Приключения Мартина Хьюитта

Здесь должно было быть предисловие,

в котором мы описали бы наши планы и попросили наших читателей поучаствовать в краудфандинге – сборе средств на выпуск очередных томов серии. В случае успешного сбора можно было бы перейти даже к ежемесячному выпуску новых книг. Но в наше время трудно что-то планировать наперед, так что не будем ничего обещать. И все-таки надеемся выпустить еще немало книг – детективы времен Агаты Кристи переводят редко, и мы пытаемся восполнить этот пробел. Сейчас мы выпускаем новые книги не так часто как раньше, но продолжаем трудиться над новыми переводами и надеемся что с наступлением лучших времен сможем вернуться к прежним темпам. Если кто хочет поддержать нашу работу, загляните в наш блог http://deductionseries.blogspot.com или в нашу группу Вконтакте — vk.com/deductionseries

I

Лично ко мне данный случай не имел никакого отношения, кроме первого визита к Хьюитту мистера Хораса Бойера, и я мельком видел его спину, когда тот спускался по лестнице. А ведь именно мистер Бойер передал дело нам в руки. Эта история по-настоящему заинтересовала меня после того, как Хьюитт вернулся из Ирландии. По крайней мере, это прекрасная иллюстрация того, как легко человек может сам вырыть себе яму, из которой не сможет выбраться.

Через несколько минут после того, как незнакомец вошел в приемную Хьюитта, во внутренний кабинет заглянул Керретт с его регистрационной карточкой. Как оказалось, посетителя звали Хорас Бойер и прибыл он по срочному делу. И действительно, гость, очевидно, торопился. Его спешку выдавал нетерпеливый стук в запертую дверь кабинета. Казалось, мистеру Бойеру не терпелось представиться лично. Хьюитт показался из-за двери и пригласил мистера Бойера войти. Незнакомец не заставил себя долго ждать и мгновенно влетел в комнату, как только Керретт пропустил его. Это был полный, румяный джентльмен с громким голосом и пристальным взглядом.

– Мистер Хьюитт, – сказал он, – я должен немедленно сообщить Вам о чрезвычайно важном происшествии. И я бы хотел попросить вас, хоть мое предложение и может показаться неуместным, на время оставить другие дела и заняться вплотную тем, что я поручу вам. Цена для меня не имеет значения, но вы должны посвятить себя делу, которое я передаю в ваши руки.

– Это исключено, – ответил Хьюитт, слегка улыбнувшись. – Я занимаюсь разрешением серьезных вопросов, и никакая материальная компенсация не заставит меня оставить клиентов в беде. Иначе что помешало бы какому-нибудь другому джентльмену прийти сюда завтра с предложением повыгоднее и перекупить меня уже у вас?

– Но это... это крайне важное дело, мистер Хьюитт. Вопрос жизни и смерти – я ничуть не преувеличиваю!

– И я охотно вам верю, – ответил Хьюитт, – но в данный момент существуют тысячи таких дел, о которых мы с вами даже ничего не знаем, и есть еще два или три, о которых вы ничего не знаете, но над которыми работаю я. Так что все упирается в организационные вопросы. Если вы расскажете мне о своей проблеме, я смогу решить, есть ли у меня возможность заняться вашим делом, одновременно с теми, которые у меня уже на руках. Некоторые случаи требуют месяцев пристального внимания; над некоторыми работа идет с перерывами; а другие занимают всего несколько дней или даже часов.

– Я расскажу вам, – ответил мистер Бойер. – Во-первых, не могли бы вы прочитать это? Здесь вырезка из колонки региональных новостей газеты "Стандарт" двухдневной давности.

Хьюитт взял вырезку и прочитал следующее:

Хьюитт положил лист на стол рядом с собой.

– Если я правильно понимаю, – произнес он вопросительным тоном, – вы хотите обратить мое внимание на смерть мистера Элджернона Рюса?

– Все верно, – ответил мистер Бойер. – В действительности, я и пришел к вам, потому что подозреваю, даже честно сказать, я почти уверен – мистер Элджернон Рюс умер не от оспы, а был убит, хладнокровно убит и из самых низменных побуждений. Другом, с которым он проводил отпуск.

– Как, по вашему мнению, он был убит?

– Этого я не могу сказать. Это то, что я надеюсь удастся узнать вам. Как и найти самого убийцу, который скрылся.

– А какую роль в этой истории играете вы? – спросил Хьюитт. – Вероятно, вы?..

– Я душеприказчик завещания, согласно которому мистер Рюс должен был получить солидную сумму, если бы прожил еще месяц или два. Думаю, в этом обстоятельстве и кроется мотив преступления. Дело обстояло таким образом. Согласно завещанию дяди молодого Рюса, моего старого друга, его средства должны были находиться в управлении доверенного лица, до тех пор, пока молодому человеку не исполнится двадцать пять лет. Его младшая сестра, мисс Мэри Рюс, тоже получила наследство, но в гораздо меньшем размере. Она могла вступить в собственность также по достижении двадцатипятилетнего возраста или заключив брак, какое бы событие ни произошло раньше. Далее было предусмотрено, что в случае, если кто-либо из этих молодых людей умрет до вступления в наследство, его или ее доля должна перейти к оставшемуся в живых. Прошу вас обратить внимание на этот пункт. Как вы понимаете, теперь, вследствие смерти молодого Элджернона Рюса, всего за два месяца до его двадцатипятилетия, вся огромная собственность, теперь, согласно установленному порядку перейдет к мисс Мэри Рюс на ее двадцать пятый день рождения или после ее вступления в брак. При том, что ее собственное наследство было совсем не таким впечатляющим. И самое главное, что человек, которого я подозреваю в убийстве Элджернона Рюса и который единственный сопровождал его в этом путешествии, помолвлен с мисс Рюс.

Мистер Бойер остановился, ожидая реакции Хьюитта, но тот только поднял брови и кивнул.

– Мне никогда особенно не нравился этот человек, – продолжал мистер Бойер. – Казалось, ему никогда особо нечем было похвастаться. Мне нравятся люди открытые и откровенные. Я не верю в ту скромность, которую он так часто проявлял, она неискренняя. В наши дни человек не может вести себя кротко и уступать каждому дорогу, если он хочет добиться чего-либо в этой жизни – и он был достаточно умен, чтобы понимать это.

– Значит, он беден? – спросил Хьюитт.

– О да, действительно беден. Кстати, его зовут Мейн, Стэнли Мейн – и он медик. У него не было собственной практики. С тех пор, как он сдал экзамен, он работал только ассистентом. Думаю, дело в том, что он просто не мог купить себе практику. Он больше остальных выиграет от смерти молодого Рюса, или, во всяком случае, намеревался это сделать; но это мы еще посмотрим. Что касается бедняжки Мэри, она не променяла бы своего брата и на пятьдесят состояний.

– При каких обстоятельствах он умер?

– Да, да, я как раз собирался рассказать. Юный Элджернон Рюс, надо заметить, был довольно слаб здоровьем, и Мейн убедил его, что необходимо сменить обстановку. Я не знаю всех подробностей, но у Рюса, похоже, были неприятности в личной жизни, вы понимаете. Насколько знаю, он был помолвлен или был близок к этому, а молодая леди умерла. Ну, и как я уже сказал, он был слаб здоровьем, у него было плохое самочувствие и настроение, и, без сомнения, какая-нибудь перемена пошла бы ему на пользу. Этот Стэнли Мейн всегда сильно влиял на бедного мальчика, он был примерно на четыре или пять лет старше Рюса, и каким-то образом убедил его поехать вдвоем на рыбалку в какое-то дикое место на западе Ирландии. Уже в то время мне казалось, что это странная идея, но Мейн настоял на своем, и они уехали. Там был коттедж, для этих мест довольно приличный. Какой-то друг Мейна, бывший землевладелец построил его там, потому что это удачное место для ловли лосося. Они сняли этот дом. Вскоре после того, как они добрались туда, в округе разразилась эпидемия оспы – хотя, я считаю, вовсе не она привела к смерти бедного молодого Рюса. Казалось, все шло хорошо, пока неделю назад миссис Рюс не получила от Мейна это письмо.

Мистер Бойер вручил Мартину Хьюитту письмо, написанное неровным и ломаным почерком, как если бы человек, писавший его, находился в сильном возбуждении. Письмо было следующего содержания:

Кроме того, что письмо было написано неровным почерком, кое-где повторялись слова или пропускались буквы. Хьюитт поместил письмо на стол рядом с газетной вырезкой, и мистер Бойер продолжил.

– На следующий день он прислал еще одно письмо, – проговорил мистер Бойер и сразу передал его Хьюитту. – Как видите, совсем короткое; и написано без признаков волнения. В нем просто говорится, что Рюс очень плох, и повторяются прежние просьбы, чтобы его мать ни в ком случае не приезжала.

Хьюитт взглянул на письмо и положил его возле первого, в то время как мистер Бойер продолжал:

– Несмотря на все просьбы Мейна, миссис Рюс, которая, конечно, ужасно беспокоилась о своем единственном сыне, почти решилась отправиться в Ирландию, несмотря на своё слабое здоровье. Ее остановило третье письмо с сообщением о смерти Элджернона. Вот оно. И вроде письмо написано вполне в соответствии с ситуацией, все же мне кажется, что в формулировке есть определенная доля неискренности. Как вы видите, обычные соболезнования и так далее. Говорится, что вирус был смертельный, ужасно быстро действует, часто унося пациента еще до того, как успеет проявиться сыпь. Затем, прошу обратить на это внимание, он снова просит, чтобы ни мать молодого человека, ни его сестра не приезжали в Ирландию. По его словам, похороны должны состояться немедленно, в соответствии с договоренностями, принятыми местными властями, до того, как они смогут добраться до места. Не кажется ли вам странным это его навязчивое беспокойство о том, чтобы никто из родственников молодого Рюса не находился рядом с ним во время болезни или хотя бы на похоронах?

– Что ж, возможно, в этом есть скрытый мотив; а возможно, это забота о здоровье миссис Рюс и ее дочери. На самом деле, то, что говорит Мейн, вполне оправдано. В сложившихся обстоятельствах они не могли принести никакой пользы и сами бы подверглись опасности, не говоря уже о том, что они бы устали от путешествия и перенесли тяжелое нервное расстройство. Кажется, вы упомянули, что у миссис Рюс слабое здоровье?

– Да, на самом деле она почти инвалид; у нее подверженность сердечным заболеваниям. Но скажите мне теперь, как совершенно беспристрастный наблюдатель, не кажется ли вам, что во всех этих письмах присутствует некая неискренность?

– Действительно, может так показаться, но у него могла быть тысяча причин писать в таком тоне. Возможно, ситуация оказалась хуже, чем он представлял. Что последовало за этим письмом?

– Миссис Рюс, конечно, была совершенно подавлена. Ее дочь обратилась ко мне, как к другу семьи, и именно так я узнал об этой истории. Я видел эти письма, и мне хотелось бы, учитывая все обстоятельства дела, чтобы кто-то отправился туда и убедился, что все было сделано верно с медицинской точки зрения. Бедный молодой человек жил в отдалении от всех, с тем единственным человеком в мире, у которого была причина желать его смерти. У Мейна действительно был мотив. Более того, он был медиком, носил с собой аптечку, о чем он и сам говорил в письме. И вот Рюс внезапно умирает, и рядом с ним никого нет. Никто не может рассказать о его болезни, кроме самого Мейна. Как его лечащий врач, именно Мейн должен был удостоверить и зарегистрировать смерть, несмотря на собственную заинтересованность в этом деле. В то же время ему невозможно предъявить никаких обвинений, пока кто-то не обследует место преступления. И даже в таком случае он мог бы легко сбежать. Когда один человек получает выгоду от смерти другого, аптечка, к сожалению, становится опасным инструментом в его руках.

– Вы говорили что-нибудь о своих подозрениях дамам?

– Возможно, я намекнул, не более чем намекнул, понимаете. Но они и слышать об этом не хотели – возмутились и, так сказать, приняли мои соображения близко к сердцу, мне даже пришлось их успокаивать. Но поскольку, кто-то обязан разобраться в этом вопросе, и, похоже, кроме меня некому было это сделать, я отправился в путь в тот же вечер с ночной почтой. На следующее утро я уже был в Дублине и провел тот день, разъезжая по Ирландии. Ближайшая станция находится в десяти милях от Калланина, который, в свою очередь, располагается в пяти милях от нужного мне загородного дома, так что я добрался туда утром следующего дня. И должен сказать, что Мейн был очень озадачен, увидев меня. Его поведение было нервным и настороженным, что вызвало у меня еще больше подозрений. Тело, к тому моменту уже два дня как похоронили. Я задал несколько довольно сложных вопросов о болезни, и его ответы показались мне совершенно неуверенными. По его словам, он сжег одежду, которая была на Рюсе в момент, когда болезнь впервые проявилась, а также все постельное белье, поскольку под рукой не было других средств дезинфекции. Его версия произошедшего в основном сводилась к тому, что однажды утром он отправился в Калланин пешком, чтобы подобрать детали для сломанной удочки. Вернувшись после полудня, он обнаружил, что Элджернон Рюс заболел оспой, сразу же уложил его в постель и ухаживал за ним, пока тот не умер. Я, конечно, хотел узнать, почему он не вызвал другого врача. Он ответил, что в округе был только один врач, и его было невозможно вызвать, настолько он был перегружен работой. Кроме того, Мейн заявил, что такой врач в спешке и напряжении не смог бы оказать пациенту такого внимания, как он сам. Тогда я прямо сказал ему, что в любом случае было бы благоразумнее, если бы тело осмотрел какой-нибудь независимый врач, учитывая тот факт, что он только выиграл от смерти молодого Рюса. Вот я и предположил, что еще не поздно распорядиться об эксгумации. Если бы он был честен, ему было бы нечего скрывать. Мои слова произвели на него такой эффект, что все мои сомнения подтвердились. Он ахнул и посинел от ужаса. Казалось, прошла целая минута, прежде чем он смог собраться с силами и попытаться отговорить меня от моего намерения. Хотя я только намекал. Он сразу же стал приводить все аргументы, которые только могли прийти ему в голову, фактически умолял меня. Можно сказать, что он был в отчаянии. Тогда я окончательно все понял. Я честно предупредил его, что после всего, что он сказал, и учитывая его поведение и нервозность, я буду всеми доступными мне средствами настаивать на надлежащем осмотре тела. Затем я отправился в Калланин, чтобы по телеграфу выяснить, какие местные власти могут помочь в этом процессе. Пока меня не было, Стэнли Мейн собрал свои вещи и исчез. С тех пор я ничего о нем не слышал. Я оставался там еще один день, а вечером уехал в Лондон. Мои адвокаты отстояли мою точку зрения перед полицией, и после бегства Мейна был незамедлительно отдан приказ об эксгумации и медицинском освидетельствовании. Если подозрения подтвердятся, последует расследование. Сегодня должны прийти результаты вскрытия. А вас я хотел попросить найти этого Мейна. Ирландская полиция в этом округе – здоровые ребята, и, без сомнения, никто лучше них не остановит драку, но я сомневаюсь, что они способны выполнить дело, требующее большей тонкости. Возможно, вам также удастся выяснить что-нибудь о том, как именно было совершенно убийство. В том, что это именно убийство, нет никаких сомнений. Вполне возможно, что Мейн применил какие-то препараты, чтобы придать телу видимость смерти от оспы.

