Право на выбор

1

— Степаныч, она у тебя ещё заводиться? — Голос проходящего соседа по гаражам был весёлым и с издёвкой.

— Не переживай Серёжа, она ещё тебя перебегает. — Виктор Степанович захлопнул крышку капота своего старенького москвича и обтёр руки видавшей виды ветошью. Ещё не подводил его четыреста двенадцатый с момента покупки в далёком семьдесят четвёртом. Правда, опять запахло разогретым маслом — не иначе сальники потекли, ну да это дело поправимое решил Виктор Степанович и бросив тряпку на полку — где аккуратно в ряд стояли жестяные баночки с винтиками, шурупами и гайками на все случаи жизни, — взял банку со свеженьким ТАД-17.

Закончив с текущим обслуживанием верного коня, Виктор Степанович вышел из гаража и присел на неизвестно кем брошенную и порядком вросшую в землю покрышку. Давно, уже и не вспомнить, кто-то затеял делать клумбу из старой грузовой резины, покрасил её в белые продольные полоски, засыпал полость землёй, да так и бросил.

Денёк выдался на редкость погожим, он запрокинул лицо к весенним лучам солнца и замер, ненадолго, блаженствуя, оттягивая момент решения накопившихся хлопот. На пенсии их было не так чтоб много, особенно у вдовца, но рассада сама себя не посадит, да и на более чем скромной даче дел хватало.

Оторвавшись от раздумий, Виктор Степанович с кряхтением поднялся с потрескавшихся боков покрышки, отряхнул штанину и взявшись за створку правой воротины, потянул на себя, та поддалась с обречённым скрипом не смазанных петель. Левая открылась без скрипа, но низом проскребла раскатанный в колею мелкий гравий. Надо разровнять, мысленно дал себе задание Виктор Степанович и с затаённой гордостью уставился на хромированную решётку своего автомобиля.

Оранжевые бока, заботливо отполированного «Москвича», отражали окружавшие его предметы гаражного быта. Виктор Степанович шагнул внутрь, провёл с любовью пальцами по крылу и вдавив блестящую, толстую кнопку на ручке, открыл водительскую дверь. Сев на сиденье, он левой рукой обхватил переплетённый цветной проволокой руль и повернул ключ зажигания. Машина моментально откликнулась стартёром и заурчала, передавая вибрацию на кузов.

Виктор Степанович достал из кармана спинки кресла чистую ветошь, обтёр круглый шар рычага переключения, торпеду и особенно тщательно приклеенные на торпеду иконки святой троицы. После смерти жены, которая не верила ни в бога, ни в чёрта, он стал чаще захаживать в небольшую церквушку Иоанна Преображенного возле дома и заказывать Сорокоуст за упокой, для своей неверующей супруги Антонины Никифоровны, авось ей там зачтётся.

В таких думах о преждевременно почившей жене, Виктор Степанович выгнал из гаража свой блестящий Москвич, запер ворота и не спеша поехал к выходу из гаражного товарищества «Спутник», иногда махая рукой нечастым знакомым. На шлагбауме, попыхивая в прокуренные жёлтые усы беломором, к нему на встречу направился греющийся на солнышке сторож и поприветствовав кивком старинного приятеля, попытался было завести разговор, но Виктор Степанович был не в настроении поддерживать беседу и немного приоткрыв окно, сказал: «Извини Петрович, тороплюсь».

Петрович понимающе кивнул и вернулся на прежнее место дежурства, где у двери маленького кирпичного домика, — выкрашенного белой известкой и прикрученным к стене стендом с крупной и грозной надписью: «Заглуши двигатель, предъяви пропуск охране», — были две кнопки — открытия и закрытия шлагбаума. Нажав одну из них, он с улыбкой козырнул Виктору Степановичу папироской и тот выехал на дорогу, пытаясь влиться в общий поток.

2

Виктор Степанович не понимал своего плохого настроения, утром он проснулся под ласковые лучи солнца и всё было отлично. Принимая душ, он даже что-то неразборчиво запел. Без слов, так, весёлое бормотание, ознаменовывающее необычный прилив сил. Сейчас же, чем дальше он отъезжал от гаража, тем муторнее становилось, будто кто-то внутри него подцеплял тончайшие, эфемерные ниточки, отвечающие за душевный настрой и растягивая их до предела — обрывал, наблюдая как они лопаются, издавая печальный, и даже более чем меланхоличный «дзы-ынь».

