Пуля от Ван Гога

Глава 1

На подобные письма Льву Гурову полагалось отвечать строгой рекомендацией обратиться с заявлением в полицию – ни больше ни меньше. Это не отмашка, не отписка, как нетрудно подумать. На самом деле за такой рекомендацией стоит здравый смысл. Наивный человек думает, будто решит любые наисложнейшие проблемы, просто обратившись к старшему оперуполномоченному уголовного розыска. Как же, такая солидная должность! Да еще и звание полковника в придачу! На самом же деле для решения проблем требуется запустить шестеренки огромного механизма, в котором участвуют сотни работников ОВД, и из этих сотен несколько десятков будут заниматься непосредственно жалобой заявителя. «Одинокий герой», хоть бы и полковник, не добудет решения на блюдечке.

И все же в письме упоминалось оружие. Оставлять без внимания этот факт нельзя: ружье, единожды стрелявшее, непременно выстрелит снова. Гуров повторно пробежал глазами по дисплею ноутбука, вникая в строчки имейла.

«Глубокоуважаемый Лев Иванович!

Вас беспокоит Олег Тимофеевич Святский, художник. Мне в руки попал револьвер, с которым может быть связано одно старое убийство. Он интересует многих людей, и, как мне кажется, его на днях пытались выкрасть. Я беспокоюсь за оружие и, признаться, за себя тоже, поэтому хотел бы встретиться с вами и услышать ваш совет. Чтобы я не таскал револьвер по городу, прошу вас зайти ко мне в галерею “Пост-Москва” (адрес прилагается), например, в ваш ближайший выходной.

Премного благодарен за внимание к моему письму и надеюсь, что вы отыщете время для встречи.

Примите мои заверения и проч.

Святский О. Т., куратор галереи “Пост-Москва”».

Подумать только, какая точность! Художник написал не «пистолет», а «револьвер». Большинство путает эти понятия. Факт, что автор письма сколько-то разбирается в оружии, заставил задуматься. Вряд ли этот текст является плодом фантазий больного или трусливого человека.

Лев Иванович ввел в поисковую строку браузера имя художника. Интернет подтвердил, что названное лицо существует, причем в верхней выдаче поиска оказался как раз сайт картинной галереи «Пост-Москва». Полковник перешел по ссылке, попав на персональную страничку художника.

Первым делом Гуров пристально рассмотрел фотографию. Густые седеющие усы, еще более седая бородка, неаккуратная, растущая сама по себе, без присмотра стилиста. Растущая залысина зрительно увеличивает размер лба, изрезанного глубокими морщинами. Брови изогнуты крутыми дугами, не слишком кустистые, но достаточно густые. Взгляд пронзительный, и в то же время в нем не читалось вызова или агрессии, наоборот, любопытство, словно человек разглядывает тебя в желании уловить каждое твое движение. Крупный нос, немного приплюснутый, крупные уши слегка топорщатся, но все в меру, не чересчур, какой-то баланс в его внешности, отчего в целом лицо приятное. Впалые щеки сильно старят, словно мужчине близится к семидесяти, хотя это не так.

Годом рождения указан 1968-й, дата – 15 октября, следовательно, сейчас художнику неполных пятьдесят семь лет.

Что еще пишут? Родом из Чебоксар. В 1990 году окончил Чебоксарское художественное училище, затем продолжил образование в Московском государственном академическом художественном институте имени В. И. Сурикова. Первая выставка состоялась в 1993 году. Наиболее известные живописные произведения входят в циклы «Городской портрет» и «Улицы Чебоксар». Написал пять книг по истории и теории живописи.

Коллеги по цеху характеризуют Святского как талантливого живописца-портретиста, известного искусствоведа, одного из ведущих российских специалистов по Ван Гогу. В штате галереи «Пост-Москва» Олег Тимофеевич числится куратором и старшим экспертом.

Название организации Гурову ничего не сообщало, поэтому он перешел на страничку «О нас», где обнаружил, что в галерее сосредоточена одна из крупнейших в стране коллекций постимпрессионистской живописи, главным образом сформированная шедеврами российских мастеров, хотя имеется и несколько работ зарубежных живописцев, включая классиков – Винсента Ван Гога, Поля Гогена и Поля Сезанна. Кроме того, последний месяц галерея реализует особый проект «Ван Гоген», сильно распиаренный в соцсетях, блогах и лентах новостных порталов. Проект представляет собой выставку работ Ван Гога и Гогена, одолженных на время питерским Эрмитажем и нашим, московским Пушкинским музеем. Такой концентрации шедевров постимпрессионизма под одной крышей столица еще не знала.

Площадка работает шесть дней в неделю, кроме вторника, поэтому Святский не ошибся: наилучшая дата для встречи – седьмое сентября, ближайшее воскресенье.

Но нет, прежде чем куда-то идти, Гуров намерен созвониться с художником. Как-никак сегодня только четверг, до воскресенья может произойти много чего плохого. Необходимо убедить Святского, что ему требуется обратиться в полицию, сдать оружие и ответить на вопросы, поделившись своими подозрениями и опасениями.

Лев Иванович вернулся на персональную страничку художника проверить контакты и, найдя номер телефона, потянулся за смартфоном. В трубке раздались гудки, затем послышался мужской голос.

– Олег Тимофеевич? Добрый вечер, я полковник Гуров. Предлагаю поговорить.

– Неожиданно, очень неожиданно… Простите, я не ответил на ваше приветствие. И вам добрый вечер.

– Вы сейчас в безопасности? Можете говорить свободно?

– Да-да, не пугайтесь! Видимо, я сгущаю краски. Просто столько событий и впечатлений за последнее время, что я переволновался и захотел немного подстраховаться.

– Вы дома?

– Да, я с сегодняшнего дня дома, в галерее покажусь только в воскресенье, чтобы встретиться с вами.

– Олег Тимофеевич, встречи не будет, – непреклонным тоном заявил полковник. – Завтра же утром вы пойдете в отделение полиции по вашему адресу и заявите о находке огнестрельного оружия. Револьвер брать с собой не стоит. Пусть лежит у вас дома. Вы же храните его дома?

– Нет, в сейфе на работе. Так надежнее.

– Отлично! Разумное решение. Тогда после дачи показаний проедете с сотрудниками органов на работу, откроете сейф и передадите им оружие, заполните необходимые акты. Уверяю, что проблем у вас не возникнет. Даже если револьвер попал к вам не совсем законно, в полиции учтут ваше добровольное сотрудничество. При необходимости я лично могу вступиться за вас.

– Оружие у меня вполне законно. Оно из музейной коллекции, я привез его в Москву для экспертизы, оформив все необходимые документы.

Гурова немного удивило, что револьвером из музейной коллекции ранее совершено убийство, однако полковник не стал заострять на этой детали внимание. В музеи попадают вещи с богатой историей, порой эта история довольно кровавая, хотя публика о том редко задумывается. Раз Святский – искусствовед, он, видимо, каким-то образом выяснил, что музейное оружие могло применяться при каком-нибудь нашумевшем похищении картины или другого предмета искусства. Но эти подробности не имеют ни малейшего значения в настоящий момент. Гораздо важнее обезопасить человека и сохранить улику.

– Мы договорились?

– Нет, нет и еще раз нет! – заартачился Святский. – Я никуда не пойду, пока не посоветуюсь с вами. Оружие, о котором идет речь, очень необычно, как необычно и преступление, вероятно, совершенное с его помощью.

– Вероятно? – переспросил Лев Иванович. Полковник недоумевал: то есть художник не знает наверняка, стреляли в кого-то из злосчастного револьвера или нет?

– Требуется экспертиза, чтобы узнать правду. Это во-первых.

– Что во-вторых? – Гуров старался скрыть недовольство.

Его неприятно поражала склонность людей вредить себе, портить свою жизнь, идти на неоправданный риск. Некоторые поступали так из бесшабашности, из удали, от недостатка осторожности. Другие же, вроде Святского, вредили себе из чрезмерной осторожности, совали голову в петлю из желания перестраховаться. И тем и другим следовало бы включить мозги и поразмыслить здраво, но нет!

– Во-вторых, я могу заблуждаться в своих подозрениях, – робко ответил Олег Тимофеевич. – Полагаю, мне известен человек, пытавшийся похитить револьвер, однако у меня нет прямых улик. Бросать тень на невиновного мне не хочется. Вдобавок этот человек играет важную роль в моей жизни, понимаете? Мне важен этот человек.

Весьма уклончиво, мотивы объяснены невнятно. Гурова это категорически не устраивало, но он решил не давить. Пускай художник изложит подозрения на допросе, а сейчас есть смысл разузнать больше о загадочном револьвере.

– При каких обстоятельствах у вас пытались похитить оружие и как вы узнали о попытке похищения?

– Расскажу по порядку…

Художник перевел дыхание и сообщил, как в прошлую пятницу, двадцать девятого августа, в ходе своего исторического исследования обнаружил, что в крохотном краеведческом музее поселка Елховка, под Калачом-на-Дону, хранится подозрительный экспонат, которым может оказаться револьвер системы Нагана, замешанный в давнем преступлении. Обрадованный открытием Святский договорился с директором Елховского музея о встрече и организовал поездку. Художник выехал из Москвы уже в понедельник, первого сентября, на место прибыл вечером следующего дня. Заночевал в домике директора, а на другой день осмотрел музей и оружие.

Догадка Святского подтвердилась, и он договорился с директором, что заберет револьвер на экспертизу. Таким образом, третьего сентября, в среду, Олег Тимофеевич поехал обратно в Москву с револьвером в багаже. Стоило Святскому покинуть купе и пойти за кипятком, как в его вещах кто-то покопался, оставив наличные деньги, смартфон, документы и запасную одежду нетронутыми. Очевидно, что неизвестный вор искал револьвер. Сосед ничего не видел, потому что в тот момент был в тамбуре, и Святский в его словах не сомневается. Купе пустовало, то есть туда мог пробраться кто угодно. Однако неизвестный не был «кем угодно», этот кто-то смог разведать о поездке Святского в Елховку и проследить за ним.

Олег Тимофеевич начал тревожиться, и Гуров его прекрасно понимал. Неудачливый вор знаком с художником, посвящен в его исследования, следит за перемещениями, даже сумел сесть на тот же поезд и выжидать, когда опустеет купе Святского. Есть повод для беспокойства.

– Я еще раз требую, чтобы вы не колеблясь обратились в полицию, и как можно скорее, – приказал Гуров. – Вы только что сами изложили мне, насколько серьезна ситуация с этим револьвером. Кстати, вы до сих пор не сказали, кто из него убит.

– Подробности при встрече. Заверяю вас, дело очень непростое. Это оружие представляет собой не только улику, но и предмет колоссальной исторической ценности. Причем когда я говорю о ценности, то подразумеваю не абстрактную значимость в глазах историков искусства. Нет, я говорю о цене, о конкретной сумме порядка трехсот тысяч евро.

«Ничего себе наган! В нем что, серебряные пули, а убитый был графом Дракулой?» – обомлел Гуров, не ожидавший такого поворота в беседе с необычным художником. Дело рисовалось все более запутанным, а мотивы все более сложными, поэтому полковник согласился потратить свой выходной.

– Ваша взяла, я приду в воскресенье, осмотрю вашу находку, и вы расскажете мне, чем так примечателен этот наган и кто может быть заинтересован в его похищении. Прошу вас придерживаться намеченного плана, то есть не показываться на работе до воскресенья. И вообще, лишний раз старайтесь не высовываться из дома, заказывайте доставку еды, ограничьте круг общения. Так как револьвер не у вас дома, я сомневаюсь, что кто-либо вломится к вам в квартиру, но, если случится попытка проникновения, немедленно звоните в полицию и оповестите консьержа. В вашем доме есть консьерж или охрана?

– У меня квартира в охраняемом комплексе, – подтвердил Святский, отчего Гуров почувствовал некоторое облегчение.

– Обязательно обращайтесь в полицию, если кто-то созвонится с вами и попытается уговорами или тем более угрозами выманить вас из дома. Завтра и послезавтра я буду звонить вам в это же время вечером, чтобы убедиться, что вы целы-здоровы. Вам ясно?

– Я вам чрезвычайно признателен! Большое спасибо за заботу.

Святский был скорее растроган, чем взволнован. Он оказался натурой на редкость беспечной, несмотря на интеллект, о наличии которого свидетельствовали не только записи на персональной страничке в интернете, но и личные впечатления от беседы с этим человеком. Рассудительность, логичность, навыки дедукции, богатый словарный запас. И вместе с тем феноменальные непоследовательность и упрямство в том, что касалось личной безопасности.

Каждое человеческое существо соткано из разительных противоречий, в беспрестанной борьбе которых рождается либо самосовершенствование, либо саморазрушение.

В воскресенье, седьмого сентября, Гуров явился в «Пост-Москву», как условлено, к открытию, то есть в десять утра. Святский поджидал визитера на посту охраны. Живая встреча дополнила образ. Мужчина был страшно худ, среднего роста, одет просто и практично, с отголосками стиля преппи: рубашка с ярко-синим клетчатым принтом, темно-синий клубный пиджак и хлопковые бермуды цвета темный беж. Одежда чистая, но поношенная и слегка замятая, что особенно заметно по рубашке с «жеваным» воротником, хотя явно побывавшей в стиральной машинке. Парадоксальная смесь чистоты и небрежности. Да, это определенно нечто иное, чем банальная неаккуратность: он по-своему аккуратен, любит чистую одежду, но невнимателен к внешнему виду. О том говорят хотя бы две незастегнутые верхние пуговицы.

– Благодарю, что согласились прийти. – Святский с жаром стиснул руку Гурова обеими своими, словно боялся выпустить полковника, как если бы тот мог передумать и убежать. – И благодарю за ваши вечерние звонки. Искренне признателен. Степан Васильевич, это ко мне… – Он обратился к дородному лысому мужчине в костюме охранника, который молча кивнул. Затем художник вновь повернулся к гостю. – Прошу заходить. Сейчас мне требуется ответить на важный звонок. Сказалось мое недельное отсутствие, сразу накопились дела. Требуется подтвердить директору одного музея наше согласие на временное экспонирование нескольких картин. Это займет максимум десять минут. Вы успеете прогуляться по галерее и хотя бы немного насладиться живописью. Вы у нас бывали раньше?

– Виноват, не доводилось. Ходил в Третьяковку, в Пушкинский.

– У нас сейчас экспонируется кое-что из Пушкинского, вы сразу же узнаете. Что ж, еще раз приношу извинения. Я побежал.

С этими словами Святский развернулся, стремительно пересек фойе и исчез из поля зрения.

– Прямо вход в главный зал, оттуда пройдете в тематические, – пробасил охранник, заставив Гурова вздрогнуть от неожиданности. – А вот эти боковые проходы ведут в туалет и раздевалку, но она до октября закрыта.

– Спасибо, – кивнул Лев Иванович и направился к главному залу.

Посетителей пока пришло немного, человек восемь в главном зале и еще несколько в дальних, на малых выставках, чье присутствие угадывалось по шагам и покашливанию. От глаз Гурова не скрылось, что одно из дальних помещений пустовало, поэтому он, заинтригованный, решительно шагнул туда. Поначалу Лев Иванович подумал, что публика правильно делает, не задерживаясь в этой комнатке. Уж очень скучные здесь работы. «Винсент Ван Гог. “Воспоминание о саде в Эттене”, год 1888-й, выставляется по соглашению с Государственным Эрмитажем, Санкт-Петербург», – лениво прочел полковник на интерактивном дисплее. Далее его взгляд перенесся на «Сирень», написанную, согласно справке на дисплее, тем же художником год спустя, в 1889-м. Вторая картина еще более диковинная. То ли натюрморт, то ли пейзаж, словом, какое-то странно воспринимаемое ограниченное пространство.

Гуров упрекнул себя в том, что не разбирается в живописи, что, однако, не отменило простого факта: оба полотна оставили его равнодушным. Зато приворожило следующее. Вот это точно пейзаж, обширный и просторный, прямо дух захватывает! От картины исходила огромная сила. «Красные виноградники в Арле», – прочел Лев Иванович, когда услышал позади себя цоканье каблучков.

– Я заметила, вас провел Святский? – Ударившая его в спину фраза прозвучала скорее вопросительно.

Полковник обернулся. Ему приветливо и чуть насмешливо улыбалась невысокая, хорошо сложенная женщина лет сорока. Очень привлекательная, во всей внешности сквозит аристократизм и утонченность. Выражение правильного овального лица горделивое, слегка снисходительное, причем улыбка тонких губ лишь усиливает эту снисходительность, добавляя глазам сверкающую хитринку. Производит впечатление человека, знающего себе цену. Небольшой носик, милый, без вздернутости. Тонкие брови бегут плавной волной, образуя легкий изгиб и с середины сужаясь в черточку.

Одета в строгий деловой костюм стиля офисной леди. Отложной английский воротник, широкий рукав, свободный силуэт. Брючки спускаются чуть выше щиколотки. Цвет серый, но женщина чувствует себя комфортно, не боится показаться серостью, напротив, костюм ей к лицу, гармонирует со светло-кофейными волосами, которые пострижены в многослойное каре до плеч. На шее играет бликами серебристый лариат; его подвески, выполненные в виде гроздьев с расцветкой под серый мрамор, застенчиво спускаются в неглубокий V-образный вырез на блузке. Сережки-гвоздики из желтого золота, по две в каждом ухе, едва заметны.

– Я здесь по приглашению Олега Тимофеевича, – ответил Гуров, догадавшись, что перед ним либо сотрудник галереи, либо приглашенный специалист, хорошо знакомый со Святским.

– И, конечно же, он направил вас к этой картине.

– Отнюдь, я сам ее нашел. А почему вы подумали на Олега Тимофеевича?

– О, это его любимое полотно. Олег говорит, что он целиком здесь, всеми эмоциями и мыслями. Знаете, что это? – Не дожидаясь ответа, леди приблизилась и сообщила: – «Красные виноградники в Арле». Написаны Винсентом Ван Гогом в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году в сельской долине Кро, это на юго-востоке Прованса. Сюда художник выезжал на этюды из Арля, где проживал в то время. Время высшего творческого подъема. Ван Гог тогда писал с невероятным упоением, создавал удивительно яркие вещи и непременно в сочных цветах. Посмотрите только на эти насыщенные виноградники, а это солнце, которое обжигает своей желтизной! Ван Гог обожал желтый цвет, и вот такая интенсивность выдает манеру арльского периода.

Она сделала шаг назад, как живописец перед мольбертом, оценивающий очередной мазок. Затем, коротким резким движением откинув голову, протянула Гурову узенькую кисть с тонкими, нежными пальцами.

– Ольга Дементьева, менеджер проектов.

– Лев Гуров, консультант по безопасности.

Гуров не торопился представляться и тем более не горел желанием выбалтывать чужие секреты. Вряд ли Святский распространялся о планах встретиться с сотрудником угрозыска. Холодные женские пальцы моментально покинули мужскую ладонь. Ольга поняла, что посетитель не готов раскрываться. Слегка склонив голову набок, она насмешливо протянула, почти пропела:

– Ого, нечасто слышу это имя! Что ж, Лев, не хочу мешать вам постигать живопись.

И, цокая каблучками, удалилась.

Весьма проницательная и наблюдательная особа, умеет читать людей, делать выводы. Каким-то образом проследила за встречей Святского и Гурова в фойе, хотя, кроме лысого охранника, там никого другого вроде не было. Затем протестировала таинственного посетителя и раскусила его ложь, которая вообще-то наполовину являлась правдой, так как художник на самом деле пригласил полковника для консультирования по вопросам безопасности.

Гуров удивленно смотрел вслед менеджеру Ольге, затем покачал головой и вернулся к картинам. Он вновь остался один, другие посетители не торопились проведать зал с «Красными виноградниками».

Время текло неспешно. Святский, обещавший завершить разговор за десять минут, не торопился. Полковник проверил часы, они показывали 10:18. Со вздохом Гуров продолжил созерцать пейзажи, но в этот момент по галерее прокатился оглушительный звук, который оперативник узнал моментально.

Впрочем, узнали и другие посетители.

– Выстрел! – раздался испуганный мужской возглас.

– Выстрел? Серьезно?

– Это террористы! Это захват заложников!

– Скорее бежать отсюда!

Крики, вопли, топот ног… Акустика галереи не позволяла понять, откуда донесся звук, поэтому Гуров побежал к максимальному скоплению людей, чтобы защитить их и по возможности усмирить разгоревшуюся панику. А люди стекались в фойе, к выходу.

– Стой! – зарокотал густой бас. – Ни с места!

Гуров в три прыжка пересек опустевший главный зал, чтобы увидеть, как дородный охранник, точно мячик, сверкая лысиной, выкатился из дверей вместе с толпой и устремился за каким-то мужчиной, разглядеть которого мешала вывеска на окне. Стрелявший? Видимо, так, иначе какой смысл его преследовать?

«Да что это за мерзкий звук?» – поморщился Гуров. Реденькая толпа, которую и толпой-то не назовешь, разве что с большой натяжкой, почти полностью покинула галерею, голоса стихли, и стал хорошо различим неприятный гул, сопровождаемый металлическим лязгом, словно где-то работал заедающий механизм.

Последней к выходу подбегала девушка лет двадцати с длинными русыми волосами, среди которых мелькали фиолетовые пряди. За пару шагов до дверей девушка резко затормозила и оглушительно взвизгнула, устремив взгляд куда-то под потолок. Гуров тоже посмотрел вверх и понял, что является источником неприятного гула. Заработал механизм охранной системы, и на дверь медленно спускалась толстая металлическая решетка. Такие же решетки с небольшой задержкой начали опускаться на окна. Сварено чисто, красиво, издали напоминает жалюзи, и только вблизи видно, насколько это прочная и надежная конструкция.

Скорость решеток не назовешь большой, Гуров легко бы смог проскочить под ними и припустить по улице вслед за охранником и подозреваемым. Но Льву Ивановичу хотелось остаться в галерее, чтобы отыскать место, где прозвучал выстрел, и осмотреть повреждения. Странно, однако, что девушка не рискнула юркнуть в проход. Надо полагать, суровый вид металлических перекладин, опускающихся с негромким, но грозным гудением, перепугал ее и она просто побоялась, что система безопасности ее покалечит.

Интересно, эта девушка здесь одна? Вряд ли, из дальних выставочных залов не все успели бы достичь дверей так быстро. И точно, приближается топот ног и шум голосов. Позади Гурова в фойе столпилось еще несколько человек: уже знакомая полковнику Ольга; плечистый мужчина с бородкой, больше смахивавшей на недельную щетину, молодой, лет тридцати; тучная дама в очках, походившая на школьную учительницу; кучерявый парень в худи; молодая женщина в синем платье.

Гул прекратился. Семеро человек остались взаперти.

Гуров еще раз мысленно похвалил себя за инстинктивно принятое решение остаться, поскольку теперь добавилось новое занятие – присматривать за посетителями, позаботиться о них до прибытия помощи.

– Не волнуйтесь, не случилось ничего страшного! – Он развернулся к девушке, застывшей с растопыренными руками и широко раскрытыми глазами. Говорил он достаточно громко, чтобы остальные тоже его слышали. – Скоро прибудет служба безопасности, они отопрут решетки, и мы сможем разойтись по домам.

Он мельком взглянул на растерявшуюся Ольгу. Вряд ли она знает, как разблокировать охранную систему.

– Правда стреляли? Я слышал выстрел, – взволнованно заговорил небритый мужчина.

– Да, это был вандал, вероятно, – торопливо ответил Гуров, желая предупредить панику. – Я видел, как за ним погнался охранник.

– Ужас какой! – прижала ладони к щекам Дементьева. – Он же мог что-нибудь повредить! Мне надо срочно проверить состояние экспонатов.

Но с места не сдвинулась, беспомощно оглядываясь вокруг. Похоже, она не могла сообразить, с чего начать осмотр, или же боялась того, что ее ждет. Наверняка одна из картин изуродована. Огнестрельным оружием вандалы пользуются редко, предпочитая ножи, кирпичи или банки с краской, и тем не менее прецеденты имеются. Достаточно вспомнить, как в 1987 году в Лондонской национальной галерее психически больной человек стрелял в рисунок Леонардо да Винчи, изображавший Деву Марию и святую Анну с младенцами Христом и Иоанном Крестителем. На восстановление полотна, если память Гурову не изменяла, ушло более года.

Выставки постимпрессионистов тоже притягивали разных безумцев и политических активистов. В полотна Ван Гога вроде бы никто не стрелял, но их совсем недавно, в две тысячи двадцать втором и две тысячи двадцать четвертом годах, поливали томатным супом активисты экологической группы «Остановите нефть!». Причем оба раза пострадали картины из легендарного цикла «Подсолнухи». Гуров неважно разбирался в творчестве постимпрессионистов, ему ближе были пейзажи Ивана Шишкина, однако «Подсолнухи» хорошо знал, так как много раз видел репродукции картины. Написанная просто, без ботанических подробностей, зато с обилием согревающей солнечно-желтой краски, ударявшей в глаза. Удивительное зрелище!

«Надо спросить, есть ли на выставке “Подсолнухи”, благо Дементьева никуда не убежала», – подумал Гуров, как вдруг его мысли переключились на цель визита.

Почему нигде не видно Святского? Куда он запропастился? По идее, давно уже должен был выйти в фойе. Убежал с остальными? Тогда бы Гуров, скорее всего, заметил художника. Да и вряд ли подобное возможно. Дементьева, как сотрудник галереи, осталась. Не мог старший эксперт, такой ответственный и серьезный человек, пуститься наутек, бросив работу, важный телефонный разговор и запланированную встречу по поводу нагана.

Наган. Мысль о револьвере пробуждала неприятное предчувствие.

– Ольга, где кабинет Святского? – Гуров не сумел скрыть волнения в голосе.

– У него нет своего кабинета, он работает в общей комнате для кураторов, рядом с офисом директора. Сейчас я вас проведу.

Они вошли в главный зал, откуда свернули в боковой коридор и обогнули дополнительные выставки. Здесь проход раздваивался; первая ветка вела в сторону туалетов и кладовки для уборщиц; вторая тянулась к реставраторской, с которой соседствовали дирекция, бухгалтерия и кабинет кураторов. Все помещения во второй ветке были заперты, кроме кабинета, распахнутого настежь.

– Подождите здесь! – велел Гуров, остановив Ольгу жестом, и подошел к открытой двери, заранее предполагая, что там увидит.

Предчувствие «опера» не обмануло. К сожалению.

Олег Святский лежал на спине, раскинув руки, словно взмахивал дирижерской палочкой. Рубашка в ярко-синюю клетку обильно залита кровью. Пулевое ранение в грудь говорит, что никакого сумасшедшего не было, в музей проник убийца.

Взгляд Гурова заскользил по кураторской. В стене чернеет провал открытого сейфа. Внутри только бумаги; револьвер, о котором рассказывал покойный, пропал. Видимо, именно этим оружием воспользовался стрелявший, после забрав наган с собой.

Гуров осторожно шагнул вперед, наклонился над телом и приложил пальцы к шее. Напрасно надеяться, пульса нет.

– Господи! – ойкнула позади Ольга.

– Не входите! Мы ему уже не поможем. Я вызываю полицию. – Он извлек из кармана удостоверение, которое Дементьева принялась жадно разглядывать, с силой прикусив мизинец.

Гуров еще раз окинул комнату взглядом. Ясно, почему сработала охранная система. Пуля прошла навылет и застряла в щитке системы, прямо в реле, управляющем решетками. Щиток висит на стене рядом с распределительным. Получил объяснение и странный звук, издаваемый решетками. Поврежденное реле недолго сбоило, то запуская механизм, то отключая его. Поэтому решетки не опустились сразу же после выстрела, но лишь через две-три минуты.

Лев Иванович деликатно взял Ольгу за руку и неспешно отвел подальше от кабинета. В коридоре, вдоль стены, кто-то поставил два пуфика, которые вообще-то предназначались для выставочных залов, чтобы любой посетитель мог любоваться картинами сидя. Эти «забытые» пуфики, вероятно, завхоз посчитал лишними или запасными или и впрямь бросил здесь по забывчивости. Гуров подвел Дементьеву к одному из них и жестом предложил присесть. Женщина, такая стройная и легкая, опустилась на сиденье грузно, неуклюже, словно весила полтонны, и тотчас вцепилась в коленки. Стало ясно, что ноги ее не слушаются.