– Это маловероятно, – ответил Хьюитт. – Почему же тогда он не позволил другому врачу осмотреть тело перед похоронами? Это доказало бы его непричастность. Не думаю, что такими трюками можно провести врача. Конечно, в данных обстоятельствах эксгумация желательна, но если речь идет об оспе, я не завидую врачу, который должен провести обследование. Во всяком случае, полагаю, что дело не займет много времени. Я готов взяться за него. Сегодня вечером я отправлюсь в Ирландию, поездом в 6.30 из Юстона.

– Очень хорошо. Я, конечно же, и сам отправлюсь туда. Если за это время мне станет известно что-нибудь новое, я обязательно дам вам знать.

Через час или два после этого у дверей остановился кэб, и молодая леди, одетая в черное, назвала свое имя, а минуту спустя ее провели в комнату Хьюитта. Это была мисс Мэри Рюс. На ней была тяжелая вуаль, и все, что она произносила, выдавало глубокую скорбь. Хьюитт сделал все, что мог, чтобы успокоить ее, и терпеливо ждал.

Наконец она сказала:

– Я чувствовала, что должна прийти сюда, мистер Хьюитт, и вот теперь, когда я здесь, я не знаю, что сказать. Правда ли, что мистер Бойер поручил вам расследовать обстоятельства смерти моего бедного брата и выяснить местонахождение мистера Мейна?

– Да, мисс Рюс, это так. Можете ли вы поделиться со мной чем-то, что сможет помочь расследованию?

– Нет-нет, мистер Хьюитт, боюсь, что нет. Но это все так ужасно, а предубеждение мистера Бойера против мистера Мейна настолько сильное, что я почувствовала – мне нужно что-то сделать. По крайней мере, попытаться отговорить вас браться за дело с предубеждением. Он действительно совершенно не способен на это, уверяю вас.

– Мисс Рюс, – ответил Хьюитт, – прошу вас не беспокоиться. Если мистер Мейн, как вы говорите, неспособен на поступок, в котором его подозревают, вы можете быть уверены, что ему не причинят никакого вреда. Что касается меня, то, во всяком случае, я подхожу к делу совершенно непредвзято. Человек моей профессии просто не может опираться на какие-либо предубеждения. Пока у меня нет ни мнения, ни теории, ни предубеждения – ничего, кроме известных мне фактов. Мое мнение или теория относительно произошедшего будут основаны исключительно на фактических обстоятельствах и свидетельствах. Я вполне понимаю, что мистер Мейн не чужой человек для вас и вашей семьи. Он давал о себе знать в последнее время?

– Ни разу с тех пор, как пришло письмо, в котором сообщалось о смерти моего брата.

– А до этого?

Мисс Рюс колебалась.

– Да, – призналась она, – мы переписывались. Но... но там действительно нет ничего об этом... письма были личного характера... они были...

– Да, да, конечно, – успокоил ее Хьюитт, пристально глядя на вуаль, которую мисс Рюс все еще держала опущенной. – Конечно, я все понимаю. Значит, вы больше ничего не можете мне сказать?

– Нет, боюсь, что нет. Но я прошу вас помнить, независимо от того, что вы увидите и услышите, независимо от того, какие могут быть доказательства, я уверена, полностью уверена, что бедный Стэнли никогда не смог бы совершить такого.

И мисс Рюс закрыла лицо руками.

Хьюитт не сводил глаз с леди. Уголки его рта растянулись в легкой улыбке, и он спросил:

– Как давно вы знаете мистера Мейна?

– Вот уже пять или шесть лет. Бедный Элджернон знал его еще в школе, хотя, конечно, они были в разных классах, мистер Мейн был старше.

– Они всегда были в хороших отношениях?

– Они всегда были как братья.

Больше она ничего не могла сказать. Хьюитт, как мог, выразил соболезнования мисс Рюс, и вскоре она собралась домой. Как раз в тот момент, когда она спускалась по лестнице, пришел посыльный с короткой запиской от мистера Бойера. В нее была вложена телеграмма, только что полученная из Калланина. Телеграмма сообщала следующее:

Тело эксгумировано. Смерть от огнестрельного ранения. Никаких следов оспы. О Мейне пока ничего не слышно. Связался с коронером. – О’Райли.

II

Хьюитт и мистер Бойер вместе отправились в Майо, мистер Бойер не находил себе места и постоянно говорил о предстоящем деле. Хьюитту это порядком наскучило. Он отказался делать какие-либо предположения, пока не изучит имеющиеся улики. Его случайные замечания по мелким вопросам удивляли его спутника своей хладнокровностью и безразличием. Были посланы телеграммы с приказом ничего не менять в гостевом домике до их прибытия, и Хьюитт хорошо понимал, что пока больше ничего нельзя было предпринять. В Баллимейне они наконец сошли с поезда и остановились на ночь, а с утра пораньше отправились в Калланин, где была назначена встреча с доктором О’Райли в морге. Там их взору предстало тело, снятое со своего ложа, застывшее и серое. Оно начинало становиться уродливым. В плоти левой груди была едва заметна дыра.

– Рана была тщательно очищена, закрыта и закупорена карболовой пробкой перед погребением, – заметил доктор О’Райли. Это был седой мужчина средних лет, с лицом свидетельствовавшем о многих бессонных ночах. – Я посчитал, что нет необходимости проводить полное вскрытие. Пули нет, она прошла навылет, между ребрами, пробив на своем пути сердце. Смерть, должно быть, была мгновенной.

Хьюитт быстро осмотрел две раны, на спине и груди, пока врач переворачивал тело, а затем спросил:

– Доктор О’Райли, имели ли вы дело с огнестрельными ранениями раньше?

Доктор мрачно улыбнулся.

– Вы верно угадали, – ответил он. Его акцент лишь слегка напоминал о его происхождении. – Я был армейским хирургом в течение многих лет, прежде чем попал в Калланин. Мне пришлось проходить службу в Ашанти и в Индии.

– Так вы – настоящий эксперт, – сказал Хьюитт. – Возможно ли было, чтобы выстрел был произведен сзади?

– О, нет. Смотрите: входящая пуля оставляет рану совершенно иного характера, чем выходящая пуля.

– У вас есть какие-либо предположения относительно использованного оружия?

– Большой револьвер, я думаю; возможно, военного образца. Я бы предположил, что пуля была конической, такого размера, который подходит для такого оружия – меньше, чем у винтовки.

– Можно ли установить с какого расстояния был произведен выстрел?

Доктор О’Райли покачал головой.

– Вся одежда была сожжена, – сказал он, – и рана промыта, так что в любом случае след от сгоревшего пороха не мог быть виден.

– Вы знали покойного или доктора Мейна лично?

– Лишь немного. Но я запомнил, что за день до того, как Мейн сообщил о заражении Рюса, я видел в его руках револьвер, который мог бы нанести такую рану. Я проезжал мимо их загородного дома, когда он стоял в дверях с револьвером в руке. Он откинул барабан и, казалось, либо заряжал, либо разряжал его – что это было, я не смог понять.

– Очень хорошо, доктор, это может быть важно. Итак, есть ли еще какие-то обстоятельства, события или ваши догадки, о которых вы можете рассказать и которые могли быть связаны с делом?

Доктор О’Райли на мгновение задумался, но ответил отрицательно:

– Я, конечно, слышал о новом случае оспы и о том, что Мейн сам взялся за лечение, – сказал он. – Если честно, я испытал облегчение, услышав об этом, потому что у меня и так было больше забот, чем я мог вынести. Коттедж был довольно изолирован, а переместить пострадавшего в больницу не представлялось возможным – мест практически не было. Насколько я могу помню, никто не видел молодого Рюса, живого или мертвого, после того, как Мейн объявил о его оспе. Похоже, он все сделал сам. Сам подготовил тело к погребению и все такое. Посторонние, честно признаться, опасались как-то с этим связываться. Гробовщик (здесь он только один, да и то сам заболел оспой) был также перегружен работой, как и я. Он был только рад отправить гроб на рыночной тележке. Все остальные процедуры легли на плечи Мейна. Мейн сам оформил свидетельство о смерти, и, поскольку он обладал соответствующей квалификацией, все казалось в порядке.

– Насколько я понимаю, в качестве причины смерти была названа просто оспа, без каких-либо уточнений или замечаний?

– Просто оспа.

Хьюитт и мистер Бойер попрощались с доктором О’Райли и отправились прямиком в загородный дом, где Элджернон Рюс встретил свою смерть. Однако у ратуши на рыночной площади Хьюитт остановил машину и сверил свои часы с общественными.

– Здесь на полчаса раньше, чем в Лондоне, – заметил он, – мы не должны расходиться во времени с местными жителями.

Пока он это объяснял, к нему, запыхавшись, подбежал доктор О’Райли.

– Я только что кое-что услышал, – прохрипел он. – Есть свидетели! Трое мужчин слышали выстрел, проходя мимо коттеджа. На прошлой неделе во вторник.

– Где эти мужчины? – последовал незамедлительный вопрос.

– Я не знаю, где они сейчас, но их можно найти. Мне связаться с ними?

– Если это возможно, – сказал Хьюитт, – вы нам очень поможете. Можете ли вы попросить их подойти к коттеджу, как только они смогут добраться до него сегодня? Передайте им, что каждый из них получит по полсоверена.

– Хорошо, я так им скажу. Удачных вам поисков.

– Вторник на прошлой неделе, – проговорил мистер Бойер, когда они отъезжали. – Это день первого письма Мейна и день, когда, по его словам, Рюс заболел. Тогда, если это был выстрел, убивший Рюса, он лежал мертвый в этом доме все те дни, пока Мейн писал письма его матери. Хладнокровный негодяй!

– Да, – ответил Хьюитт, – я думаю, что именно во вторник Рюса застрелили. Раньше Мейн просто не мог бы писать матери об оспе. Рюс мог сам вдруг написать домой, или могло произойти что-то, что отложило бы планы Мейна, и тогда от него потребовались бы объяснения.

Они пробирались по очень плохой дороге и в конце концов выехали на узкую тропу, проходившую мимо полуразрушенного фермерского дома.

– Здесь живет женщина, которая готовила и убирала для Рюса и Мейна, – сказал мистер Бойер. – А там коттедж, примерно в ста ярдах отсюда, немного правее.

– Что ж, – ответил Хьюитт, – предлагаю остановиться здесь и задать ей несколько вопросов. Я хотел бы получить показания всех свидетелей и как можно скорее. Это упростит нашу последующую работу.

Они вышли, и мистер Бойер принялся с грохотом стучать тростью в калитку. В ответ на его призыв вышла аккуратная женщина лет пятидесяти, морщинистая не по возрасту, но одетая лучше, чем любая другая женщина, которую Хьюитт видел с тех пор, как покинул Калланин. Она вежливо им поклонилась.

– Доброе утро, миссис Херли, доброе утро, – поприветствовал ее мистер Бойер. – Это мистер Мартин Хьюитт, джентльмен из Лондона, который будет расследовать ужаснейшее убийство нашего юного мистера Рюса. Он разберется во всем до конца. Он хотел бы побеседовать с вами, миссис Херли.

Женщина снова склонила голову.

– Да, дж'эентельмены, добро пожаловать, жуть, печально, конечно это все. – У нее был низкий, приятный голос, сильно контрастировавший с ее непривлекательной внешностью, и отличавшийся самым мягким и утонченным акцентом, какой только можно вообразить. – Не хотите зайти? Вот дела! Они ведь жили вместе, рыбачили, и читали, как братья! И ведь серьезно, он был отличным молодым человеком, ну да, ну да!

– Я полагаю, миссис Херли, – сказал Хьюитт, – вы знаете столько же из жизни этих двух джентльменов, сколько и все остальные?

– Так и есть, сэр; ничуть не больше.

– Знаете ли вы кого-нибудь, кто был в плохих отношениях с мистером Рюсом или мистером Мейном?

– Нет таких людей во всем Майо! С чего бы? Такой милый молодой джентльмен, благородный, и все такое.

– Расскажите мне все, что произошло в тот день, когда вы услышали, что мистер Рюс заболел – во вторник на прошлой неделе.