Мимо, на огромной скорости пронёсся мотоциклист. Его мотоцикл с большими толстыми колёсами и хромированными трубами выхлопа, задранными вверх, вдруг резко перестроился перед москвичом Виктора Степановича, и подмигнув круглым стоп-сигналом, — увеличил и без того высокую скорость, — умчался, скрывшись между рядами. Виктор Степанович неодобрительно покачал головой, поправил кепку, крепче обхватив руль двумя руками и посмотрел на спидометр. Стрелка замерла на цифре шестьдесят, — разрешённая скорость, между прочим, и Виктор Степанович увеличивать её не собирался, пускай обгоняют сколько там кому вздумается. Дорога уходила вправо, плавно вливаясь в Юнтоловское шоссе, от начала которого каких-то тридцать километров до «загородной резиденции», так в шутку они прозвали с покойной супругой Антониной Никифоровной, свой небольшой одноэтажный домик.

Ему очень не хватало её рядом; на соседнем сиденье; их разговоров в дороге, её мягкого голоса и какой-то правильной жизненной рассудительности что ли, которая ставила всё на свои места. А ещё не хватало касания их рук; она всегда накрывала своей тёплой ладошкой его разбитые артритом пальцы, удерживающие рычаг передач и всё это, придавало органичную целостность в жизни Виктора Степановича. Сейчас он как никогда почувствовал щемящую пустоту внутри, которая чёрной гадью заволакивала память о тех светлых моментах, что они ездили на этой машине, этой дорогой, вместе… Теперь он остался один. Последний дзы-ынь заметался эхом в его пустой душе. Последняя нить была оборвана. Виктор Степанович почувствовал, как мокрая пелена, застилая глаза набухла под веками, готовясь прорваться водопадом и по щеке побежала первая слеза, оставляя влажный след на морщинистой коже. Он рукавом левой руки провёл по глазам влево и вправо и когда стало только хуже, перехватил руки на руле и попытался нащупать за сиденьем чистую ветошь.

Непрекращающиеся гудки клаксонов, словно жужжание разозлённых ос, раздались со всех сторон, в тот момент, когда он на секунду отвлёкся от дороги вытирая так не вовремя нахлынувшие слёзы. Виктор Степанович с замиранием сердца увидел, что машину повело на встречную полосу и он не успевал уйти в свой ряд от надвигающегося грузовика, который «моргал» ему встречным светом и трубно загудел клаксоном. Натужный гул тормозов многотонной машины ознаменовал страшный удар, который пришёлся в переднюю левую сторону москвича, откидывая его поломанной игрушкой, перекручивая вокруг оси. Ещё удар и ещё, Виктор Степанович чувствовал, как его лицо рассекают осколки битого стекла и руль в радужной оплётке вдавливает до невыносимой боли грудь — перехватывая дыхание; по салону, разлетаясь, брызнули капли крови. Его голову мотало из стороны в сторону и, прежде чем сознание навсегда оставило Виктора Степановича, последняя мысль пронеслась ракетой: «Николай угодник, спаси и сохрани».

3

Виктор Степанович открыл глаза и обнаружил, что лежит в нескольких метрах от своего искорёженного автомобиля. «Пронесло Господи…», — мысли наползали одна на другую, — «…выбросило из машины», — выстраивая всевозможные комбинации, — «…или вынесли люди добрые», — одна спасительнее другой. Он опёрся руками об асфальт и поднялся на ноги. Как и не было аварии, голова не кружилась, не тошнило, сам вот — целее целого. Если бы не звенящая пустота кругом и смятые будто бумага автомобили, он бы решил, что это наваждение, морок, не с ним это.