– Мне очень жаль. – Гуров присел рядом на корточки, заглянул ей в лицо. – Хотите воды? Здесь где-то есть успокоительное? Может, в вашем офисе?

Она мотнула головой и благодарно улыбнулась глазами.

– Я в порядке, – наконец произнесла она, – в полном порядке. Просто три года проработали вместе… Забавный такой старикан был… и очень талантливый.

Любопытная характеристика покойнику: «забавный старикан». И неожиданная из уст сорокалетней женщины, вдобавок интеллигентной. Если бы так про него сказала развязная двадцатилетняя девчонка, это прозвучало бы естественно. В состоянии шока Ольга не смогла подобрать красивых, высоких слов, приличествующих случаю, отчего говорила просто и искренне, выдала первое, что пришло в голову. Потому-то ее слова, пожалуй, более ценны для понимания личности жертвы, чем все, что она сообщит о нем впоследствии, когда возьмет себя в руки и приведет мысли в порядок.

– Вы знаете контакты службы безопасности? Требуется вызвать мастеров, чтобы подняли решетки. У посетителей случится истерика, если надолго оставить их рядом с трупом.

Ей не помешает заняться чем-нибудь полезным, чтобы отвлечься и прийти в себя.

– Сейчас же найду, – зачем-то прошептала женщина, – они должны быть у меня в смартфоне. Одну минуточку!

– А еще ключ от кураторской поищите, будьте добры. Ее нельзя оставлять незапертой, чтобы улики не пострадали.

– Конечно. Он здесь. – Менеджер извлекла ключ из кармашка жакета. – Дубликаты у директора и у кураторов.

– Спасибо, – поблагодарил Гуров и запер дверь.

Пока что увиденное говорило о том, что выстрел вряд ли был случайным, произошедшим по неосторожности. Нет, убийство совершено намеренно. Будь оно случайным, револьвер наверняка наскоро обтерли бы и бросили на месте преступления, забирать оружие не понадобилось бы. То есть убийца пришел сюда похитить ценный наган, заведомо зная, что предстоит вступить в борьбу со Святским, и был готов пойти на крайние меры в стремлении заполучить желаемое.

Пока Ольга искала контакты службы безопасности, водя указательным пальцем по вспыхнувшему экрану, Гуров набрал Станислава Крячко, своего доброго друга и коллегу из угрозыска.

– Стас! Слушай внимательно, произошла чрезвычайная ситуация.

Лев Иванович обрисовал случившееся, запросил группу криминалистов и велел срочно разыскать охранника, удумавшего сыграть в героя и пустившегося догонять подозреваемого. Требовалось поторопиться. Человек, совершивший одно убийство, запросто совершит второе, например, легко откроет стрельбу прямо на улице, чтобы ликвидировать бегущего по пятам Степана Васильевича. Нового убийства допустить нельзя ни при каких обстоятельствах. В том числе и потому, что недалекий охранник – единственный, кто хорошо разглядел стрелявшего и сумеет его описать и опознать.

Кстати, хороший вопрос: одно ли убийство на совести похитившего револьвер? Святский сообщил, что наган когда-то использовался для совершения преступления. Отсюда возникают закономерные сомнения в мотивах похитителя. Либо художник прав в своей гипотезе и оружие выкрали, потому что оно стоит бешеных денег. Либо кража совершена в целях скрыть старое убийство, так как револьвер изобличает виновного.

Второе Гурову представлялось более правдоподобным, чем версия с дорогущим револьвером. Чем должен так прославиться наган, чтобы за него пожелали заплатить триста тысяч евро? Из этого ствола стреляли в президента какой-нибудь страны? Нет, Святский заблуждался, придавал излишнюю важность своей находке, что порой случается с исследователями, склонными переоценивать свои открытия.

Лев Иванович не спешил строить гипотезы, дальнейшее расследование расставит части головоломки по полочкам и лавочкам. Пока же Гурова в большей степени волновал предстоящий разговор с посетителями. Они пережили жутчайший стресс: слышали выстрел, не успели выбежать из галереи, попали в ловушку, которая неизвестно когда откроется. А теперь еще к бедолагам явится строгий дядечка с удостоверением и известит, что в соседней комнате лежит бездыханное тело.

Дементьева, глубоко вздохнув, поднялась с пуфика, поправила штанины брюк.

– Я дозвонилась, бригада скоро будет, где-то через четверть часа максимум, но ремонтные работы затянутся надолго. Мы здесь примерно на полтора часа, плюс-минус.

– Мне предстоит объявить о смерти Олега Тимофеевича.

– Да, понимаю. Это непросто. Я пойду с вами.

– Хорошо. Сейчас никому не стоит оставаться одному, такое потрясение лучше переживать сообща.

Гуров шел первым, Ольга держалась позади с опущенной головой. Они миновали коридор и задержались у входа в главный зал. Оттуда не доносилось ни звука, кроме редких шагов – кто-то переминался с ноги на ногу. Трудный момент. Полковник ощутил непривычное напряжение внутри. Он покосился на свою спутницу, распрямил плечи и решительно шагнул вперед.

Стоял и переминался с ноги на ногу тот спортивный, атлетически сложенный красавчик с щетиной на подбородке. Остальные сидели. Женщина в синем подвинула пуфик к окну и с отсутствующим видом выглядывала на улицу, явно не пытаясь там рассмотреть что-либо определенное. Тучная дама, похожая на учительницу, восседала напротив картины с двумя обнаженными таитянками, но смотрела не на них, а на свои руки, нервно теребившие носовой платочек. Девица с фиолетовыми прядями, закрыв глаза, лежала на мягкой скамье, обтянутой тем же материалом, что и пуфики. Длины скамьи хватало, чтобы девушка помещалась там целиком, кроме ног, которые она вытянула, упираясь каблучками в пол. Кудрявый паренек в худи сидел на полу, обхватив колени и спрятав лицо. Людей разделяло значительное пространство, каждый искал уединения, но боялся покинуть главный зал. Они, точно молекулы газа в броуновском движении, разбежались по разным углам помещения и так окаменели.

– Прошу вашего внимания! – объявил Гуров, заходя в главный зал и поднимая удостоверение над головой. – Разрешите представиться. Старший оперуполномоченный уголовного розыска, полковник Гуров Лев Иванович. У меня для вас важное сообщение.

Никто не смотрел на него. Пять пар глаз метались по помещению, посетители настороженно заглядывали в лица друг другу, словно ждали объяснений не от оперативника, а от соседа.

– Выстрелом, который вы слышали, был смертельно ранен куратор галереи Святский Олег Тимофеевич. Мои соболезнования тем, кто его знал.

Над казенным языком смеются, бюрократизмы вызывают раздражение. Но до чего они выручают в подобных ситуациях! «Убили вашего Святского» – так, что ли, сказать перепуганным людям, подняв новую волну паники, которая неизвестно чем закончится? Словесный уродец «смертельно ранен» звучит обтекаемо и потому менее жестоко, не бьет по нервам. Человеку необходимо какое-то время, чтобы сообразить, что рядом у кого-то отняли жизнь.

– Олег Тимофеевич… – нарушил тишину «атлет» с щетиной. Известие его не шокировало, но, судя по голосу, сильно расстроило. – Горе-то какое… Оля, мне так жаль.

Он подошел к менеджеру, стоявшей позади Гурова и державшей руки скрещенными на груди, и легонько прикоснулся своей широченной ладонью к острому женскому локтю в знак поддержки.

– Спасибо, Алекс, спасибо, – опять прошептала Дементьева.

Двое из присутствующих знакомы, это немного упрощает задачу держать ситуацию под контролем и не допустить массовой истерии.

– Хорошая новость в том, что охранник галереи видел стрелявшего и в настоящий момент преследует его, – продолжал полковник официальным тоном. – Преступник обязательно будет задержан. Вторая хорошая новость – ремонтная бригада уже в пути. Где-то часа через полтора максимум запирающий механизм будет разблокирован. Конечно, если кому-то нехорошо и срочно требуется скорая, мы вызовем сварщика, чтобы разрезать решетки на входе. Это займет полчаса. Что скажете? Согласны подождать?

– Какого черта! Срезать их! – закричал кудрявый, поднявшись с пола.

– Вам плохо? – поспешил спросить Гуров. – Нужен врач?

– Нет, но… – стушевался парень, застеснявшись своей вспышки.

На помощь подоспела обладательница фиолетовых прядей, на тот момент поднявшаяся с импровизированной лежанки. Девушка внезапно позеленела и с силой прижала ладонь ко рту.

– Ща блевану, – еле-еле пробубнила она.

– Ольга! – позвал Гуров менеджера.

Дементьева моментально сообразила, что от нее требуется, подскочила к девушке, обняла ее одной рукой и повела из главного зала в уборную.

Внимание всех переключилось, новых требований срезать решетку не последовало. Тучная дама опустила глаза и тихонько причитала. Женщина в синем вновь уставилась в окно, будто ничего не слышала. Кудрявый нервно осмотрелся и опять занял облюбованное место на полу. Алекс продолжил топтаться как неприкаянный.

Гуров не знал, хорошо это или плохо – удерживать шестерых взволнованных людей под замком. Быть может, имеет смысл разрезать решетки и поскорее выпустить нечаянных пленников? Или не выпускать их, рискуя тем, что обстановка в любой момент накалится? Дементьева, представляющая интересы галереи, станет возражать, разумеется. Возможно, Алекс ее поддержит из солидарности. Кудрявый, напротив, однозначно примется настаивать на вызове сварщика. И есть три женщины, поведение которых в настоящий момент не предсказать.

Лично для Гурова вызов сварщика представлялся оптимальным вариантом. На разрезание решеток уйдет полчаса. За это время сюда успеет подтянуться полиция, криминалисты, у присутствующих снимут свидетельские показания. Но инстинкт убеждал хитрого «опера» не торопиться и понаблюдать за этой группой. В мозгу полковника зрела гипотеза, которая нуждалась в проверке, поскольку могла пролить свет на убийство художника.

– Кому-то нужна вода или успокоительное? – громко спросил Лев Иванович.

– Если что, у меня есть таблетки с валерианой и пустырником, – оживилась «училка» и похлопала по небольшой дамской сумочке, приютившейся рядом с ее пуфиком. – Могу поделиться.

– А воду найдете в кулере в фойе, – добавил Гуров.

Ни вода, ни таблетки никому не понадобились, кроме вернувшейся из туалета девушки, которая внезапно захотела пить. Ольга вызвалась проводить ее до кулера, и девушка почему-то согласилась, видимо, все еще нуждалась в поддержке после приступа тошноты.

Когда обе вернулись, полковник сделал новое объявление.

– Мне не хочется, чтобы полиция задерживала вас с пустыми расспросами после того, как поднимут решетки. Вы тогда просидите в галерее еще час с лишком. Поэтому, поскольку я уже здесь, предлагаю снять свидетельские показания прямо сейчас. Я опрошу вас по очереди, вы подробно расскажете мне, что видели и слышали. К тому моменту, как галерею откроют, вы все будете свободны.

– Какие еще показания? Что за дела? – Кучерявый опять полез на рожон. – Я на это не подписывался. Я ничего не видел, отвалите от меня все!

– Вот отстой! – простонала девушка. – А давайте без всей этой фигни, ага?

– Это и правда так необходимо? – встрял Алекс.

Здоровый, а бестолковый. Ладно бы начала возмущаться непослушная детвора, не научившаяся пока делить пространство внутри социума. Возраст призывает их к анархии и неповиновению взрослым, в первую очередь к представителям власти, а старший оперуполномоченный в глазах молодежи прямо-таки олицетворял «тоталитарный режим» с колючей проволокой, «вертухаями», свирепыми псами и прочей лагерной атрибутикой. Но от тридцатилетнего мужика, который явно занимается спортом, а значит, приучен к самодисциплине и регулярной порции нагоняя от строгого тренера, никак не ждешь подросткового бунта.

– Алекс, иногда ты меня разочаровываешь, ей-богу! – высокомерно и с укоризной произнесла Ольга. – Нам всем сейчас нужно себя занять. Неужели просто будем сидеть и думать о плохом? У нас же нервы не выдержат. Показания? Отлично! Хоть какое-то полезное дело! – И она нетерпеливо обратилась к Гурову: – Давайте побыстрее начнем, а то я скоро ногти до локтей сгрызу. Так и быть, я первая. Где проведем допрос? Ведите меня!

Нет, ногти она не грызла и вообще прекрасно нашла бы, чем себя занять хоть на полтора часа, хоть на два. Гуров питал уверенность, что хваткий менеджер уже планирует ряд важных звонков. Одни разговоры с директором, меценатами, а также донаторами из Эрмитажа и Пушкинского займут вечность. Но Дементьева предпочла подыграть полковнику, потому что, как и он, осознавала: допрос свидетелей – хороший способ отвлечь людей на целый час, чтобы они не предавались тревожным или глупым мыслям. Истерика в галерее пугала Ольгу больше, чем труп в соседней комнате, ведь охваченные паникой люди могли попортить ценные экспонаты.

Но у Гурова имелся и другой мотив, о котором, как он надеялся, эта умная женщина не подозревает. Изучить посетителей «Пост-Москвы», понять их психологию, выяснить причины визита в галерею, установить, знаком ли кто-то из них с покойным Святским, – такие цели ставил перед собой полковник уголовного розыска.

Потому что, возвращаясь из кураторской в главный зал, Гуров сделал тревожное открытие. Преступник не успел бы добежать до фойе с того места, где лежит труп Святского. За кем же погнался лысый охранник? Да кто ж его знает! Мимо него ошалело неслись к выходу человек восемь-десять, среди них наверняка затесался кто-то подозрительный. Не исключено, что странный тип в толчее попытался что-нибудь стибрить, и Степан Васильевич это заметил. Как бы там ни было, этот беглец не ходил к офисам и ни в кого не стрелял, иначе сейчас оказался бы взаперти.

То есть убийца остался в галерее, он – один из шестерых.

Глава 2

Огласить во всеуслышание, что в галерее заперт убийца, означало вынести смертный приговор всем присутствующим. Преступник забеспокоится, выхватит оружие и откроет огонь. Револьвер легко поместится под жакет менеджера, в сумочке «училки», под худи парня. Либо убийца – человек иного склада, не головорез и поэтому, опасаясь возможного обыска, спрятал наган в одном из залов, чтобы забрать позже. Но и в этом случае говорить правду нельзя ни в коем случае, ведь все равно поднимется паника: и убийца и остальные могут наделать глупостей, кто-то пострадает. Скажем, толпа захочет схватить преступника и, несомненно, заподозрит невиновного. Толпа всегда ведет себя только так и никак иначе – в ужасе набрасывается на всех подряд во имя того, что считает правосудием.

Вот почему нужно молчать. Пусть пленники считают, что убийца сбежал. Полковник мысленно поблагодарил оставившего пост Степана Васильевича, хоть лысый охранник и поступил опрометчиво.

Прежде чем покинуть главный зал и приступить к допросу, Гуров спросил имена присутствующих и занес информацию в блокнотик, предусмотрительно взятый для беседы со Святским. Выяснилось, что спортивного бородача зовут Александр Аркадьевич Новиков, кудрявого паренька – Павел Иванович Гордеев, женщину в синем платье – Елена Владимировна Рябова, девушку с разноцветной прической – Полина Дмитриевна Аверина, тучную даму – Ирина Васильевна Павловская.

Завершив «инвентаризацию» невольных пленников галереи, Гуров пригласил Дементьеву в тот зал, где они познакомились. К женщине вернулась былая уверенность. Ольга прошествовала по галерее с гордо поднятой головой и надменной усмешкой на губах, остановилась у пуфика под «Красными виноградниками» и резко приземлилась на него, закинув ногу на ногу. Спина прямая, во взгляде полно решимости.

– Дементьева Ольга Борисовна, тысяча девятьсот восемьдесят пятого года рождения, – торжественно отчеканила менеджер, не дожидаясь вопросов Гурова, и вместо паспорта протянула смартфон с открытым профилем на «Госуслугах», а после продолжила вещать: – По образованию искусствовед. Сотрудница галереи с две тысячи двадцать первого года. Мои обязанности включают организацию мероприятий, переговоры с экспонентами, коллекционерами и аукционными домами… Словом, я делаю выставки. Благодаря мне это помещение не превратилось в банальную бетонную коробку.

Полковник тщательно записал услышанное, сверяясь с данными из профиля.

– Как мне к вам обращаться? – полюбопытствовала Ольга, пока Гуров покрывал листочки мелким бисером букв. – Вряд ли теперь мне стоит называть вас по имени, просто Лев. Товарищ полковник или товарищ Гуров? Право же, мне не к лицу говорить «гражданин начальник», ведь у меня нет судимостей.

Она заулыбалась, довольная своим остроумием.

– Можно Гуровым, меня многие так зовут, – ответил Лев Иванович и продолжил допрос: – Итак, Ольга Борисовна, где вы находились в момент выстрела?

Она втянула голову в плечи и потупила взгляд, то ли от стыда, то ли не находила подходящих слов. Наконец, облизнув губы, произнесла:

– Я покинула бухгалтерию и пошла поговорить с Алексом, передать ему кое-какие бумаги. Как раз зашла в зал современных московских постимпрессионистов, и тут бабах! И я… В общем, когда раздался выстрел, я упала в обморок.

Она опять облизнулась и поджала губы, выжидающе уставившись на Гурова. Женщину интересовала реакция оперативника. Видимо, она опасалась, что он посмеется над кисейной барышней. Глаза заблестели еще ярче, их хозяйка готовилась к контратаке, но зря, Лев Иванович не смеялся, его это известие потрясло.

– Вы сильно ушиблись? Не пострадали? – обеспокоился он.

Она энергично замотала головой, сопровождая это движение взмахом ладоней, и расплылась в улыбке. Собеседник оказался джентльменом.

– Когда вы очнулись, что происходило вокруг?

– Алекс тряс меня, помог подняться, усадил на стульчик и осмотрел мне затылок. Как выяснилось, черепушка у меня из титанового сплава. – Дементьева хихикнула.

– Алекс Новиков, который сейчас в главном зале?

– Он самый. Очень известный блогер, кстати. Пишет о событиях в мире искусства, о выставках, о музейной работе. Мы с ним частенько общаемся, когда возникает необходимость в проведении пиар-кампании.

– Вы друзья?

– Нет, не друзья, просто знакомые, – поджала губы Ольга, пытаясь найти подходящее определение. – Нас даже коллегами не назовешь. Нам случается вместе работать периодически, над отдельными проектами. По-хорошему, нам следовало бы обращаться друг к другу по имени-отчеству, но Алекс предпочитает неформальный стиль общения, а я как-то не против.

– Как я понял, с Олегом Тимофеевичем вы знакомы с первого года работы здесь? – вернулся к главной линии допроса Лев Иванович.

– Так и есть.

– До того как устроиться в «Пост-Москву», вы знали Святского? Быть может, пересекались или слыхали о нем?

– Читала о нем, разумеется. Есть одна его книжка в моей домашней библиотеке. Он же знаменитый портретист и крупный ученый… в своей области. Так что заочно его все искусствоведы страны знают, включая меня. Но до две тысячи двадцать первого года мы не пересекались и не контактировали.

– А могли бы вы назвать врагов Святского? Кто-то желал ему зла?

– Считаете, убийство было преднамеренным? – ахнула Ольга. – Это не вандал и не грабитель?

– На начальном этапе расследования необходимо рассмотреть все версии, – ответил полковник, скрывая подлинные намерения за шаблонной формулировкой.

– Ах, ну да, конечно, – понимающим тоном протянула Дементьева и сморщилась в задумчивости. – Нет, таких врагов не было. Противники Святского норовили уколоть его остро заточенным карандашиком, и только. Бесконечно спорили по теории искусства.

– Вы тесно общались с покойным? Были в курсе его исследований?

– Нет. Мы общались исключительно по организационным вопросам. Изредка говорили о художниках и картинах. – Она втянула щеки и сделала секундную паузу. – Мы… мы слишком разные, чтобы общение доставляло нам удовольствие. Да, он, конечно, умен и талантлив, громкое имя и все такое. При деньгах. Не скажу, что богат. К богатству Олег никогда не стремился. Знаете, бессребреник. Но картины принесли ему неплохой доход тем не менее. Словом, кому-то с ним было бы интересно. Но не мне.

– Что так?

Она закатила глаза под лоб и склонила голову набок. Мимика Ольги ни на секунду не оставалась в покое. До чего живое лицо!

– Простите, если задаю чересчур личный вопрос, но мне хочется понять покойного, – пояснил Гуров. – Хочется узнать, каким человеком он был.

– Как художник не восхищал. Как человек был глубоко безразличен. Постный, скучный, безынициативный, примитивный. Здесь, в «Пост-Москве», его ценили, считали первоклассным экспертом, но… В нем не было честолюбия и амбиций. Человек, особенно мужчина, должен к чему-то стремиться, знаете. К чему-то большему, чем найти новый, двухтысячный способ передать на холсте чью-то физиономию. Все достижения Олега лежали в сфере искусства, социум его не трогал. А ведь Олег имел возможность подняться, занять видное место в Союзе художников. Мог возглавить эту галерею на худой конец. И конечно, почему бы не построить состояние, если деньги сами плывут в руки. Честные, заслуженные деньги. Этот человек презирал возможности, которые перед ним открывались и о которых другие люди, ничуть не менее трудолюбивые и способные, и мечтать не смеют. Нельзя отворачиваться от фортуны, я считаю.

– Особенно мужчинам? – переспросил Гуров.

– В первую очередь мужчинам! – Ольга подалась вперед всем телом, и ее лицо оживилось еще больше, а глаза превратились в ослепительные фары. – В мужчине должны быть агрессия, напористость, потребность в статусе, в положении. Понимаете? О да, вы понимаете! Вы так молоды, еще далеко до пятидесяти, а уже в звании полковника. Это хорошо и правильно, одобряю.

Несколько неожиданно услышать подобное от кого-то связанного с искусством, но она, очевидно, равнодушна к таланту и невысоко ставит экспертность, у Ольги другие критерии профессионализма. В целом эта женщина нуждается в зримых и желательно материальных доказательствах того, что человек обладает умом и дарованиями: деньги, высокая должность и громкая слава – святая троица, на которую молится Дементьева.

Гурову не хотелось, чтобы его считали карьеристом, как раз напротив, он недолюбливал людей, которые приходят в органы за звездочками. По службе он видел разных коллег, и карьеристы всегда скатывались по наклонной. «Плох солдат, который не хочет стать генералом», – шутка, не отвечающая действительности.

Если какой-то сержантик ставит перед собой единственную цель – во что бы то ни стало подняться до генерала (и желательно поскорее), то превращается в монстра, деградирует и как специалист и как личность. Настоящий мужчина растет и уверенно набирает силы, опыт, знания, двигаясь к одной цели: отвечать высочайшим стандартам профессионализма для своего уровня. Затем жизнь сама поднимает перед таким планку. И в какой-то момент мужчина понимает, что генеральский мундир ему придется впору, потому надевает его охотно, принимает звание как должное, потому что по достижении пределов мастерства на прежнем уровне ему открываются новые горизонты и новые цели. Генеральские цели.

Так и Гуров стал полковником не потому, что жаждал этого звания, а потому, что пришло время это звание принять: он настолько вырос и окреп в своем ремесле, что захотел другого масштаба, почувствовал себя готовым к более серьезной и трудной работе. Карьерист же не становится профессионалом, он хитрит, плутует, топит людей, губит чужие судьбы, окружает себя лизоблюдами и продажными шкурами, сам подхалимничает, продает и предает. Вдобавок карьерист не изучает своей профессии, остается неграмотным в элементарных вопросах, ибо посвящает себя целиком интригам и подковерной возне. Да, он может по костям влезть в генеральское кресло, но командовать как настоящий генерал такой прохвост не сумеет никогда.

Впрочем, не время и не место объяснять свою позицию Дементьевой, да и вряд ли Ольга его поймет.

– Очевидно, что сами вы амбициозны?

– Да, и не стыжусь этого. – Она опять выпрямилась на пуфике. – Могу поделиться с вами планами. Я поставила перед собой цель дорасти до замдиректора «Пост-Москвы».

– Прекрасная цель. Что-то мне подсказывает, что вы сумеете позаботиться об этом месте.

– Мой девиз «carpe diem!» – горделиво изрекла она.

– «Карпэ диэм»? – не понял Гуров. Он не сразу вспомнил, что означает это крылатое выражение, хотя определенно слышал его или где-то читал. – Простите, подзабыл латынь.

– В дословном переводе «лови день!», – разъяснила Ольга. – Соответствует по смыслу русской фразе «лови момент!» Слепого везения нет, вера в шанс пуста. Везет тому, кто успевает ухватить свое – то, что причитается. Само слово «успех» происходит от глагола «успеть». Успешность приходит к тем, кто успевает. Кто не успел, тот опоздал. – Тут она самоуверенно улыбнулась, убежденная в том, что везде и всегда успеет с ее деловой хваткой.

– Вам нравится эта картина? – неожиданно спросил Гуров, посмотрев на «Красные виноградники в Арле».

– Не особо, – честно сказала Дементьева. – Впечатляющая сочность красок, признаю, но в остальном… Я сейчас вас шокирую, но я вообще не люблю Ван Гога. Посмотрите на соседнее полотно. Оно называется «Человеческие горести», вот оно-то мне как раз ближе, хотя обе эти картины – «близнецы», если угодно. Вы помните, что я рассказывала вам про арльский период?

– Апогей в творчестве Ван Гога, – подтвердил Лев Иванович, немало заинтригованный этой исповедью.

– Апогей, да. Но только по той причине, что художник тогда творил очень много, с упоением, самозабвением даже, я бы сказала. Однако в том, что касается тематики и стиля, на мой взгляд, это худший этап в биографии Ван Гога, – парировала Ольга с прежней категоричностью. – Мастер превратился в несмышленого ребенка и пустился писать всевозможные благоглупости, наивно умиляться цветочкам и солнышку, идеализировать окружающих, изображать их такими, какими они на деле не являлись.

«Интересно, как так получилось, что допрос обернулся лекцией по живописи?» – задался вопросом Лев Иванович, хотя не собирался прерывать собеседницу, так как чувствовал, что в разговоре о мастерах и картинах эта женщина, разгорячившись, выложит о себе много больше.

Слушая критику Ольги, Гуров прочел на дисплее подпись к соседней картине, на которую обратила его внимание Дементьева. «Человеческие горести» созданы в том же 1888 году, но уже другим мастером – Гогеном. К чему такое странное соседство?

Ольга проследила за взглядом Гурова.

– Я настояла, чтобы оба полотна разместили рядом. Оригинал Ван Гога и вот эту копию Гогена. Поль Гоген остановился в городке Арль в то же время, когда там трудился Ван Гог. Оба они писали одни и те же пейзажи, одни и те же характеры. Но каждый смотрел на мир по-своему. Пока Винсент благодушествовал и вырисовывал наивные сказочки, в которых только розовых единорогов не хватало, Поль показывал людей и жизнь без прикрас. Картина «Человеческие горести» изображает все те же виноградники в долине Кро.

Ничего подобного Гуров никогда бы не подумал, совершенно другая работа. Хотя теперь, когда его ткнули носом, понял, что цветовая гамма обоих полотен местами почти идентична. Гоген действительно написал те же виноградники, которые восхитили Ван Гога, вот только отнюдь не любовался дивным пейзажем под желтым солнцем. Холст занимают фигуры бретонских крестьянок, лишенные женственности и грации под влиянием многолетнего тяжелого труда. Центр композиции захватила молодая еще, но уже непривлекательная, огрубевшая женщина с отсутствующим видом. Ее лицо немного пустое, немного диковатое, взгляд отрешенно вперился в никуда.

– Глядит прямо перед собой и ничего не видит, одинокая «Брошенная нищенка», как ее назвали, – комментировала Ольга. – Она отдалилась от остальных, погружена в свои горести. Вокруг нее нет прелестного ландшафта, есть страдания, отпечатавшиеся на ее лице. Гоген увидел тоску этой несчастной, а Ван Гог… он разглядел лишь милую игру света и цвета. Вот вам и арльский период… – Дементьева перевела дыхание, поправила волосы и деловито добавила: – Искусствоведы бы меня сейчас порвали на мелкие кусочки за такую интерпретацию «великих».

