университет.

Наша жизнь проходила на фоне гор, а вокруг располагались занимавшие много места шале, обращенные друг к другу задними фасадами, спаренные и отдельно стоящие, с плавательными бассейнами или без них, с газонами в больших и малых садах. Сосны. Оливы. А когда мы уезжали на велосипедах к блиндажам, оставшимся от Гражданской войны, то нашим взорам представала небольшая отара грязных овец, которые то медленно уходили, то так же медленно возвращались. Спокойная отара посреди поля, деревья, цветущие кустарники и облака на небе. Гравийные карьеры и небольшое озеро, затененное растительностью с противоестественно зелеными листьями. Меловая фабрика на другой стороне автострады.

Озеро было странным и с виду неприятным. Поэтому мы ходили к нему чаще поздним вечером, чтобы испытать немного страха. И в большинстве случаев делали это по настоянию Эдуардо. Он говорил, что собирается стать писателем и делает заметки. На меня производило большое впечатление то, что все, что мы делали, и все, что мы видели, было ему для чего-то нужно. Конечно же, именно это и делало его тем, кем он был. Я был уверен, что человек он незаурядный. Мне часто хотелось спросить его, откуда он знает, что это так, но именно этого спрашивать было нельзя.

Когда мы окончили начальную школу, детей Ветеринара отправили в частный колледж. Их очень рано подбирал автобус колледжа, на той же самой остановке, на которой останавливался семьдесят седьмой автобус. Он же и привозил их обратно во второй половине дня, одетых в серое и темно-синее: на девочке серая юбочка плиссе, носочки до колен, свитер и пальто, то же самое и на Эду, только вместо юбочки – брюки. Тогда же у меня появилось чувство, как будто я ничего не значу во внешнем мире, то есть за пределами нашего поселка, и это была трагедия, потому что поселок уже стал для меня внешним миром. Тем не менее очень впечатляло то, что детям Ветеринара было позволено входить в этот «центр мироздания» и выходить из него.

К этому времени моя мать начала посещать гимнастический зал «Джим-джаз», где сначала занималась аэробикой, а потом штангой и где, что самое главное, много времени проводила в сауне. Дело кончилось тем, что она совершенно забросила мое воспитание. В сущности, теперь ее интересовали только мускулы и тело, которое стало чище в «сто тысяч раз». Изредка она смотрела, как я учу уроки, словно я был инопланетянином. Когда она встречалась в гимнастическом зале с Ветеринаршей, то потом говорила о ней с неприязнью, повторяя, что мало того, что та «важная сеньора», но еще и пальцем о палец не ударит, чтобы делать что-нибудь со своим слабым здоровьем. Какая она тщедушная. Какая слабая. Сауну не переносит. Мать меня пугала, и я не видел этому конца. Мне не хотелось, чтобы она превратилась в одну из тех дам, которые появляются на экране телевизора в крошечных бикини, прикрывающих огромные мышцы со вздутыми венами.

Мой отец вообще ничем не интересовался. Наш дом являлся для него неким пересадочным пунктом между поездками. Отец никогда не разговаривал с моими учителями и не знал близко никого из соседей. Даже путал их иногда. Он принадлежал к небольшой группе жителей поселка, которых никто никогда не видел, в отличие от тех, которые постоянно были на виду. Именно так ему никогда не приходилось против воли присутствовать ни на футбольных матчах, ни на вручении призов, с которых все дети уходили с кубками или с майками. Мне не приходилось корчить печальную мину, чтобы сказать своим друзьям, будто мне нужно куда-то идти со своим отцом, когда те приходили вместе со своими. Я был очень благодарен судьбе за то, что у меня есть отец и что он не досаждает мне своим присутствием.

То же самое можно сказать и о моей матери, которая в последние годы увлечения гимнастическим залом завела роман со своим тренером. Это был молодой парень намного моложе ее, который по утрам и вечерам бегал вокруг поселка. Он был так натренирован, что мог спокойно говорить, не нарушая ритм бега, в течение полутора часов, отводившихся для пробежки. Когда он пробегал вдали или поблизости, все, включая и меня самого, любовались его ногами. И хотя его интересы, казалось, были сосредоточены почти на одном беге, следовало признать, что у нас в поселке, по-видимому, появился собственный «мистер Ноги». Мать смущалась с оттенком гордости, когда ей говорили: «Тебе звонит мистер Ноги» или: «Как дела, вас не слишком зажимает мистер Ноги?»

Он и зимой бегал в шортах, чтобы покрасоваться. Но в тех случаях, когда он ходил шагом или просто стоял на месте, беседовал со своими ученицами, которых встречал на улице, на нем были тренировочные брюки и свитер с рукавами, на котором красовалась надпись «Джим-джаз». Однажды, когда они беседовали с моей матерью и бесстыдно прикидывались, что просто болтают о пустяках, он обратился ко мне с вопросом:

– Что с тобой происходит, дружок, не хватает духу пойти в гимнастический зал?

– Спасибо, – ответил я ему, чувствуя себя отвратительно под взглядами, которые поочередно то он, то мать бросали на меня, четырнадцатилетнего мальчика, нагруженного ранцем, весившим, должно быть, килограммов двести. Что мне нравилось в американских телевизионных сериалах, так это то, что в американских школах есть специальные шкафчики для хранения книг, поэтому нет необходимости таскать их каждый день. Нравилось и то, что дети добирались до школ очень быстро, потому что мои сверстники в тех местах уже ездили на шикарных автомобилях.

В то смутное время я буквально упивался телевизором – сериалы в полдень, во второй половине дня и вечером. Они давали мне в…