Откуда-то стали доноситься слова, словно соседи через стенку ругаются, приглушённые, размытые, но всё же человеческие. Виктор Степанович увидел людей, которые бежали к месту аварии. У каждого в руках, что-то да было, огнетушитель, аптечка, один держал длинный лом, который он воткнул в щель двери ближайшего к нему автомобиля, — оттуда раздавался женский плач, — и начал выламывать её, методично раскачивая и налегая всем телом. Другой, перевернув огнетушитель заливал порошком языки пламени, то тут, то там пробивающиеся из-под машины. Третий оттаскивал в сторону чьё-то тело, держа его за подмышки. Четвёртый… Виктор Степанович, с ужасом начал осознавать масштабы аварии, десятки автомобилей попали в страшную мясорубку, где искорёженные остовы автомобилей пленили своих владельцев, и те были не в силах выбраться самостоятельно, а кто-то не выберется уже никогда. И виной этому всему — был он.

Виктор Степанович закрыл от стыда лицо руками, но… больше по привычке — стыда он не чувствовал. Не было вообще ничего. Ни вины, ни раскаяния. Сплошное умиротворение, наверное, так себя ощущают террористы или маньяки, совершившие нечто ужасное. Но ведь он — не они!

Или он как они… Поддавшись абстрактным представлениям, он разрушил жизнь десятков людей за минуту.

Виктор Степанович медленно подошёл к ближайшей груде железа и положив руку на выгнутую дверь, заглянул внутрь. Там, поломанной куклой лежало тело, запрокинув набок голову оно смотрело остекленевшими глазами на торпеду, где были приклеены иконки с ликами святых. Слетевшая с головы кепка, обнажала седую проредь и бледную, в старческих пятнах, макушку. Лицо застилали пятна крови, — которые капали на почему-то знакомую велюровую куртку, впитываясь и засыхая на ней бурыми пятнами. Руль, проломив грудную клетку, удерживал тело от заваливания на бок, и застыв в этом положении оно напоминало растрёпанное пугало.

Виктор Степанович распрямился и посмотрел в даль. Грузовик, который его протаранил перевернулся на бок, уткнувшись кабиной в кювет продолжая по инерции крутить задними колёсами, и только белый покорёженный кунг возвышался над трассой. Люди сновали как мураши, вокруг расплющенных, изувеченных автомобилей, кого-то вытаскивая и укладывая на асфальт, кого-то перевязывая, а кому-то просто закрывая смотрящие в никуда глаза.

Мир вокруг медленно стал наполняться объёмом, проявляя небывалую чёткость, хотелось зажмуриться, закрыть уши ладонями и закричать от невыносимой резкости проступивших граней. До него только сейчас в полной мере начало доходить, что тот труп в оранжевом москвиче, рассматривающий пустоту стеклянными глазами — это он сам, и люди, пробегающие мимо, пробегали сквозь него, как сквозь призрачное облако.

Призрачное… Призрач… Нет, нет, нет, этого не может быть. Он осмотрел себя и только сейчас обратил внимание, что его одежда, кожа рук, да и весь он сам, неуловимо переливаются, поблёскивая всполохами светящихся точек, словно к нему прилипла мельчайшая золотая пудра, отбрасывающая блики от случайно попавших лучей света.

И тут, окружающие звуки донеслись до него чётко и явственно, будто он вынырнул с глубины. Мир стал настоящим как прежде, наполнился воем сирен пожарных автомобилей, карет скорой помощи, чьих-то стонов и запахом жжённых покрышек вперемешку с вытекшим машинным маслом. Нелепо вертя головой, словно маленький мальчишка, впервые попавший в магазин игрушек, Виктор Степанович обнаружил ещё одно удивительное чудо. Из груди покойников, — которых складывали вдоль обочины, — стало зарождаться свечение, робко скручиваясь между собой в тончайшие жгутики света, оно начало расти вверх как стебель растения и поднявшись примерно на метр рост прекращался, набухая пульсирующим навершием, которое раскрывшись подобно лепесткам явило перед изумлённым Виктором Степановичем знак, в котором он узнал звезду Давида.

Он перевёл взгляд на своё обезображенное тело и обнаружил точно такую же пульсирующую нить света, которая, выходя где-то в районе шеи поднималась строго вертикально, сквозь измятую крышу машины и навершием этой нити был медленно вращающийся православный крест.

4

Рядом с телами у обочин, стояли такие же, как и он, переливающиеся неуловимыми блёстками сущности. Виктор Степанович назвал бы их «душами», но уж больно они не походили с виду под стереотипные представления христиан, хотя, для простоты восприятия в его понимании — пусть так и будет, чего уж там. Растерянные и озадаченные, они смотрели на себя и молчали. Кто-то, присев на корточки, разглядывал бывшее вместилище, а кто-то подходил к снующим вокруг людям и пытался с ними заговорить, но живые их не слышали и не видели, проходя сквозь призрачные тела спешили помочь тем, кому ещё было возможно.