– Зато я вам признателен, – с твердой искренностью произнес Гуров и посмотрел Ольге в глаза, где затухал прежний пожар. Женщина выговорилась, пламя внутри нее угасало, строгий внутренний менеджер брал контроль над пылкой натурой. Лев Иванович не понимал, как относиться к ней. Дементьева говорила подчас неприятные и неумные вещи, возможно, ради позерства, но сейчас была столь откровенна, что заслуживала благодарности. – Меня поразила ваша честность. А кроме того, я не люблю, когда заставляют рукоплескать «великим». У Святского свои вкусы, у вас свои.

– О, скажу я вам, он сходил с ума от сумасшедшего, – усмехнулась она, затем сжала ротик в узенький кружочек и принялась вращать глазами, изобразив безумие. Под сумасшедшим понимался Ван Гог, конец жизни которого, насколько было известно Гурову, омрачило психическое расстройство.

– И вы правильно придумали повесить обе картины рядышком, чтобы посетитель смог сравнить, – похвалил Лев Иванович. – Смелая новация.

– Ох, надо же! Спасибо! – Она зарделась и опустила ресницы. – Знаете, я бы всю выставку спланировала таким образом, чтобы их парные работы, то есть картины Ван Гога и антикартины Гогена, и здесь, в пространстве галереи, тоже размещались симметрично. Дело в том, что таких пар несколько, и зритель должен их видеть именно как пары. Ван Гог писал наивный лубок, Гоген отвечал суровой фотографией. Однако не вышло, дизайнер экспозиции меня не понял. Сказал, что вещество и антивещество вместе аннигилируют.

– Обидно, когда физики вмешиваются в работу лириков, – поддакнул Гуров и полюбопытствовал: – Надо полагать, «Человеческие горести» – ваша любимая из всех картин в галерее?

– Отнюдь, – возразила Ольга. – Я лишь сказала, что она мне нравится больше «Красных виноградников». На самом же деле я обожаю совсем другое полотно. «Жену короля», автор Поль Гоген. Вы ее увидите здесь, в главном зале. Временно передана нам из Пушкинского музея.

«Непременно надо будет посмотреть», – решил для себя Лев Иванович. Дементьева словно прочитала его мысли.

– Если допрос закончен, я вас провожу и покажу эту работу, – предложила она и поднялась с пуфика.

Гуров остался недоволен результатами, на допросе он услышал слишком мало от женщины, которая могла бы сообщить о своем коллеге больше, чем любой другой из запертых в этом здании.

– У меня еще вопрос. Последний, – сказал Лев Иванович. – Как мне найти рабочие записи и дневники Олега Тимофеевича?

– В рабочем столе. Ящики запираются, но ключ вы найдете…

Она провела тонкими пальцами по левой стороне жакета. Судя по всему, покойный держал ключ от ящиков стола в левом внутреннем кармане пиджака, но Дементьевой не хватило духу сказать: «Ключ вы найдете на теле». Что ж, закономерная реакция.

Гуров понимающе кивнул и указал жестом на выход. Ольга в задумчивости сделала шажок, затем круто развернулась.

– Я тут подумала и должна сказать кое-что. Боюсь, записи в столе не дадут вам много ценной информации. Там повседневная рутина, которой заняты все кураторы, ничего примечательного. Вместо этого советую заглянуть в ноутбук Святского. – Глаза женщины забегали, она облизала губы и, вскинув брови как можно выше, проговорила: – У Олега имелись видеодневники.

Со слов Ольги, Святский завел привычку по завершении рабочего дня задерживаться в кабинете и записывать на камеру идеи, планы, мысли, реакцию на разные события и все такое. Дементьева полагала, что из этих записей получится узнать немало подробностей о его исследованиях, интересовавших Гурова. Впрочем, сама Ольга в те дневники не заглядывала, поэтому не представляла, насколько они информативны. Лишь случайно как-то раз она поздно вернулась в галерею за одним документом и услышала, как Олег с кем-то говорит о предстоящем сотрудничестве с Ираклием Чанишвили, большим московским художником, стремительно набирающим популярность. Сначала Дементьева посчитала, что Олега задержал в офисе поздний телефонный звонок, но потом, проходя мимо, увидела экран компьютера. Вовсю шла запись видео.

Очень полезный совет, Гуров полностью согласился с менеджером в том, что дневники принесут больше пользы, чем обычные офисные бумажки, хотя в интересах следствия нельзя игнорировать ни один листочек. Лев Иванович поблагодарил Ольгу, и они вошли в главный зал. Алекс неторопливо направился им навстречу, но Дементьева едва заметным жестом остановила приятеля, и бородач уселся на первый попавшийся пуфик.

Пленники «Пост-Москвы» больше не жались по разным углам. Фаза разобщенности и «атомизации» истекла, теперь отходящие от потрясения люди искали общения. Павел и Полина, кудрявый и девушка с фиолетовыми прядями, стояли близко друг к другу, о чем-то говорили; он повернулся к ней всем корпусом, тогда как она стояла боком к нему, обратив лицо к картинам. Елена, женщина в синем, подсела к Ирине Васильевне, которая рылась в сумочке; в руках «училки» был виден блистер с таблетками, похоже, она предложила их своей собеседнице.

– Сашенька! – тихо обратилась к бородачу тучная дама. – Будьте добры, принесите воды из кулера, Леночке что-то нехорошо.

– Обычный стресс, – прошептала Рябова. – Трясет всю.

– А я вам говорю, прилягте! – строго велела ей Павловская. – Видели, как лежала Поля? Умничка-девочка. И вы так могли бы.

Елена упрямо замотала головой. Алекс вернулся с водой, женщина взяла стаканчик дрожащими руками и быстро осушила, хоть и пила мелкими глоточками.

Ольга, гордо цокая на весь зал, повела Гурова к картине на таитянскую тематику. Лев Иванович знал о Поле Гогене, что этот живописец, человек непоседливый, вечно испытывал тягу к странствиям. Жизнь во Франции ему претила, он возненавидел местных художников, рассорился даже с Ван Гогом, с которым поначалу недурно поладил за время пребывания в Арле. Что произошло между двумя столпами постимпрессионизма, нам никогда не узнать; поговаривают, их бурная ссора закончилась тем, что Ван Гог угрожал приятелю бритвой, а позже, оставшись вечером дома один, доведенный до неистовства, отрезал себе этой бритвой мочку уха. Нервный срыв привел к тому, что Ван Гога упрятали в психлечебницу, после которой он недолго прожил, покончив с собой пулей в грудь.

«Я бы тоже распсиховался, если бы за мной по пятам ходил патологический пессимист, который на каждую мою светлую картину писал мрачную антикартину», – подумалось Гурову.

Дату суицида полковник в силу профессиональной привычки запомнил – 1890 год. Засело в памяти и то, что Гоген после случившегося не смог оставаться в стране, видимо, винил себя в смерти приятеля, отчего в марте следующего года отплыл в Полинезию. «Побег на Таити», о котором без умолку судачила парижская богема, стал для художника следующей и последней ступенькой на лестнице творческих достижений. На райском острове, чтобы эмоционально ярче и полнее отразить быт таитян, Гоген изобрел тот «первобытный стиль», в котором созданы его самые знаменитые работы.

«Первобытному стилю» дизайнер галереи целиком посвятил главный зал; полотна Гогена – оригиналы и копии – заполняли стены, чередуясь с фотографиями и картами, рассказывающими о Таити 1890-х годов. Прозрачные стенды посреди зала, разграничивавшие пространство экспозиции, несли в себе раскрытые книги, письма, этнографические артефакты и другие дополнительные материалы, полнее раскрывавшие таитянскую тематику и биографию художника.

Ольга подошла вплотную к большому полотну, не обладавшему такой цветовой экспрессией, как прочие, зато занимавшему максимально выгодное положение и, несомненно, являвшемуся ведущим экспонатом. Вот она, «Жена короля», год написания 1896-й. Обнаженная таитянка полулежа отдыхает на темно-зеленой траве с красным веером в руках, похожим на декоративные японские. Вокруг рассыпаны спелые манго. На заднем плане собирает плоды другая девушка и бегает здоровенный черный пес.

– Она мне поразительно что-то напоминает, – задумчиво произнес Гуров, – только там лежала девушка с белой кожей.

– Разумеется, напоминает, – убежденно произнесла Ольга и нажала пальцем на иконку предпросмотра на сенсорном дисплее, после чего бот-экскурсовод развернул на весь экран две репродукции с похожими изображениями восхитительных обнаженных девушек.

Композиционно обе репродукции имели много общего с картиной Гогена, за тем исключением, что красавицы не являлись таитянками. Подписи гласили, что ранняя из работ, датированная 1538-м, – «Венера Урбинская» кисти Тициана, поздняя, написанная в 1863-м, – «Олимпия» Эдуарда Мане.

– Подумайте только, между ними разница в три столетия, но у обоих шедевров общий посыл и единство композиции, – продолжала Дементьева, вытянув губы, словно пробуя холст на вкус. Ее мимика заиграла как никогда активно. – Девушка лежит, взирая на зрителя в вызывающей наготе. Бросается в глаза доминирование во взгляде и в позе. Рядом непременная служанка, она подчеркивает власть своей госпожи. Тициан пытался переосмыслить «Спящую Венеру» своего учителя Джорджоне, но если тот изобразил целомудренную богиню, то Тициан показал куртизанку, которая не спит, а смотрит с холста, причем смотрит призывно, с заигрыванием. Куртизанка Мане смотрит с прохладным равнодушием.

– То есть Гоген перенял эстафету? – догадался Лев Иванович. – И та девушка в роще, собирающая манго, – служанка, как на полотнах Тициана и Мане?

– Именно, перенял и многое повторил, например, поместил на задний план служанку, вы верно подметили, – подтвердила Ольга, звучно причмокнув. – Но выбрал не куртизанку, а супругу вождя, хотя это не факт. – И она, несколько раз подряд приподняв и опустив брови, многозначительно приложила палец к губам с намеком на некий секрет.

– В смысле?

– Красный японский веер в руке дамы может символизировать принадлежность к семье вождя, но может и служить аллегорией соблазна. Потому-то некоторые осторожные искусствоведы не спешат «выдавать замуж» эту леди и называют картину нейтрально: «Женщина с плодами манго» или «Женщина под манговым деревом».

– Стало быть, три картины объединяет мотив доминирования нагой дамы-искусительницы, – пришел к выводу Гуров.

Ольга не откликнулась, она пожирала работу Гогена взглядом. Женщина, стремящаяся к положению в обществе и грезящая карьерным ростом, бесхитростно избрала любимой картиной «Жену короля».

Гуров извинился и отошел, достав телефон. Требовалось повторно связаться со Станиславом Крячко, чтобы переслать информацию о пленниках «Пост-Москвы» – имена и украдкой сделанные фотографии, – а также дать указания айтишникам касательно ноутбука жертвы, наверняка запароленного. Лев Иванович направился к выходу из главного зала, чтобы вновь посетить место преступления и включить лэптоп Святского. Заодно нужно отыскать ключ от рабочего стола и изъять смартфон покойного. После этого можно со спокойной душой вернуться к допросу свидетелей. Уходя, полковник пробежал глазами по их лицам.

Ирина Васильевна утешала Елену, женщину в синем платье, обняв ее за плечи; та беззвучно плакала, мелко вздрагивая и глотая подступающий к горлу комок. Алекс подошел к Ольге, вросшей в пол рядом с полотном Гогена, и принялся что-то бубнить ей на ухо. Менеджер покосилась на Новикова, подняла бровь, однако позы не поменяла. Молодежь негромко, но оживленно что-то обсуждала; до Гурова доносились обрывки разговора.

– Прям твоя картина? Тут? – поражалась девушка.

– Прикинь, да? Вывесят в понедельник, то есть завтра, – соловьем заливался Павел, хвастаясь своим успехом. – Но не в этом зале, а в «московском», то есть там, где работы московских постимпрессионистов.

«Малый, оказывается, художник. Ну-ну», – отметил про себя Гуров.

– Не, ну ты красава, конечно, зачетный! – выдала оценку Полина. – Фотка есть? Ну-ка, покажь! Хочу узнать твою картину, когда второй раз сюда приду.

Счастливый парень достал смартфон и нашел на нем фотографию своей работы.

– Могу вживую показать, – с намеком предложил Павел, рассчитывавший покорить обладательницу фиолетовых прядей талантом, если таковой вообще имелся. – Заглянешь ко мне в мастерскую, ага?

– Тормозни, патлатый! – отшила девушка, во все глаза рассматривая снимок на экране. Она не производила впечатления натуры, влюбленной в искусство, скорее завсегдатай бутиков, чем музеев. Откуда же такой интерес к живописи?

Лев Иванович не стал слушать продолжение разговора, содержание которого и без того предсказать было несложно. Начинающий художник, окрыленный вниманием девушки, покажет ей все свои картины и, возможно, организует импровизированную экскурсию по галерее в надежде договориться о свидании. Получится у него или нет – время покажет. Шансы реальны, если у Полины нет бойфренда. И вовсе не потому, что Аверину восхитят внешние данные или таланты Гордеева, а главным образом потому, что в стрессовой ситуации мужчина и женщина, попав в зависимость от общения друг с другом, быстрее сближаются.

И вот вновь кабинет кураторов. Гуров аккуратно проверил карманы пиджака на трупе. Ольга не подвела, ключ оказался в точности там, где она сказала. Во втором, правом, внутреннем, кармане лежал мобильник. Его айтишникам тоже предстоит взломать.

Лев Иванович задумался. Дементьева в шутку обронила, что Святский «сходил с ума от сумасшедшего». Это может быть полезной подсказкой. Полковнику захотелось проверить гипотезу. Он положил смартфон покойника на стол и достал собственный, набрал в поисковой строке браузера: «день-рождения-ван гога». Что, если год, когда появился на свет один художник, дает те четыре цифры, которые разблокируют телефон другого художника? Есть резон проверить.

Интернет назвал дату «1853», и она сработала. Хакерство проще, чем Гурову представлялось. Исполнившись азарта, Лев Иванович попробовал ввести тот же год в ноутбуке, но выяснилось, что Святский знаком с базовыми правилами информационной безопасности, отчего поставил разные пароли на телефон и лэптоп. Ладно, пусть ноутбуком займутся головастые ребята из айти.

Гуров повторно связался с Крячко.

– Стас, что с охранником и тем подозрительным беглецом?

– Охранник его догнал и произвел гражданский арест, но, получается, зря. Просто запаниковавший человек. Мы сейчас тщательно проверяем обоих, однако вряд ли всплывет нечто новое. А у тебя что?

Лев Иванович поделился находками и соображениями.

– Кого подозреваешь? – спросил Крячко без лишних слов.

– Два идеальных кандидата – Дементьева и Новиков, поскольку они тесно связаны с работой галереи и единственные могли разузнать о поездке Святского в Елховку. Впрочем, Гордеев, молодой художник, с понедельника выставляет свою работу в галерее. Это означает, что у него тоже могли быть контакты с куратором. Девушка меня смущает. Понимаешь, ей не место в музеях, довольно примитивная особа. Зачем она сюда явилась? Каковы ее настоящие цели? Ее визит очень подозрителен, на мой взгляд. К Рябовой я еще не присмотрелся, но она какая-то чересчур запуганная. Чего боится? Словом, менее всего я сейчас подозреваю только Павловскую.

– С чего бы?

– Она страдает от лишнего веса и неповоротлива, так что вряд ли пошла бы на похищение нагана в поезде. А если бы и решилась, то ее взяли бы с поличным. Быстро обыскать временно опустевшее купе и не попасться никому на глаза не по силам немолодой тучной женщине.

– Быть может, она тайком занимается калистеникой и умеет вытворять такие трюки, от которых в отпаде норвежский гигант Сондре Берг? – добродушно подтрунил над другом Крячко.

– Надеюсь, нет, иначе у меня прибавится подозреваемых, – невесело усмехнулся в ответ Гуров. – Проверь эти имена по базе и по соцсетям. Всю стоящую информацию сразу же шли мне на смартфон. Буду разбираться. И обязательно предупреди, как только компьютерщики взломают ноутбук Святского. Очень хочу заглянуть в его дневники.

Оба пожелали друг другу удачи и вернулись к своим делам. Лев Иванович отпер стол, порылся в бумагах и скрепя сердце признал правоту Ольги. Сплошная унылая рутина. Стало быть, правильное решение сейчас – вернуться к допросам.

Вторым номером в списке допрашиваемых шел тот молодой мужчина с бородкой, похожей на небритость, Александр Аркадьевич Новиков.

– Алекс, – поправил он, – можно просто Алекс.

Высокий, атлетически сложенный. Пышная шевелюра, темно-каштановые волосы, красивые, богатые, зачесаны назад в стиле слик бэк. Кареглазый; в его постоянном прищуре читаются то веселость, то задор, то жажда деятельности, то азарт, то вопрос. Правильные черты лица, в котором преобладают прямые линии: прямой нос, прямые брови, будто бы две аккуратные ровные полосы пересеклись буквой «Т», а ниже – твердый прямой рот. Одет в пижамный костюм светло-серого цвета в белую полоску. Из украшений скромное обручальное кольцо и довольно простой стальной браслет, тоже на левой руке.

– Год рождения?

– Тысяча девятьсот девяносто четвертый.

– Род занятий?

– Блогер-предприниматель, веду канал о громких событиях в мировом искусстве. Можно сказать, моя профессия – вечный поиск сенсаций и уникальных историй.

– В чем заключается ваше сотрудничество с «Пост-Москвой»?

– Как и с любыми другими галереями и музеями: информационное сопровождение и анализ проектов, разработка и внедрение контент-стратегий для каждого проекта, точная настройка кампаний по таргетированной и контекстной рекламе, прочие прибамбасы в том же роде. Откровенно говоря, услуги таргетирования и контент-менеджмента приносят мне львиную долю доходов. Хотя лично я позиционирую себя как блогер, это повышает мне самооценку.

– Вы сказали «доходы». Это правда доходный бизнес?

– Вы налоговой не расскажете? Шучу! – Он задорно подмигнул. – Доходный, когда с хорошими клиентами и постоянными заказами. Мне повезло, удается держать офис в Сити, на Пресненской набережной.

«Повезло», – мысленно согласился Лев Иванович, а вслух как бы мимоходом заметил:

– По вашему виду я бы решил, что ваша карьера в спорте.

– Спасибо, конечно, – заулыбался Алекс. – Я кроссфитом занимаюсь, есть определенные достижения.

Кроссфит, ничего себе! Крепкий молодчик. Такой не побоится сесть на поезд с художником, чтобы, улучив момент, обыскать его купе. Не побоится и вступить в борьбу за револьвер. С другой стороны, в его лице не видно агрессивности или коварства. Человек он, судя по всему, бесхитростный и открытый, коммуникабелен, прост в общении, хотя при этом не склонен к фамильярности и панибратству.

– Семья? – Гуров обратил внимание на кольцо.

– Женат, растим дочку трех лет. Маму зовут Лидия, дочку Лилия. – Он неожиданно рассмеялся. – Мы с Лидой решили, что это здорово, если у нас дома будут Лидия и Лилия.

Лев Иванович краешком рта улыбнулся.

– Скажите, вы сотрудничали непосредственно с покойным Святским?

– Нет, ни разу, он же куратор. Я взаимодействовал только с Ольгой, менеджером проектов, а еще с Буяловым, директором «Пост-Москвы». Но лично с Олегом знаком, конечно, несколько раз пересекались. Сейчас скажу… – Алекс задумался на секунду-другую, после чего сообщил: – Последний раз мы общались неделю назад, накануне его отъезда в Воронеж… или не в Воронеж? А, вспомнил, в Калач-на-Дону! Сегодня мы, к сожалению, не смогли поговорить, только поздоровались с утра. Олег выглядел очень занятым, чем-то озабоченным, поэтому я не стал лезть к нему с разговорами, да и повода поболтать не было.

– Можете вспомнить, о чем говорили накануне его поездки в Калач-на-Дону?

– Обсуждали новую выставку, которая запланирована на следующий год. Работы вовсю ведутся уже сейчас, поскольку подготовка выставки занимает в среднем месяцев двенадцать – пятнадцать. И это еще мало, нам повезло, что «Пост-Москва» – маленькая галерея с узкой тематикой коллекций. В Третьяковке, например, каждая выставка готовится два-три года. В мероприятии задействована куча народа: дизайнеры, графики, осветители, кураторы. Пиар-кампания также сорвется без надлежащей подготовки и грамотного проведения. Приступать мне предстоит в ближайшие два месяца и управлять контентом до самого открытия.

Гурова это известие поразило. Он не считал себя человеком бескультурным, но как-то не задумывался о том, каких трудов стоит провести выставку. Со слов Алекса, это вам не просто взять да развесить картины по стенам. Сразу припомнился фрагмент из юмористической книги Джерома Клапки Джерома «Трое в лодке, не считая собаки», где описывалось, как дядюшка Поджер прибивает картину.

Одновременно полковник отметил, что Новиков обладает солидными познаниями по части функционирования музеев и галерей, причем, скорее всего, подобные вопросы его интересуют больше, чем манера письма живших сто лет назад мастеров. Каждому свое, и такие люди тоже нужны безграничному миру искусства.

– Еще не проработаны все вопросы, – рассказывал далее Алекс, – но в общих чертах могу сказать, что тематика будущей выставки – «Ван Гог на Монмартре». Она посвящена пребыванию художника в Париже в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году. Нам удалось договориться с музеем Креллер-Мюллер насчет нескольких картин. Выставка обещает получиться потрясающим событием, мы ошеломим столицу! – Новиков заговорил воодушевленно, жестикуляция его стала оживленнее. – В программе выставки запланированы творческая мастерская, квизы, интерактивный квест «Отличи Ван Гога от ИИ». Победители получат набор открыток с репродукциями и дизайнерский стикерпак бренда «Пост-Москва».

Гурову пришлось унять увлеченного собеседника, вернув допрос к убийству Святского.

– Вы бы назвали Олега Тимофеевича конфликтным человеком? Имел ли он врагов?

– Нет, что вы! – Алекс ни секунды не колебался. – По части живописи спорил с другими художниками, с исследователями, но это обычные дискуссии интеллигентных людей. А Святский был, надо сказать, рафинированным интеллигентом. Он не конфликтовал и врагов не нажил. Это убийство… кошмарное убийство… никак не связано с личными качествами Олега. Для меня несомненно то, что он застукал здесь вора или вандала и поэтому поплатился жизнью.

Ответ Гурова был лаконичен:

– Ценное мнение, спасибо, мы учтем. – И тотчас новый вопрос: – На какие ценности мог польститься вор?

Алекс широко развел руками.

– Их здесь немерено.

– Возможно, нечто такое, что легко вынести? Картины все-таки похищают по ночам, пока никто не видит, так как холсты большие. Утром же вор рассчитывал стащить нечто мелких размеров, вещицу, которую легко унести под одеждой.

Блогер-спортсмен пожал плечами, состроив на лице мину недоумения.

– С такими вопросами – к кураторам.

– Вам известно, зачем Святский ездил в Калач-на-Дону? – последовал новый вопрос.

– Нет. Поездка не была связана с подготовкой выставки, это какие-то его исследования. Вам лучше Ольгу спросить или директора. Его зовут Буялов Геннадий Святославович. Контакты у меня в телефоне, если что.

Гуров перешел к финальной части допроса, убежденный, что никто из коллег Святского не знает о старом музейном револьвере, привезенном Олегом Тимофеевичем из другого города. Или делает вид, будто не знает.

– Где вы находились и что видели в момент выстрела?

– Стоял в зале мастеров понт-авенской школы и ждал Ольгу с контрактом на подпись. Раздался выстрел, в соседнем зале кто-то упал. Я подумал, что там выстрелили в человека, очень испугался, побежал туда, увидел Ольгу на полу, вокруг бумаги. Помню, что тряс ее, кричал ей что-то, осмотрел ее. Крови нет, ран не видно. Потом она открыла глаза, я помог ей подняться и усадил на стул. Мимо меня никто не пробегал, вообще других людей не видел, хотя слышал крики и топот. Потом Ольга сказала, что нам надо пойти посмотреть, как дела в фойе, где визжала какая-то женщина. Мы решили, что стрелок напал на кого-то у входа.

Гурову не нравилось, что два человека, перед глазами которых Святский мелькал чуть ли не ежедневно, наотрез отказывались сообщить о художнике хоть что-нибудь стоящее. С другой стороны, подозревать их во лжи пока нет причин, за исключением одной, и, к сожалению, самой весомой: только у этих двоих имелась возможность разведать о планах поездки Святского в поселок Елховку.

– Вам нравилось творчество Олега?

Ольге задавать этот вопрос не пришлось, она первой заявила, что творчество Святского не затронуло струн ее души.

– Как вам сказать… – протянул Алекс.

– Честно, – в полушутливой манере надавил полковник.

– Я его работ не понимал.

– Спасибо за откровенность. А здесь, в галерее, есть что-то приводящее вас в восхищение?

– «Пейзаж в Овере после дождя», одна из последних работ Ван Гога, – уверенно заявил блогер. – Винсент приехал в Овер-сюр-Уаз двадцатого мая тысяча восемьсот девяностого года. Позади у него был разрыв с Гогеном, отрезанное ухо и психушка. Некоторые считают, что на душе у художника царил мрак, а я не верю. Полагаю, переезд на новое место оказал благотворное действие на разум Винсента. Здесь он писал красивые, безмятежные вещи, пробовал силы в новой для себя технике офорта…

Внезапно Алекс вскочил на ноги, ухватил Гурова за рукав и потянул к одной из стен.

– Вот она! – Новиков ткнул пальцем в ландшафтик.

Возделанные поля, сияющие свежестью спокойных красок. Чистое небо. На фоне холмов медленно тянется поезд. Трудятся поселяне. Ритм полотна размеренный, как дыхание мирно спящего ребенка.

– Почитайте, что писал об этой работе Ван Гог своей матери! – тяжело дыша, предложил бородач и открыл на интерактивном экране небольшой пассаж.

«Что касается меня, то я целиком поглощен теперь этим неоглядным, бесконечным пространством хлебного поля на фоне холмов, широкого, как море, нежного зеленовато-желтого цвета, бледно-лиловой прополотой и свежевспаханной землей с ровными зелеными рядами цветущего картофеля. И все это – под мягким небом голубого, белого, розового оттенков».

– Умиротворение, – прокомментировал Алекс. – Такую работу не мог создать душевнобольной страдалец. Полотно свободно от мучений, дышит покоем. Творец этой работы вновь пребывал в мире с собой. Иногда так хочется обрести хотя бы четвертинку того покоя, какой изображен здесь Ван Гогом!

– А как же самоубийство художника? – удивился Гуров.

– Не было самоубийства, – отмахнулся Алекс. – Вы же из полиции…

– Из угрозыска, – счел нелишним уточнить полковник.

– Тем более, значит, умеете сопоставлять и взвешивать факты. Так вот, вы, наверное, читали подробности об этом так называемом самоубийстве. Не все склоняются к раскрученной версии. А эта версия раскручена, гарантирую вам, я-то сам кое-что смыслю в технологиях пиара. Однако всегда существовали подозрения. Кое-кто сразу заявил, что Ван Гог случайно ранил себя. Я тоже придерживаюсь версии с несчастным случаем. Самоубийца не напишет ничего близко похожего на этот пейзаж.

Гуров изучал картину. Когда вот так стоишь перед усыпляющим полотном, и впрямь не хочется верить в версию с самоубийством. Мастер, чья рука написала этот ландшафт, находился в ладу с собой.

– Зачем же раскручивать сомнительную историю про суицид? – полюбопытствовал Лев Иванович.

– Ради денег, очень больших денег, – со вздохом ответил Алекс. – Картины безумного самоубийцы стоят гораздо дороже, чем картины художника, у которого был заурядный нервный срыв.

Глава 3

Шум с улицы доложил о прибытии бригады ремонтников. Гуров покинул главный зал и, миновав фойе, подошел к выходу. Через стекло двери виднелся припарковавшийся минивэн службы безопасности. Из машины вышли двое работников, один из которых говорил по сотовому, второй осматривал роликовый механизм, опускавший и поднимавший решетку. Зеленые комбинезоны с помочами делали мужчин похожими на Карлсона, особенно похож был тот, который что-то обсуждал по телефону, – коренастый, с круглым пузиком и носом-картошкой.