– Да утром-то все было почти как обычно. Я была там в полседьмого, и через полчаса я услышала, как джентльмены разговаривают. Они кушали завтрак – мистер Рюс ел совсем мало. Было половина десятого, когда мистер Мейн отправился пешком в Калланин, а мистер Рюс остался дома, ему нужно было написать письма. Через полчаса я ушла оттуда. Позже (уже ближе к вечеру) я шла через двор за водой, и когда проходила мимо, я увидела милого молодого джентльмена. Он сидел и писал что-то за столом, такой тихий, спокойный – и больше я его не видела.

– А после этого?

– После этого, сэр, я вернулась с ведрами к себе и больше ничего не видела и не слышала до двух часов. Тогда мистер Мейн приехал из Калланина.

– Вы видели его, когда он возвращался?

– Да, сэр, когда я забивала гвоздь в забор, появился этот мерзавец. Я ждала его около часа, думала, он может принести что-то на ужин. И еще в знак благодарности он помог мне настроить время на моих часах. Он сверялся с часами ратуши.

– Это было в два часа?

– Ровно два, но мои часы уже были точными, я их правильно настроила. И…

– Одну минуту; могу я взглянуть на ваши часы?

Миссис Херли повернулась и приоткрыла входную дверь, за которой скрывались старые висячие часы. Хьюитт достал свои часы и сравнил время.

– Вы абсолютно правы, миссис Херли, – сказал он. – Ваши часы безупречно точны.

– Это так, сэр, и никогда, кроме единственных двух раз, они не ошибались с тех пор, как мой отец (упокой его душу!) повесил их здесь. Это неплохие часы, как часто повторял сам мистер Рюс; и я всегда настраиваю их по ратуше. Но, как я уже говорила, мистер Мейн вернулся, сверил со мной время; потом он пошел прямо к себе домой, и больше я его не видела, может быть, до половины третьего.

– А потом?

– А потом, сэр, он пришел ко мне, очень грустный, с письмом. «Возьми его, – говорит, – и отправь в Калланин при первой возможности. Мистер Рюс ужасно болен, – говорит он, – и вам не следует находиться рядом, иначе вы заразитесь. Я собираюсь уложить его в постель, а его одежду сожгу за домом, – грит он, – так что, если вы увидите дым, не обращайте внимания. В округе ни одного доктора. Но я и сам врач, и я сделаю все возможное для него». И, конечно, я знала, что он доктор. Еще с того момента, как они здесь поселились. «Вы не должны приближаться к коттеджу, – говорил он, – пока все не закончится. Прошу вас оставлять еду и питье во дворе, между нашими домами, я буду ее забирать. Но отправьте письмо, – говорил он, – как можно скорее. Оно не заразно, – обещал он, – я лично его дезенфицировал. Но держитесь подальше от коттеджа». И я взяла у него письмо.

– А потом он сразу же вернулся в дом?

– Именно так, сэр, и он был в ужасном расположении духа, выглядел белым как бумага, а сам только и мечтал, что о зеленых бумажках, негодяй! Он всегда был таким хитрецом. И в тот день я его больше не видела. На следующий день он оставил еще одно письмо вместе с грязными тарелками там, на площадке между домами, и прокричал, чтобы его тоже отправили. Конечно, оно было для матери бедного молодого джентльмена, как и предыдущее. А на следующий день было еще одно письмо, и второе для гробовщика. Так я и узнала, что молодой джентльмен мертв. И они похоронили его на следующий день.

– Значит, с того момента, как вы пошли за ведром и увидели, что мистер Рюс пишет письма, и до похорон вы ни разу не были в коттедже?

– Нет, сэр; но я считаю, что абсолютно права! В этом доме есть дети, а Теренс болен бронхитом.

– Конечно, конечно, вы поступили совершенно правильно – действительно, вы всего лишь выполняли поручения. Но постарайтесь вспомнить, не слышали ли вы в один из этих трех дней выстрел или какой-либо другой необычный шум в коттедже?

– Никак нет, сэр. Я и сама пыталась вспомнить что-то такое эти четыре дня. Возможно, такое и было, но я ничего не слышала.

– После того, как вы пошли за водой, и до того, как мистер Мейн вернулся, мистер Рюс выходил из коттеджа, могло ли такое случиться?

– Насколько мне известно, он вообще не выходил. Конечно, он мог уйти и вернуться без моего ведома. Но я такого не видела.

– Спасибо вам, миссис Херли. Я думаю, сейчас мы пройдем в коттедж. Если придут какие-нибудь люди, вы объясните им где нас искать? Я полагаю, там остается полицейский?

– Так и есть, сэр. И сержант совсем недалеко отсюда. Они здесь дежурят с тех пор, как мистер Бойер уехал в прошлый раз, но иногда отлучаются.

Хьюитт и мистер Бойер направились к коттеджу.

– Вы заметили, – сказал мистер Бойер, – что женщина видела, как Рюс писал письма? Интересно, что это были за письма и где они находятся? Насколько я знаю, ему, кроме матери и сестры, больше некому писать, но они ничего от него не получали. Что же это такое? Здесь замешан кто-то еще? Эта история совсем не проста.

– Да, – задумчиво ответил Хьюитт, – я думаю, что наши расспросы могут дать куда больше, чем мы ожидали; и что касается этих писем – да, я думаю все дело может заключаться в них.

Они подъехали к коттеджу – для этого района необычайно солидному строению. Он был квадратным, из простого, цельного кирпича, с шиферной крышей. На участке земли за домом все еще виднелись следы костра, в котором Мейн сжег одежду и другие вещи Рюса. А на подоконнике напротив сидел крупный, по-солдатски широкоплечий представитель королевской полиции. Когда они подошли он встал и отдал честь мистеру Бойеру.

– Добрый день, констебль, – сказал мистер Бойер. – Надеюсь, за это время ничего не произошло?

– Ничего, сэр. Никто не заходил внутрь.

– Было ли открыто какое-нибудь из окон? – спросил Хьюитт.

– Вот это, сэр, – сказал полицейский, указывая на окно позади себя, – когда они забрали тело. И окно за углом дома тоже. Это окна спальни, они открыли их, чтобы немного проветрить помещение. Другое окно, сзади – из гостиной – не было открыто.

– Очень хорошо, – ответил Хьюитт, – мы посмотрим на это окно изнутри.

Дверь не была заперта, и они прошли внутрь. Из прихожей был проход в спальню с двумя узкими кроватями. Кроме того, в доме была гостиная, маленькая кухня и чулан между спальней и гостиной, используемый в качестве ванной. Они прошли в гостиную и направились к единственному окну в задней части дома. Это было обычное створчатое окно, закрытое, но не запертое на задвижку. Хьюитт осмотрел задвижку, обратив внимание мистера Бойера на яркую царапину на грязной латуни.

– Смотрите, – сказал он, – эта зазубрина в защелке точно соответствует узкому пространству между двумя рамами окна. – И посмотрите, – говоря это, он слегка приподнял нижнюю створку, — на раме верхней створки остался след лезвия. Кто-то проник через это окно, отодвинув задвижку ножом.

– Да, да! – воскликнул сильно взволнованный мистер Бойер, – и вышел он, судя по всему, этим же путем, иначе почему окно закрыто, а задвижка не закреплена? Но кому бы пришло в голову это делать? Что, черт возьми, это означает?

Прежде чем Хьюитт успел ответить, констебль просунул голову в комнату и объявил, что у двери стоит некий Ларри Шанахан, которому обещали полсоверена.

– Один из тех, кто слышал выстрел, – напомнил Хьюитт мистеру Бойеру. – Приведите его, констебль.

Констебль провел в гостиную Ларри Шанахана, которому сопутствовал сильный запах виски. Он был чрезвычайно неопрятным одноглазым человеком, что заставляло его поворачивать голову в сторону, когда он рассматривал Хьюитта. Это делало его похожим на попугая. На опаленном солнцем лице занимательно перемешивались коричневый и огненно-красный цвета, и голос его был хриплым. Одной рукой он прижимал шляпу к животу, а другой теребил свой чуб.

– И кто же тот достопочтенный джентльмен, – сказал он, – который собирается подарить мне кусочек золота?

– Вот он я, – улыбнулся Хьюитт, позвякивая деньгами в кармане, – а вот и полсоверена. Вы получите деньги, как только ответите на несколько вопросов. Говорят, вы слышали выстрел где-то здесь?

– Правда, слышал, сэр. Выстрел был в этом доме, точно, и ни в каком другом.

– И когда это было?

– После полудня.

– Но в какой день?

– В прошлый вторник, сэр. Я тогда шел на ярмарку в Баллишиле.

– Расскажите мне об этом.

– Хорошо, сэр. Я ехал в тот день на ярмарку со своими свиньями, сэр, в Баллишил, совсем недалеко от Калланина. В Калланине, сэр, я заскочил к Дэнни Малкахи и мы пропустили по рюмочке. Он тоже собирался на ярмарку. А потом пришёл Деннис Грейди, который тоже туда собирался. И вот, мы выпили еще по рюмочке, или, может быть, еще по несколько рюмочек. И потом мы отправились этим путем, он знаком только местным. Ну, сэр, это случилось, когда мы только добрались до этого места. Раздался жуткий грохот, который заставил нас всех остановиться. «Что это?» – спросил Дэн. «Это выстрел, – говорю я, – из вон того кирпичного дома». «Верно, – сказал Деннис, – больше неоткуда». – И мы смотрели друг на друга. «А что мы будем делать?» – спросил я. «А что мы можем? – заключил Дэн. – Это не наше дело». «Это так», – повторил Деннис, и мы пошли дальше. Может быть, это и было глупо, но вполне могло случиться, что джентльмены стреляли, чтобы развлечься или для чего-то еще. И.… в общем... и так... – мистер Шанахан почесал за ухом, – в общем... мы ушли.

– И вы помните, в какое время это было?

Ларри Шанахан перестал чесаться и зажал ухо между большим и указательным пальцами, сурово уставившись в пол своим единственным глазом, погрузившись в вычисления.

– Ну конечно, – сказал он, – должно быть... должно быть... давайте посмотрим... должно быть... – он поднял глаза, – может быть, половина третьего, а может быть чуть ближе к трем.

– И Мейн был на месте все время после двух, – заметил мистер Бойер, хлопнув себя кулаком по раскрытой ладони. – К этому все и сводится. Мы засекли его с точностью до минуты.

– У вас были с собой часы? – спросил Хьюитт.

– Кому нужны часы, сэр? Я сам все рассчитал. Домик в пяти милях от Калланина, и мы вышли только через полчаса после того, как часы на ратуше пробили двенадцать. Дорога заняла бы у нас два часа с небольшим, даже чуть больше, учитывая свиней, и неровную дорогу, и расстояние, и наше состояние после… перекуса.

Его глаз лукаво закатился, когда он произнес это.

– Я сам это рассчитал, сэр.

Тут появился констебль с еще двумя мужчинами. У каждого было обычное количество глаз, но в остальном они были очень близкими копиями мистера Шанахана. Они оба были в лохмотьях, и ни один не был похож на трезвенника.

– Дэн Малкахи и Деннис Грейди, – объявил констебль.

Рассказ мистера Дэна Малкахи ничем не отличался от версии мистера Ларри Шанахана, и рассказ мистера Денниса Грейди был таким же. Они все слышали выстрел, это было ясно. То, что Дэн сказал Деннису, и то, что Деннис сказал Ларри, не имело большого значения. Также все сходились на том, что этот день был вторником, когда проходила ярмарка. Но по поводу времени суток возникли разногласия.

– Выстрел был почти сразу после часу дня, – сказал Дэн Малкахи.

– Да как бы не так! – с презрением воскликнул Ларри Шанахан. – Надо было меньше тебе наливать! Это было в половине второго. К половине первого мы еще и не вышли из Калланина. Ну вы это слышали!

– Попрошу. Мы вышли минут через пять после одиннадцати.

– Что за глупости ты несешь, Дэн Малкахи. Было двенадцать часов, я посчитал.

– Думаю, ты посчитал неправильно. Я точно помню, что было одиннадцать.

– Вы оба все перепутали, – вмешался Деннис Грейди. – Мы вышли вот уж точно не в одиннадцать!

– Я удивляюсь тебе, Деннис Грейди; ты, должно быть, нажрался словно корова Керри, – и Малкахи, и Шанахан набросились на упрямого Грейди, и спор становился все более шумным, пока Хьюитт не остановил его.

– Хорошо, хорошо, – сказал он, – забудьте про время. Потом между собой договоритесь. А есть среди вас кто-то, кто помнит – не высчитывает, понимаете, а именно помнит – время, когда вы добрались до Баллишила? – фактическое время по часам – не предположение.

Ни один из троих не взглянул на часы в Баллишиле.

– Вы помните, как вернулись домой?

Они не помнили. Гости украдкой посмотрели друг на друга и вскоре расплылись в улыбке.

– Что ж! Я все понимаю, – добродушно сказал Хьюитт. – На этом, я думаю, все. Каждый из вас заслужил свои десять шиллингов.

И он передал деньги. Мужчины снова коснулись своих чубов, спрятали деньги и приготовились уходить. Когда они выходили, Ларри Шанахан отступил назад с загадочным видом и сказал шепотом:

– Может, джентльмены хотят, чтобы я принес клятву? Ну, насчет времени...

– О, нет, спасибо, – рассмеялся Хьюитт. – Мы верим вам на слово, мистер Шанахан.

И мистер Шанахан снова дернул себя за чуб и исчез.

– От них ничего, кроме путаницы, не добьешься, – раздраженно пробормотал мистер Бойер. – Это просто пустая трата времени.