Виктор Степанович, подошёл к ближайшей «душе» и увидел вращающийся над её лежащим телом, знак звезды с полумесяцем. Она повернулась к нему, оказавшись женщиной восточного происхождения с платком на голове, указав пальцем на своё окровавленное тело она с грустью произнесла:

— Как всё просто оказывается, да? А что дальше?

— Я не знаю. — Виктор Степанович растерянно развёл руки. — Об этом нигде толком не сказано. Кому-то мерещатся туннели, в кино возносятся к свету, кто-то ждёт ангелов, но теперь…

— Ну, одно мы теперь знаем наверняка, что это ещё не конец, правда? — Она заглянула ему в глаза, пытаясь найти одобрение своих слов.

— Пожалуй. — Согласился Виктор Степанович и утешительно дотронувшись до её плеча, двинулся дальше. Женщина перевела взгляд обратно к лежащему на асфальте переломанному телу и замерла, обдумывая что-то.

Умиротворённость. Именно так можно было охарактеризовать происходящее с душами вокруг. Лично, Виктор Степанович ничуть не был озабочен случившимся. Да и никто, из новоявленных душ, не рыдал в голос над своим телом, не причитал заламывая руки и, — что немаловажно для него персонально, — не бросался на Виктора Степановича с упрёками о его виновности в произошедшем. Не выскакивали из-под земли бесы и не цепляли его вилами бросая на сковороду за грехи, которые были в его жизни. Пронизывающее, бесконечное чувство спокойствия поселилось в «душе», которой он стал в буквальном смысле. Но, заговорившая с ним женщина справедливо спросила: «А что дальше?»

Но у Виктора Степановича не было ответов, как и не было их и у христианства, в которое он верил всю свою жизнь, не ортодоксально, но всё же. Он так и ходил бы как другие неприкаянные, безразлично наблюдая чужое горе — как вдруг, произошло нечто необъяснимое. Не с ним, но вокруг. Мир потерял привычный вид и оптически рассинхронизировался, превратившись на несколько секунд в бифокальный сюр. Одновременно с изменениями, со всех сторон прозвучал звук громогласного горна, — такие знамения, он слышал только в фильмах и обычно ничего хорошего они не предвещали, — и Виктор Степанович стал озираться в поисках источника надвигающихся неприятностей.

Обнаружил он их буквально рядом; на простирающемся вдоль обочины поле, появились стоящие на одинаковом расстоянии друг от друга три гигантские двери, в навершии каждой, медленно и величаво вращались уже виденные им на трупах религиозные символы: Православный крест, звезда Давида и магометанская звезда с полумесяцем. Более очевидного приглашения, Виктору Степановичу было бы трудно представить. Души организованно стали собираться вдоль обочины, показывая на артефакты руками и переговариваясь в пол голоса. Виктор Степанович тоже подошёл ближе и прислушался к разговорам.

— …Очевидно нам нужно идти в эти двери, каждому в ту, религию которой он исповедует. — Мужчина лет тридцати, держал за руку юную девочку и говорил это молодой женщине, стоящей с ними рядом. — Только, не очень понятно, пропускают вместе или по одному?

— Давид, только не оставляй нас тут одних. — Женщина посмотрела на него и тоже взяла за руку девочку.

— Ну, что ты Сара, зайдём все вместе, а там будь, что будет. — Он с нежностью погладил по голове дочь и протянул руку жене.

— … «Смерть — это дверь. В которую войдёт каждый». Как это символично. — Прошептала встреченная им ранее женщина в платке.

— «Ля иляха илляллах», сестра. — Сказал пожилой мужчина рядом с ней, и поднеся руки к лицу сделал сухое омовение. — Нам пора на встречу с всевышним…

Души сбились в группы по вероисповеданию и гуськом двинулись каждый к своей двери. «Спаси и сохрани господь, душу мою грешную» — промолвил Виктор Степанович и осенив себя крестным знамением двинулся следом за уходящими христианами. Лишь одна молодая девушка не последовала за всеми. Она так и осталась стоять у обочины незамеченная остальными, провожая взглядом уходящих.