Лев Иванович показал удостоверение и поздоровался. Мастер, разглядывавший ролики, объяснил, что дистанционно поднять решетки непросто, поскольку возможен конфликт с механизмом реле, и дважды гонял полковника к щитку сделать снимки повреждений. После этого оба мастера еще четверть часа осматривали решетку и поднимающий ее механизм, проверяли возможность дистанционного управления. Под конец ремонтники попросили обесточить реле, словно сразу этого сделать нельзя было. Гуров старался не сердиться, утешая себя тем, что просто ничего не смыслит в ремонте систем безопасности, отчего действия рабочих кажутся ему абсурдными.

Увы, никого другого отправить фотографировать пробитое пулей реле он не мог, ведь в кабинете был заперт труп Святского.

В любом случае Лев Иванович потерял немало времени, которое хотел употребить на общение с подозреваемыми. С другой стороны, пробежки взад-вперед позволили ему поразмыслить над тем, где сейчас находится револьвер. Имелся некоторый шанс, что убийца не держит оружие при себе. Обычно грабитель, оказавшись в подобной ситуации, прячет похищенное, чтобы не попасться с поличным при обыске на выходе. То есть убийца Святского, скорее всего, припрятал наган где-то в галерее и планирует забрать оружие при повторном визите.

Проблема в том, что из любого правила случаются исключения, особенно если грабитель неопытен или слишком много принял для храбрости, как в той песенке «Раз пошли на дело, выпить захотелось!» Этот факт смущал полковника, подозревавшего, что ему предстоит иметь дело с неопытным грабителем, вдобавок находящимся в сильном стрессе из-за того, что ради револьвера пришлось пойти на убийство. Иными словами, грабитель, которого предстоит вычислить Гурову, запросто может держать оружие при себе, спрятав под одеждой. Скажем, под худи. Шансы пятьдесят на пятьдесят.

Вернувшись в главный зал, Лев Иванович обнаружил, что стихийно сложившиеся «двойки» еще не распались, более того, в каждой паре люди оживленно что-то обсуждали. Алекс не преминул вернуться к Ольге, они с серьезными лицами шушукались, издавая свистящие звуки. Замкнутая Елена молчаливо и внимательно слушала Ирину Васильевну, говорившую очень тихо, но четко, с отличной дикцией, без свиста. Молодежь переходила от картины к картине; парень не всегда следил за громкостью, он блистал своей эрудицией, стараясь произвести впечатление на девушку. Около одного произведения эта парочка задержалась.

Если прежде Полина скользила по полотнам отсутствующим взглядом, то сейчас ее глаза неторопливо ощупывали картину, а лицо преобразилось, мышцы на скулах напряглись. От кудрявого метаморфозы Полины тоже не укрылись, он сообразил, что наконец-то обнаружил произведение, которое ей глубоко интересно, вызывает бурную реакцию. Павел воодушевленно рассказывал о полотне, изображавшем обнаженную молодую женщину в причудливой позе, позади которой высилось каменное изваяние. Картина висела в главном зале, значит, ее автор – Гоген, но и без этого безошибочно узнавался стиль художника и характерная таитянская тематика.

Павел взахлеб пересказывал маорийскую легенду о том, как некий бог по имени Оро пожелал создать на земле высшую породу людей, которым бы передал свои качества. Богоравные стали бы лучшими из лучших, привилегированной элитой. Но для размножения божеству требовалась земная женщина, превосходящая прочих полинезиек по красоте, грации и уму. Немало дней провел бог в странствиях по бесчисленным атоллам, рассеянным в океане, и повидал множество неописуемых красавиц, но остался безразличен к ним, пока не достиг острова Бора-Бора, где встретил несравненную Вайраумати и лишился дара речи от ее внешности. От союза Оро и Вайраумати произошла народность ареои.

Три плана картины раскрывают три сюжетные линии маорийского мифа. Каменный рельеф вдали символизирует акт любви между Оро и Вайраумати. Средний план занимает встреча красавицы с божеством; она пока не заметила его появления, но Оро уже здесь, он стоит за ее спиной, ошеломленный и плененный ею, не смея сделать шаг. Вайраумати ждет его, об этом повествует передний план, на котором показан стол с плодами – приглашение отужинать. И конечно, постеленное ложе любви, покрытое ярко-синей простыней с крупным узором, какие широко применялись в быту среди таитян.

– Она похожа на египетскую царицу, – проронила потрясенная Полина и неожиданно призналась: – Обожаю все египетское. У меня есть дома коллаж с пирамидами и статуэтка богини Бастет в облике кошки. А еще я татушку набила в виде египетского иероглифа.

Очарованная картиной девушка словно в полусне провела пальцами под ключицей.

– Гоген писал образ Вайраумати, специально подражая древнеегипетским папирусам, – разъяснял Павел.

Гуров присмотрелся к картине и понял, о чем говорит молодежь. Художник и впрямь показал девушку так, как рисовали супругу фараона на папирусах: лицо и ноги в профиль, плечи и грудь анфас. В итоге изображение наделяется торжественностью и нереальностью в контрасте с натуралистичными фруктами на столике. Получался плавный переход от мифического рельефа через «египетскую царицу» к бытовому натюрморту с папайей на тарелке.

Пользуясь шансом, кудрявый объяснял сексуальный контекст мифа об Оро. «Лови момент!» – всплыл в памяти Гурова девиз менеджера Дементьевой. Именно этим Павел сейчас и занимался, обнадеженный тем, что его новую знакомую потряс обжигающий эротизм картины Гогена.

Полина что-то задумчиво произнесла в ответ на нескончаемую болтовню кудрявого, но Лев Иванович этого уже не расслышал, так как отошел далеко, вдобавок его отвлекла Ольга. Она свистящим шепотом, но весьма энергично обсуждала с Алексом некий «инфоповод» и немедленно прервала разговор с появлением в зале полковника. Дементьева перепорхнула к Гурову и, выпятив нижнюю губу, спросила:

– Вы ведь сейчас общались со службой безопасности? Мне стоит к ним выйти? Я, конечно, не директор, но вдруг им нужен кто-то из руководства…

– Я спросил, они сказали, что уже на связи с вашим директором и остальных можно не беспокоить, – ответил Лев Иванович, не переставая удивляться гиперактивной мимике Ольги. Еще более его поражало то, что женщина оставалась привлекательной, несмотря на фантастическую подвижность лица, принимавшего порой невероятные гримаски.

– Должна вас поблагодарить за то, что настояли на ремонте охранной системы, – сощурившись, зашептала Дементьева с легким присвистыванием. – Я же прекрасно понимаю, что для вас было бы проще вызвать сварщика, чтобы разрезать решетки и быстрее пустить криминалистов на место преступления. Огромное вам спасибо! Замена решеток влетела бы галерее в копеечку.

– Могу представить, – осторожно ответил Гуров и зачем-то солгал: – Мной двигал корыстный расчет. Я знаю такие системы безопасности, эти решетки далеко не всегда удается срезать за полчаса. Иногда работа длится час, да и сварщика ждать пришлось бы дольше, чем сотрудников охранной фирмы. Так что по времени вышло бы то же на то же.

Ольга отступила на шаг, резко откинула назад голову и высокомерно улыбнулась. Доводы полковника звучали убедительно, однако внутренний камертон этой проницательной женщины безошибочно почувствовал фальшь.

– Ах да! Вы же «консультант по безопасности». – Дементьева напомнила Гурову его первую ложь и облизнулась.

«Мысли читает, ведьма! Менталист в юбке!» Гуров проклинал себя за болтливость и неумение виртуозно лгать, проигнорировав то, что Ольга вообще-то не в юбке, а в брюках.

– Если я спрошу, почему Олег вас пригласил, вы мне ответите правду?

Она опять сощурилась, Гуров послал ей незлобный, но строгий взгляд исподлобья и нехотя проговорил:

– Я бы ответил, но вы не посвящены в дела Святского, поэтому разглашение информации не принесет пользы, один вред.

– Ох, бросьте! «Дела Святского», – передразнила она, скривив носик. – Это у вас в уголовном розыске дела, а у Святского делишки. В конце концов, я должна знать, существует ли угроза для нашей коллекции. Нам ждать ограбления?

Полковник колебался недолго.

– Оно уже произошло. У Святского находился ценный предмет, за сохранность которого Олег Тимофеевич беспокоился, отчего пригласил меня для консультации. Мы договорились встретиться в воскресенье. Как видно, следовало встретиться днем или двумя раньше. Вор похитил этот предмет и в процессе ограбления убил вашего коллегу. Теперь грабителю возвращаться в галерею незачем.

Ольга слушала его, закусив мизинец, но стоило Гурову замолчать, как она тотчас собралась с мыслями.

– Похищенный предмет является собственностью галереи? – Дементьева оставалась менеджером при любых обстоятельствах, включая наводнение, землетрясение, извержение вулкана и падение астероида.

– Нет, он не имеет связи с фондами «Пост-Москвы» или фондами ваших донаторов.

Ольгу это не успокоило, скорее, разъярило. Гуров наконец-то увидел, как ее привлекательное лицо обезобразилось от гнева.

– Какого черта лысого он притащил свои ценности сюда и подверг галерею этому нападению? Идиот! – зашипела она проклятия в адрес художника, но довольно быстро взяла себя в руки и сложила губки бантиком. – Товарищ Гуров, вам огромное спасибо за откровенность. Мне нужно было это знать.

Она круто развернулась и упорхнула к Алексу, взволнованно засвистевшему: «Что случилось? Что он сказал?» Ольга принялась свистеть в ответ, ее слов полковник не разобрал.

Кто следующий? Непростой выбор. Ольга и Алекс шли первыми, здесь сомнений не возникало, поскольку они главные подозреваемые. Теперь же Гуров посчитал правильным допросить тучную даму, потому что она вызывает меньше всего подозрений, а значит, ее необходимо побыстрее отсеять.

– Ирина Васильевна, вы не против ответить на несколько вопросов?

– С удовольствием.

– Вы в состоянии? Если вам сейчас нехорошо… – Лев Иванович немного тревожился из-за ее возраста и лишнего веса, что послужило второй причиной, по которой требовалось провести допрос, не откладывая дела в долгий ящик.

– Благодарю за беспокойство, – ответила Павловская. – По правде, я гипертоник. Но сейчас со мной все в порядке. В полном порядке, правда. Допрос провести необходимо, я понимаю.

Они прошли в зал с «Красными виноградниками».

Ирина Васильевна Павловская назвала годом рождения 1971-й. Выглядела старше своих лет, почти на шестьдесят. Вместе с тем она обладала приятной внешностью. Широкое доброе лицо, увенчанное короной из копны волос медного цвета. Волосы завиты с легкой небрежностью, словно всклокочены, кажется, это прическа шегги. Брови редкие, описывают две маленькие округлые дуги. Большие круглые очки в бурой оправе на цепочке из крупных янтарного цвета бусин, а под стеклами – теплые внимательные глаза. Гусиные лапки в уголках этих глаз задраны высоко вверх, что придает лицу слегка комичное выражение, как если бы женщина намеревалась нанести макияж для выступления в театре кабуки, но, едва наложив подводку, бросила эту затею. Других морщин на лице почти нет, если не считать нескольких малозаметных вокруг небольшого рта.

Зато две глубокие борозды на шее кажутся жутковатыми шрамами после нападения маньяка, пытавшегося перерезать ей горло. Эти страшноватые морщины неумело скрывает плотно охватывающее шею массивное колье в этностиле из крупных эбеновых бусин, похожих на сушеные плоды или огромные семена каких-то экзотических растений. Ожерелье дополняют аналогичные по стилю серьги из кокосовых колечек, видимо продававшиеся в комплекте.

Дама носила стройнивший ее костюм для городских выходов: белый жакет в светло-шоколадную полоску с асимметричным запахом и застежкой на подвесные петли с крупными круглыми пуговицами цвета махагони, рукавами со светло-коричневыми хлястиками и двумя карманами с крупными клапанами спереди. Прямая белая юбка едва приоткрывала лодыжки.

Гуров не ошибся, когда мысленно повесил Павловской прозвище «училка». Ирина Васильевна, как выяснилось, много лет преподает географию в средней школе. В молодости, когда фигура позволяла, путешествовала по горам, не как альпинист, а в составе обычных турпоходов, пеших и конных. И эта страсть молодых лет в зрелом возрасте привела женщину к открытию постимпрессионизма. Точнее, сначала Павловская открыла для себя Поля Сезанна, когда узнала, что он написал десятки видов одной-единственной горы.

– Восемь десятков, вы только вдумайтесь! Восемьдесят видов на гору Сент-Виктуар! – с легкой экзальтацией объясняла полковнику происхождение своего интереса Ирина Васильевна. – Сезанн даже в ближайший карьер спускался, чтобы отыскать новый угол обзора на эту гору. Кстати, здесь, в этом самом зале, экспонируется одна из тех восьмидесяти работ. Вот она! Если у вас будет время, рассмотрите ее подробнее. Восхитительная вещь. Видите ли, у Сезанна была особая манера письма. Хотя, вернее сказать, у него была особая манера ви́дения окружающего мира.

Она проворно вынула смартфон, на котором хранились сотни закачанных ею из Сети репродукций Сезанна, включая все восемьдесят видов Сент-Виктуар. Гуров с удовольствием отметил, что служба в угрозыске сделала его наблюдательным наравне со знаменитым французским живописцем. Глаз полковника быстро разглядел, в чем заключалась примечательная манера Сезанна. Художник вписывал объекты в пространство, помещая их туда, подобно кусочкам мозаики. И гору Сент-Виктуар он облюбовал потому, что она визуально и впрямь казалась целенаправленно помещенной кем-то в окружающий ландшафт.

– Лишь потом ученые объяснили то, что раньше всех своим особым зрением увидел художник, – разглагольствовала Ирина Васильевна. – Геологи обнаружили, что эта гора являет собой отдельный массив в составе Альп. Пятьдесят миллионов лет назад Европа поднималась из-под морских вод, суша вздыбилась нагромождением утесов и каменных блоков, резко выпирающих из окружающих горных складок. Одним из таких блоков стал массив Сент-Виктуар.

– Поразительно! – прокомментировал Гуров, которому захотелось спросить, действительно ли почитательница искусства разбирается в геологии южной Франции, но затем он сообразил, что для преподавателя географии вряд ли представляют затруднение книги о формировании горных хребтов.

– Бывшие ученики узнали о моем интересе к Сезанну и решили меня поддержать, подарили мне на день рождения альбом с репродукциями постимпрессионистов, – завершила свой эмоциональный рассказ Павловская. – Я влюбилась в это направление живописи и так попала сюда, в галерею «Пост-Москва».

– Очень познавательно, Ирина Васильевна, – душевно поблагодарил полковник, широко улыбаясь. – Но давайте вернемся к событиям этого утра. Скажите, что вы видели и слышали, когда раздался выстрел?

– Я в этот момент сидела на стульчике перед картиной Гогена. – Тут женщина замялась, наверное, испытала неловкость от того, что превращает свидетельские показания в лекцию об искусстве. Учительница не стала называть картину, дабы не поддаться искушению, и начала говорить краткими фразами по существу дела. – Помню, стреляли один раз. Откуда раздался звук, я не поняла. Люди вокруг меня закричали и побежали в фойе, а я нет. Мне стало так страшно… К тому же я не знала, где стреляли… Словом, я испугалась и осталась сидеть на месте как вкопанная. Помню, заткнула уши. А потом, когда мимо меня прошли Алекс с той женщиной, Ольгой Борисовной, я все-таки собралась с духом и последовала за ними.

– Большое спасибо, вы ценный свидетель. Очень обстоятельно все изложили. Кто-то среди посетителей вызвал у вас подозрения? Или не совсем подозрения, а скорее показался странным, экстравагантным?

– Среди ценителей искусства, а уж тем более среди деятелей искусства так много экстравагантных людей… – начала она, заулыбавшись.

– Я имею в виду человека, который как бы не вписывался в окружение, словно был лишним в галерее, – пояснил полковник.

– Нет, простите, – огорчилась Павловская.

Лев Иванович рассчитывал, что она назовет хотя бы Полину Аверину. Он не мог избавиться от ощущения, что девушка равнодушна к живописи и сюда наведалась с утра пораньше, к самому открытию, с какими-то другими, скрытыми целями. Судя по всему, Ирина Васильевна считает визит этой девицы в «Пост-Москву» нормальным явлением. Что ж, Павловская – преподаватель и лучше разбирается в современной молодежи. Быть может, Аверина только Гурову, отставшему от жизни ретрограду, видится натурой, чуждой искусству, тогда как на самом деле является завсегдатаем всех художественных музеев и выставок столицы.

– Вы лично знали покойного?

– Нет. И то, что он художник, узнала только здесь от Ольги Борисовны. Она сказала, что его работы есть в одном из залов, но я их пока не успела посмотреть.

Гуров вспомнил, как Павловская на учительский лад называет остальных: «Сашенька», «Леночка», «Поля». И вдруг – торжественное «Ольга Борисовна». Да уж, от Дементьевой за километр пахнет боссом, женщина умеет добиться к себе почтительного отношения. Почему же в общении с ним, с Гуровым, она демократично представилась просто Ольгой? Хотела завязать непринужденный разговор и выведать, кого притащил в галерею Святский после недельного отсутствия?

– А с Ольгой Борисовной или кем-то еще из присутствующих вы знакомы? – на всякий случай, без особой надежды на успех, поинтересовался Гуров.

– Лично ни с кем, но вот Леночка… Елена Рябова мне известна по ее книгам. Она популяризатор искусства, пишет об истории живописи, и некоторые из ее работ я читала. В том числе самую первую, про живопись на космическую тематику, эта книга сейчас стала настоящим раритетом, если так можно выразиться.

– Елена Владимировна в порядке? Нельзя не заметить, что убийство Святского ее сильно потрясло.

– Она раздавлена, – со вздохом произнесла Павловская. – Мы все, признаться, потрясены, но не настолько. Она очень впечатлительная натура.

«Стало быть, с Еленой мне следует побеседовать поскорее, пока она в состоянии общаться», – решил Гуров.

Вопросы закончились, дальнейшая беседа ничего бы не принесла. Павловская на сто процентов именно та, кем ее считал полковник. Должно ли это насторожить? Быть может, она с виду настолько типична, потому что умело маскирует свою истинную природу. Хотя вряд ли. Подобными играми забавляются, наверное, иностранные шпионы, но никак не географички.

Неожиданно Гуров вспомнил, что не задал коронный вопрос. Спрашивать не хотелось, поскольку ответ Павловской грозил превратиться в еще одну лекцию по истории мировой живописи. И тем не менее, подчиняясь необъяснимому внутреннему повелению, Лев Иванович пошел на риск.

– Можете сказать, Ирина Васильевна, если не секрет, какая из картин вам понравилась здесь больше всего?

Она почему-то смутилась.

– Гоген… Сезанн, конечно… Разные работы.

Лекции не последовало, вместо нее наступило неловкое молчание. И опять этот Гоген! Причем влез на первое место перед любимцем Павловской, что само по себе удивительно. «Разные работы», без малейшего намека на конкретику. Странно, очень странно. Неужели ей есть что утаивать от полковника угрозыска? Или она стесняется честного ответа? Гуров вспомнил, как впервые увидел Ирину Васильевну сидящей перед полотном с обнаженными таитянками. Да, скорее всего, ей просто стыдно сознаться в своем интересе к жанру ню. Боится, что люди посмотрят на нее с осуждением, начнут упрекать: «Учительница, а разглядывает картины с голыми людьми! Экая безнравственность!»

Если учитывать, под каким прессингом сегодня находятся учителя, у которых общественность чуть ли не под микроскопом выискивает признаки «аморальности», то опасения Павловской вполне оправданны. Учительнице в силу неписаного морального кодекса ее профессии вообще не положено ходить по музеям, где есть картины и статуи, изображающие нагое тело. Сам Гуров так не считал, напротив, он осуждал ханжество и лицемерие. «Посмотрели бы эти умники на настоящую безнравственность!» – сердито подумал он, припоминая особо мерзкие случаи, с которыми приходилось сталкиваться при расследовании ряда дел. Затем поблагодарил Ирину Васильевну за уделенное время.

Писательница Елена Владимировна Рябова, отвечая на вопрос о возрасте, сказала, что ей тридцать шесть. Она не отличалась эффектной внешностью, как Дементьева, но по-своему была миловидна. Лицо немного прямоугольное, заостряющееся к маленькому, аккуратному подбородку. Высокий лоб, густые брови с красивым, аккуратным изломом, небольшая россыпь веснушек у переносицы, высокие скулы, толстоватая нижняя губа. Добавляла привлекательности подходившая женщине стрижка удлиненный каскад. Стрижка вытягивала и скругляла контур лица, благодаря чему оно не производило впечатления квадрата.

Длинную жилистую шею обхватывал многорядный темно-синий чокер из нескольких тонких полосок замши с крупной, броской подвеской в виде золотистого пера, прозрачно намекавший на ремесло владелицы.

Сразу бросившееся в глаза Гурову нежно-синее платье обладало широким округлым вырезом горловины, который частично открывал острые выпирающие ключицы, нависавшие над плоской, как африканская саванна, грудью. Верх платья пошит в свободном стиле со спущенной линией плеча и глубокими складками на линии талии, которую перехватывал широкий пояс из той же материи с блестевшей золотом пряжкой внушительных размеров. Благородный блеск пряжки удачно гармонировал с золотым сиянием подвески на шее.

Юбка с расклешением, по ее переду шел разрез, демонстрировавший стройные, мускулистые ноги без колготок, обутые в балетки. Сильные икры указывали на посещение спортзала, женщина определенно следит за собой. Пускай она не победит на беговой дорожке, но наверняка сумеет быстро и незаметно обыскать купе.

– Вы, кажется, пишете книги? – осведомился Гуров. Отнюдь не пустой вопрос, полковнику хотелось услышать, как сама Рябова оценивает свою литературную деятельность.

– Да. Я историк и популяризатор искусства, пишу для широкого читателя. Это не такие серьезные опусы, как у Святского, но просвещать публику тоже необходимо, согласитесь.

– Несомненно, – подтвердил Лев Иванович. – Вы были знакомы с покойным?

– Только с его книгами и картинами. В настоящее время я сижу над биографией Гогена, и работы Олега Тимофеевича мне очень помогают. Большой был исследователь. Такая утрата!

Елена говорила с легкой хрипотцой. Похоже, у женщины перехватывало горло после перенесенного потрясения.

– И вы ни разу не общались здесь, в галерее?

Она вздохнула, втянув голову в плечи.

– Видела его пару раз, в том числе сегодня. Но мне не хватало смелости с ним заговорить. Он такой занятой человек, так что не хотелось приставать со своими глупостями. Уверена, он даже моих книг не читал, я ведь пишу для тех, кто знает об искусстве очень мало или совсем ничего.

На лице Елены неподвижной маской застыло выражение грусти; казалось, что мимические мышцы накачаны миорелаксантом. Разительный контраст с лицом Ольги.

– Что вам известно о его исследованиях?

Дементьева отказалась отвечать на этот вопрос. Резонно допустить, что и впрямь не знала, потому что она ведает организацией выставок, а копание в чужой творческой биографии ее занимает постольку-поскольку. Но Елена только что сказала, что читала книги Олега Тимофеевича, опиралась на них при написании собственных, а значит, должна быть в курсе его научных изысканий. Рябова не стала отнекиваться и юлить.

– Он изучал биографию Ван Гога и, скажу вам, приблизился к архиважному открытию. Некоторые ученые полагают, что Винсент Ван Гог не покончил собой…

– Знаю, – поспешил заверить Гуров. – Говорят, он ранил себя случайно.

Лев Иванович услышал от Алекса версию о самостреле по неосторожности, поэтому хотел сэкономить время, не отвлекаясь на повторение уже известного, но Рябова следом заявила нечто обескураживающее.

– Есть и третья версия, – опустив глаза, тихо произнесла Елена. – Убийство.

«Надо было догадаться! Из тебя старший оперуполномоченный, как из свиньи балерина, – укорил себя Гуров. – Когда есть сомнения в версии самоубийства, мысли об убийстве обязательно придут кому-нибудь в голову».

– Ученых, которые придерживаются версии с убийством, немного, – продолжала Рябова, – и над ними откровенно потешаются коллеги. Но Олег Тимофеевич не боялся насмешек, он не боялся бороться за правду. Даже если эта правда никому не нужна. Вы сталкивались по работе со случаями, когда правда не нужна? Например, убили человека, а его родственникам все равно, поймаете вы убийцу или нет…

– Приходилось сталкиваться, – неторопливо произнес Лев Иванович, слегка удивленный неожиданным сравнением, которое задело его за живое и пробудило неоднозначные, противоречивые эмоции. – Родные жертвы говорят в таких случаях, что мертвого не вернуть и смысла в моей работе нет, искать преступника незачем. Для меня это всегда очень трудные случаи. Во-первых, родные ничем не помогают, не отвечают на мои вопросы, скрывают важные факты и улики. Во-вторых, эмоционально тяжело взаимодействовать с людьми, равнодушными к идеям справедливости, правосудия и общественной безопасности. Я работаю не ради мертвых, им и впрямь все равно. Я работаю ради живых.

– Вы похожи с Олегом Тимофеевичем. Вы тоже борец за правду.

При этих словах Елена робко улыбнулась и опять опустила глаза. Гуров с удивлением смотрел на нее. Женщина, которая знала Святского лишь по его публикациям, понимала этого человека лучше и сообщила о нем больше, чем Дементьева, проработавшая с художником долгий срок бок о бок. Неужели Ольга виновна? Прямых улик по-прежнему ни одной, да и косвенных тоже, но леди-менеджер вызывала все больше подозрений своими недомолвками.

– Вам все еще нехорошо?

– Нет-нет, не беспокойтесь. Я просто перенервничала, а еще сильно продрогла сегодня утром, когда ходила в аптеку.

– Это верно, утро сегодня было промозглым и холодным, – поддакнул Гуров, – только к открытию галереи выглянуло солнце и начало согревать.

– Зато прошлая осень очень порадовала, сентябрь выдался сказочно теплым, ласковым, сухим, – погрузилась в воспоминания Рябова. – Я тогда съездила на «Волжскую волну» в Саратов. Это книжный фестиваль, на нем я выступала с презентацией своей новой книги, давала автографы, читала лекции. Головокружительные моменты! Знаете, я купалась в солнце и славе, испытала невероятный душевный подъем. Такое впечатление, словно это была моя последняя осень…

В грустных глазах вспыхнули и немедленно погасли блеклые искорки.

– Не поддавайтесь меланхолии, Елена Владимировна! Только не среди этих изумительных картин. – Гуров не нашел других слов поддержки и вернулся к допросу: – Скажите, вы хорошо запомнили события в галерее в момент выстрела?

– Мне почудилось, будто звук доносится с улицы, поэтому я поспешила к окну. Выглянула, осмотрелась, но никого не увидела и лишь потом сообразила, что посетители убежали в фойе. Я осторожно зашла в главный зал, увидела его опустевшим и тогда-то поняла, что надо срочно покинуть галерею. Как раз мимо меня тот молодой мужчина, Алекс, кажется, вел в фойе женщину. Она же Ольга, так? Он вел Ольгу, оба двигались быстрым шагом, и я присоединилась к ним.

– А в каком зале вы находились?

– В зале набидов. – Она указала направление рукой и зачем-то добавила: – Я была одна.

– Очень приятно оказаться одному в музейной тишине, в окружении экспозиций, которые говорят только с тобой, – вспомнил Гуров приятные ощущения от «Красных виноградников», когда оставался с этой картиной наедине.

Новая застенчивая улыбка.

– Вам нравились картины Святского? – спросил Лев Иванович.

– О да, некоторые очень экспрессивны. В каком-то из своих интервью он поделился мечтой написать главное полотно в своей жизни, что-то по мотивам любимого писателя, Ивана Ефремова.

– Фантаста? – уточнил Гуров.

– Фантаста, – подтвердила она, а затем печально констатировала: – Теперь нам не узнать, что хотел подарить миру этот яркий талант. А вам какая из его работ по душе?

Лев Иванович со стыдом признался, что не успел оценить живопись Святского. Это было правдой. Сегодня в галерее полковник не заходил в «московский» зал, а несколькими днями ранее, когда собирал информацию о художнике в интернете, не уделил должного внимания картинкам с репродукциями работ Олега Тимофеевича.

– Скажите, Елена Владимировна, среди картин в этой галерее какая вам нравится более всего?