– Нет, нет, это далеко не пустая трата времени, – ответил Хьюитт, – и не пустая трата денег. В одном мы убедились точно. Выстрел был во вторник. Миссис Херли просто не обратила внимания на звук, но эти трое мужчин были поблизости, и нет никаких сомнений, что они его слышали. Это единственное, в чем они согласны между собой. Они противоречат друг другу во всем остальном, но по этому поводу их версии сходятся. Конечно, я бы хотел, чтобы у нас было точное время, но с этим ничего не поделаешь. Как бы то ни было, даже хорошо, что они так сильно разошлись во мнениях. Двое из них, безусловно, ошибаются, а возможно, и все трое. В любом случае, мы не можем полагаться на время, названное этими тремя мужчинами, учитывая их состояние в тот день. К тому же у них не было причин запоминать точное время. Но если бы они вдруг смогли договориться о времени, мы могли бы совершенно сбиться с пути, приняв это за факт. А вот причин сомневаться в самом выстреле у нас нет. Когда три независимых свидетеля вместе слышат выстрел, это говорит о том, что он действительно был произведён. А теперь, я думаю, вам лучше сесть. Возможно, вам стоит занять себя чтением. Я собираюсь провести очень тщательный осмотр этого места, что, вероятно, наскучит вам.

Но мистер Бойер не думал ни о чем, кроме своего дела.

– Я не понимаю истории с окном, – сказал он, указывая пальцем на предмет своего беспокойства. – Абсолютно. Зачем было Майну входить и выходить через окно? Он ведь не был чужаком.

Хьюитт самым тщательным образом осмотрел всю поверхность пола, потолка, стен и мебели в гостиной. Подойдя к камину, он наклонился и осторожно поднял с решетки несколько листов обугленной бумаги. Он расположил их на подоконнике.

– Не могли бы вы поднести сюда ту маленькую ширму, – попросил он, – чтобы сквозняком не сдуло эти клочки горелой бумаги? Благодарю вас. Похоже на бумагу для писем, причем плотную бумагу для писем, так как пепел не рассыпается. Погода была прекрасная, и в этом камине уже давно не разжигали огонь. Эти бумаги были специально подожжены спичкой или свечой.

– Ох! Наверное, это письма, которые бедный юный Рюс писал утром. Но какой теперь от них прок?

– Возможно, никакого, но, возможно, они расскажут нам очень много. – Хьюитт внимательно изучал золу, стоя боком к подоконнику, чтобы на него падал свет. – Что ж, сказал он, – посмотрим, смогу ли я угадать адрес Рюса в Лондоне. 17, Маунтджой Гарденс, Хэмпстед. Я прав?

– Да. Вы его увидели? У вас получилось его прочитать? Покажите мне. – Мистер Бойер поспешил через комнату, нетерпеливый и взволнованный.

– Иногда представляется возможным прочитать слова на обугленной бумаге, – ответил Хьюитт, – как вы могли заметить. Конечно, при сжигании она сильно скрутилась и сморщилась, но это явно бумага для заметок с тисненым заголовком, который просматривается довольно четко. Очевидно, он привез с собой из дома какую-то записную книжку. Смотрите, видны только чернильные линии, перечеркивающие адрес, но больше ничего нет. В начале различимы буквы "Мо… д…", затем разобрать нельзя, и в конце последний штрих "М" и остальная часть слова "мама". Очевидно, он писал: ‘Моя дорогая мама". В этой строке написано ещё что-то, но оно совсем нечитаемо. ‘Мои дорогие мать и сестра’, возможно. Далее мы ничего не сможем разобрать. Первая буква скорее похожа на "М", но даже она нечеткая. Кажется, это было очень длинное письмо – несколько листов, но они слиплись при обугливании. Возможно, здесь больше, чем одно письмо.

– Дело ясное, – вздохнул мистер Бойер. – Бедный парень писал своим домашним, и, возможно, кому-то ещё, а Мейн, совершив преступление, сжег письма, потому что они могли противоречить его выдуманной истории об оспе.

Хьюитт ничего не ответил, но продолжил осмотр. Он поспешно провел рукой по каждой плоской поверхности в комнате. Затем он вошел в спальню и начал там осмотр такого же рода. Он изучил две кровати, расположенные в разных концах комнаты. Его острый взгляд не пропустил ни дюйма постельного белья. После спальни он направился в маленькую ванную, а затем в судомойню. Наконец он вышел на улицу и осмотрел каждую доску плотного забора, стоявшего в нескольких футах от окна гостиной, и вымощенную кирпичом дорожку, лежащую между ними.

Проделав всю работу, он вернулся к мистеру Бойеру.

– Вот занимательный факт, – сказал он. – Выстрел прошел навылет через тело Рюса, не задев ни одной кости, как бы не встретив серьезного сопротивления. Пуля была довольно крупная, как свидетельствует доктор О’Райли, и, следовательно, в патроне должен был быть большой заряд пороха. Пройдя сквозь спину Рюса, она, должно быть, задела еще что-то в этом замкнутом пространстве. И все же нигде – ни на потолке, ни на полу, ни на стене, ни на мебели – я не могу найти ни следа пули, ни самой пули.

– От самой пули Мейн мог бы легко избавиться.

– Да, но не от оставленной пулей отметки. Да и вряд он бы смог незаметно достать пулю, если бы она застряла в одном из предметов этой специфичной обстановки. Просто оглянитесь. Куда могла попасть пуля в этом месте, не оставив никакого следа?

Мистер Бойер огляделся.

– Вы правы, – задумался он, – никуда. Если только окно не было открыто и пуля не вылетела через него.

– Тогда она, должна была попасть в забор или кирпичную кладку возле него, но на них нет никаких следов пули, – возразил Хьюитт. – Как бы высоко не подняли створку, пуля не могла перелететь через забор, не попав сначала в окно. В спальне стрелять точно не могли. Иначе мистер Шанахан и его друзья не только услышали бы выстрел, но и увидели его, а этого не произошло.

– Что же это значит?

– Я думаю так: либо Рюс был застрелен где-то в другом месте, а потом его тело привезли сюда, либо предмет, в который попала пуля – чем бы он ни был, вынесли из дома.

– Думаю, так и было. Это просто еще одна улика, уничтоженная Мейном, вот и все. Насколько же чудовищно продуманы его планы. Но теперь каждая пропавшая улика только больше говорит против него. Одного тела достаточно, чтобы вынести ему приговор.

Хьюитт задумчиво оглядывал комнату.

– Я думаю, мы пригласим сюда миссис Херли, – сказал он. – Она должна заметить, если чего-то не хватает. Констебль, не могли бы вы попросить миссис Херли подойти сюда?

Миссис Херли отозвалась сразу же, и ее провели в гостиную.

– Просто осмотритесь, миссис Херли, – сказал Хьюитт, – в этой комнате и в остальных, и скажите мне, не пропало ли чего-нибудь. Какого-нибудь предмета, который был здесь утром того дня, когда вы в последний раз видели мистера Рюса.

Она задумчиво провела взглядом по всей комнате.

– Конечно, сэр, – сказала она, – здесь все такое же, как тогда. Ее взгляд остановился на каминной полке, и она тут же добавила: – Ну, только кроме часов.

– Кроме часов?

– Ну конечно, здесь были часы. В то утро они стояли на той же каминной полке, что и всегда.

– Что это были за часы?

– Просто обычные круглые часы в металлическом корпусе – американские, так сказать. Были точные, почти как мои.

– Вы говорите, это действительно было точное время?

– Да-да, сэр. Они неделями ни отставали ни на минуту от моих.

– Спасибо, миссис Херли, большое спасибо, этого достаточно, – воскликнул Хьюитт с некоторым волнением в голосе. Он повернулся к мистеру Бойеру и объявил: – Мы должны найти эти часы. Вот вам и объяснение, почему нигде нет следа выстрела. Помогите мне найти их. Следите за неплотно прилегающими досками.

– Я думаю, он просто забрал их с собой.

– Возможно, револьвер, но это маловероятно. Главное – это часы. Это улика!

Хьюитт выскочил на улицу и торопливо обошел коттедж, оглядывая по сторонам прилегающую местность. Вскоре он вернулся.

– Нет, – сказал он, – я все-таки думаю, что они в доме.

Он постоял мгновение и задумался. Затем он направился к камину и швырнул решетку на пол. По всей кладке очага тянулась глубокая трещина.

– Смотрите! – воскликнул он, указывая на нее. Он взял щипцы и одной ногой приподнял камень так, чтобы обхватить его пальцами. Затем он вытащил его и бросил на линолеум, покрывавший пол. В пространстве под ним лежали большой револьвер и обычные круглые никелированные часы, по словам миссис Херли, американские. – Смотрите сюда! – позвал всех Хьюитт. – Смотрите сюда! – он встал и выложил предметы на каминную полку. Стекло циферблата было разбито вдребезги, а в самом циферблате зияла дыра. Несколько секунд Хьюитт, не шелохнувшись, рассматривал часы, а затем повернулся к мистеру Бойеру. – Мистер Бойер, сказал он, – мы ужасно несправедливо обошлись с мистером Стэнли Мейном. Бедный молодой Рюс покончил с собой. Есть неоспоримое доказательство, – и он указал на часы.

– Доказательство? Как? То есть? Это глупость! Ерунда! Нелепица! Если Рюс совершил самоубийство, зачем Мейну идти на все это и лгать про оспу? Более того, зачем он убежал?

– Мистер Бойер, я расскажу вам все через минуту. Но сначала об этих часах. Помните, Мейн сверял свои часы по часам ратуши Калланина, и часы миссис Херли точно совпали. Что мы и проверили сегодня по моим часам. Часы миссис Херли полностью совпадают с часами ратуши. А эти часы всегда шли в такт с часами миссис Херли. Мейн вернулся ровно в два. Посмотрите на время на этих часах – время, когда пуля остановила их.

Было без трех минут час.

Хьюитт взял часы, отвинтил механизм намотки и быстро снял заднюю крышку, открыв внутренний механизм.

– Смотрите, – сказал он, – пуля прочно застряла между шестеренками, и от удара ее расщепило. Сами шестеренки полностью разрушены. Центральная ось, на которой расположены стрелки, согнута. Смотрите! Стрелки ни при какой возможности не могут больше шевелиться. Эта пуля попала в ось и зафиксировала стрелки часов точно на том времени, когда умер Элджернон Рюс. Посмотрите на пружину. Она разогнута меньше, чем наполовину. Доказательство того, что часы шли, когда в них попал выстрел. Мейн покинул Рюса живым и невредимым в половине десятого. Он вернулся только в два – когда Рюс был мертв уже больше часа.

– Но к чему тогда все это! Как насчет лжесвидетельства и побега?

– Позвольте мне рассказать вам всю историю, мистер Бойер, какой я ее предполагаю. Бедный юный Рюс был, как вы мне сказали, в плохом состоянии здоровья – основательно истощен, насколько я помню. Вы рассказывали о его помолвке и смерти невесты. Это очевидно сказалось на его психическом состоянии. Итак. Он весь в тяжких размышлениях. Он собрался уехать, сменить обстановку, найти новое занятие. Его близкий друг Мейн привозит его сюда. Возможно, поначалу отдых производит положительный эффект, но через некоторое время он становится однообразным, и снова наступает тоска. Я не знаю, известно вам это или нет, но факт, что четыре пятых всех людей, страдающих меланхолией, имеют суицидальные наклонности. Возможно, Мейн не знал об этом, иначе он не оставил бы друга одного так надолго. Во всяком случае, Рюс остался один и воспользовался случаем. Он пишет записку Мейну и длинное письмо своей матери – ужасное, душераздирающее письмо, с описанием всех душевных мук, которые и привели его к смерти – возможно, с примесью религиозной мании, пророчествуя себе заслуженный ад в загробной жизни. Сделав это, он встает из-за стола, за которым писал, и, повернувшись спиной к камину, стреляет в себя. Там он и лежит, пока Мейн не возвращается час спустя. Мейн обнаруживает, что дверь закрыта, и никто не отзывается на его стук. Он подходит к окну гостиной, заглядывает в него и, скорее всего, видит тело. Как бы то ни было, он отодвигает задвижку своим ножом, открывает окно и залезает внутрь, а потом понимает, что произошло. Он конечно же шокирован. Это ужасно. Что он может сделать? Мать и сестра бедного Рюса души в нем не чают. Потом мы знаем, что мать – инвалид с больным сердцем. Позволить ей увидеть это ужасное письмо, значило бы убить ее. Он сжигает письмо, как и записку, адресованную ему. Затем его осеняет идея. Даже без письма известие о самоубийстве сына, вероятно, убьет бедную леди. Можно ли помешать ей узнать об этом? О его смерти она должна узнать – это неизбежно. Но можно преподнести ее по-другому. Разве нельзя было придумать безобидную ложь? И тогда он решился на подобные махинации. Никто, кроме него самого, не знает о них. Он врач, обладающий подходящей квалификацией и уполномоченный выдавать свидетельства о смерти. Более того, в окрестностях свирепствует эпидемия оспы. Что может быть проще, если все верно организовать, назвать причиной смерти оспу? Никому не пришло бы в голову слишком тщательно изучать труп больного оспой. Он решает провернуть это. Он пишет письмо миссис Рюс, в котором сообщает, что у ее сына болезнь, и запрещает миссис Херли приближаться к этому месту, угрожая заражением. Он моет пол – видите, здесь линолеум, и пятна были свежими, – сжигает одежду, очищает и перевязывает рану. На каждом этапе он применяет свои медицинские знания. Он прячет разбитые часы и пистолет с глаз долой, под камин. Одним словом, все получается довольно ловко. Должно быть, он пережил несколько ужасных дней. Ему и не приходит в голову, что он вырыл глубочайшую яму самому себе. Вы подозрительны и заявляетесь к нему. Возможно, в довольно безапелляционной манере вы говорите ему, насколько подозрительным было его поведение. И тогда он осознает безвыходность своего положения. Он все понимает. Намеренно, по собственной инициативе, он уничтожил все свидетельства самоубийства. Не остается никаких доказательств, что Рюс не умер естественной смертью, кроме тела, которое вы собираетесь выкопать. Теперь он вспоминает (точнее, вы напоминаете ему), что он единственный человек, кому выгодна смерть Рюса. И есть застреленное тело, есть ложное свидетельство о смерти, лживые письма и рассказы соседям. Он сам уничтожил все доказательства самоубийства. Все, что осталось, указывает на подлое убийство и на него, как на убийцу. Вы все еще удивляетесь его бегству? Что еще мог предпринять этот бедняга?