Подходя к двери, которая отделяла мир живых и… толком уже и не разберёшь, что там за другой такой мир; Виктор Степанович остановился возле неё в благоговении, предполагая, что перед дверью образуется своеобразная очередь, но люди заходили без задержки кто по одному, а кто и семьями, не было никаких ограничений, а потому он стоял последним возле христианской двери и любопытство взяло верх. Он обошёл дверь вокруг и крайне поразился, когда она исчезла, превращаясь с торцов в настолько тонкую пластину, будто состояла из бумаги микронной толщины. Но когда он продолжал движение и смотрел на неё под углом или прямо, дверь вновь обретала объём и массивность, поражая мельчайшей структурной детализацией.

На двери с одной стороны присутствовала массивная латунная ручка, поворачивая которую до него, заходили предшественники. Виктор Степанович оглянулся в последний раз на дорогу, — там эвакуаторы расчищали путь, а «скорые» включив мигалки увозили чудом выживших, — взялся за холодный металл и повернул рукоять. Раздался щелчок, и он потянул дверь на себя. Мягкий, не раздражающий глаза свет заструился из образовавшейся щели, за ним не было видно ничего и шагнув в это белесое марево, всё ещё сомневаясь, Виктор Степанович захлопнул за собой дверь изнутри.

5

Сделав несколько шагов вперёд, Виктор Степанович с удивлением резко остановился, услышав знакомый голос и последовавший за ним натужный кашель заядлого курильщика.

— Проходи, проходи. Не стесняйся, как говориться. Присаживайся, не стой колом.

Разливающийся вокруг свет стал тускнеть и проявившиеся очертания, открыли удивительную картину. Перед Виктором Степановичем развалившись в мягком кресле, цвета слоновой кости, сидел не кто иной, как Петрович… Сторож из гаражного кооператива.

— Ну, что замер то? Привидение увидел? — Петрович видимо оценив собственный каламбур, разразился хриплым хохотом и припечатав себя рукой по коленке указал зажатой между пальцами беломориной, на стоявшее напротив идентичное кресло.

— Но, как это возможно? Ты же… — Виктор Степанович медленно опустился в кресло и оглянувшись назад увидел дверь, через которую вошёл. Только с этой стороны она была белого цвета, остальное пространство вокруг скрывалось за клубящимся туманом, который бился о границу невидимого пузыря, в котором они находились.

— Да, да, я тот самый Петрович, или немножко не тот самый… Не так важно, в сущности, кто я. Для меня важно кто ты, а точнее — кем ты стал, понимаешь? — Петрович смачно затянулся папироской и выпустил вверх клуб дыма. — Тысячи лет, я наблюдаю за вами и отбираю среди людей достойных, пытливых, смелых, не боящихся новых открытий, вершащих свою судьбу так, как видят сами. Но, их слишком и слишком мало. Большинство людей предпочитают использовать духовные костыли, вместо того, чтоб заглянуть за штору и увидеть бесконечность, которую я приготовил для них. Увы, но пройдя через эту дверь, — Петрович снова указал папиросой за спину Виктора Степановича, — ты сделал окончательный выбор.

— Я не очень понимаю… — Промямлил Виктор Петрович и посмотрел на бывшего сторожа, ставшего… Кем? Богом? Дьяволом?

— Мало кто понимает. Впрочем, тебе уже и не нужно. Тот, кто сомневается, ищет свою дверь и обязательно её находит. Ты в свою вошёл. Ваша жизнь полностью в ваших руках, со всей ответственностью выбора в ней.

— Кто же ты такой?

— В твоём понимании, пожалуй, что и бог. Творец мира и всего сущего в нём, если угодно. — Петрович задорно подмигнул Виктору Степановичу и на мгновение у него над головой вспыхнул и погас нимб.

— И что теперь, зачем мы здесь? Ты будешь судить меня и если…

— Никаких если и судилищ. Твоя судьба уже решена и закончиться здесь. Не будет ни райских кущ, ни бессмертия души, ни прочих ваших бесконечных земных гаданий о вечности, — которую такие как ты пропустили промеж пальцев словно песок.

— Тогда зачем……