– Пройдемте! – пригласила она.

Он испытал некоторое волнение, предчувствуя, как соприкоснется с глубоко личными переживаниями другого человека. Гуров уже понял важность «дежурного вопроса», изначально нащупанную интуитивно. Картины помогали читать в душе у людей.

Елене нравилось написанное Гогеном «Кафе в Арле». Увидев год создания работы – 1888-й – и прочитав название города, Лев Иванович заподозрил, что полотно создано в то же время и в том же месте, когда и где творил Ван Гог. Предположение сразу же подтвердилось, стоило Рябовой нажать пальцем на сенсорный экран, на котором открылась репродукция другой картины. Оба художника написали одну и ту же даму в интерьерах этого заведения.

– Владелица кафе, госпожа Жину, – пояснила писательница. – Ван Гог преподнес ее зрителю в романтизированном облике «прекрасной арлезианки». Получилось наивно и приторно, как всегда у Ван Гога в арльский период. У Гогена, напротив, нет идеализации. Жину здесь начисто лишена утонченности. Хитрая поклонница абсента.

Гуров и без комментариев Елены видел, что «прекрасная арлезианка» показана Гогеном немолодой, грубоватой и примитивной женщиной, на чьем лице читаются хитрость, недоверчивость и властный характер. Перед ней сифон с газировкой, которой дама, как нетрудно догадаться, разбавляет выпивку. Взгляд полковника привлекла веселая компашка на заднем плане.

– Обратите внимание на эти фигуры, – продолжала толковать изображение Елена, указав на трех девиц с бородатым мужиком, которых уже заметил Гуров. – Это кокотки с почтальоном Руленом, которого Ван Гог ранее живописал на фоне цветочков эдаким добряком.

Путаны, с которыми коротал время почтальон, окончательно испортили впечатление от кафе и его хозяйки. Видимо, Гоген тоже искал правду, но выходило это как-то чересчур вульгарно. Лев Иванович снова поймал себя на мысли, что один художник с маниакальной настойчивостью ходил по пятам за другим художником и малевал черной ваксой то, что первый писал желто-оранжевыми масляными красками. Смахивает не на поиск правды, а на холодный цинизм и зависть. Поль Гоген явно завидовал умению Ван Гога восхищаться людьми.

– Вижу, Гоген не любил людей и не видел красоты, пока не побывал на Таити, – позволил себе высказаться Гуров. – Только в этом «первобытном» окружении в нем проснулся талант.

– Какое интересное, тонкое наблюдение, хотя и спорное, – поразилась Елена. – Из вас получился бы хороший искусствовед, Лев Иванович.

– Спасибо. Хочу добавить, чем еще меня прельщает Ван Гог. Ему не требовалось уезжать на райский остров, чтобы любить жизнь и людей. В этом Ван Гог несравнимо выше Гогена! – Гуров увлекся, в его голосе зазвучал восторг. – Но это мое мнение, я не навязываю его вам.

– И у вас есть право на личное мнение, не оправдывайтесь за то, что мы по-разному смотрим на этих художников, – отозвалась Елена. – Мне очень любопытно познакомиться с вашей позицией. Вы, конечно, несколько упрощаете творческую дуэль Ван Гога с Гогеном, но в целом пришли к оригинальным выводам.

– Хотелось бы не упрощать, но, увы, художественное воспитание общества поставлено из рук вон плохо. Много ли я знал о Ван Гоге до прихода сюда? Почти ничего! Знал, что это какой-то псих, оттяпавший себе ухо, потому что-де все гении – «придурки». Сложившаяся система просвещения донесла до меня эту бесполезную информацию, вместо того чтобы рассказать, чем восхищался и что воспевал в своих работах этот удивительный человек, как он умел преображать людей в лучшую сторону на своих полотнах.

– Камешек в мой огород, – грустно улыбнулась писательница. – Хотя я и никогда так не поступала, но моя братия, популяризаторы искусства, действительно грешит тем, что на первый план выставляет «шокинг», подменяя рассказы о творчестве скандалами и сплетнями. Часть греха таких горе-просветителей на мне.

– Почему они так поступают?

– Не знаю. Отчасти из-за снобизма. Считают, что простолюдины понимают только «шокинг», а красоту понять не в состоянии. Чернь, что с нее взять! А ведь именно таким отношением мы как раз и превращаем публику в чернь, намеренно пробуждаем в людях самое низменное, вместо того чтобы звать к высокому и прекрасному.

Приступить к допросу молодежи не получилось. Пикнул мессенджер, Крячко оповестил о том, что ноутбук Святского взломан. Пусть Павел с Полиной еще немного поговорят о чувственной живописи Гогена. Гуров заспешил в кураторскую. Работать рядом с холодеющим трупом ему не хотелось ни при каких обстоятельствах. Вдобавок полковник опасался затоптать улики. Поэтому он обратился к Ольге, которая сидела на пуфике напротив Алекса и ловила каждое его слово.

– Потом организуем точечную рассылку по федеральным топ-медиа… – излагал бородач предстоящую стратегию, но прервался, заметив приближение Гурова.

– Ольга Борисовна, простите, что прерываю, – сказал Лев Иванович. – Мне нужен ключ от любого свободного офиса. Вы ведь работаете в бухгалтерии?

Она закивала, вынула из кармана связку ключей и отцепила от нее один. Почему она не носит ключи от кураторской и бухгалтерии на одной связке? Тут-то Гуров догадался, что Ольге полагалось владеть лишь одним ключом – от бухгалтерии, где находилось рабочее место менеджера. Ключ от кураторской Дементьевой не нужен и не положен. И тем не менее он нашелся в кармашке серого жакета тогда, когда Ольга с Гуровым обнаружили тело Святского.

Лев Иванович взял ключ и поблагодарил так же кивком, после чего покинул главный зал. В присутствии этой «ясновидящей» отпускать какие-либо комментарии касательно ключа от кураторской не следовало, чтобы Ольга не насторожилась раньше времени.

Полковник отпер дверь в бухгалтерию и перенес туда ноутбук, дистанционно разблокированный айтишниками из управления. Отыскал стол, не заваленный бумагами, поставил лэптоп, поудобнее уселся в кресло, предварительно закрыв дверь.

Поиск папки с видео не отнял много времени. Гораздо более трудной задачкой оказался выбор ролика, которых, как показывал счетчик проводника, Святский снял сорок восемь штук. Сначала Гуров решил действовать наугад, чтобы получить общее представление о том, как вел дневники умерший.

Лев Иванович кликнул на один из файлов ближе к середине списка. На экране появилось узнаваемое помещение кураторской, погруженное в полумрак. Запись велась поздним вечером, именно так, как и говорила Ольга. Пятно света от настольной лампы выхватывало из темноты старческое лицо нестарого еще мужчины. Морщины тесно сгрудились над крутыми дугами седеющих бровей, из-под которых серые глаза бросали пытливый взгляд на зрителя.

– Сегодня ровно пятнадцать лет, как Лиза ушла от меня, – заговорил Святский. Бездушность цифровой записи не смягчила его горечи. – Пятнадцать лет я трусливо прятался в работе и в исследованиях, пытаясь не замечать пышной, манящей жизни вокруг. Боялся влюбиться вновь и повторить прежние ошибки, боялся подвести и оттолкнуть от себя женщину. Словно во сне прошел возраст с сорока до пятидесяти, когда нормальные, решительные мужчины возносятся на вершину своих интеллектуальных и творческих сил. Имей я хоть крупицу смелости искать любви, то избежал бы мучительного одиночества и вновь сделался бы счастливым. Голова кружится от мысли, сколь многое я бы создал, какими плодотворными трудами наполнил лучшие годы. Я служил бы музам и людям, но вместо этого предпочел бояться, жалеть себя и зарыть поглубже свои способности. Как хорошо, что мне повезло наконец прозреть, и мое сердце вновь открылось для женских чар! Запоздало? Возможно. Признаю, я многое упустил…

Любопытная информация из биографии Святского, но пятнадцать лет – внушительный срок, чтобы питать надежду найти в прошлом полезные зацепки. Воды утекло столько, что хватит на Обь с Иртышом. Вряд ли бросившей художника Лизе известно хоть что-то о загадочном нагане, ставшем во всех смыслах этого слова причиной трагической смерти Олега Тимофеевича. Гуров провел рукой по волосам и без раздумий кликнул на другой файл чуть дальше по списку.

– Упрямо мечтаю написать эту работу, «Иван Гирин и Сима Металина», – воодушевленно заговорил с экрана Святский. – Хочу показать их на мосту Ашвинов. Конечно, мои герои не будут такими, как их изобразил Иван Ефремов в «Лезвии бритвы». Это будет всецело мое видение. Но психологию персонажей я постараюсь передать с максимальной точностью. Иван Гирин духовно близок мне, как близок и его гениальный создатель. Я вижу Гирина и Симу, вижу их вместе, но что-то от меня постоянно ускользает. Дело не двинулось дальше эскизов.

Гуров догадался, что речь идет о героях романа, которых художник желал изобразить на холсте. Елена Рябова об этом рассказывала. Не то, к расследованию не относится. Лев Иванович запустил следующий ролик.

– Позволю себе развить мысль Ивана Ефремова, – пылко говорил Святский, словно обращался к воображаемой аудитории. – Мы, художники, увлеклись тем, что стремимся отразить лишь важное для эстетов, впадая при этом в уродство и кощунство. Пытаемся выдавать изображаемое нами за нечто осмысленное и бежим от подлинной красоты, которая интуитивно понятна всему обществу, всем духовно чистым и здоровым людям, чуждым нашего зазнайства и чванства. Таковая интуитивная, если не сказать инстинктивная, красота единственная должна быть целью настоящего художника.

Какие удивительные мысли, это же можно слушать часами! И хотелось бы, да времени нет абсолютно. Пришлось закрыть видеофайл и пролистать список роликов до конца, чтобы найти и запустить последний, записанный накануне поездки в краеведческий музей. Здесь-то наверняка прозвучит нечто полезное.

– Что тут сказать? Итог многолетним поискам будет подведен на следующей неделе. Я договорился с Бескоровайным, еду к нему в Елховку. Очень надеюсь, что в его музее хранится именно тот предмет, который я ищу.

Очевидно, что упомянутый Бескоровайный – директор Елховского краеведческого музея и речь идет о нагане. Возликовав, Гуров прильнул к экрану, а Святский меж тем задумчиво продолжал:

– Сегодня весь день пытаюсь вспомнить, когда же начался этот квест – поиски старого бельгийского револьвера. Поднимать ранние записи лень, а в голове все перепуталось. Точно помню, что до локдауна, то есть год или восемнадцатый, или девятнадцатый. Также помню, какая публикация подвигла меня на это исследование. Мне попались в руки результаты проведенной американцами экспертизы револьвера марки «лефоше», из которого якобы застрелился Ван Гог. Красивая сказочка, наспех сочиненная историками живописи, блестяще развенчана опытными оружейниками. У меня словно пелена спала с глаз, я же никогда не верил в самоубийство в приступе безумия! Очень помогла переписка с Аэлитой, да… Даровитая и трудолюбивая исследовательница, от нее я узнал про роль Гогена в возникновении мифа о сумасшествии Ван Гога. И последней каплей стало письмо Бурлюка, рассказавшего о странной беседе с сыном доктора Гаше, который обмолвился о нагане калибра девять миллиметров. Тогда-то все и завертелось, клубок начал распутываться.

Гуров нажал на паузу, переваривая услышанное. Убийство Ван Гога.

В смятении полковник кликнул на воспроизведение и продолжил внимательно слушать, но уже понял, что именно расследовал Олег Святский. Неугомонный искусствовед искал и каким-то чудом нашел револьвер, из которого 27 июля 1890 года в поле на окраине городка Овер-сюр-Уаз некто выстрелил в Винсента Ван Гога. От полученной раны Ван Гог тридцать часов спустя, ранним утром 29 июля, скончался. Смерть предпочли оформить как суицид.

По прошествии ста тридцати пяти лет этот же револьвер оборвал жизнь другого художника. Оружие, которое и впрямь может стоить на черном рынке до трехсот тысяч евро, бесследно исчезло. Кто бы ни совершил роковой выстрел, преступление совершено ради нереально больших денег.

Дементьева и Новиков знают мир искусства, связывались с коллекционерами, совершали покупки на аукционах. Гордеев пишет картины, изучает живопись, то есть тоже может знать посредников, согласных на грязную сделку. Эти трое запросто продадут овеянный мрачной славой наган безымянному алчному олигарху, готовому на все, лишь бы заполучить желаемое. Рябова менее вероятна, но у нее есть определенные познания в истории постимпрессионизма. Аверина – темная лошадка, она не принадлежит к миру искусства, с другой стороны, может быть профессиональной наемницей, которой заплатили за похищение револьвера.

Один из пяти. Кто же?

Глава 4

Клик мышки поставил ролик на паузу. Понадобится тщательно просмотреть массу видеодневников и прочесть немало документов по убийству Ван Гога, которые собрал за последние шесть-семь лет Святский. Это требует времени, а Гурову необходимо закончить допросы. На первом месте работа с людьми, документы подождут. Полковник запер бухгалтерию и вернулся в главный зал, обнаружив, что в сообществе пленников произошли очередные изменения. Теперь оно разбилось на две группы по три человека. Павел примкнул к Алексу и Ольге в их обсуждении непонятного «инфоповода». Полина болтала с Ириной Васильевной и Еленой.

«Болтала» – это, по правде, громко сказано, потому что говорила главным образом Павловская, а девушка зачарованно слушала и ежеминутно перебивала ее восхищенными возгласами. В руках Аверина держала, перебирая пальцами, колье в этностиле, которое сняла с себя Ирина Васильевна. Причудливые бусины украшения и впрямь оказались семенами и плодами, и учительница про каждое рассказывала что-то интересное.

– Вот это – орехи тагуа, они произрастают в Центральной Америке, – распространялась женщина. – Это орехи пили, или канариум. Они тоже растут на экваторе, но на другом полушарии Земли – на островах Филиппинского архипелага. Здесь семена афцелии африканской и священного фикуса, он родом из Индии.

– Ничесе у вас «каштаны»! Мой краш! Хочу такое же, честно! – поражалась Полина. – Вот бы моя географичка в школе такие штукенции носила, у меня бы твердая пятерка была.

«Похоже, романа у Полины с Павлом не закрутилось», – отметил про себя Гуров, остановив выбор на Авериной. Надо первым делом поговорить с ней. Он подошел к разглядывавшим колье дамам и, извинившись, пригласил девушку в зал с «Красными виноградниками». Полина не ругалась и не ворчала, последовав за полковником беспрекословно; видимо, ее настроение после увлекательного разговора с учительницей значительно улучшилось.

Девушка обладала незаурядной внешностью, которую выгодно подчеркивали со вкусом подобранная косметика и брендовая одежда. Однако положительное впечатление портили, во-первых, пронзительные серые глаза, очень холодные, отталкивающие, а во-вторых, легкий отпечаток высокомерия на небольшом круглом личике. Ледяная красавица знала, насколько хороша, и старательно поработала над внешним видом, что наполняло ее гордыней и самомнением.

Гуров всмотрелся в это юное и не по годам заносчивое лицо. Пухлые губки, покрытые сливового цвета помадой с блеском. Широкие брови с татуажем, круто взлетающие от переносицы вверх. Длинные русые волосы с тремя или четырьмя фиолетовыми прядями, стрижка – прямой срез с челкой. В ушах серьги в виде крупных колец.

Для похода в галерею Аверина надела приталенный однобортный жакет с подчеркнутой линией плеч и свободными длинными рукавами. Очень стильный, цвета маджента, в крупную клетку из пересечения черных и белых линий; такого же фасона была короткая юбка с завышенной талией, украшенная здоровенной серебряной пуговицей на пояске. Стройность ног визуально усиливалась черными колготками и карминовыми туфельками с открытыми носами, на низком каблучке.

На шее сотуар из комбинации бусин кораллового и агатового цветов вперемежку с металлическими колечками, спускавшийся глубоко между грудей, чьи заманчивые округлости приоткрывал для обозрения глубокий V-образный вырез черной блузки с принтом в виде розовых губ, похожим на отпечатки помады. На пальцах множество колечек, где-то по три-четыре на каждой руке, как показалось Гурову. Пурпурный лак на длинных ногтях завершал это живое произведение искусства. Если бы современные девушки демонстрировались на выставках шедевров, то подобным экспонатом гордился бы любой музей.

Определенно Полина постаралась максимально наполнить шиком свою внешность, от природы и так щедро наделенную. Впрочем, когда Аверина сняла жакет, ее блузка без рукавов открыла вереницу заурядных татуировок вдоль левой руки, покрывавших предплечье и плечо почти целиком. Тату модные, ничего не скажешь, но заметно, что выбраны из каталога без воображения и вдохновения, отчего неоригинальны, не отражают индивидуальности хозяйки. Вероятно, единственная татуировка, в которую девушка вложила душу, – тот древнеегипетский иероглиф под ключицей, сокрытый от глаз черной блузкой с рисунком «губы».

Хотя вряд ли парни придираются к татушкам, целая толпа ухажеров определенно сходит с ума по Снежной королеве. Можно понять реакцию бедняги Павла. С него-то полковник и начал допрос Полины.

– Я заметил, вы перестали общаться с Гордеевым. Он вас оскорбил? Мне стоит вмешаться?

– Ой, да фигня, забудьте! – равнодушно отмахнулась девушка. – Я сюда пришла за культурой вообще-то. Ну, такая, думала, мне повезло, встретила настоящего художника. Собиралась потом перед друзьями понтануться, типа: «Видите эту картину? Я лично знаю того, кто ее нарисовал». Нормально так общались, а потом он начал меня кадрить внаглую. Неужели жалкий неудачник ничего не понял? Вот вы что видите, когда смотрите на меня?

– Вижу, что вы вложили немало сил в свой имидж, – осторожно подбирая слова, ответил Гуров.

– Вот, вы умный мужчина! – одобрительно вскинула брови Полина. – Я здорово в себя вложилась и временем и ресурсами, потому что я статусная девушка. Встречаться со мной для мужчины – значит подчеркивать свой высокий статус. И у меня есть нормальный бойфренд, он из московской элиты, наследник крупного антикварного бизнеса. А этот Павлик… У него же нет статуса, да и художник он так себе. Зачем мне такой? Конечно, он ничего не мог и не собирался мне предложить. Просто знакомство со статусной девушкой чешет ему эго.

– Тешит эго? – деликатно подсказал правильный вариант Лев Иванович, прилагая усилия, чтобы не рассмеяться.

– Ну да, я так и сказала, – невозмутимо отреагировала Аверина. – Вот только обломись, мальчик! Ничего я ему чесать не собираюсь, сам себе пускай свое эго чешет, дебил! Да еще и троллил меня. Сказал, что они с этим его Гогеном тезки. Я что, дура набитая? Гогена-то звали Поль, а не Павел.

– Хочу вас успокоить, Павел вас не троллил. Его имя на французском читается как Поль. Так что эти двое действительно тезки.

– Да ладно?! Прикольно! – хохотнула она. – А как на французском будет Полина?

– Ваше имя и есть французское по происхождению. Французы произносят его «Полин». А вообще должен сказать, имя «Полина» звучит примерно одинаково на всех языках, – заверил Лев Иванович. Он не стал убивать девушку известием, что Полина является женской версией имени Павел. Вряд ли Аверину обрадует, что они с «неудачником» зеркально отражают один другого. Кстати, кудрявый при знакомстве вполне мог рассчитывать на магию имен-двойников, напрасно надеясь, что красавицу зацепит такое, словно судьбой предначертанное сродство: Paul плюс Pauline.

– Зашибенно! – поразилась девушка и в порыве веселья захлопала в ладоши.

Как и предполагал Гуров изначально, Аверина – натура довольно поверхностная и бескультурная. Книги берет в руки редко и, вполне вероятно, сегодня впервые в своей жизни посетила картинную галерею.

– Если не секрет, Полина Дмитриевна, что вас привело в «Пост-Москву»? Как вы узнали про это место?

– Да как вам сказать… – Она на пару секунд задумалась, затем с важным видом, как по заученному, ответствовала: – Я искала приличные заведения для духовного развития в нашем городе, и друзья посоветовали «Пост-Москву». Сказали, отпадное местечко.

– И как вам здесь? Считаете, не обманули вас друзья?

– Нудятина сплошная, кринжовые картины, – откровенно заявила девушка. – Каля-маля какие-то, я в пять лет такие же рисовала. Меня только одна зацепила.

Гуров уже знал, что это за картина. Разумеется, «Ее звали Вайраумати» Гогена, в которую Аверина вглядывалась с немым обожанием.

– Можно узнать чем?

– Да много чем, – неопределенно произнесла Полина. То ли ей не хватало словарного запаса, то ли не хотелось признаваться в чем-то глубоко личном, но девушка предпочла уйти от прямого ответа. – Египетскими мотивами, например. Я люблю все египетское.

– У вас отличный вкус, Полина Дмитриевна. Ваш бойфренд наверняка счастлив с вами.

Спроси кто-нибудь Гурова, зачем он сейчас произнес эту фразу, и он бы не смог объяснить внятно. Промычал бы что-то неопределенное. Идею подсказал внутренний голос, и она блестяще сработала. Девушка стыдливо потупила глаза, затем нерешительно прошептала:

– Я вас обманула, простите. Мне это место не друзья посоветовали. Мой парень хочет меня сюда привести на экскурсию. Он такой умный, такой головастый! Он унаследовал от отца антикварный магазин, постоянно работает с картинами, там с вазами всякими. Денис все знает об искусстве, без шуток. Я не хотела сесть в лужу, поэтому решила заранее сходить на выставку, чтобы разведать что-нибудь о художниках. Мне хотелось, чтобы Денис мной интересовался не только из-за моей внешности. Я очень боюсь его упустить, я должна удержать его.

– Ничего, это не страшная ложь, – успокоил ее Гуров. – Мне приятно слышать, что вы пришли в галерею ради своего молодого человека. Знаете, что я вам посоветую? Когда придете сюда с ним, подведите к вашей любимой картине и перескажите миф о Вайраумати. Быть может, Денис захочет отвезти вас в отпуск на остров Бора-Бора.

– Шикардос! – всплеснула руками Поля, невинно заулыбалась и сняла маску Снежной королевы, показав глупенькую детскую мордашку. – Ты классный чел, по чесноку!

Нежданно-негаданно в Гурове пробудился родительский инстинкт. Лев Иванович обнаружил, что изо всех сил гонит от себя мысль о возможной причастности девчушки к убийству.

– Надо же! Спасибо, Полина, – перешел с нею на «ты» Гуров. – А сейчас так же честно ответь еще на несколько вопросов.

Дальнейший допрос не принес ничего сколько-нибудь полезного. Полковник узнал, что Авериной двадцать один год, что в момент выстрела она находилась в главном зале, что от испуга сначала присела на пол, а потом вприпрыжку бросилась за толпой посетителей, выплеснувшейся в фойе. Никого подозрительного в этой панике Полина не разглядела, да и не пыталась.

Противоречия в истории девушки отсутствовали. Кроме того, ей хватило честности раскрыть истинные мотивы посещения галереи, хоть признаться в мелком мошенничестве и было непросто. Похвально, что «статусная» Полина нашла смелость рассказать, как старается всеми правдами и неправдами подцепить богатого жениха.

Тем не менее Лев Иванович не смог не заметить, что она, как и другие женщины, отказалась подробно ответить на вопрос о любимом полотне. Остальные – Дементьева, Рябова, Павловская – тоже не были до конца откровенны, постарались что-то утаить. Нельзя исключать, конечно, что причиной недомолвок послужила обыкновенная застенчивость в присутствии мужчины. Если бы допрос проводила женщина-оперативник, эти дамы без стеснения поведали бы ей о каких-то интимных переживаниях, которые у них вызывают любимые картины. Или нет? Почем знать!..

Последний свидетель – и он же последний подозреваемый – Павел Гордеев с блаженством на лице слушал разговор между Ольгой и Алексом, похоже забыв о том, как его унизительно отшила Полина. Время от времени молодой художник встревал в обсуждение, к чему Дементьева с Новиковым относились вполне благосклонно. Приближаясь к этому трио, Гуров уловил обрывки беседы. До полковника дошло, что «инфоповодом» Алекс назвал убийство Святского и теперь друзья-товарищи планировали, как с наибольшей выгодой для галереи осветить смерть Олега Тимофеевича.

Естественно, выставки картин – это бизнес, причем требующий немалых вливаний. Заботиться об имидже учреждения также необходимо. От этой непростой и ответственной работы зависят зарплаты специалистов, гонорары художников, сохранность бесценных шедевров, воспитание и просвещение публики. Словом, в действиях Ольги и Алекса на первый взгляд не усматривалось ничего предосудительного. Но назвать «инфоповодом» трагическую гибель человека, которого оба знали лично… В выборе циничного слова сквозило отвратительное бездушие.

– Таким образом, пул текущих задач включает три позиции, – подводил итоги Новиков. – Во-первых, адаптируем пресс-релиз для федеральных и столичных СМИ. Во-вторых, создаем страницу памяти на сайте галереи и получаем первые комментарии от ведущих художественных музеев страны. В-третьих, анонсируем персональную выставку Павла как мероприятие, посвященное памяти Святского. И это будет заключительный пиар-взрыв, который покажет силу, стойкость и сплоченность команды «Пост-Москвы», а заодно солидарность с нами всех деятелей искусства. Наряду с анонсом запилим в новостной ленте объявления о тех, кто планирует выступить с речью о Святском. Знаменитости быстро найдутся, получим за их счет отличный разогрев.

– Найдутся? – недоверчиво переспросил Павел.

– Найдутся, найдутся, – заверила Ольга. – Ираклий Чанишвили сто процентов придет, он старика боготворил. Илья Залесский ни за что не откажет, они учились вместе…

– Я его знаю, – встрял кудрявый. – В смысле он мне призовой диплом подписывал, первое место на конкурсе в Питере.

– Супер, нам это на руку! – восхитилась Ольга, округлив глаза. – Значит, не придется его заставлять, чтобы сказал о тебе что-то хорошее. Попросим Илюшу толкнуть речь о торжестве молодого искусства, перенимающего эстафету у покидающих нас мастеров.

– Сделаем фото тебя рядом с Залесским, – генерировал идеи Алекс.

Слушая эту парочку, парень растекался в самодовольной улыбке. Ни дать ни взять Буратино, которого обрабатывают кот и лиса в Стране дураков. Физиогномика и анализ быстрых мимических движений не утратили своей важности в век высоких технологий. Если оперативник не научится читать лица, то не сумеет и читать души. Гуров не торопился приблизиться к Павлу, неспешно изучая на отдалении его наружность.

Густая копна курчавых темных волос, очень пышная, прямо шапка из непослушных колечек, сразу обращала на себя внимание, и только потом собеседник заставлял себя взглянуть ниже. Ярко-черные брови, толстые, мохнатые, заставляли предположить, что перед тобой уроженец Турции, но в остальном внешность Павла славянская. Правильный нос с немного широкими ноздрями. Пушок над верхней губой – то ли парень не побрился, то ли надумал отрастить усы. Подбородок с ямочкой, глубокой и длинной, протянувшейся чуть ли не до нижней губы. Определенно красавчик, если бы не странное выражение его глубоко посаженных черных глаз: взгляд то безразличный, то надменный, то раздраженный. Эти три состояния порой сменяют одно другое за считаные секунды.

В остальном отсутствующая мимика, идеальная покерная мина, кроме редких моментов, когда он лыбился в ответ на задумки Алекса. Улыбка крайне неприятная, как у бесстыжего обожравшегося людоеда. Улавливать настроение и мысли парня приходилось только по глазам, что было архисложно, почти нереально. В известном смысле даже при ярких эмоциональных вспышках он оставался непроницаем. Острый кадык, вздрагивающий при сильном волнении, больше сообщал о реальных чувствах Павла.

Одежде молодой художник не уделял повышенного внимания, ограничился оливковыми мини-шортами и темно-зеленым худи от известных брендов. Модно, однако без претензий на исключительность и оригинальность. Из украшений Гуров заметил крупный, тяжеловесный перстень на правой руке и тонкое, едва заметное колечко в правой ноздре.

– Я извиняюсь, – подошел к «стратегам» полковник. – Павел Иванович, осталось снять ваши показания. Будьте добры проследовать за мной.