– Ну да, ну да, – задумчиво ответил мистер Бойер, – это, конечно, кажется очень правдоподобным. Но все же, история так маловероятна.

– Но посмотрите на вероятность. Вот эти часы. Опровергните, если у вас получится. Можно ли найти лучшее алиби? Мог ли Мейн стрелять в Рюса здесь, и одновременно быть на полпути между этим домом и Калланином? Помните, миссис Херли видела, как он возвращался в два, и она ожидала его в течение часа и могла видеть больше, чем на полмили вверх по дороге.

– Хорошо, я вынужден признать вашу правоту. И что нам теперь делать?

– В первую очередь, заставить Мейна вернуться. Я думаю, что для начала нам следует дать объявление. Напишем: «Доказано, что Рюс умер более чем за час до вашего прихода. Установлено точно. Требуются свидетельства», или что-то в этом роде. И мы должны воспользоваться телеграфом. Полиция, без сомнения, уже ищет его. Тем временем я поищу его следы.

Объявление сработало уже в течение двух дней. Действительно, Мейн впоследствии сказал, что, когда прошел первоначальный шок, он сомневался, не стоит ли вернуться и попытаться доказать свою невиновность. Он не мог ни вернуться домой за деньгами, ни обратиться в свой банк из-за страха перед полицией. Он случайно наткнулся на объявление, когда искал в газете новости об этом деле, что и помогло ему определиться. Его изложение событий было точно таким, как ожидал Хьюитт. Его единственной мыслью до того, как мистер Бойер впервые приехал в коттедж, было скрыть реальные факты и пощадить чувства миссис Рюс и ее дочери. И только когда этот джентльмен так ясно указал ему на весь ужас его положения, он осознал в какую ситуацию попал. То, что его опасения за жизнь миссис Рюс были оправданны, доказывает тот факт, что бедная пожилая леди пережила сына всего на месяц.

Эти события произошли некоторое время назад, ведь мисс Рюс уже почти три года зовется миссис Стэнли Мейн.

1

Прошло уже несколько лет с того момента, когда жюри коронера рассматривало случай самоубийства и перед которым Мартин Хьюитт давал показания о смерти покойного, подтверждая то, что он покончил с собой. Общественность получила некоторую довольно убедительную информацию из газетного отчёта, но никто не узнал всю историю трагедии, приведшей к самоубийству, о котором так быстро забыли.

Время, которое я описываю, было началом профессиональной карьеры Хьюитта – вскоре после того, как он покинул контору мистера Креллана, и задолго до того, как мы с ним познакомились. В то время ещё немногие полицейские знали его и его способности. Расследование этого случая привело его однажды утром в район, который сейчас называется «Та сторона Лондона», и включает Западный Хэм и прилегающие к нему улицы. В описываемое время, однако, эта местность была не похожа на то, как она выглядит сейчас, потому что улицы ещё не были застроены мрачными домами, и вокруг было больше открытого пространства, чем зданий.

У Хьюитта было дело к районному полицейскому хирургу, который, как оказалось, был вынужден оставить свой завтрак из-за вызова к пациенту. Хьюитт отправился по его следам и встретил его, возвращающегося с вызова. Они шли рядом, когда вдруг увидели девушку, похожую на служанку, выбегающую из боковой двери последнего дома на этой улице – дома, немного большего размера и более претенциозного, чем другие дома в этом ряду. Почти сразу же из парадной двери показался полисмен, и, увидев бегущую девушку, криком попросил Хьюитта и его спутника остановить её. Хьюитт это и сделал, приняв девушку в свои объятья и, развернув её, отправил обратно.

– Всё в порядке, – сказал он. – Убегая, вы ничего не добьётесь.

Но девушка дрожала и всхлипывала, говоря при этом:

– Нет, нет, я боюсь. Мне это не нравится, сэр. Это ужасно. Я не могу остаться здесь.

Это была крупная девушка с угрюмым лицом, густыми бровями и довольно суровым выражением лица, которое делало её нервное возбуждение и слёзы ещё более заметными.

– Что случилось? – спросил полицейский хирург, подойдя к дверям дома, – у девушки проблема?

Полисмен прикоснулся к своему шлему.

– На этот раз, – сказал он, — это убийство. Я послал за инспектором и за вами, и, конечно, я не мог позволить кому-либо покинуть дом, пока не передам дело инспектору. Пошли, – продолжил он, обращаясь к девушке, – прекрати это всё. Должен сказать, это плохо выглядит.

– Где тело? – спросил хирург.

– Передняя комната на втором этаже, сэр, перед спальней. Капитан корабля, как мне сказали. Горло жутко перерезано.

– Пойдем, – сказал хирург, поднимаясь по ступеням. – Вы тоже, Хьюитт. Вы можете заметить что-нибудь, что поможет, если дело окажется трудным.

Они вошли вместе в комнату, и, действительно, картина, которая предстала перед ними, способна была повергнуть в бегство любую служанку. Тело полностью одетого человека лежало между камином и столом, расположенным в середине комнаты, вся комната была перевёрнута вверх дном, ящики стола лежали рядом с высыпанным содержимым, всюду были разбросаны бумаги. На столе стояли бутылка и стакан.

– Очевидно, ограбление, – заключил хирург, наклоняясь к телу. – Видите, карманы вывернуты, часы и цепочка оторваны, хотя зажим остался в пуговичной петле.

– Да, – ответил Хьюитт, – похоже на то.

Он окинул взглядом комнату, и начал внимательно рассматривать печку и вентиляционное отверстие. Сыщик очень аккуратно закрыл верхнюю задвижку, и при помощи лежавшего на столе пера сдвинул остатки обугленных обрывков бумаги на каминную лопатку. Он отнёс их к подоконнику, поближе к свету из окна и тщательно изучил, сделав несколько заметок в своей записной книжке. Затем Хьюитт снял стекло с одного из украшений на каминной полке и накрыл им эти кусочки.

– Есть кое-что, что может пригодиться полиции, – заметил он, – или нет, смотря по обстоятельствам. В любом случае, оно здесь, в безопасности от сквозняков, если оно им понадобится. Один из обрывков трудно идентифицировать, но второй, как мне кажется, был чеком.

Хирург закончил свой быстрый осмотр, и поднялся на ноги.

– Очень глубокая рана, – сказал он, – нанесённая сзади, я думаю, когда он сидел в своём кресле. Мгновенная смерть, несомненно, и он был мёртв, как я считаю, от семи до восьми часов. В постели не спали, как вы видите. Сам он определённо не мог нанести себе эту рану.

– Нож, – добавил Хьюитт, – или унесен, или спрятан. Но вот и инспектор.

Инспектор не был знаком с Хьюиттом, и вопросительно посмотрел на него, пока хирург не представил его ему и не упомянул его профессию. После этого он сказал, нехотя приспосабливаясь к новым обстоятельствам:

– Хорошо, доктор, раз уж он ваш друг. Небольшая тренировка для вас, мистер Хьюитт?

– Да, – скромно ответил Хьюитт. – К сожалению, у меня нет никакого опыта работы в полиции, и я надеюсь чему-нибудь научиться. А также я, может быть, могу вам помочь.

Не похоже было, что инспектор посчитал это очень вероятным, но он проследовал в дом и потребовал от констебля полного доклада. Он также привёл с собой ещё одного человека, которого приставил охранять дверь. К этому времени, несмотря на небольшое количество жителей в округе, снаружи стали собираться мальчишки.

История полисмена была проста. Обходя свой участок, он откликнулся на зов трёх женщин, которые прислонили лёгкую лестницу к раме окна. Они боялись, что что-то случилось с обитателем этой комнаты, так как они не могли до него достучаться, а дверь в комнату была заперта. Поэтому они притащили лестницу, но никто из них не осмеливался заглянуть в окно. Не мог бы полисмен это сделать? Тот влез на лестницу, посмотрел в окно и увидел то, что можно было увидеть. После этого, по настоятельным просьбам женщин, он вошёл в дом, взломал дверь комнаты, и обнаружил уже холодный труп. Он сразу сообщил об этом женщинам, и предупредил их, что любые их слова могут быть использованы в суде, как свидетельства. Владелица дома, вдова, которая назвалась миссис Бекл, сказала, что имя покойника было Эйбл Пуллин, он был капитаном торгового флота, снимал эту комнату только с конца прошлой недели, когда вернулся из рейса. Насколько ей было известно, никого чужого в доме не было с момента, когда она последний раз видела Пуллина накануне вечером. Единственный (кроме Пуллина), выходивший из дома жилец был мистер Фостер, тоже моряк, но последнее время безработный. Он ушёл примерно за час до того, как было обнаружено убийство, раньше, чем обычно, и без завтрака. Это было всё, что знала миссис Бекл, и в доме находились только ещё два человека – служанка и мисс Уокер, школьная учительница. Они ничего не знали, но мисс Уокер очень торопилась в школу, что ей не было позволено до прибытия инспектора.

– Хорошо, – сказал инспектор, – вы уверены, что дверь была заперта?

– Да, сэр, на ключ.

– Ключ был в замке?

– Нет, сэр, я не видел никаких ключей.

– Окно закрыто, как сейчас?

– Да, сэр, ни к чему не прикасались.

Инспектор подошёл к окну и открыл его. Это было окно в деревянной фрамуге, запирающееся обычной задвижкой с тяжёлой рукояткой. Он только выглянул в окно, после чего решил его захлопнуть. Рама свободно повернулась на петлях, ударилась о фрамугу и задвижка сработала снаружи, в результате чего окно осталось открытым. Хьюитт это заметил, подошёл к окну и аккуратно закрыл его, взглянув при этом на подоконник.

Инспектор быстро осмотрел одежду на теле покойного, после чего заметил:

– Странное дело с ключом. Дверь была заперта, но ключа в комнате нет. Похоже, что дверь была заперта снаружи.

– Возможно, – предположил Хьюитт, – остальные ключи от комнат на этом этаже подойдут к замку? Это довольно обычно в такого рода домах.

– Верно, – согласился инспектор с выражением учителя, одобряющего слова ученика, – мы посмотрим.

Они пересекли площадку и подошли к ближайшей двери. В неё был вделан круглый латунный замок, явно установленный недавно.

– Йельский замок, – сказал инспектор, – не годится.

Они прошли к третьей двери, которая была широко открыта.

– Похоже, что это комната мистера Фостера, – заметил инспектор, – а вот и ключ внутри.

Они попробовали этот ключ в замке двери капитана Пуллина, и он подошёл с точностью.

– Ага! – воскликнул инспектор, – вы видите!

Хьюитт задумчиво покивал. В этот момент он почувствовал, что кто-то стоит позади него, и этот кто-то бесшумно двигался. Он обернулся и увидел жеманную женщину небольшого роста, с надутыми губками и высокомерным выражением лица, которая не обратила ни малейшего внимания на него и обратилась к инспектору.

– Я была бы счастлива узнать, с вашего позволения, – сказала она, – когда я могу покинуть этот дом и вернуться к своим обязанностям. Моя школа открыта уже три четверти часа, и я не могу понять, почему меня здесь задерживают.

– Мне очень жаль, мэм, – ответил инспектор, – это моя обязанность. Возможно, мы вскоре вас отпустим. А пока мы рассчитываем на вашу помощь. Вы, конечно, не обязаны ничего рассказывать, но если вы так поступите, мы возьмём это на заметку. Вы не слышали никакого странного шума ночью?

– Ничего вообще. Я пошла спать в десять часов и вскоре заснула. Я вообще ничего не знаю об этом ужасном происшествии, и намереваюсь покинуть этот дом, как можно быстрее.

– Была ли у вас возможность наблюдать привычки или манеры мистера Пуллина? – спросил Хьюитт.

– Нет. Я его не видела. Но я могла слышать его весьма часто, и его язык был не из тех, которые я могла бы терпеть. Он, казалось, заполнял весь дом своим грубым поведением, и часто бывал пьян. Я уже говорила миссис Бекл, что если его присутствие в доме будет продолжаться, то моё прекратится. Я действительно вообще избегала его и ничего о нём не знаю.

– Знаете ли вы, как он попал в этот дом? Был ли он знаком раньше с миссис Бекл или кем-нибудь ещё в доме?

– Это мне тоже неизвестно. Но миссис Бекл, мне кажется, его знала. Собственно говоря, я иногда думала, что между ними существует какая-то таинственная связь, однако я не знаю, какого характера. Я действительно не могу понять хозяйку дома, продолжающую терпеть такого неудобного жильца.

– Вы, конечно, были больше знакомы с мистером Фостером?

– В общем, да. Он живет здесь намного дольше. Его легче выносить, чем капитана Пуллина, хотя и он не всегда бывает трезв. И они не любили друг друга.

Инспектор насторожился:

– Вы говорите, они друг друга не любили, мэм? А почему?

– О, я точно не знаю. Мне кажется, мистер Фостер хотел одолжить денег, или что-то в этом роде. Он говорил, что у капитана Пуллина куча денег, и что однажды он намеренно утопил судно. Я, конечно, не знаю, всерьёз он это говорил или нет.

Хьюитт внимательно взглянул на неё:

– Вы когда-нибудь слышали, чтобы его называли капитаном Пуллином с «Эгрета»?