– А вот и «наша служба и опасна и трудна», – принялся кривляться парень. – По закону я не обязан давать показаний.

– Ой, Паша, да расскажи ты, в конце концов, что ничего не видел и не слышал! – Ольга напустила на себя деланую сердитость. – Мы все это сказали дяде из органов. Dura lex, sed lex, – зачем-то изрекла она на латыни, что означало: «Закон суров, но это закон». Непонятно, впрочем, каким образом проявляется суровость закона в банальной даче свидетельских показаний.

– Еще какой «дуралекс»! – упорствовал Павел, переврав крылатое выражение.

«А девчонка-то правильно поступила, отшив этого болвана, – одобрил Гуров решение Авериной. – Не в курсе, кого из себя представляет ее наследник антикварной лавки, но его минусы хоть сколько-то компенсируются интеллектом и богатством. А у этого ни мозгов, ни денег, ни манер».

– Как скажете, гражданин Гордеев, – равнодушно отозвался Лев Иванович. – Значит, вас вызовут по официальным каналам.

– Да ты, я смотрю, в шутках не просекаешь, – нехотя поднялся с пуфика кудрявый, сдаваясь. – Иду я, иду.

– Ко мне обращаться на «вы», – жестко скомандовал Гуров.

– А ко мне – Пол Джон Прауд, – парировал Павел.

«Переложил свое имя на английский», – понял Лев Иванович, раздражаясь на острослова, но сдержанно ответил:

– Ваш творческий псевдоним в протокол не впишешь, гражданин Гордеев.

Они вошли в зал с пейзажами. Парень плюхнулся на пуфик, широко раскинув ноги.

– Эта тарелочница на меня тут бочку катила, да?

– Вы о чем? – не понял Гуров. С запозданием до него дошло, что отвратительным прозвищем юное дарование окрестило бесцеремонно отшившую его Аверину. «Статусная» девушка, конечно, производила не самое лучшее впечатление, как и любая охотница на богатых женихов, но есть вещи, которые недостойно мужчины говорить вслух о женщине, как бы скверно ты о ней ни думал. Из уст нахала хамское словечко «тарелочница» прозвучало еще более унизительно и вульгарно.

– Ладно, проехали, – безразлично зевнул похабник, поняв, что у него не выйдет полить грязью Аверину, за которой десять минут назад пытался приударить. – Валяйте, задавайте свои вопросы! – лениво проговорил он.

– Вы часто бываете в «Пост-Москве»?

– На этот вопрос я отвечу только в присутствии адвоката, – заявил Павел и взорвался от смеха. – Ну, видели б вы свою рожу! – гоготал он.

В проходе замелькали удивленные лица Алекса и Ольги, которым стало любопытно, над чем можно угорать на допросе.

– Смешно! – негромко, вкрадчивым тоном произнес полковник и, хитро улыбнувшись, посулил: – Нас ждет еще много поводов посмеяться.

Гуров не собирался принимать какие-то меры против разнузданного клоуна, просто захотел слегка припугнуть, и угроза подействовала. Парень почуял неладное и, смекнув, что переборщил, моментально перестал ржать.

– Часто бываю, – угрюмо ответил он на вопрос. – В прошлом месяце каждую неделю заходил.

– С покойным случалось общаться?

– Немного. Слушал несколько его лекций и потом, после лекций, задавал вопросы.

– Вы вольнослушатель или студент?

– Студент, учусь живописи. – Он поджал губы и после краткой паузы, приняв напыщенный вид, добавил: – Но я уже признанный художник, участвовал в конкурсах и выставках. На следующей неделе планировалось разместить здесь одну из моих картин, но теперь, в память о Святском, Ольга Борисовна собирается устроить большую персональную выставку моих лучших работ.

И опять «Ольга Борисовна». Даже этот нахаленок почтительно зовет ее по имени-отчеству.

– Что вы знали об исследованиях, которыми занимался Святский?

– Ничего. Про это вам лучше узнать у других кураторов.

На все последующие вопросы Павел отвечал аналогично: «нет» и «ничего». Не видел, не слышал, не знает. В момент выстрела он якобы находился в мужском туалете. «Отнекивается? Что-то утаивает? – ломал голову Гуров. – Или ему действительно нечего сообщить? Бесполезный допрос бесполезного человечка? Это как посмотреть! Мужской туалет расположен по другую сторону коридора, ведущего к офисам. Так что парень ближе всех находился к месту преступления. Он должен был либо что-то услышать, либо увидеть, либо… либо преступление совершено им».

Лев Иванович не хотел спрашивать, какая из картин в галерее нравится Павлу больше всего, потому что предвкушал вторую часть Марлезонского балета, то есть предполагал, что кудрявый вновь примется паясничать или изливать желчь. И все-таки в интересах следствия перешагнул через себя.

Гордеев не кривлялся. Он без раздумий назвал полотно Ван Гога «Прогулка заключенных», написанное в 1890 году на сюжет одной из гравюр знаменитого французского иллюстратора и гравера Гюстава Доре.

– Оно выставляется в соседнем зале. – Павел мотнул головой в сторону прохода и поведал: – Создавая эту картину, Ван Гог пытался осмыслить личный опыт пребывания в психлечебнице.

– Тюрьма никого не оставляет безучастным, это след на все последующие годы до гробовой доски, – с тяжелым сердцем произнес Гуров. – Полагаю, психбольница тоже.

Гордеев молчал, опустив глаза и сцепив руки в замок. Почему мысли парня вертятся вокруг тюрьмы?

Вернувшись в главный зал, Гуров первым делом подошел к Алексу. Бородач говорил по телефону, судя по интонациям и ласковым словечкам, с женой, но, увидев полковника, поспешил повесить трубку.

– Не стоило, я бы отвлек вас на секунду-другую.

– У нас был разговор ни о чем. Я не сказал ей про убийство. О таком говорят с глазу на глаз, иначе она будет психовать до тех пор, пока собственными глазами не увидит меня живым и здоровым.

– Хорошо. Я хотел попросить вас провести для посетителей небольшую экскурсию, чтобы занять людей, помочь им развеяться.

– Но я не экскурсовод и не искусствовед! – удивился Алекс.

– Вы пишете о сенсациях, а значит, у вас найдутся в загашнике занимательные истории, – возразил Лев Иванович. – Вдобавок вы экстраверт, человек общительный, умеете увлечь собеседника.

– Неожиданная похвала, – продолжал изумляться Новиков, – но спасибо на добром слове.

– Просто констатирую факт, – ответил Гуров. – Расскажите, как формировалась эта коллекция, как сюда попали все эти картины, через какие приключения они прошли. Люди рассчитывали погулять по галерее и насладиться искусством, а вместо этого вынуждены сидеть здесь уже сорок пять минут. И впереди еще столько же времени.

– Ладно-ладно, я вас понял, – кивнул Алекс. – Постараюсь сымпровизировать.

Теперь, когда пленники «Пост-Москвы» будут заняты делом, Лев Гуров с чистой совестью мог покинуть их и уединиться с лэптопом Святского в бухгалтерии.

Легко убедить себя, что события стотридцатипятилетней давности быльем поросли и сейчас имеют значение лишь для восстановления обстоятельств убийства Святского. Конечно, это правда, но лишь наполовину. Да, какие-то подробности о смерти Ван Гога, наверное, позволят выяснить, кто из подозреваемых был посвящен в исследования Олега Тимофеевича. Однако нелепо отрицать, что Гуров получал несказанное удовольствие от видеодневников и записей, которые скрупулезно вел куратор «Пост-Москвы». Детективная история, развернувшаяся во французском Овер-сюр-Уазе в июле 1890 года, пробудила профессиональный интерес опытного «опера».

По официальной версии, спустя недолгий срок после лечения в психиатрической больнице Винсент Ван Гог двдцатого мая 1890 года перебирается в городок Овер, почти деревню, которую, к слову, так и зовет в своих письмах родным. Замечая при этом, что нашел в деревеньке виды и цвета «здоровые и бодрящие». Здесь он написал семьдесят холстов, по одному в день. Новый творческий подъем, уважение и почитание со стороны других живописцев, мечтающих выменять хоть какие-то из работ Ван Гога на свои. Плюс теплые отношения с родными, художник приглашает брата провести лето в Овере, подальше от парижской сутолоки. Да, на Винсента иногда накатывало уныние, но ничто не предвещало беды.

Трагедия случилась двадцать седьмого июля. Художник вышел в поле поработать на пленэре, а затем вернулся в гостиницу с раной в левой части груди. Местные врачи Мазери и Гаше перебинтовали рану, решив, что оказали достаточную помощь. Отвести Ван Гога в хирургию они не пожелали, поскольку-де «не верили» хирургам. Но оповестили его брата, Тео. Тот приехал из Парижа и успел провести недолгое время с умирающим. Ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое выдалась тяжелой, Винсент задыхался. Тео обнял голову брата, и тот, чувствуя приближение смерти, сказал: «Я хотел бы вот так умереть». Эту фразу, засвидетельствованную Тео Ван Гогом, впоследствии используют в подтверждении версии суицида. Хотя слова звучали двусмысленно: уж если умирать, то в объятиях родного человека. Упускается из виду и то, что спустя несколько минут Винсент прошептал: «Теперь я бы хотел вернуться».

В половине второго утра двадцать девятого июля жизнь покинула Винсента Ван Гога. Городок моментально сплотился против погибшего художника, что неудивительно.

Чужак. Очень странный, как все художники. Лечился в психушке, а значит, безумен, как все художники. Приехал незвано-непрошено в нашу деревушку. И вот – умер!

Тень подозрений того и гляди падет на кого-то из достопочтенных жителей славного Овера, а этого допустить нельзя ни под каким видом. Выход только один: наспех состряпать версию с самоубийством назойливого безумного голландца, непонятно зачем прибывшего в долину Уазы. Горожан, готовых поддержать сомнительную версию, набралось немало. Нашлись свидетели, намекавшие на признаки суицидальных мыслей в словах и поступках покойного. И вряд ли эти люди врали, скорее, додумывали.

Среди них самый уважаемый житель любого маленького городка на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков – местный врач. Доктора звали Поль Гаше. Тот самый, что «боялся» хирургов и оказал Винсенту весьма сомнительную первую помощь. О том, насколько хорош он был в ремесле эскулапа, свидетельствует лично Ван Гог. Олег Святский старательно выписал многозначительную цитату: «Я полагаю, что на доктора Гаше ни в коем случае рассчитывать не приходится. Во-первых, он, как мне показалось, сам болен еще хуже или, скажем, не меньше меня. А когда один слепой ведет другого слепого, оба они угодят в одну яму».

Доктор безапелляционно заявил, что у Ван Гога имелся «пистолет», поскольку-де однажды художник, разъярившись по какому-то пустяку (так безумец же, чего вы хотели!), схватился за карман сюртука. Вывод? В кармане лежало оружие! Нет, Гаше никакого пистолета в глаза не видел, а просто испугался. Достопочтенному обывателю с полным домом детей простителен испуг и дикие обвинения в адрес пришлого художника. Возмутительно то, что полиция с удовольствием проглотила версию недалекого господина доктора.

Жаль, в картинных галереях запрещено плевать, а Гурову сейчас жуть как захотелось сплюнуть, знакомясь с топорной работой иностранных коллег. Пусть искусствоведы отрицают правду до посинения, но сотрудник угрозыска с закрытыми глазами видит, когда полиция желает побыстрее закрыть дело, списав чью-то смерть на несчастный случай или самоубийство. Полковник по работе сталкивался с подобными лоботрясами.

Опрос свидетелей проведен из рук вон плохо, вместо тех, кто действительно видел или мог видеть Винсента накануне ранения, были сняты показания с тех, кто когда-либо замечал за Ван Гогом нечто подозрительное. Вскрытия для извлечения пули не проводилось. Никто не пытался выяснить, где художник раздобыл «пистолет», из которого якобы выстрелил в себя, причем почему-то в грудь, а не в голову, как поступает большинство самоубийц, использующих огнестрельное оружие. Нет даже точного описания местоположения раны, кто-то говорит про грудь, кто-то про живот.

«Позор! Спустили дело на тормозах с чисто французским разгильдяйством! – с омерзением подумал Лев Иванович. – Или фараоны руководствовались не ленью, а желанием замести следы и не поднимать суеты в родном городке?»

Еще больше удивило полковника, что полиция не нашла предсмертной записки, хотя человек, подготовившийся к самоубийству, чаще всего прощается с родными и друзьями. Это тем более вероятно в случае с Винсентом, который часто и много писал брату Тео, причем писал красивым слогом. Гуров пробежал глазами по переводам некоторых писем и пришел к выводу, что художник вряд ли покинул бы этот мир в молчании. Нет, он пожелал бы попрощаться на бумаге.

Самым убедительным доказательством для Гурова послужило отсутствие следов черного пороха на одежде покойного, каковые обязательно остаются при выстреле в упор. Чтобы следов пороха не появилось, дуло следует держать на расстоянии более одного фута (то есть тридцати сантиметров) от цели.

Спустя шестьдесят лет после трагедии в Овере снимали фильм «Жажда жизни» и на поле, где якобы произошел самострел, обнаружили ржавый, поломанный револьвер. Карманный «лефоше» работы льежских оружейников с барабаном на шесть патронов калибра семь целых шестьдесят пять сотых, популярный в годы Первой мировой. Несмотря на отсутствие стреляной гильзы в патроннике и повреждения, мешавшие вращению барабана, какие-то искусствоведы ни с того ни с сего, без опоры на баллистику, торжественно объявили револьвер «орудием самоубийства». Находка (вряд ли случайная) помогла увеличить кассовые сборы фильма и задрать и без того высокие цены на полотна Ван Гога. Сам «лефоше» ушел на аукционе за сто восемьдесят три тысячи долларов.

– Ага! Святский цены не с потолка взял, – произнес вслух Лев Иванович.

Олег Тимофеевич старательно собирал исследования, опровергавшие версию суицида, словно поставил цель докопаться до правды. И цели своей достиг. В 2020 году Святский натолкнулся на письмо художника Давида Бурлюка, который в 1949 году, в возрасте шестидесяти семи лет, предпринял путешествие по местам, связанным с творчеством знаменитого голландца. Бурлюку довелось повстречаться с сыном доктора Гаше, Полем Гаше-младшим, проговорившимся о подозрениях в отношении некоего Луи Секретана.

Сын аптекаря Секретан слыл редкостным ревнивцем. Луи то и дело поколачивал жену Арлетту и затевал драки с соседскими мужчинами, а когда узнал о желании Ван Гога писать с нее портрет, то вышел из себя. Арлетта неделю пролежала в больнице на волосок от смерти. Как поступил Луи с Винсентом, неизвестно, но многие в городке знали, что у Секретана имелся бельгийский наган калибра девять миллиметров, загадочно пропавший в лето «самоубийства» художника. Гаше-старший, осматривавший Арлетту после выписки, нечаянно стал свидетелем того, как Луи передал револьвер своему младшему брату Жану. Опасаясь за жизнь Арлетты и свою собственную, доктор Гаше утаил от полиции свои подозрения, напротив, поддержал версию о самоубийстве.

Собрать информацию о Жане Секретане оказалось легко, поскольку с началом оккупации страны гитлеровцами он вступил в Сопротивление, возглавил партизанский отряд и погиб в 1942-м, отчего внесен в списки национальных героев Франции. Гибель отряда, а точнее, бригады Секретана подробно расписана в исторических исследованиях. Там же приводятся фотографии и цитаты из дневников солдат вермахта, убивших французских патриотов. Благодаря этим документам Святский вышел на Ганса Вайля, немецкого минометчика, хваставшего трофеем – старым бельгийским наганом.

Год спустя Вайля перебросили под Курск, где планировалось последнее стратегическое контрнаступление вермахта и остро требовалось пушечное мясо. Здесь владелец трофея нашел смерть, убегая от натиска 11-й гвардейской армии генерал-лейтенанта Ивана Баграмяна. Оружие вроде бы пропало. Но Святский не сдавался в поисках, он понимал, что бельгийский револьвер 1886 года, столь отличный от типового немецкого оружия, должен был обратить на себя внимание русского солдата.

Олег Тимофеевич перерыл тонны архивных документов и мемуарных публикаций о боевом пути 11-й гвардейской, пока не обнаружил в воспоминаниях лейтенанта Козьмы Гавриловича Левченкова пассаж, где упоминалось добытое у врага редкое бельгийское оружие. Подробностей не приводилось, но это было единственное упоминание такого рода, и художник решил его проверить. Левченков, вернувшись с фронта в родной поселок Елховку, передал трофей в местный краеведческий музей.

Святский выяснил это двадцать девятого августа и в тот же день договорился с директором музея о встрече.

Полковник Гуров изучал контакты в телефоне жертвы и предавался философским размышлениям.

В криминологии властвует принцип «бритвы Оккама», предложенный мыслителями прошлого. Шесть столетий тому назад английский монах-францисканец Уильям Оккам первым настоял, что на пути к знанию не следует выдвигать много предположений, когда можно обойтись малым их числом. Этот «принцип бережливости» с радостью подхватили другие умные головы, а спустя века он получил более изящные формулировки и стал носить имя своего автора. Увы, при расследовании преступлений нередко приходится плодить излишние версии, тщательно прорабатывая каждую из них.

Есть ценный револьвер, который пытались похитить. Владелец револьвера убит. Оружие пропало. Какой вывод? «Бритва Оккама» отрезает любые посторонние измышления и подсказывает единственно верный вариант: тот, кто пытался похитить наган из купе поезда, предпринял вторую попытку в галерее, увидел, как Святский достает оружие из сейфа, схватил ствол, выстрелил в художника. Мотивов ограбления два: продать револьвер подпольным коллекционерам или уничтожить его, чтобы сохранить миф о «безумном самоубийце» и тем самым поддержать высокие цены на полотна Ван Гога.

Именно этой версии Гуров старался неотступно держаться все время своего заточения в заблокированной галерее.

К глубочайшему сожалению любого оперативника, жизнь сложнее плоских схем, «побритых» принципом Оккама. Что, если преступление имело другую причину? Убийцей могла двигать личная неприязнь, усиленная завистью к талантливому живописцу. Допустим, Святский стоял на пути карьеры Дементьевой, рвущейся к посту замдиректора, или Гордеева, жаждущего выставлять свои работы в «Пост-Москве».

Тот факт, что кто-то зарядил наган столетней давности, не отрежешь никакой бритвой. Револьвер несколько лет хранился в поселковом музее, следовательно, не был заряжен. Затем некто вложил патроны в барабан. Кто и зачем? Проще предположить, что преступник пронес в галерею собственное оружие, намереваясь убить Святского. Или не убить, а только припугнуть, но, увидев в руках художника наган, испугался и спустил курок.

Хотя зачем тогда забирать старый револьвер с места преступления? Ведь это смягчающее обстоятельство. Словом, данное направление в расследовании не принесет результатов в ближайшее время, превратившись в топтание на месте. Неизвестные в уравнении никак не приблизят к поимке убийцы, поэтому прямо сейчас выгоднее и целесообразнее проработать версию с понятными, очевидными мотивами, пусть даже на поверку и ошибочную.

Нельзя упускать из вида и другой нюанс. Как вариант убийцей могли двигать несколько мотивов. На практике так чаще всего и происходит, как бы ни пытались уверить в обратном философы. Отнять чужую жизнь – страшное злодеяние, на которое человека толкает множество побуждающих факторов, навалившихся одновременно. Ненависть, ревность, зависть, алчность, обида. Один лишь фактор не в состоянии побороть наше врожденное отвращение к убийству, отсутствующее только у серийных маньяков и подобных им психически нездоровых или травмированных натур.

Предположим, Олег Тимофеевич действительно выступал против повышения Дементьевой в здешней иерархии. Считал, что она, сухая и прагматичная, погубит галерею, поскольку ничего не видит дальше цифири и не испытывает пиетета перед искусством. Унизил женщину в глазах коллег, заставил ее чувствовать себя неполноценной из-за того, что она всего лишь «дефективный манагер» и не вправе отдавать приказы деятелям культуры. Ольга злится, бесится, а тут вдруг узнает, что многолетние поиски мифического нагана увенчались успехом. Святскому предстоит купание в лучах славы, а Дементьеву ждет переоценка полотен Ван Гога, резко просевших в цене. «Пост-Москва» попадет в эпицентр чудовищного скандала. А проблемы галереи означали личные финансовые и карьерные проблемы Ольги вплоть до позорного увольнения. Получаем целый ворох причин, чтобы желать смерти художнику. Двадцать два мотива лучше, чем один.

«Эх, легко им жилось, средневековым философам!» – горестно вздохнул Лев Иванович, не отрываясь от своего занятия.

В мессенджере обнаружилась переписка с Аэлитой Торис. Откуда Гуров слышал про эту женщину? Ах да, от самого Святского из его видеодневников. «Даровитая и трудолюбивая исследовательница» – так характеризовал ее художник. Аэлита – реальное имя или творческий псевдоним? Фамилия тоже необычная. Если настоящая, то предположительно или немецкая, или прибалтийская. По крайней мере по звучанию похожа.

Послания довольно-таки однообразны. «Марсианская» незнакомка отправляет какие-то ссылки, библиографические данные, файлы с информацией, необходимой Олегу Тимофеевичу для исследований. Святский в ответ рассыпается в благодарностях, похоже, искренних, и клянется, что без Аэлиты ничего бы не добился. В одном месте особо подчеркивает: «Если бы не ваше блестящее знание биографии Гогена…» То есть про «марсианку» известно, на чьем творчестве она специализируется. Никаких других зацепок в тексте нет. Негусто, чего уж греха таить.

Переписка основательно подчищена, Святский удалил значительную часть старых сообщений за предыдущий год или, не исключено, что даже и за несколько лет.

Гуров отправил экспертам контакты Аэлиты, чтобы накопать про нее побольше информации. Крячко вскоре откликнулся, но, разумеется, про Аэлиту так быстро ничего выяснить не удалось. Сообщение касалось другого вопроса. Команда Крячко обработала записи с камер из галереи, не обнаружив ничего подозрительного. Для удобства эксперты вырезали из каждого видеофайла фрагменты, соответствующие по времени моменту выстрела – период с десяти пятнадцати до десяти двадцати пяти, – и Станислав Васильевич на всякий случай отправил товарищу ссылки на сокращенные ролики.

Гуров с большим вниманием просмотрел каждый фрагмент. Файл первый – главный зал с таитянской экспозицией. Публика приходит в движение, поднимается суета, кто-то бросается к выходу, остальные сплошной волной двинулись за ним. Привлекает внимание Ирина Васильевна, сидящая на пуфике перед полотном с двумя таитянками. Она в ужасе зажимает уши, втягивает голову в плечи и не трогается с места, как и сказала. Железное алиби, но Павловская никогда по-настоящему не находилась под подозрением.

А вот Полины Авериной в главном зале не было. Хотя, с ее слов, она сидела на корточках, сжавшись от страха. Где же ты была, девица-красавица?

Файл второй – зал современных московских постимпрессионистов. Непосредственно во время выстрела ничего не происходит. Спустя четыре секунды, если верить таймеру, в проходе заколебалась тень, и следом в зал, пошатываясь, заходит Ольга, которая спустя еще секунду падает на пол, роняя из рук бумаги. Обморок. Еще через две секунды в зал врывается Алекс, бросается к женщине, распахивает на ней жакет, осматривает, прислушивается к дыханию, принимается трясти Ольгу. Во время совершения убийства Дементьева в зале отсутствовала и не попадалась на камеры целых четыре секунды. Успела бы она добежать до зала и симулировать обморок?

Файл третий – зал набидов, то есть группы художников под названием «Наби», что значит «Пророки». Узнаваемое синее платье. Елена и вправду присутствует здесь какое-то время, рядом с ней молодой мужчина; они не общаются, разглядывают картины, каждый сам по себе. Вот незнакомец уходит, и вскоре Елена исчезает тоже. Где она? Попала в «слепое» пятно? Отметка времени показывает 10:19. Если бы камеры записывали звук, то сейчас прогремел бы выстрел из бельгийского нагана. По словам Рябовой, она метнулась к окну, а оно не попадает под обзор камеры. То есть если женщина и находилась в зале, когда стреляли в Святского, то ее увидеть все равно не получится.

Файл четвертый – зал мастеров понт-авенской школы. Пусто. Проходят две с половиной секунды после выстрела, прежде чем камера ухватила на стене движущуюся тень, которую отбрасывал Алекс. Вот он непонимающе крутит головой и проносится в направлении прохода в соседний зал, где лежит Ольга. Или бородач стоял в «слепом» углу помещения, не охватываемом съемкой, или отсутствовал в этом зале, хотя Гурову рассказал другое. И что мужик, спрашивается, делал в «слепом» углу? Это же крохотный пятачок.

Файл пятый – зал с пейзажами. Тот самый, где проходили допросы. Вон в дальнем углу на стене висит «Вид на Сент-Виктуар», обожаемый Павловской. А напротив, ближе к входу – «Красные виноградники». Гуров пустым взглядом посмотрел на свою одинокую фигуру на экране. Ольги рядом уже не было, она успела уйти. Вот Гуров на записи скучающе глянул на часы, которые показывают 10:18 «с копейками». Менее чем через минуту случится убийство. Может, за спиной полковника движется мимо чья-то тень? Нет, ничего подозрительного.

Файл шестой, последний, – зал портретов, написанных классиками постимпрессионизма. Пусто, лишь мадам Жину презрительно косит хитрым глазом с картины «Кафе в Арле». Внезапно спустя три секунды после выстрела появляется Аверина. Она бежит в направлении главного зала, откуда выскочит в фойе. Девушка солгала.

Что получается, преступление могли совершить все пятеро, без Павловской, которую Гуров всерьез и не подозревал? Значит, требуется отмести все маловероятные кандидатуры.

Особо значительный запас времени имелся у Рябовой, Гордеева и Авериной, причем последняя еще и солгала о своем местопребывании. У Новикова времени поменьше, нет и трех секунд, но если он схоронился в «слепом» углу, то зачем? Неясно. Что теперь, придется вычеркнуть Алекса из списка подозреваемых? До поры до времени придется, иначе недолго насочинять совершенно бредовых, фантастических версий о том, каким образом блогер подчинил себе пространство и время. Но полностью списывать со счетов нельзя.

Дементьева обладала умеренным запасом времени – четыре секунды. Но ведь ей еще требовалось спрятать где-то револьвер. Или она прятала его под жакетом, а избавилась потом, улучив подходящую минутку? Или не избавилась и до сих пор держит оружие под одеждой? На видео незаметно, чтобы у нее при себе имелся наган, хотя Алекс распахнул на Ольге жакет, когда осматривал ее. Да и бородач заметил бы оружие и запаниковал. Заковыристые вопросы. Зато ясно, что она тоже лгала. Если женщина настолько эмоциональна, что падает в обморок от звука выстрела, то она падает сразу, а не ждет целых четыре секунды.

В результате остаются две главные подозреваемые, две королевы на шахматной доске – черная и белая. Дементьева и Аверина.

Глава 5

Звуки голосов сообщили полковнику, что посетители галереи находятся в зале с работами московских постимпрессионистов. Алекс Новиков с ловкостью фокусника извлекал из памяти занимательные истории одну за другой и сейчас как раз заканчивал очередной рассказ о приключениях выставленных в галерее полотен.

Идея насчет лекции об искусстве доказала свою полезность. Выступление подняло собравшимся настроение, отвлекло от дурных мыслей и даже немного развеселило, благо Новиков обладал хорошо подвешенным языком и чувством юмора. Публика была в неописуемом восторге, кроме Гордеева, ходившего следом за ними с каменным лицом и время от времени перебивавшего лектора неуместными и токсичными комментариями. Впрочем, Алекс оказался умелым и находчивым экскурсоводом, он ловко отшучивался от колкостей и не позволял втянуть себя в перепалку.

– А ту картину с гребцами все-таки нашли в хранилище. Оказывается, ее записали как «Обнаженная в шляпе», – услышал Гуров, входя в зал и присоединяясь к группе экскурсантов.

Павел оставался угрюм; между тем женщины залились задорным смехом, громче всех закатывалась Полина.

– Да ладно? Ты гонишь! – сверкая глазами, воскликнула она.

Клетчатый жакетик девушка сняла и бросила на одну из скамеек. Похоже, Авериной стало жарко от веселья, она быстрее остальных отошла от пережитого стресса и сейчас вовсю радовалась жизни. В чем тут дело – в беззаботной цветущей молодости, способной за каких-то полчаса позабыть об убийстве? Или в том, что Аверина причастна к этому хладнокровному преступлению?