– Нет, я никогда не слышала названия какого-либо судна.

– Ещё только один момент, мисс Уокер, – обратился к ней инспектор, – и боюсь, я должен настоять на этом перед вашим уходом. Это чистая формальность, конечно. Но я прошу позволить мне осмотреть вашу комнату – я ничего не буду трогать.

Мисс Уокер встряхнула головой.

– Хорошо, – сказала она, поворачиваясь к двери с йельским замком и вынимая ключ. – Прошу.

И она распахнула дверь. Инспектор вошёл в комнату и бегло осмотрел её.

– Этого достаточно, спасибо, – сказал он, – прошу прощения, что задержал вас, и я думаю, что вы можете идти. Вы ведь сегодня не съедете с этой квартиры, я надеюсь?

– Нет, боюсь, что это мне не удастся. До свидания.

Когда она исчезла внизу, инспектор заметил шутливым тоном:

– Мы можем не принимать её в расчёт. Её сил не хватит, чтобы перерезать горло курице.

В этот момент мисс Уокер показалась снова и попыталась вынуть свой зонтик из стояка – тяжелого и высокого предмета мебели. Однако рёбра зонтика застряли между стояком и стенкой, и мисс Уокер одной рукой спокойно приподняла стояк и высвободила зонтик.

– Где были мои глаза! – воскликнул инспектор, – она немного сильнее, чем выглядит.

На лестничную площадку вышел хирург.

– Сейчас пошлю за людьми, чтобы забрали тело, – сказал он, – я уже увидел всё, что хотел. Вы не видели хозяйку?

– Нет. Думаю, что она внизу.

Они спустились на первый этаж и нашли миссис Бекл в задней комнате, очень взволнованную, хотя она и не была похожа на женщину, которую что-либо может обеспокоить. Она была худой, жёсткой и несгибаемой – качества, приобретаемые долгой и одинокой борьбой с бедностью. Поначалу она была не очень разговорчива. Капитан Пуллин останавливался у неё и раньше. Вчера вечером он никуда не уходил, и отправился спать около половины двенадцатого, ещё через четверть часа пошли спать все остальные, и дом был заперт на ночь. Передняя дверь была закрыта на засов, и утром всё было заперто. Никаких посторонних в доме за последние несколько дней не было. Единственным человеком, покинувшим дом до обнаружения убийства, был мистер Фостер, и он ушёл, когда встала только служанка. Это было необычно, потому что, как правило, он завтракал перед уходом. Она считает, что служанка испугалась, из любопытства заглянув в комнату капитана после того, как дверь была взломана, и была настолько потрясена открывшейся картиной, что выбежала из дома. Она всегда была добросовестной работницей, хотя и с мрачным характером.

Инспектор задал ещё несколько уточняющих вопросов о мистере Фостере, и хозяйка нехотя сказала, что, по её мнению, у него было очень мало денег. Он был уволен с предыдущего своего судна за невыполнение обязанностей, и не придерживался трезвости, и в результате не мог найти себе другое судно. Она также призналась, что он задолжал ей значительную сумму за жильё, но у него было достаточно одежды и навигационных инструментов, чтобы с лихвой покрыть долг.

Хьюитт наблюдал за миссис Бекл очень внимательно, и вдруг неожиданно спросил:

– Как долго вы были знакомы с мистером Пуллином?

Миссис Бекл на секунду замерла, потом посмотрела с подозрением на Хьюитта.

– О, – ответила она, – я знала его довольно давно.

– Семейные связи, конечно? – Хьюитт всё ещё пристально глядел на миссис Бекл.

Миссис Бекл посмотрела на инспектора, потом снова на Хьюитта, уголки её губ скривились. Она села и подпёрла голову рукой.

– Ладно, вижу, что я должна в этом признаться, хотя до сих пор я старалась это скрыть, – устало сказала она. – Он был мужем моей сестры.

– Безусловно, как вам уже сказали, вы не обязаны рассказывать обо всем, но чем больше информации мы получим, тем нам легче будет найти убийцу вашего шурина.

– Нет, я ничего не имею против. Это был плохой день, когда он женился на моей сестре. Он убил её – не мгновенно, нет, чтобы его не повесили за это, но своей постоянной жестокостью и голодной жизнью. Я его ненавидела! – воскликнула она, с внезапной страстью, которую тут же подавила.

– И вы позволяли ему жить у вас?

– О, я не знаю. Я его боялась, а он являлся, когда хотел, и вёл себя по-хозяйски в доме. Я не могла от него избавиться, и он отпугивал других моих жильцов. – Она внезапно снова вспыхнула. – Разве этого недостаточно, чтобы привести кого угодно в отчаяние? Неужели вас это удивляет?

Она снова с усилием взяла себя в руки, а Хьюитт с инспектором обменялись взглядами.

– Если я не ошибаюсь, он был капитаном судна «Эгрет», верно? – спросил Хьюитт. – Потонувшего в Тихом океане около года назад?

– Да.

– Насколько я припоминаю, единственными спасшимися были он и местный парень, канак?[1]

– Да, спаслись только двое. И он был единственным, кто вернулся в Англию.

– Понятно. И мне кажется, тогда были слухи, что он не очень пострадал из-за того случая? Опять-таки, это были только слухи, которые могли не иметь никаких оснований.

– Да, – ответила миссис Бекл. – Я всё об этом знаю. Говорили, что судно было потоплено нарочно ради страховки. Но это не было правдой, иначе с чего бы страховая компания выплатила деньги? А из того, что я знаю сама, это не могло случиться. Эйбл Пуллин был достаточно мерзким негодяем, я знаю, но он бы позаботился о том, чтобы ему хорошо заплатили.

– Да, конечно. Но говорили, что так оно и было.

– Ничего подобного. Он явился сюда, как обычно, как только вернулся в Англию, и пока не нашёл новую работу, у него не было ни гроша. Я вынуждена была его содержать, поэтому я знаю. И он был трезв почти всё время, так как у него не было денег на выпивку. Вы думаете, если слухи были правдивы, он бы сидел без денег и не заставил владельцев и их партнёров заплатить или хотя бы предоставить ему новое судно? Только не он. Я слишком хорошо его знаю.

– Да, несомненно. Он только что вернулся из рейса, в который ушёл сразу после той истории?

– Да, с брига «Иоланта». Меньшее судно, чем он командовал обычно, и другие владельцы.

– Было ли у него много денег в этот раз?

– Нет. Он купил себе золотые часы и цепочку за границей, у него был перстень и несколько фунтов, кое-какие инструменты, и это всё, не считая одежды.

– Ну, это всё украдено, – сказал инспектор. – А у вас что-нибудь пропало?

– Нет.

– А у других жильцов?

– Нет, ни у кого.

– Очень хорошо, миссис Бекл. Мы теперь поговорим со служанкой, а потом я попрошу вас осмотреть весь дом с нами.

Служанку звали Сара Таффс. Она уже пришла в себя, и теперь была мрачной и неразговорчивой. Она ничего не хотела говорить.

– Вы сказали, что я не обязана говорить, если не хочу, и я не хочу.

Заявив это, она только и повторяла эту фразу. Один раз, однако, в ответ на вопрос о Фостере, она со злостью ответила:

– Если вас интересует мистер Фостер, вы его не найдёте. Он джентльмен, и я не собираюсь ничего вам говорить.

И это было всё.

Затем миссис Бекл провела инспектора, хирурга и Хьюитта по дому. На первом этаже и на лестнице всё было в идеальном порядке. Лестница, видимо, была подметена ещё до обнаружения преступления. Тем не менее Хьюитт и инспектор тщательно её осмотрели. На верхнем этаже помещались только две маленькие комнаты, которые были спальнями миссис Бекл и Сары Таффс. Ничего не пропало, и всё там было в порядке.

Второй этаж состоял из комнаты убитого, комнат мисс Уокер и мистера Фостера. Они уже видели комнату мисс Уокер, и теперь настало время проверить комнату Фостера.

Она показала неряшливые привычки своего жильца – всё содержимое комнаты было в полном беспорядке. Постельное бельё валялось на полу, стул был опрокинут. Хьюитт осмотрел комнату, и заметил вслух, что он нигде не видит висящей одежды.

– Нет, – ответила миссис Бекл, – последнее время он держал всё в сундуках.

– Сколько у него было сундуков? – спросил инспектор, – только два?

– Да, это всё.

Инспектор остановился и попробовал приподнять крышки сундуков.

– Оба заперты, – сказал он, – но я думаю, что при данных обстоятельствах мы вправе заглянуть в них.

Он вытащил связку ключей, но, перепробовав их все, открыть замки не смог. Тогда Хьюитт очень осторожно покрутил внутри замка спичкой, потом добыл из кармана небольшой крючок, и после некоторых усилий открыл оба замка и поднял крышки сундуков.

Миссис Бекл издала недоумённое восклицание, и инспектор посмотрел на неё с некоторым любопытством. В сундуках не было ничего, кроме кирпичей.

– Ага, – сказал инспектор, – мне приходилось видеть подобные сундуки с одеждой и раньше. Обычно у людей, которые не платят по счетам в отеле и подобных им. А вы, кстати, очень хороший взломщик, мистер Хьюитт. Я никогда не видел, чтобы замки открыли так быстро и чисто.

– Но я знаю, что у него было полно одежды, – запротестовала миссис Бекл, – я её видела!

– Может быть, очень может быть, – ответил инспектор. – Но сейчас её нет, и нет мистера Фостера.

– Но… но служанка не говорила, что у него были с собой узлы, когда он уходил сегодня?

– Нет, не говорила, но и не говорила, что их не было, верно? Она не желала вообще о нём говорить, и точка. Но даже если предположить, что он не забирал одежду сегодня, то это ни о чём не говорит. Одежда исчезла, а тот, кто планирует такого рода дело, – инспектор указал на дверь капитана, – избавится от неё раньше, чтобы ничто не мешало ему удрать после этого. Нет, мне кажется, что всё теперь ясно, и боюсь, что мистер Фостер – тот, кто нам нужен. В любом случае, я не хотел бы быть на его месте.

– Я тоже, – согласился Хьюитт. – Уликами подобного рода трудно пренебречь.

– Идёмте, миссис Бекл, – пригласил её инспектор, – вы не могли бы пройти в переднюю комнату с нами? Тело прикрыто ковром.

Ей не хотелось идти, это было видно. Однако она собралась с силами и последовала за мужчинами. Она бросила недоверчивый взгляд через дверь туда, где лежало тело, и решительно от него отвернулась.

– Его часы и цепочка пропали, вместе с тем, что было в его карманах, – сказал инспектор, – но вы, кажется, упоминали перстень?

– Да, массивный золотой перстень.

– Его тоже нет. Всё перевёрнуто вверх дном, и, наверное, что-то ещё украдено. Вы ничего не замечаете?

– Да, – ответила миссис Бекл, осматриваясь, но избегая смотреть в сторону накрытого ковром тела, – на каминной полке стоял секстант, это была его собственность, и он хранил ещё несколько инструментов в том ящике. – Она указала на один из опрокинутых ящиков, лежащих на полу. – Похоже, что они тоже исчезли. Ещё была небольшая модель корабля из слоновой кости, наверное, дорогая, её тоже нет. Не знаю насчёт его одежды – кое-что может быть украдено, а может, и нет.

Она подошла к кровати и подняла покрывало.

– О, и простынь тоже нет!

– Обычное дело, – заметил инспектор, – завернуть добычу в простыню – очень удобно. Что ещё пропало?

Хозяйка осмотрелась ещё раз и сказала с сомнением:

– Нет-нет, я не думаю. О, да! – вдруг добавила она, – дядюшкин крюк!

– О, – сказал инспектор с некоторым юмором, – он забрал дядюшкин крюк вместе со своим? Как выглядел дядюшкин крюк?

– Он не имел никакой ценности, – начала объяснять миссис Бекл, – но я хранила его как память. – Мой двоюродный дедушка, который умер много лет назад, тоже был капитаном судна. Он потерял левую руку в несчастном случае, и на её месте носил крюк, который сделали для него на его судне. Это был железный крюк, ввинченный в деревянное основание. Когда он последний раз заболел, он снял его и дал мне, чтобы я его хранила, пока он не выздоровеет. Однако он уже не выздоровел, а я с тех пор его хранила. Он висел на гвозде сбоку от каминной трубы.

– Доктор, есть ли какие-нибудь раны на теле, которые могли бы быть причинены крюком? – спросил инспектор.

– Нет никаких ран, кроме одной.

– Ладно, – проговорил инспектор, направляясь к двери, теперь мы должны разыскать Фостера, это понятно. Я этим займусь. Вы послали за людьми, чтобы забрать тело, да, доктор? Хорошо. Миссис Бекл, я надеюсь, у вас нет причин отправлять вашу прислугу из дому по каким-нибудь делам?

– Я, конечно, могу держать её в доме, – ответила хозяйка, – хотя это будет неудобно.

– Тогда держите её в доме. Мы не должны терять её из виду. Я оставлю двух человек здесь, конечно, и я им скажу, что она не должна покидать дом.

Хьюитт с хирургом спустились по лестнице и расстались у двери.

– Я вернусь завтра утром, – сказал Хьюитт, – по поводу того другого дела, о котором я вам говорил. Вы будете на месте?

– Ну, – ответил доктор, – в любом случае вам скажут, как меня найти. До свидания.