Позорить ее перед присутствующими, обвиняя во лжи сотруднику угрозыска, не хотелось, тем более что причины обмана пока точно неизвестны. Гуров неторопливо приблизился к Полине и, наклонившись, прошептал ей в ухо:

– Тебе придется ответить еще на пару вопросов. В твоих показаниях есть несостыковки.

Сияющее круглое лицо, похожее на начищенный до блеска поднос, повернулось к полковнику.

– А? В самом деле? – улыбаясь во весь рот, наивно спросила она. – Ну, о’кей. Давай поговорим.

Тогда-то Гуров понял, какую ошибку совершил. Его должно было насторожить поведение Гордеева, едва полковник заслышал едкие реплики. Парень слонялся вокруг мрачнее тучи, цеплялся к Алексу, заметно нервничал. Буквально физически ощущалось, как внутри Павла вскипает злоба, точно вода в гейзере. Увы, Лев Иванович заметил это с большим опозданием – только тогда, когда наклонился к Полине. Тут-то он перехватил острый взгляд черных, глубоко посаженных глаз, с ненавистью испепелявший голые девичьи руки.

С парнем творилось что-то неладное, с момента заточения в «Пост-Москве» он не находил покоя, и ссора с приглянувшейся ему девушкой лишь подлила масла в огонь. Теперь Павлу не терпелось выместить на Полине свою фрустрацию.

– А может, среди гребцов голая телка сидела? – выкрикнул Павел. – Как Мане свою проститутку на пикнике написал.

Полина резко развернулась к нему.

– Как. Ты. Меня. Достал! – отбивая слова, сердито произнесла она. – Захлопнись уже!

Он, похоже, все свои хамские комментарии отпускал в ожидании, когда же девушка отреагирует хотя бы на один, и вот наконец она потеряла терпение, угодив в расставленную ловушку.

– Сама захлопнись, тарелочница!

Он хотел бросить это ей в лицо при всех. Обозвать, оскорбить и унизить ее при всех.

Полина будто в пол вросла, стояла с побелевшим лицом, прямая, как шест. Если бы ее осыпали пудрой, такого эффекта бледности не достигли бы. Ирина Васильевна ахнула и, деликатно взяв девушку за плечи, притянула к себе.

– Чего все заткнулись, а? – проорал парень, вытянув шею.

– Паша! Да что с тобой?! – выдохнула Ольга, ощущавшая своего рода ответственность за протеже. – Я тебя не узнаю.

– Вы вообще ничего обо мне не знаете. Вы не знаете, кто рядом с вами. – Парень горячился все больше и больше. Вырвавшийся наружу поток клокочущей ненависти было не остановить. – Как думаете, кто убил этого вашего Святского?

От этой фразы всем сделалось не по себе. Павловская громко охнула, хлопнув ладонями по щекам. Полина шарахнулась назад, отскочив сразу шага на три-четыре. Ольга юркнула за широченную спину Алекса. Елена прижала к подбородку крепко стиснутые кулаки и зажмурилась. Каждый понимал, какое объявление сейчас последует.

И Павел, брызгая слюной, выкрикнул что есть мочи:

– Я его убил! Я убийца! Я!

Он несколько раз ударил кулаками по груди, а затем изо всех сил вцепился в худи побелевшими от напряжения пальцами.

«Вот сейчас он достанет из-под одежды револьвер», – пронеслось в мозгу Гурова. Воображение далекого от искусства оперативника на удивление мастерски живописало кровавые картины массового убийства. Если сейчас поступить неправильно, то к моменту подъема решеток команде экспертов откроется гора трупов. Полковник проклинал себя за желание пойти на риск из стремления раскрыть дело по горячим следам.

«Без паники! Хочет внимания? Он его получит», – трезво рассудил Гуров и сделал шаг вперед. Стараясь держаться так, чтобы прикрыть собой как можно больше людей позади, он мягко, но властно произнес:

– Говори со мной! Говори об этом!

Было страшно. И в то же время Лев Иванович почувствовал, как в него исподволь просачивается необычайное спокойствие, словно перед глазами разворачивается реалити-шоу, в котором от реальности только название.

Как это называется в живописи? Перформанс! Когда действия художника объявляются творческим актом. Правда, чем тогда художник отличается от артиста, Гуров уразуметь не сумел. Но запомнил фотографию одного поразившего его перформанса. В прошлом году, немного не дотянув до девяностолетия, ушел из жизни швейцарский художник Бен Вотье, в связи с чем в интернете вновь замелькал его снимок из времен далекой молодости. На этом снимке двадцатисемилетний Бен просто сидит и держит в руках листок с надписью: «Смотри на меня, этого достаточно». Перформанс сообщал публике о том, что сам художник есть произведение искусства, достойное созерцания.

В истерике Павла излилось много ярости, озлобленности, неудовлетворенности, но вот это громкое признание прозвучало с оттенком самолюбования. Прямо сейчас парень доволен собой, наконец-то он нашел подходящий сценарий и подходящую позу для своего перформанса, обещавшего приковать всеобщее внимание и потрясти публику, ввергнуть окружающих в ужас.

Павел доволен собой, гордится собой. Гордость Гордеева, который даже псевдонимом избрал английское «прауд», то есть «гордый», именно так он интерпретирует свою фамилию. Нет, он не станет стрелять, даже если держит наган при себе.

– Говори!

Еще шаг, и еще, и еще.

– Ну же!

– Я… я… – Павел не знал, о чем говорить и как отреагировать на действия надвигавшегося оперативника. Гордеев растерянно стоял посреди зала, вцепившись обеими руками в худи на груди.

Стоило парню опустить глаза, как молниеносно среагировал спортсмен. Мускулистое тело взмыло вверх. Рывок на три метра вперед. Удар! Оба на полу.

Алекс воспользовался замешательством Павла. Никто вокруг, включая Гурова, не успел сообразить, как Новиков в прыжке навалился на паренька и повалил, крепко обхватив обеими руками, чтобы тот не вырвался. Павел заверещал, задергался, попытался брыкаться, но Алекс держал его стальными клещами. Из такой хватки не освободился бы и более крепкий человек. Субтильный мальчишка не имел шанса.

Удивляло, сколько доброты таилось в сверхчеловеческой силе Алекса. Он запустил одну из рук в копну черных кудрей и безостановочно повторял: «Спокойно, спокойно, спокойно!» Словно обнимал расстроенного младшего брата, опозорившегося перед гостями на празднике.

Новиков не смотрел по сторонам, лишь мельком бросил взгляд на Гурова, кивнувшего в знак благодарности. Лев Иванович присел рядом.

– Все хорошо, приятель! – спокойным голосом заверил он. – Все позади. Оружие у тебя?

Павел не мог говорить. Он, уткнувшись лицом в пол, вяло заскулил.

– У него нет, я бы почувствовал, – ответил Алекс.

Парень приподнял побагровевшее, мокрое от слез и пота лицо.

– Отстаньте от меня, не смотрите на меня! – выкрикнул он, захлебываясь слюной.

Перформанс провалился. Скандалист пристыженно рыдал в объятиях Алекса.

– Хочу, чтобы все это закончилось, – глотая слезы, выдавил Павел.

Его тело обмякло, он перестал сопротивляться. Алекс ослабил хватку, помог парню подняться на ноги и повел его в направлении зала с пейзажами, негромко приговаривая: «Пойдем, пойдем отсюда!» Гуров не останавливал этих двоих, понимая, что Павлу сейчас пойдет на пользу посидеть один на один с Новиковым, подальше от толпы.

Едва Алекс с Павлом исчезли из вида, женщины принялись возбужденно шушукаться. «Это правда? Что он такое несет? Быть не может!» – доносились до Гурова обрывки их возмущенных реплик.

Впрочем, «женщины» – некорректное обобщение. Разохались только Дементьева и Павловская. Елена, скрывая навернувшиеся на глаза слезы, поспешила сесть у окна, подальше от назначенных судьбой товарок, и погрузилась в молчание. Притихла и Полина, которая, плюхнувшись на пуфик, сидела теперь с выражением растерянности на лице и периодически почесывалась, оставляя на голых руках алеющие царапины.

– Ты в порядке? – участливо спросил Гуров у девушки.

Она отрицательно мотнула головой, и ее глаза сделались влажными.

– Пойдем!

Гуров осторожно взял Полину за локоть, повел в другой зал и усадил на пуфик. Она двигалась как сомнамбула.

– Тебе не противно со мной? Я же тарелочница, – едва слышно произнесла она.

– Не смей так говорить!

– Я думала, что все нормально. Даже весело было. И деньги рекой. Они так относились ко мне. По-скотски. Они заслужили. Я все делала правильно. А сейчас не знаю. Сейчас я жалею. Ты же понимаешь? Я жалею. Мой Денис не такой, как другие парни. И мне хочется быть другой!

Дрожащий голос звенел и звенел. Разобрать что-то в этом словесном потоке получилось не сразу. Гуров догадался, что раньше девчонка здорово промышляла, облапошивая на деньги тупых мажоров. Есть такая категория зажравшихся и зазнавшихся парней – никчемные, избалованные сынки крутых бизнесменов и влиятельных чиновников, родившиеся с серебряной ложкой во рту. Лев Иванович хорошо знал эту породу, для него они, охамевшие и отупевшие от обилия денег и вседозволенности, являлись нескончаемым источником разнообразных правонарушений, начиная от мелкого хулиганства и заканчивая чем-то очень и очень серьезным.

Девушки часто страдали по вине мажоров, но сила действия равна силе противодействия, кто-то должен был дать отпор. Поэтому «в процессе естественного отбора», что называется, появилась стрессоустойчивая раса хитрых девиц, которые профессионально дурят и обчищают оборзевших мальчиков.

К числу таких девушек принадлежала Полина. Своих жертв она не щадила. Они не способны на полноценные отношения с прекрасным полом, для них знакомство равнозначно шикарной покупке, которой можно похвастаться перед корешами: «Эй, чуваки, зацените, какую я себе чику приобрел!» А потом, разумеется, бросить девчонку, разбив ей сердце.

– Нетушки, уж лучше самой обманывать и бросать! – категорично заявила Аверина. Ее глаза вновь похолодели, превратившись в кусачих ледяных жучков.

С ролью чики она справлялась, с ее слов, блестяще. Мастерски разводила очередного ухажера на рестораны, цацки, шубки, тайские пляжи и в конце концов, порядочно пропылесосив банковский счет мажорика, делала ручкой, оставляя униженного недотепу с прогрессирующим комплексом неполноценности.

Денис Колобродов поначалу показался Полине подходящей жертвой. Потерявший год назад отца, Антона Антоновича, он унаследовал антикварный магазин с хорошим оборотом. Элитная клиентура, выгодные заказы, растущие доходы. Денис еще старшеклассником помогал отцу в бизнесе, затем, выучившись в вузе на менеджера, взял на себя часть обязанностей по управлению, а после скоропостижной смерти Антона Антоновича из-за неудачной операции на сердце сумел не просто удержать бизнес на прежнем уровне, но даже поднять планку.

Из множества охотниц пощипать богатенького мальчика за бумажник Колобродов пленился Авериной и после месяца свиданий сделал ей предложение. Девчонка подумала, что пора завязывать со старым промыслом и переходить в высшую лигу, то бишь окольцевать завидного жениха. В том числе с грехом пополам принялась изучать искусство, чтобы находить больше общих тем для разговора и успешнее продвигаться к цели.

Бедняжка слишком далеко зашла в своей мести мажорам, так что утратила способность к общению с нормальными парнями. Поначалу Аверину раздражала глубина и чистота чувств Дениса, раздражало то, как морально трудно обманывать его, а еще больше злило то, что она и сама увлеклась парнем и ее равнодушие к нему неуклонно таяло. Она желала быть рядом с этим человеком, чтобы больше не ощущать себя цыпочкой.

А затем произошло то, о чем Полина никогда не помышляла, во что не верила и к чему эмоционально не созрела. Она влюбилась.

Почему? Девушка нашла объяснение в том, что Денис был другим. Возможно, причиной непростая биография парня. Он не происходил из семьи потомственных толстосумов. В антикварном бизнесе трудно зашибать большие деньги, здесь чаще приходится иметь дело с убытками. Детство юного Колобродова прошло весьма скромно, отцу удалось подняться лишь за последние пять лет, что и подорвало здоровье Антона Антоновича. Со смертью отца пришла ответственность, принять которую Денис был готов. Впрочем, возможно, имелась и другая причина, почему избранник Полины не вырос мажором. Природа играет не менее важную роль, чем среда. Некоторые люди просто рождаются хорошими, и надо приложить немало усилий, чтобы их испортить.

Как бы то ни было, он относился к девушке иначе. Аверина впервые ощутила себя любимой и нужной. Она и не подозревала, что свидания с кем-то могут приносить столько радости.

– Я почувствовала себя особенной, как будто за мной приплыл бог на мой остров, – заговорила она непонятным языком. – Я хочу быть достойной этого бога, хочу быть богиней.

«Так вот чем тебя зацепила таитянская картина!» – дошло до Гурова. Девушка увидела в образе Вайраумати себя, разглядывая полотно в обратной перспективе. Тарелка на переднем плане символизировала ее прошлое, незавидный и убогий удел озлобленной на всех тарелочницы.

Средний план – впечатленный бог за спиной прекрасной полинезийки, сидящей в позе древнеегипетской царицы. Это настоящее Полины, в котором она – будущая «жена фараона», обласканная и осыпанная сокровищами. Денис искренне уважает ее и восхищается ею, он по-настоящему влюблен.

– Обещал мой портрет нарисовать, ага, – сказала «царица» дрожащими губками. – Он немного рисует, знаешь.

Задний план картины – союз двух сердец, запечатленный в каменном идоле, который символизирует сладостные мечты о будущем, о совместной жизни богоравной красавицы с ее небесным возлюбленным. До чего же Полине хочется пройти этот непростой путь! Но достойна ли она счастья находиться рядом со своим божеством?

«Теперь ясна и твоя реакция на неуклюжие ухаживания Павла, – подумал Лев Иванович. – Он тебе противен не просто потому, что нищеброд, хотя мне ты изложила именно эту версию. Нет, просто он в подметки не годится Денису. Его вздорную натуру высокомерного скандалиста ты раскусила моментально. А еще бурная реакция на приставания Павла скрывает твой гнев на себя, острое недовольство собой».

– Я бы хотела поддерживать его, помогать ему. А что я умею? Только тусить.

– Брось, Поля. Ты, например, вполне можешь стать лицом рекламной кампании, – подыскивал слова утешения Лев Иванович. – Это для начала. Предложи Денису, он стопроцентно обрадуется. А затем, со временем, научишься чему-нибудь новому.

Гурову сильно захотелось поддержать девчонку в ее переходе на новый этап, более светлый и богатый эмоционально.

– Слушай, а ведь точно. – За ее плечами, сияя белоснежным оперением, расправились крылья мечты. – Лицо рекламной кампании для антикварного магазина… – Она заулыбалась и смачно протянула: – Шикардос!

– Но сначала скажи мне, Поля, почему ты соврала, – вернул ее с небес на землю полковник.

– Когда?! – подскочила она.

На ее лице изобразилось удивление и возмущение одновременно. Гуров без лишних слов достал смартфон и запустил запись с охранной видеокамеры из зала с портретами.

– Ты вовсе не в главном зале находилась.

– Блин! Я перепутала! – захныкала Полина. – Здесь все залы похожи. Я правда не хотела тебя обманывать. Я что, дура набитая, врать полиции?

– Объяснишь, зачем ты там, в уголке, пряталась?

У девчонки зачесался нос. Она опустила глаза и нерешительно спросила:

– Меня оштрафуют?

– Смотря что ты сделала.

– Пойдем, покажу.

Они вошли в портретный зал. Торжественно восседавшая на гогеновском холсте мадам Жину отвлеклась от абсента и недоверчиво зыркнула на посетителей. Ее бы допросить. От всевидящего взора пройдохи ничего не ускользает. Просто поразительно, как эту пронырливую алкоголичку Ван Гог вообразил прекрасной арлезианкой. Или Гоген бесстыдно соврал, в привычной ему манере показав белое черным?

Или – что еще более вероятно – истина находится где-то посередине. Вопрос: где?

Полина подвела Гурова к пуфику, сиротливо задвинутому в слепую зону, и перевернула сиденье. Снизу был прилеплен комок жвачки. Вот за этой мелкой пакостью, если не сказать дуростью, девчонку застал звук выстрела. Не стоит удивляться тому, что у бедняжки в голове все перемешалось.

– Я не стану заводить дела. Ольге Борисовне в руки дашь деньги на чистку пуфа, она скажет, сколько требуется.

– Признался? – удивленно спросил Станислав Крячко, с которым Гуров поспешил связаться после истерики кудрявого.

– Это не признание в юридическом смысле слова, – пояснил Лев Иванович. – Если честно, побаиваюсь допрашивать без адвоката, да еще и пока парень в ужасном состоянии. Потом ведь Гордеев от своего признания легко откажется, и мы останемся с носом. Что ты скажешь? Проводить мне неотложный допрос?

Сложность проблемы объяснять не приходилось. Крячко как-никак не новичок и отлично знает, что «допрос на месте преступного события» (именно так его величают на юридическом языке) обычно проводится в отношении свидетелей и потерпевших. Особых правовых ограничений и регламентаций такой допрос не имеет, он даже приветствуется, потому что человек, находясь на месте преступления, лучше и подробнее описывает происшествие. Обстановка стимулирует ассоциации и активизирует память точнее воспроизводить случившееся.

Допрос подозреваемого, напротив, проводится на месте преступления лишь по необходимости. Юристы неотложный допрос расценивают как конфликтную ситуацию. В случае с Гордеевым конфликт осложнялся тем, что парень признался в совершении преступления, а значит, за допросом должно последовать выдвижение обвинения.

– Решай по ситуации. Что интуиция тебе подсказывает?

– Похоже на самооговор. Мне кажется, Павел многое насочинял, если не все. С другой стороны, у него имелась возможность застрелить Святского. Ты что накопал? За Гордеевым не числится ничего криминального?

– В базе его нет, но знаешь, кажется, он совершал подлости в прошлом.

– Даже не удивлен, учитывая его характер. Давай-ка подробности!

Станислав Васильевич рассказал о посте в блоге художественного училища, где обучался Павел. Пост, получивший десять лайков и единственный дизлайк, сообщал о том, как студент П. И. Гордеев занял первое место на громком конкурсе молодых талантов в Санкт-Петербурге. Дизлайк поставила сокурсница Гордеева, некая Марина Зеленина, в тот же день опубликовавшая у себя на страничке в соцсети гневное замечание, как некоторые бездари похищают чужие эскизы и таким образом в одночасье становятся «великими живописцами». Имен девушка не называла, но, сопоставляя одновременное появление заметки и дизлайка, недолго прийти к выводу, что под похитителем эскизов подразумевался Павел.

Крячко предусмотрительно отыскал контакты Зелениной и отправил их Гурову, который счел небесполезным перед допросом Гордеева побеседовать с его сокурсницей.

– Марина Викторовна? С вами говорит полковник Гуров, уголовный розыск.

В трубке ойкнуло.

– Прошу помочь нам в текущем расследовании. Вы написали пост в соцсети, обвинив одного из сокурсников в воровстве. И мне кажется, я знаю, о ком речь. Это Павел Гордеев, разве не так?

Молчание.

– Марина Викторовна?

Какое-то приглушенное шуршание, затем раздался голос:

– Хочу увидеть вас, чтобы понять, что вы не мошенник. Предлагаю связаться по видеозвонку.

– Разумеется. Но знайте, что я сейчас не в форме, а в гражданском, и вдобавок нахожусь не в отделении, а в галерее «Пост-Москва», провожу здесь опрос свидетелей.

– Ничего, все равно я предпочитаю видео.

Гурову и самому было важнее поговорить с девушкой лицом к лицу, поэтому он связался с ней по видеозвонку. Зеленина добрых полминуты внимательно рассматривала внешность полковника, а он изучал ее. Во внешности читались интеллигентность и благородство. Узкое, худенькое лицо с тонкими, редкими бровками, нахмуренными над проницательными, умными глазами голубого цвета. Большие очки в металлической оправе, величаво сидевшие на узком греческом носике, придавали чертам лица больше утонченности. Осветленные волосы собраны в здоровенный пучок на затылке.

– Узнаю «Пост-Москву». – Молодая художница рассматривала кусочек стены, выглядывавший из-за плеча Гурова.

– Часто здесь бываете?

– Нередко.

– Знакомы с Олегом Святским, куратором?

– О да, мы много общались. Стыдно признаться, что я воровала время у такого занятого человека, но он щедро со мной делился своими познаниями. И не только со мной. Он любит окружать себя молодежью.

Гуров не захотел быть гонцом печальной вести, поэтому утаил от девушки информацию о смерти Святского. Кроме того, Льва Ивановича сейчас взволновало то, что Павел сообщил об Олеге Тимофеевиче противоположное. С Гордеевым покойный общался мало, только отвечал на вопросы. Гуров захотел прояснить этот момент, но начал с немного вымученной шутки, чтобы растопить лед:

– Воровали время? Получается, вы тоже в каком-то смысле воровка.

– Получается, что так, – одними глазами улыбнулась она. – Готова подписать признание.

– С гражданином Гордеевым Олег Тимофеевич общался не столь тесно, насколько я могу судить.

– Потому что нашему Гордееву учиться не нужно. Он так гениален, что все знает и без посторонней помощи, – с ядовитым сарказмом процедила Зеленина. Ее интеллигентное личико скривилось. – А на самом деле ноль без палочки. Полный ноль. И вор, причем настоящий, в отличие от меня!

– Вот о его-то воровстве я попрошу вас рассказать подробнее.

– Разве полиция расследует кражи эскизов? – иронично и невесело усмехнулась девушка. – Это что-то новенькое.

– Нам важно понять, не скрывается ли за этой кражей, как вы ее назвали, нечто более серьезное. Будьте добры, изложите ваши подозрения как есть.

Марина описала Павла Гордеева бездарным пачкуном с непомерным апломбом. На протяжении двух лет обучения он добрую сотню холстов покрыл толстым слоем грязи, создав сотню луж и выплеснув в эти лужи всю ненависть к людям. Корявые, безвкусные творения убого подражали работам Эдварда Мунка. Вот только вместо страданий, которыми Мунк наделял искаженные человеческие фигуры, Гордеев обнажал собственное омерзение при виде «йеху». И не забывал демонстрировать свое мнимое превосходство над родом человеческим, причислив себя к творческой элите.

Даже самые страстные фанаты эпатажа в мире искусства игнорировали Гордеева. Любителей возвыситься над массами среди художников немало. Многие превратили «пощечину общественному вкусу» в образ творчества, мышления и жизни. Но и такие художники не признавали работ, лишенных самобытности, ритмики и творческого порыва. Оказывается, одного эпатажа мало.

Затем неожиданно в картинах Павла заиграли другие краски во всех смыслах этого слова. Уменьшилась агрессия, зато появились смелые ассоциации, необычные цветовые решения, авторский подход. Гордеевым заинтересовались преподаватели и живописцы. Несколько полотен, подписанных «Полом Джоном Праудом», отправились на студенческий конкурс в Петербург, где одна из работ завоевала первое место и приз в размере пяти тысяч рублей.

Сумма символическая, но – что куда более важно – Гордеев удостоился почетного диплома за подписью членов конкурсного жюри, известных и уважаемых в мире искусства. Во-первых, модного, востребованного художника Ильи Залесского, чьи очень недешевые картины покупают все состоятельные люди обеих столиц России. Во-вторых, арт-директора крупной картинной галереи, Анастасии Голубятниковой, которая направо-налево выносит приговоры, кому светит карьера в живописи, а кому, образно говоря, эшафот. Диплом с такими подписями открывал Гордееву двери в мир большого искусства и больших заказов.

– Никто ничего не заподозрил, – с шумом выдохнула Зеленина.

– А вы заподозрили?

– Только подозрения у меня и есть, никаких доказательств.

Она опустила глаза и, помолчав немного, рассказала о сокурснике Михаиле Федотове. Парнишка, несомненно, обладал талантом, но не умел им распорядиться по вине пагубного пристрастия. Создавалось впечатление, будто Миша родился в год Зеленого Змия. Алкоголизм в сочетании с болезненным перфекционизмом породили гремучую смесь: Федотов часто в пьяном угаре сжигал свои эскизы, которыми был недоволен. Поэтому он ни капельки не удивился, когда однажды, проснувшись поутру с жутчайшей головной болью, обнаружил пропажу значительной части набросков. А затем студента Федотова отчислили за нарушение дисциплины в пьяном виде и частые пропуски занятий. Мишкин талант преподавателей не заинтересовал: как может заинтересовать то, что не в состоянии проявиться?

Спустя недолгий срок после отчисления Федотова торжественно стартовала перезагрузка в творчестве Гордеева. Перезапуск, как выразился сам Павел. Поначалу Марина, безразличная к успехам заносчивого сокурсника, не придала этому факту ни малейшего значения. Но вот победа Гордеева на питерском конкурсе не прошла мимо внимания девушки, так как о событии трубили все преподаватели. Тогда-то Зеленина открыла, что стиль работ, отправленных на конкурс, разительно отличается от стиля Павла, зато похож на руку Миши.

То есть Павел выкрал эскизы у подвыпившего сокурсника и выдал чужое творчество за собственное, что обеспечило ему неслыханный взлет.

– И вы никому ничего не сказали?

– А что я могла сказать, если другие не заметили? – вскинула бровки девушка. – И зачем? Со стороны такие заявления смахивают на зависть к чужому успеху. Я-то на конкурсах никаких мест не занимала. Ни первого, ни десятого. Мое будущее – скромный оформитель, дизайнер, чернорабочий графики. Такие, как я, не купаются в восторгах публики, и я это прекрасно понимаю.

– Не принижайте себя, Марина Викторовна. Научитесь смотреть на социум как на плот.

– На что? На плот?

– Да, плот, на котором полинезийцы переплывают Тихий океан. У каждого в команде свои обязанности, каждый ценен и важен. Если кого-то не будет, то путешествие завершится трагедией. Так же обстоят дела с профессиями в обществе. В погоне за престижем мы забываем о том, что непрестижные профессии тоже остро необходимы социуму. Подчас более необходимы, чем престижные.

Ничего не ответив, она посмотрела с благодарностью.

Простившись, Гуров повесил трубку. Его мысли крутились вокруг полотна Ван Гога «Прогулка заключенных» – любимой картины Павла Гордеева. Для парня это символ духовного плена, в который он загнал себя своей ложью. Постоянная необходимость притворяться талантливым невыносима. Ему тесно, душно, одиноко и страшно в каменном каземате подлого поступка.

От порока до греха – один шаг. Вскоре последовало еще более страшное преступление, Гордеев лишил жизни Святского. Правда ли это? Или парень совершил убийство в своем воображении? Это предстоит выяснить.

И вот Павел оказался в самом настоящем заточении, заперт на месте двух своих преступлений. Опустившиеся на дверь и окна решетки пробуждают архетип тюрьмы в его подсознании. Страх разоблачения и расплаты гнетет Павла, порождая кошмары в воображении мнимого художника. Какое-то время Гордеев пытался отвлечься флиртом с Полиной, но та решительно отвергла его ухаживания, распознав нищеброда. Унижение и отчужденность усугубили мучения Павла. Ведь его интерес к девушке был не просто сексуальным. Влечение первично, оно лежит на поверхности; другой, сокрытый мотив – найти живую душу для поддержки, чтобы не чувствовать себя всеми брошенным в заточении.

Неудачливый художник не знает, чем себя занять, начинает томиться, психовать. Сыграла определенную роль и лекция Алекса. Спортивный, красивый, состоятельный, востребованный специалист – Новиков умеет завладеть вниманием. И здесь, в галерее, он блистал, сыпал интересными историями, вызывал восторги женщин, включая Полину. Павел, незаметный в присутствии такого «альфача», ощутил себя еще более ненужным и бесполезным. В результате происходит нервный срыв.

Часы показывали 11:30. Время повторно допросить подозреваемого.

Они сидели на скамье близко друг к другу, Павел и Алекс. Здоровяк встревоженно заглядывал в лицо молодому художнику, пытаясь найти слова утешения. Гуров зачитал права.