– До свидания, – ответил Хьюитт, и остановился. – Я весьма признателен вам за разрешение осмотреть этот дом, – сказал он. – Кстати, я не знаю, что думает об этом инспектор, но полагаю, то, что заметил я, должно быть очевидно и для него, хотя он, конечно, будет осторожен в обсуждении этого в присутствии посторонних вроде меня. И если дело в этом, с моей стороны будет неуместно что-либо советовать, особенно поскольку он кажется очень уверенным в себе. Но если у вас будет возможность поговорить с ним, обратите его внимание на две вещи – полусгоревший кусок бумаги, который я извлёк из камина, и пропавший крюк. Я думаю, что они имеют большое значение в этом деле. У меня сегодня будет час-другой свободного времени, и я немного порасспрашиваю в городе. Если узнаю что-нибудь, завтра вам об этом расскажу.

– Очень хорошо, я буду вас ждать. До свидания.

Хьюитт не пошёл прямо на железнодорожную станцию. Он прошёлся вдоль ряда домов и осмотрел тропинки, ведущие от них в сторону близлежащих лугов. Затем он выбрал тропинку, ведущую к станции. Примерно через сотню ярдов тропинка привела его к глубокой канаве с высокой живой изгородью за ней. Тропа шла вдоль канавы некоторое время, и потом пересекла её. Хьюитт остановился и задумчиво посмотрел на канаву, после чего бодрым шагом пошёл дальше.

Вечерние газеты в этот день были заполнены историей о таинственном убийстве капитана корабля в Западном Хэме, и на следующее утро сообщили, что в связи с этим преступлением арестован Генри Фостер, матрос с торгового судна.

2

В это утро Хьюитт появился в конторе хирурга очень рано. Он застал его на месте, быстро решил дело, по которому пришёл, и задал вопрос об аресте Фостера.

– Он, собственно, явился сам домой после обеда, – сказал хирург. – Конечно, он был пьян, но это было крайне безрассудным поступком даже для пьяного. Интересно, что едва вернувшись, он хотел зайти к Пуллину и настаивал, чтобы его к нему пустили, так как он якобы хочет одолжить у того пол соверена. Его, конечно, тут же арестовали и отвели в участок, что протрезвило его довольно быстро. Поначалу он казался сбитым с толку, но когда осознал серьёзность своего положения, отказался говорить. Я видел его в участке. Он, безусловно, был сильно выпивши, но, как ни странно, у него при себе не было ни пенни. Каким-то образом, он избавился от всех денег.

– Говорили ли вы инспектору о тех вещах, что я просил?

– Да, но он, похоже, не придал им особого значения. Он осмотрел один обгоревший обрывок, увидел, что это был чек, выписанный на Объединённый Восточный банк, но на другом обрывке не смог ничего рассмотреть. Что касается крюка, то он считает, что его использовали для удобства переноски узла с вещами.

– Ну, – сказал Хьюитт, – я, кажется, говорил вам вчера, что я поизучаю кое-какие вопросы? Я это сделал, и думаю, что мог бы помочь инспектору в дальнейшем расследовании. Как, кстати, его зовут?

– Траскотт. Он очень неплохой человек.

– Прекрасно. Он сейчас в участке?

– Наверное, разве что у него выходной. Но я бы для начала проверил дом, где было совершено преступление. Это очень близко к участку, и он может быть там. Даже если его там нет, там будет констебль, который скажет как найти Траскотта.

Хьюитт направился в сторону дома, и, к счастью, встретил инспектора по дороге.

– Доброе утро, инспектор, – весело окликнул его Хьюитт, – у меня есть для вас кое-какая информация.

– О, доброе утро. Что за информация?

– Это касается того дела, – ответил Хьюитт, указывая в сторону ряда домов впереди. – Но будет яснее, если мы пройдём по всему делу вместе и рассмотрим мои находки в надлежащее время. Вы ведь не полностью удовлетворены поимкой Фостера?

– Ну, мне не стоило бы так говорить, но вы правы. Мы проследили его вчерашние действия после того, как он вышел из дома, и это не добавило ясности. А что вы знаете?

– Я вам всё расскажу. Но прежде всего – не могли бы вы раздобыть нечто вроде лодочного багра? Подойдет любая длинная палка с крюком на конце.

– Не знаю, где такой найти. Может быть, у них есть садовые грабли в доме, они подойдут?

– Отлично подойдут, если рукоятка достаточно длинная. Мы спросим.

Садовые грабли нашлись, и Хьюитт с инспектором отправились по тропе, которая вела на станцию, остановившись у начала канавы.

– Я привёл вас сюда исключительно на основании моих предположений, – объяснил Хьюитт, – и они могут не подтвердиться, но если подтвердятся, это очень нам поможет. У этой канавы вязкое глинистое дно, которое может быть несколько футов глубиной, если судить по окружающей почве.

Он взял грабли и начал шарить ими глубоко в канаве, затем медленно их вынул. На них оказался запутанный клубок ряски, глина и несколько палок.

– Вы думаете, что сюда выбросили нож? – спросил инспектор.

– Возможно, и возможно, кое-что ещё. Посмотрим, – и Хьюитт погрузил грабли в канаву второй раз.

Они продолжали делать это очень тщательно и большими усилиями, проверяя каждый фут канавы, иногда приходилось извлекать грабли вдвоём, настолько они запутывались в водорослях и мусоре. Они прошли семь или восемь ярдов от места, где тропа подходила к канаве, когда Хьюитт остановился, держа в руках погруженные в воду грабли.

– Там что-то, не похожее на обычный мусор, – сказал он. – Я буду держать грабли изо всех сил, и мы вместе вытащим их медленно и аккуратно.

Он слегка повернул грабли, и они вдвоём, плавно двигаясь, вытащили их на берег. Грабли зацепили какой-то предмет, природу которого трудно было определить из-за приставшей к нему глины и мусора. Однако после полоскания его в более чистой воде обнаружилось, что это узел из льняной простыни. Когда же они развязали простыню, то внутри нашли индийскую шаль, тоже завязанную узлом. В ней были мокрые и грязные секстант, хронометр в кожухе, золотые часы с цепочкой, несколько монет, массивный золотой перстень, сильно повреждённая из-за небрежного обращения модель корабля из слоновой кости, кожаная куртка, ключ от двери, моряцкий нож и железный крюк, вделанный в деревянное основание.

– Господи! – воскликнул инспектор Траскотт, – что это? Что за странное место для тайника. И часы, и инструменты теперь испорчены.

– Боюсь, что да, – ответил Хьюитт. – Видите, вещи завёрнуты в простыню, как вы и предполагали. Но эти тряпки означают кое-что ещё. Как вы видите, их две.

– Да, конечно, но я не вижу, на что это указывает. Всё это дело крайне странное. Фостер должен был быть идиотом, чтобы спрятать здесь вещи, он сам моряк и должен понимать, что произойдёт с инструментами в канаве с водой – разве что он был перепуган и выбросил вещи, потому что открылось убийство.

– Но вы сказали, что отследили его действия после того, как он ушел из дома. Если бы он был где-нибудь здесь, когда в доме была полиция, его бы увидели из дома. Нет, у вас не тот подозреваемый. Человеку, который оставил здесь эти вещи, они больше не были нужны.

– Так вы думаете, что мотивом убийства было не ограбление?

– Было, но не это ограбление. Идемте, обсудим всё в доме. И возьмём эти вещи.

Войдя в дом, Хьюитт немедленно закрыл и запер входную дверь на все замки и засовы. Затем он очень осторожно и аккуратно отпер каждый замок и засов по очереди, прижимая дверь к раме и делая всё, чтобы избежать шума. Тем не менее шума было много. К сожалению, всем замкам, засовам и петлям не хватало смазки, особенно шумным был основной дверной замок, и на половине оборота ключа язычок замка отскакивал с громким стуком.

– Тот, кто однажды слышал как открывается или закрывается эта дверь, – сказал Хьюитт, – два раза подумает, прежде чем воспользоваться ею посреди ночи после совершения убийства. Он будет помнить этот шум. Вы не могли бы отнести эти вещи в комнату – ту комнату – наверху? Мне нужно найти миссис Бекл и кое-что у неё спросить.

Траскотт поднялся наверх, и вскоре к нему присоединился Хьюитт.

– Я только что спросил у миссис Бекл, – сказал он, – подходил ли капитан к входной двери по какой бы то ни было причине вечером накануне убийства. Она сказала, что он простоял там около получаса, куря трубку, перед тем, как пойти спать. Мы увидим в своё время, что это означало, я думаю. А теперь давайте рассмотрим дело в свете того, что я обнаружил.

– Да, рассказывайте.

– Хорошо. Думаю, будет лучше, если просуммирую мои выводы, сделанные на основании всех улик, с самого начала. Возможно, конечно, что они могут частично совпадать с вашими рассуждениями, но прошу меня в этом случае извинить за повторы. Итак, у нас есть человек, несомненно убитый, тогда как убийца в комнате отсутствует. Есть два пути, которыми он может покинуть комнату – через дверь или через окно. Если он ушёл через окно, значит, это тот, кто не живёт в доме, в противном случае отсутствие обитателя дома было бы замечено служанкой, спустившейся утром на первой этаж, хотя, конечно, полностью полагаться на её показания было бы глупо, особенно учитывая её характер и нежелание свидетельствовать против Фостера. На первый взгляд кажется вероятным, что убийца вышел через дверь, потому что ключ от двери отсутствовал, а если бы он ушёл через окно, то, скорей всего, оставил бы ключ в замочной скважине, чтобы затруднить как доступ в комнату, так и возможность подглядывания. Но штора была поднята, и оставалась поднятой утром. Её бы, наверное, опустили при наступлении темноты, и маловероятно, что убийца бы её поднял, разве что он выбрал этот путь для бегства. Кроме того, окно было закрыто и заперто на задвижку. Именно так, но возник вопрос – можно ли было его закрыть и запереть снаружи так же, как и изнутри? Задвижка свободно вращалась в петлях, и язычок её упирался в раму, не давая её закрыть, если просто попытаться захлопнуть окно. Однако кто угодно снаружи мог бы закрыть и запереть окно, придерживая язычок задвижки, пока окно не будет полностью закрыто и язычок попадёт в свою прорезь.

Посмотрите ещё на один момент. Вы и я осмотрели подоконник снаружи. Это гладкий новый подоконник – весь дом почти новый, но может быть вы заметили в одном месте вмятину с острыми краями. Видите, она похожа на след стального острия. Она совершенно свежая, потому что вокруг была каменная пыль, которую сейчас уже сдуло ветром. Если человек спускался с этого подоконника при помощи верёвки с металлическим крюком на конце, то это именно тот след, который я бы ожидал обнаружить. Всё это говорит в пользу того, что убийца покинул комнату через окно. Это подтверждает кое-что еще. Вы помните, что когда миссис Бекл сказала, что с постели пропали две простыни, вы решили, что их взяли, чтобы упаковать добычу.

– Да, и так оно и было, как мы видели на примере того узла.

– Верно, но почему две простыни? Одной было бы достаточно. И, поскольку вы ссылаетесь на узел, почему обе простыни и индийская шаль? Шаль, кстати, миссис Бекл не упоминала, она или не заметила её пропажу, или не знала, что у Пуллина есть такая. Зачем все эти тряпки, и, более того, зачем нужен крюк? Легко предположить причину. Добыча была уже завернута в индийскую шаль, и для ее упаковки больше ничего не требовалось. Две простыни были нужны, чтобы связать их вместе и преступник смог спуститься по ним из окна, а крюк нужен был, чтобы закрепить их на окне. Благодаря этому не надо было привязывать простыни к чему-нибудь, и окно не могло закрыться. Более того, когда преступник уже спустился, ему просто надо было подёргать за простыни, чтобы освободить крюк, который упал вниз, и таким образом нигде не осталось следов, кроме вмятины на подоконнике, весьма небольшой.

Кроме того, никто не слышал никакого шума. Пуллин, как вы видели, был крупным и сильным мужчиной, который вряд ли позволил бы перерезать себе горло без борьбы, что означает, что убийца или вошёл в комнату незаметно для хозяина – крайне маловероятно, так как Пуллин ещё не спал – или находился в комнате с ведома хозяина и напал на него неожиданно. И теперь мы подходим к самому главному. Из двух обгоревших обрывков бумаги – я вижу, вы их сохранили под стеклом – на одном не осталось следов того, что было на нём написано (многие виды чернил не сохраняются на горевшей бумаге), но на втором есть вполне чёткие следы того, что это был чек. Давайте на него внимательно посмотрим. Бумага в основном обуглилась до глубокого серого цвета, почти чёрного, но печатный текст – тот, который был напечатан цветными чернилами – значительно бледнее, пепельного цвета. Розовые чернила становятся такими после сгорания. Вы это легко можете проверить, если сожжёте старый чек, напечатанный с матрицы водно-эмульсионными розовыми чернилами. Чёрные чернила, с другой стороны, которыми, например, напечатан номер чека, выглядят совершенно чёрными, и их легко различить на общем фоне обугленной бумаги. К сожалению, обрывок неполный, и часть с подписью отсутствует. Но часть названия банка, напечатанного большими буквами, курсивом, вполне можно прочитать. Это буквы «нённый Вост», что, безусловно, означает Объединённый Восточный банк. Вы это, конечно, видели.

– Да, конечно.

– К счастью, виден полный номер чека. Это B/K63777. Я, конечно, это записал, так же, как и другие детали. Выписан на имя Пуллина так как можно прочитать последние буквы его имени, Эйбл, и первые буквы его фамилии, Пуллин. В строке, где указывается сумма прописью, есть буквы «сяч» и «ф». Вполне ясно, что это был чек на большую сумму. Внизу, где сумма пишется цифрами, видна первая цифра 2. Таким образом, чек был выписан на сумму не меньше, чем две тысячи фунтов. И ещё одно. Чек не был депонирован, так что вор мог бы получить по нему деньги, выдав себя за Пуллина. Это, пожалуй, всё, что мы можем извлечь из обгорелых обрывков, но я думаю, что этого достаточно. А теперь: будет ли вор, совершивший убийство с целью ограбления, сжигать этот чек? Будет ли Пуллин, на имя которого чек был выписан, его сжигать? Не думаю. Тогда кто же был бы заинтересован в уничтожении этого чека? Никто, кроме того человека, который его выписал.

– Да, да! Что? Вы считаете, что человек, который выписал этот чек, убил Пуллина для того, чтобы его вернуть и уничтожить?

– Да, это моё мнение. Подумаем теперь, кто мог бы выписать Пуллину чек на 2000 фунтов? Кто-то из жильцов этого дома? Вероятно ли это? Конечно нет. Опять всё указывает на чужака. А теперь давайте вспомним прошлые похождения Пуллина. В его последнем рейсе его судно «Эгрет», следуя по маршруту из Вальпарайсо до Веллингтона в Новой Зеландии, потерпело крушение около островов Паумоту, далеко от его предполагаемого маршрута. Команда была небольшой, но все погибли, за исключением Пуллина и мальчика-канака. «Эгрет» был застрахован на большую сумму, и в страховой компании Ллойда ходили неприятные слухи, что капитан Пуллин, убедившись в том, что его судно находится в нужной точке, потопил своё судно по договорённости с владельцами, спасся сам, и мальчик-канак уцелел лишь потому, что хорошо знал острова. Однако реальных доказательств не было, и страховщики заплатили, хотя и сомневались. И, как вы знаете, вчера миссис Бекл сказала нам, что Пуллин вернулся из рейса без денег. Теперь, если предположить, что история с кораблекрушением правдива, и что доля Пуллина была задержана до окончания следующего рейса, то неужели люди, пославшие на смерть всю команду судна, остановятся перед простым убийством ради 2000 фунтов? Думаю, нет.

После того, как я расстался с вами вчера, я задал несколько вопросов моему другу-страховщику. Я обнаружил, что владельцем «Эгрета» был некий Герберт Руф, через свою контору «Герберт Руф и Кº». Это очень маленькая фирма с «неустойчивой» репутацией в финансовом смысле. У Ллойда говорят, что только крушение «Эгрета» спасло фирму от банкротства, и сейчас владелец с трудом удерживается на плаву, и находится в постоянных колебаниях между плюсом и минусом. Что же касается намеренного потопления «Эгрета», то мой друг заверил меня, что это совершенно точно, хотя и невозможно доказать. Там был какой-то сомнительный груз, и всё вместе явно отдавало чем-то незаконным. И, наконец, он сказал мне, что фирму «Герберт Руф и Кº» обслуживает Объединённый Восточный банк.

– Ого! Дело теплеет, должен вам сказать, мистер Хьюитт.

– Погодите, это ещё не всё, мой друг страховщик мне ещё немного помог. Я ему рассказал всю историю – конфиденциально, конечно – и он согласился помочь. По моей просьбе он пошёл к управляющему Объединённого Восточного банка, с которым он лично знаком, и сказал, что в пачке чеков один был вырван и недостающая часть уничтожена. Это было правдой, не считая упоминания о пачке чеков – небольшое отклонение от истины, простительное в данном случае. Он сказал, что чек был от Объединённого Восточного, и его номер В/К63777. Не будет ли управляющий столь любезен и не мог бы он уточнить, какому из его клиентов принадлежала чековая книжка, которой принадлежал этот чек. Он объяснил, что источник чека неизвестен, и ответ на вопрос о его происхождении очень облегчит процесс его депонирования. Управляющий сказал, что это легко определить. Он дал указание клерку, и через некоторое время клерк явился в его кабинет и доложил, что чек В/К63777 был выписан из чековой книжки компании «Герберт Руф и Кº».

Инспектор в возбуждении вскочил со стула.

– Идёмте, – воскликнул он, – надо действовать. Нельзя терять времени, мы не знаем, что Руф предпримет сейчас.

– Ещё немного терпения, – остановил его Хьюитт. – Не думаю, что нам будет трудно его найти. Он чувствует себя в безопасности. Как только мой друг передал мне информацию от управляющего банком, я отправился к конторе Руфа, чтобы убедиться в его местонахождении. У меня было наготове объяснение, почему я его ищу – на случай, если он будет у себя в конторе. Это довольно небольшая контора над какой-то лавкой на улице Лиденхолл. Когда я спросил мистера Руфа, клерк сказал мне, что он у себя дома из-за сильной простуды, и не был в конторе со вторника, то есть дня накануне убийства. Я выразил своё разочарование, и спросил, не могу ли я передать ему сообщение. Да, ответил клерк. Все полученные письма отсылаются ему, и он ежедневно присылает деловые инструкции из своего дома на Чэдвелл Хит. Клерк нечаянно выдал адрес своего хозяина, хотя обычно в городских конторах стараются не давать адрес случайным посетителям. На этом я закончил расспросы, вполне удовлетворившись полученными сведениями. При первой возможности я посмотрел городской справочник и нашёл дом мистера Руфа на Чэдвелл Хит. Он называется Скарби Лодж.

– Ну, значит, мне нужно бежать, – сказал Траскотт, – и изучить перемещения мистера Руфа. А эти обугленные обрывки – боже мой, – они теперь ценнее бриллиантов. Как мы убережём их от повреждений?

– О, этого стекла будет достаточно. Но подождите ещё минуту, давайте быстро просмотрим, что, по моему мнению, произошло при встрече Пуллина и Руфа, а вы остановите меня, если вам покажется, что я ошибаюсь. Лучше, если перед нами будет ясная картина происшедшего.

Мы принимаем, что «Эгрет» был потоплен, и Пуллин вернулся, чтобы получить свою долю. Мы принимаем, что его доля за совершение этого преступления составляла 2000 фунтов. Он идёт к Руфу и требует её. Руф заявляет, что сейчас он не может заплатить, у него тяжёлая ситуация, и деньги по страховке «Эгрета» еле спасли его от банкротства. Пуллин настаивает на получении своих денег. Но, Руф говорит, что это невозможно, так как у него их нет. Чек на эту сумму будет возвращён. Деньги страховщиков все ушли на поддержание дела. Руф говорит прямо, что Пуллин должен подождать своих денег. Пуллин не может раскрыть заговор без того, чтобы обвинить себя в преступлении, и Руф это знает. Он обещает заплатить в определённое время, и даёт Пуллину долговую расписку или нечто подобное. Пуллин вынужден удовлетвориться этим, и не имея денег, уходит в новый рейс, на этот раз на судне другого владельца, потому что будет выглядеть ещё подозрительней, если Руф опять предоставит ему судно.

Он уходит в рейс и по возвращении опять требует свои деньги. Но у Руфа с деньгами очень туго. И он не может заплатить, и не может не заплатить. Любой вариант – это катастрофа. Он знает, что Пуллин не пойдёт ещё на одну отсрочку, и может сделать что-нибудь отчаянное. И Руф сам идёт на отчаянный поступок. Он говорит Пуллину, чтобы тот не искал его в конторе – никто не должен видеть их вместе, чтобы не возникли подозрения. Он предлагает придти на квартиру Пуллина поздно вечером и принести ему деньги. Пуллин должен сам впустить Руфа в дом, чтобы никто его не видел. Пуллин соглашается, и тем самым помогает скрыть своё собственное убийство. Он стоит у входной двери, куря трубку – вы помните рассказ миссис Бекл об этом – в ожидании Руфа. Когда Руф приходит, Пуллин тихо и незаметно проводит его в свою комнату. Руф, в свою очередь, готовится, изображая сильную простуду и уходя рано спать. После этого он выскальзывает из дома – возможно, через окно – когда вся его семья засыпает. И в это время есть много поездов из Чэдвелл Хит до Стратфорда.

Итак, когда они уже в безопасности в комнате Пуллина, Руф слышит, как запирается парадная дверь, со всеми её скрипами и стуком, и решает, что уходить через дверь после совершения преступления было бы слишком опасно.

Мужчины сидят и разговаривают, Пуллин пьёт, Руф – нет. Вы должны помнить бутылку на столе с единственным стаканом. Руф вынимает чековую книжку и выписывает чек на 2000 фунтов, Пуллин возвращает Руфу долговую расписку, которую Руф тут же сжигает. Это тот обугленный обрывок, на котором не осталось следов текста.

И тогда совершается убийство. Возможно, Пуллин выпил слишком много, возможно, он задремал – мы никогда не узнаем, разве что из признания Руфа. В любом случае, Руф заходит сзади, использует свой острый матросский нож, который он для этого принёс с собой, и мёртвый шкипер падает к его ногам. Руф забирает чек и сжигает его. После этого он обыскивает всю комнату. Он боится, что где-нибудь могли остаться какие-то документы, неосторожные письма или нечто в этом роде, которые при обнаружении могут указать на историю с «Эгретом». Ничего такого он не находит. Он начинает готовиться к тому, чтобы покинуть дом. В его распоряжении вся ночь, и, чтобы преступление выглядело, как обыкновенный грабёж, и объясняло перевёрнутую вверх дном комнату, он забирает ценные вещи убитого, увязав их в индийскую шаль. Он видит крюк – именно то, что ему нужно – и берёт простыни, чтобы использовать их в качестве верёвки. Он забирает ключ от комнаты для того, чтобы бросить подозрение на жильцов дома, и уходит через окно, как я вам уже показывал. В 5:45 есть поезд до Чэдвелл Хит, который доставит его домой достаточно рано, чтобы вернуться в свою спальню незамеченным. Следующие несколько дней он изображает болезнь и не выходит из дома.

Я решил, что он выбросил забранные вещи в ту канаву, по очень простой причине. Я осмотрел участок около дома, и эта канава была единственным местом, где можно было спрятать украденное. Кроме того, она была по дороге к станции, то есть там, где должен был пройти Руф. Он должен был воспользоваться первой же возможностью избавиться от своего груза по понятным причинам. Его было неудобно нести, он не мог бы объяснить, откуда у него эти вещи, и, если бы он выбросил их далеко от дома, это указало бы на направление его бегства. И, как я и ожидал, мои догадки подтвердились.

Поведение некоторых людей в доме могло бы показаться подозрительным, если бы у меня не было таких сильных улик, указывающих в другом направлении. Фостер, бедняга, скорее всего, постепенно продал все свои вещи старьёвщику, и наполнил свои сундуки кирпичами, чтобы скрыть это и не дать повода миссис Бекл отказать ему от дома. Он был ей должен столько, что у него не хватило смелости есть её завтрак, не имея денег в уплату. Он рано ушёл из дому, встретил приятелей, его угостили рюмкой, и в конце концов он вернулся домой пьяным. Служанка Таффс вполне естественно убежала от жуткого зрелища в комнате убитого, и, вероятно, Фостер был добр к ней в своё время, так что когда она обнаружила, что его подозревают в убийстве, она отказалась давать показания.

– Да, – сказал инспектор, – ваша версия, конечно, объясняет все мелочи. У вас большое будущее, мистер Хьюитт. Вам следует быть полицейским. Но сейчас я должен поторопиться в Чэдвелл Хит.

3

На станции Чэдвелл Хит было установлено, что билет первого класса в оба конца до Стратфорда был приобретён незадолго до отправления поезда в 10:45 вечером дня, когда Эйбла Пуллина последний раз видели живым, и обратный билет был прокомпостирован у пассажира, который прибыл первым поездом после шести часов утра. Служащий, который занимался билетом, запомнил этот случай, так как в такое раннее время билеты первого класса встречаются не часто. Однако он не мог бы узнать пассажира, так как тот прикрывал лицо.

– Но я думаю, что у нас достаточно материала для ареста, даже без судебного ордера, – сказал Траскотт. – Мы сможем собрать больше доказательств и позже. Я отправляюсь в Скарби Лодж. Нельзя терять время. В любом случае, глупо было с его стороны брать билет первого класса. Это выделило его из толпы, и его легко будет идентифицировать. У него хоть хватило ума не пользоваться своим сезонным билетом. Это бы его точно изобличило.

Скарби Лодж был довольно претенциозным домом, стоящим на трёх акрах земли. Дорожка к передней двери была в тени деревьев, и они решили, что Траскотт должен был ждать рядом, пока Хьюитт передаст через служанку, что ему надо срочно видеть мистера Руфа по неотложному делу, после чего они оба пройдут за ней в его комнату. Так было и сделано, и когда служанка постучала в дверь спальни, она вдруг обнаружила, что Хьюитт и полицейский инспектор стоят за её спиной. Траскотт толкнул дверь, и они вошли в комнату.

Это была большая, хорошо освещённая комната, в конце её сидел человек в халате за столом, на котором стояли несколько бутылочек с лекарствами. Ему было примерно лет тридцать восемь, он был хорошо сложён, с резкими чертами лица. Он нахмурился при появлении Траскотта и Хьюитта, но не проявил никаких эмоций, небрежно беря одну из бутылочек со стола.

– Что вам здесь надо? – спросил он.

– Прошу прощения за мою бесцеремонность, мистер Руф, – сказал Траскотт, пересекая комнату, – но я полицейский, и мой долг – арестовать вас по серьёзному обвинению – обвинению в убийстве… – Стоп! Покажите это мне!

Но было слишком поздно. Прежде, чем Траскотт мог до него достать, Руф проглотил содержимое бутылочки, и, покачнувшись, упал, как будто его подстрелили. В воздухе появился слабый запах миндаля.

Хьюитт наклонился над телом.

– Мёртв, – сказал он. – Мёртв, как и Эйбл Пуллин. Это прусская кислота[2]. Он позаботился о быстром уходе в случае проигрыша.

Но инспектор Траскотт был недоволен.

– Плохо, – сказал он, – когда задержанный совершает самоубийство на твоих глазах. Меня ожидают неприятные объяснения. Но вы же засвидетельствуете, что я просто не успел его схватить, правда? Собственно, в момент самоубийства он не был задержанным, потому что я не успел его должным образом арестовать.