– Павел Иванович, вы понимаете, что вправе отказаться отвечать на мои вопросы?

– Понимаю. Я буду отвечать.

– Парень, брось! – с жаром заговорил Алекс, тряся Гордеева за плечи. – Не надо, дождись, когда привезут в отделение, оформят, пригласят к тебе адвоката.

– Я буду! – визгливо выкрикнул Павел, злобно посмотрев на Новикова, и дернул плечом, чтобы стряхнуть его руки, после чего отодвинулся.

Голос парня дрожал от злости и страха, кадык подскакивал, тело мелко сотрясалось, на лбу обильно проступил крупный пот. Гуров не мог понять, что сейчас происходит с Гордеевым и почему тот решился на признание. Это нервный срыв? Раз так, то годится ли признание, сделанное подозреваемым, который в настоящий момент невменяем?

– Хорошо, будь по-вашему, Павел Иванович. Я задам несколько вопросов, прошу отвечать на них честно и развернуто. Для начала скажите, как вы убили Святского.

– Выстрелил из пистолета, а как же еще? Все слышали, а вы нет, что ли?

– Как именно произошло убийство? Опишите детали.

Кудрявый мальчишка обхватил себя обеими руками и, раскачиваясь, принялся рассказывать. Дрожь в голосе не прошла, но речь звучала связно, паренек не сбивался и не путался.

– Из главного зала я прошел по коридору в сторону кураторской. Этот путь мне хорошо известен, я там бывал несколько раз прежде. Людей вокруг не было. Я подошел к двери, нажал на ручку. Замок оказался не заперт, и я зашел. Святский стоял у рабочего стола над какими-то бумагами. Я поднял пистолет, выстрелил и побежал в сторону туалета. Там было пусто, меня никто не заметил. Потом, когда паника немного улеглась, я вышел из туалета и прошел в фойе.

Достаточно подробно и убедительно. Картина преступления в целом ясна и сомнений не вызывает. Осталось установить только формальности. Гуров ощутил облегчение. Виновен наиболее вероятный подозреваемый, который ни разу не попал на камеры и имел огромный запас времени на совершение убийства. Теперь становилась понятна нервозность Павла, его агрессивное поведение, принятое за хамство, и желание быстрее выбраться из галереи.

– Откуда у вас пистолет?

– Стащил у приятеля.

– Можете назвать модель и марку оружия? – задал Гуров изрядно волновавший его вопрос.

– Нет, не разбираюсь, – энергично замотал головой кудрявый.

– Куда вы дели оружие?

– Забросил в воздуховод. В туалете решетка на вентиляции отстает, стоило только подцепить и закинуть пистолет туда. Он провалился куда-то вниз. В подвал, наверное.

Не страшно, бригада экспертов это проверит. Хуже другое: неясно, куда запропастился револьвер, убивший Ван Гога. Павел обязан был забрать наган с собой, больше некому.

Или все же кто-то другой похитил старый бельгийский ствол? Если подумать, то это выглядит разумно. Святский в четверг вернулся в Москву из Елховки, запер трофейное оружие в сейфе на рабочем месте, а затем отправился к себе домой и не показывался в галерее до воскресенья. За эти дни тот, кто обыскал купе Святского в поезде, имел достаточно времени, чтобы вскрыть сейф и выкрасть револьвер. Олег Тимофеевич надеялся, что комбинации не знает никто, кроме него. Ошибка легковерия, многие из работавших в «Пост-Москве» могли при желании разнюхать код.

Например, Дементьева. Особенно Дементьева! Вскрыла сейф, когда кураторская пустовала, предварительно запасшись ключом от кабинета. Тем самым ключом, который так и не повесила на общую связку, а носила отдельно и сегодня отдала Гурову. Отперла кабинет, открыла сейф, украла наган. А Святский в воскресенье увидел перед собой пустой сейф и застыл в раздумьях, не зная, что сказать приглашенному полковнику угрозыска.

Пока художник пребывал в замешательстве, в дверь зашел Павел. У паренька имелся при себе не пыльный музейный экспонат, из которого последний раз стреляли восемьдесят лет назад при взятии Берлина, а рабочий, смазанный и заряженный пистолет.

– Объясните причины, по которым вы желали смерти покойному.

– Он не считал меня художником, критиковал, унижал. Выступал против экспонирования моих работ в «Пост-Москве». Сумел здесь всех настроить против меня. Ольга Борисовна с трудом выбила у директора место для одной-единственной моей картины.

Новиков понуро вздохнул и покачал головой, но сдержался и не прокомментировал признание.

– Гражданка Дементьева вас поддерживала? – продолжал расспрашивать Лев Иванович. – Почему?

– Хотела, чтобы в «московском» зале был представлен кто-то молодой, считала это полезным для имиджа галереи. Других молодых постимпрессионистов в стране почти нет, сейчас все загоняются по авангарду. Поэтому выбор пал на меня. А еще у Ольги Борисовны взгляды шире, чем у Святского.

И вновь прозвучало убедительно и правдоподобно. Признание получено, дело закрыто. Есть лишь кое-что, не дающее Гурову покоя: отсутствие людей в коридоре, ведущем к офисам, во время совершения преступления. «Там никого не было. Меня никто не заметил», – сказал Гордеев. Он солгал. Из бухгалтерии как раз вышла Ольга с бумагами для Алекса, и кудрявому, чтобы не «спалиться», пришлось бы дождаться, когда она скроется за поворотом. Вот Ольга заворачивает в проход, открывающийся в «московский» зал, и в этот момент Павел проскальзывает к двери в кабинет кураторов. Стреляет. Ольга слышит выстрел, замирает на четыре секунды, затем, пошатываясь, входит в зал и падает в обморок. Именно так показала события видеокамера. Следовательно, на пути в туалет убийца обязан был пробежать мимо прохода в зал московских постимпрессионистов и слышать, как рухнула на пол менеджер.

Почему же Павел ни разу не заикнулся ни про то, как, затаившись, выжидал, когда Дементьева пройдет мимо, ни про то, как она упала без сознания? Забыл про такие важные детали от волнения, зато запомнил всякие мелочи? Допустим, он не слышал падения Ольги, поскольку очертя голову бежал на чистейшем адреналине в сортир, чтобы отсидеться там и спрятать пистолет. Подобное предположить легко. Но кудрявый непременно видел бы Дементьеву выходящей из бухгалтерии и крепко запомнил бы этот факт.

Гуров почувствовал, что нащупал важный след, и спросил:

– Святский был вооружен?

Павел и Алекс оба выпрямились в струнку, едва не подпрыгнув от неожиданности. Парень поразился сильнее всего, отчего сделал рыбью морду, выпучив глаза и захлопав ртом. Этого вопроса не ждал никто.

– Что вы молчите? – наседал Гуров, сообразивший, что дело нечисто. – Вам задали очень простой вопрос. Когда вы целились в Олега Тимофеевича, он держал в руках оружие или нет? Быть может, на столе перед ним лежало оружие?

– Нет, ничего не было! С какой стати?! – переполошился Павел. – Я не видел! Мне не до этого было!

В его голосе вновь послышалась истеричность, кадык запрыгал.

– Та-ак, – многозначительно протянул полковник, – оружия вы, стало быть, не видели и гражданку Дементьеву в коридоре не встретили… Чего-то вы недоговариваете, Павел Иванович.

Ничего не соображающий Алекс лихорадочно крутил головой, переводя взгляд с Гордеева на Гурова.

– Почему вы не сказали, что видели Ольгу Дементьеву? Или не видели? – повысил голос Лев Иванович. – Где вы на самом деле находились?

Кудрявый согнулся в три погибели и, рыдая навзрыд, погрузил лицо в ладони. В его плаче более не звучало злости, лишь сопливая жалость к себе. Павел понял, что заврался и что его вранье разоблачили.

– Гражданин Гордеев, это вы убили Олега Тимофеевича Святского?

Гуров знал ответ заранее и знал, что этот ответ будет честным.

– Не-э-эт… – донеслось блеяние сквозь рыдания.

Крепкая широкая ладонь отвесила смачный подзатыльник по черным кудрям.

– Дубина! Какого фига ты… – возмущенно начал было Новиков, сообразивший наконец, что к чему.

– Алекс, хватит! – остановил полковник. – Он сказал так назло нам. Всем нам.

Парень никого не убивал, разумеется. А оговорил себя просто потому, что был зол. Потому, что хотел внимания. Потому, что обиделся на отшившую его девушку. Потому, что ему надоело лидерство мускулистого доминанта Алекса. Но главным образом потому, что ощущал себя пленником уже не первый год. И последний час, проведенный в буквальном смысле за решеткой, послужил триггером для истерики.

– Это все из-за вас! Тебя и Ольги твоей! – рявкнул кудрявый, поднимая на Новикова опухшее, зареванное лицо. – Без меня решали мою судьбу. Решали, какие из моих картин достаточно хороши для вас, а какие недостаточно. Что вы понимаете в искусстве, торгаши?!

Красный, точно вареный рак, он утирал лицо насквозь сырым рукавом худи.

– Они выбрали не ваши оригинальные работы, а картины, написанные по эскизам Федотова? – спросил Гуров голосом настолько спокойным и ровным, словно в упор не видел никакого эмоционального взрыва и признания в убийстве.

– Да… – едва слышно прошептал Павел, а затем заговорил громче и четче: – Мишка в тот день напился в стельку, больше обычного. Он ничего не сообразил, даже не заметил пропажи. Решил, что сжег эскизы. Он часто сжигал свои работы. А потом Мишку просто выгнали из училища за бесконечные попойки и дебоши. И я понял, что смогу использовать его наработки. Начал писать на их основе свои картины, и случился прорыв, пришла известность. Но это была не моя известность. О моей краже никто не знал, а я все равно словно в тюремной камере сидел.

– Теперь вы свободны, Павел, – подавшись вперед, так же негромко произнес Лев Иванович. – Наконец-то свободны и можете стать самим собой.

Он неспешно поднялся с пуфика и направился прочь из зала. Мужикам надо побыть один на один, без посторонних. Павел расскажет о своем обмане Алексу и, пожалуй, покинет живопись навсегда.

Еще один подозреваемый вычеркнут из списка. И не только это радовало полковника. Разговоры об эскизах Федотова помогли заострить внимание на словах Олега Тимофеевича, которые тот произнес с дисплея ноутбука.

«Нужно поскорее найти эскизы к ненаписанной картине Святского», – поставил перед собой новую задачу Гуров.

Глава 6

– Он этого не делал!

Стоило Гурову вернуться к женщинам с «мужской половины», как на него набросилась Елена. Она держалась в стороне от Ольги, Полины и Ирины Васильевны, сколотивших нечто вроде сплоченного кружка подружек по несчастью. Рябовой не требовалось общения, уединенное созерцание улицы сквозь оконное стекло успокаивало ее психику интроверта. Но после истерики парнишки женщина всполошилась, пожалуй, не меньше, чем после выстрела.

Обеими руками Елена вцепилась в руку Гурову, прямо-таки повисла на ней. Полный тревоги и страха взгляд бегает по лицу полковника, дыхание загнанное, слева на лбу, у виска, бледно-фиолетовым меандром пульсирует венка.

– Он не убивал! Это неправда! Что он сказал вам?

– Он не виновен, не переживайте, – как мог, постарался успокоить писательницу Гуров. – У парня случился нервный срыв. Последнее время Павел находился под большим давлением, и здешняя обстановка спровоцировала этот взрыв.

Пальцы выпустили рукав и затеребили золотую подвеску на чокере.

– Ах вот как… Увы, это место может негативно повлиять на человека, подвергшегося сильному стрессу, – проронила Рябова. – Мысли о Ван Гоге отягощают собственные думы…

– Вы о том, что Ван Гог во время нервного срыва отрезал себе мочку уха?

– Кстати, это миф. Я его исследовала, – поправила она. – Его придумал доктор Гаше, наблюдавший Винсента некоторое время.

– Я знаю, кто такой Поль Гаше, – сказал Гуров, всматриваясь в печальное лицо Елены.

– Гоген пошел дальше в сочинительстве, распустил слух, будто Винсент отрезал себе всю ушную раковину, – добавила Рябова. – На самом деле Ван Гог всего-то порезал левое ухо, не отрезал его ни полностью, ни частично. Это зафиксировано в больничных документах.

– Святскому ваша дотошность понравилась бы.

– О да, нравилась. Он такой был. Правдоискатель.

– Павлу ничего не грозит, – заверил Гуров. – Его состояние гораздо лучше, увечить себя он точно не станет.

– Просто он выглядел поначалу таким довольным. Заигрывал с той девочкой, весело болтал с Алексом и Ольгой Борисовной. И не подумаешь, что ему было тяжело. Стало быть, крепился. Все мы такие. Крепимся до последнего, имитируем счастье, которого нет.

Лев Иванович насторожился. До сих пор он непростительно мало внимания уделял писательнице. Незаметная тихоня, сторонящаяся людей, замкнутая. Какие мысли у нее в голове? Судя по тому, что Гуров сейчас услышал, мысли невеселые.

«Последняя осень» – так она сказала о прошлом сентябре. Черт, как название песни! А что нынешний сентябрь, едва начавшийся? Его словно не существует, как если бы женщине не суждено его прожить… Стоп! Так, быть может, у Рябовой рак? Брови целы, на голове волосы свои вроде бы. Нет болезненной худобы, хотя по Елене не скажешь, она женщина миниатюрная, со скромными формами.

– Вы хотите со мной о чем-то поговорить? – спросил он.

Она изогнула губы, кое-как состроив улыбку, и медленным шагом побрела обратно к окну.

Есть два типа женщин: одни отвечают на твой вопрос, другие нет. Для первых общение – это речь, они любят говорить, не могут промолчать, свои мысли и эмоции облекают в слово. Для вторых общение – это взгляд, улыбка, жест, прикосновение. Елена относится ко вторым. И тех и других понять в равной степени трудно: попробуй расшифруй, что значит движение ее брови или рукопожатие, но и целый ворох сказанных слов подчас не поведает о происходящем в женском сердце.

Гурову не хотелось оставлять Елену одну, хоть он и понимал: в одиночестве ей спокойнее и комфортнее. «Что же тебя тревожит? Только ли мысль о том, что Павел мог оказаться убийцей?» – ломал голову полковник.

– Елена Владимировна, вы ведь скажете, если вам понадобится помощь?

«Не скажет».

Она обернулась через плечо и снова улыбнулась, на этот раз не только губами, но и глазами. Наверное, все не так плохо.

Секунду-другую Лев Иванович всматривался, как неспешно уплывает прочь синее платье, затем круто развернулся в намерении засесть за работу и чуть было не врезался в Дементьеву, бесшумно подобравшуюся к нему со спины.

– Значит, мальчик не виновен? Зачем он так сказал? Вы-то сами считаете его виновным или нет? – зачастила вопросами она.

«Что за дурацкая привычка подкрадываться к людям сзади!» Гурову захотелось сказать что-то резкое, но он совладал с собой. Похоже, ему, как и Елене, после истерики Павла требуется немного самоизоляции от окружающих.

– Нет, не считаю, вы слышали мое мнение, – сдержанно прокомментировал Лев Иванович.

– Конечно же, ему хотелось оказаться в центре внимания, почувствовать себя значимым, – немедленно откликнулась Ольга. Она вскинула брови и с цокающим звуком растянула губы, обнажив зубы до самых десен. – Так-так-так! Вы ведь за этим здесь? Вы сразу заподозрили Пашеньку?

– Вы о чем?

Гурову не удавалось сообразить, в какую логическую ловушку заманивает его эта хитрая бабенка, пытаясь выведать информацию по расследованию.

– Ой, вот не надо, я вас умоляю! – сощурившись и склонив голову набок, ехидно прощебетала Дементьева. – Вы не просто так держите нас здесь взаперти, это и ежу понятно. Вы подозревали, что убийство Святского совершил не тот сбежавший тип, а кто-то из нас. Вы подозревали этого самовлюбленного кретина Пашку, разве нет?

Быстро, однако, Пашенька превратился в самовлюбленного кретина.

– Что ж, если хотите знать, его поведение меня насторожило, – приоткрыл карты полковник, посчитав дальнейший обман глупым и неоправданным. – Вдобавок у Павла имелась возможность совершить преступление, так как он довольно долгое время отсутствовал на камерах системы безопасности. В отличие от остальных. В отличие от вас, например. Вы-то попали на камеру.

Ольга осторожно шагнула назад и облизнулась.

– Я собственными глазами прекрасно видел, как вы четыре секунды ждали, прежде чем плюхнуться в обморок, – достал один из тузов Гуров, пользуясь замешательством Дементьевой.

Она вжала подбородок в шею и втянула нижнюю губу в рот, затем, свернув губки дудочкой, неторопливо заговорила короткими фразами:

– Вы должны понять. Я была в смятении. Мне было стыдно показать свой испуг. Ах, такая неловкость!

– Что вы хотите этим сказать? – с напускной строгостью прервал полковник.

Она приложила ладонь к левой щеке и состроила горюющий вид, правым глазом пристально наблюдая за собеседником.

– Полно вам, Ольга Борисовна, – несколько мягче заговорил Лев Иванович, добавив участия в интонации. – Я здесь, чтобы разобраться и оказать помощь. У меня была возможность покинуть галерею и пуститься в погоню за тем вандалом, но я предпочел остаться здесь, среди вас. Мне вы можете довериться.

Ее веки театрально зашторили глаза на пару секунд, затем «занавес поднялся» и началось новое представление.

– Когда раздался выстрел, первой мне пришла в голову мысль о том, что сейчас я главный человек в галерее. На мне вся полнота ответственности за целостность коллекций, за это здание, за людей внутри. Ничего себе – тест на вакансию замдиректора! Я поняла, что позорно провалю этот тест. Мне стало страшно. И вдвойне страшно – столкнуться с вооруженным психом. Выстрел прозвучал где-то позади меня, как показалось, то есть на обратном пути стрелок прошел бы либо через «московский» зал, либо через зал набидов. Вы понимаете? Мне предстояло встретиться с этим типом лицом к лицу!

Казалось, еще немного – и глазные яблоки Ольги запрыгают по полу.

– Пугающий момент, я понимаю, – вставил полковник. – Прошу, присядьте!

– Не хочу я сидеть! Я хочу, чтобы вы поняли масштабы моего ужаса. И как мне поступить? Я подумала пару секунд – или четыре, как вы сказали, – и приняла решение имитировать обморок.

«Вот почему она не сдвинулась с места тогда в фойе, хоть и сказала, что надо бы проверить, не повреждены ли стрельбой экспонаты. Ей было страшно принимать решения как руководителю. Все дело в обыкновенном страхе и гордости, которая мешала в этом страхе признаться».

– Нет, нет, нет! Вы не подумайте, будто я плохой менеджер или трусиха, – поспешила заверить она. – Я умею стоять у руля. Но только в спокойных водах, а не в разгар бури. Пардон, к девятому валу меня не готовили. Я умею вести переговоры, умею выбивать финансирование, умею организовывать события. А вот чего я не умею, так это справляться с вооруженным налетом. – Ольга поджала губки и жалобно заявила: – В конце-то концов, я всего-навсего женщина. Маленькая, слабая и хрупкая.

– Недомолвки вызывают подозрения. Сразу возникают вопросы о возможной связи с преступником. Странно, что приходится объяснять очевидные вещи такой умной женщине, – заметил Гуров. – На ваше повышение я никоим образом не повлияю. Поэтому если вам есть что сообщить, то прошу не стесняться и ничего не скрывать.

– Но я так постыдно себя повела, что мне не хватило решимости признаться, – оправдывалась Дементьева.

– Полиция только приветствует осторожность, – возразил полковник. – Меня бы огорчило, если бы вы поступили наоборот, то есть побежали бы на звук выстрела.

Нет сомнений, что она рассказала далеко не все. Признаться в убийстве Дементьева и не подумает, но она ведь живой человек, значит, должна рано или поздно сболтнуть нечто такое, что поможет накопать против нее улики. Плохо, что Лев Иванович не знал, как подступиться к Ольге и как ее разговорить, поэтому принял решение поставить точку.

– Пройдемте к остальным, надо всем сказать, что Павел в порядке.

Ольга открыла рот, порываясь сказать, что передаст слова полковника, но промолчала и покорно последовала за Гуровым, поправляя на ходу прическу. Полковник приблизился к Павловской и Авериной, прервавшим свое щебетание и вопросительно уставившимся на него. Полина по-прежнему была без жакета, а теперь еще обе разулись. Их туфельки стояли рядом, аккуратно выстроенные вдоль скамейки.

– Сейчас с парнем полный порядок, – ответил на немой вопрос Лев Иванович. – И, само собой, он никого не убивал. Просто нервишки расшалились.

– Бедняжка, – откликнулась Ирина Васильевна.

– Дебил! – процедила Полина, а затем спросила: – Тетя Ира, тебе попить принести? Я к кулеру.

Ирина Васильевна вежливо отказалась. Девушка вышла в фойе.

– Как дела у нашей Поли? – поинтересовался Гуров. – Она оправилась?

– Мне кажется, да. Немного, – последовал сдержанный ответ.

– По-моему, ей с вами интересно и спокойно, она так поглощена беседой. Умеете вы находить общий язык с молодежью.

Похвала была искренней, но Павловская отреагировала неожиданно. Закрыв рот ладонью, учительница затряслась от беззвучного смеха.

– Не будьте так наивны, – улыбаясь до ушей, сказала она. – Разумеется, это невозможно. Но школа помогает мне немного понимать их.

Она слегка подалась вперед и поманила полковника пальцем. Лев Иванович присел рядом на скамейку.

– Признаться, меня сильнее беспокоит Леночка, – огорченно произнесла Павловская, покосившись в сторону писательницы. – Какое-то время мы приятно общались, ей вроде бы сделалось получше, но сейчас она опять замкнулась и все время смотрит в окно. Боюсь, как бы с ней тоже не случился нервный срыв. Она еще не отошла от тяжелого развода, прошло всего-то ничего – месяцев пять-шесть, не больше, а тут попасть в такую заварушку.

– Последите за ней, пожалуйста! – попросил Гуров.

Две пары глаз взволнованно посмотрели на невысокую худенькую женщину в синем платье.

«Много же времени у тебя ушло, чтобы связать воедино факты», – корил себя Гуров. Разгадка лежала на поверхности, Святский еще при жизни обличил своего будущего убийцу. В первом же телефонном разговоре с полковником угрозыска художник намекнул, что может лично знать человека, отважившегося на попытку выкрасть револьвер из купе, но не пожелал бросаться серьезными обвинениями – якобы из-за отсутствия твердых доказательств. Истинная же причина, по которой Олег Тимофеевич отказался назвать имя преступника, кроется в нежных чувствах, в увлеченности и, видимо, даже больше – в любви к нему. К этой женщине. «Этот человек играет важную роль в моей жизни… Мне важен этот человек», – всплыли в памяти кричащие фразы из того диалога.

Затем, просматривая видеодневники покойного, Лев Иванович вновь услышал признание: «Как хорошо, что мне повезло наконец прозреть и мое сердце вновь открылось для женских чар!» Определенно сердце мужчины похитила некая женщина, вряд ли отвечавшая ему взаимностью. Ослепленный страстью Святский ничего этого не видел или старался не видеть, зато, как и любой художник, пожелал написать портрет возлюбленной. И не просто портрет, а портрет двойной – себя и свою пассию вместе, в романтической обстановке, в образах героев художественного произведения, например, персонажей фантастического романа Ивана Ефремова «Лезвие бритвы».

Так зародился смелый замысел картины «Иван Гирин и Сима Металина на мосту Ашвинов». Себя автор видел Гириным, любимую – Симой. Картина так и не появилась на свет. Мастер и желал и боялся подступиться к этой работе, так как сомневался, что ему хватит воодушевления, не испытал творческого подъема, достаточного, чтобы передать эти образы в их высочайшей сложности, о чем исповедался в объектив камеры во время записи видеодневника.

Однако Гурову не нужна законченная картина, ему достаточно эскизов, запечатлевших ту, кого Святский подозревал в попытке похитить бельгийский наган.

Где их найти? Сомнительно, чтобы какой-то из них находился здесь, в галерее. Все они сейчас мирно лежат в домашней студии художника. Но на смартфоне должны храниться снимки. Святский непременно фотографировал наброски, чтобы в свободную минутку держать их перед глазами и размышлять о том, почему дело не движется с мертвой точки.

Лев Иванович достал смартфон покойного, ввел «1853» и перешел в папку с фотографиями. Исполненные великолепия виды Москвы, других городов, поселков, деревушек. Цветущие кустарники, деревья с листвой и без, густая трава со снующими в ней насекомыми. Всевозможные птицы – поющие, клюющие корм, купающиеся в лужах. Но в первую очередь – лица, бесчисленные, в разнообразных выражениях, принадлежащие разным людям. Пища для вдохновения живописца.

Ага, мастерская найдена! Отыскать нужные эскизы не заняло много времени, потому что Гуров знал, что увидит автопортрет. Вот и они. Мост, бескрайний океан небосвода и мужчина с лицом Олега Святского, нежно и вместе с тем с вожделением прижимающий к себе тонкий стан подруги. Прекрасно прорисованная фигура, хотя вместо лица – овал с кое-как обозначенными чертами. Еще эскиз, другой, третий… Везде одно и то же: лицо проработано слабо, художник неизменно спотыкался на его выражении. Но портрет достаточно хорош, чтобы узнать женщину.

Гуров не удивился. Его удивляло то, что он прежде не замечал целого вагона подсказок и наводок. В первую очередь обращала на себя внимание магия имени, выраженная в существовании мужской и женской версий, как в случае с Павлом и Полиной. А ведь прямо здесь, в просторном павильоне «Пост-Москвы», давно уже образовалась вторая пара зеркальных имен.

Олег и Ольга.

Быть может, эта магия сыграла свою роль в том, что мужчина не мог освободиться от наваждения влюбленности? Вдруг Святский считал знамением свыше тот факт, что женщина, в которую он безответно влюблен, носит «зеркальное» имя? Кто знает!

При этом эскизы не лгали, не приукрашивали действительности, хоть и нарисованы были по мотивам фантастического произведения. Потому-то картина так и родилась. Наброски с суровой непреклонностью кричали создателю, что он с этой женщиной не пара. На всех эскизах мастер показал молодость своей души, изобразить же Ольгу в образе юной Симы не сумел, как ни пытался. Всякий раз на листе рядом с пылким юношей получалась циничная, пресыщенная жизнью старуха.

Признаться, Гуров и сам заметил эту странность, когда знакомился с Дементьевой у «Красных виноградников». Ольга дивно хороша. Сорок лет – не возраст, это период расцвета женской притягательности, а Ольга так и вовсе выглядит моложе своих сорока. Зато взгляд с лихвой добавляет годков. У нее глаза женщины, прожившей очень долго и видевшей очень много, будто бы ей перевалило за шесть десятков. Наверное, она рано повзрослела, а теперь в своей голове начала раньше времени стариться, оставаясь в моложавом красивом теле.

Парадоксальная асимметрия: Олег молод духом, хотя стар внешне; Ольга, внешне прекрасная зрелая женщина, состарилась изнутри. Будто она успела досконально узнать бытие, ничему не удивляется, не ждет чудес, устала от наскучившего ей мира, утомлена обыденностью и находит удовольствие лишь в том, что использует свое понимание окружающих для управления ими. Для «эффективного менеджмента»!

Олег искал не женщину – музу, в этом состояла его роковая ошибка, которую он повторял и повторял в бесплодных попытках завязать отношения с Ольгой. Желал увидеть в возлюбленной прекрасную, вечно юную Симу Метелину, мысленно облачил соблазнительные формы в голубое платьице, но лицо так и осталось невыразительным, пустующим овалом, в котором слабо виднеются блеклые, беспомощные линии графита. Чтобы графит превратился в алмаз, нужны особые условия, любой физик знает. Таких условий в галерее «Пост-Москва» не сложилось, на эскизе не родился алмаз. Ольга не воплотила в себе образ Симы. Святского терзала и угнетала эта односторонняя, надуманная любовь. Неразделенное чувство к несуществующему идеалу. Несмотря на это, заглушить зов сердца мужчина не мог.

Странно то, что этот человек даже в своем слабоволии виделся Гурову неординарным. Иной живописец, обласканный и избалованный славой, не заморачиваясь высокими материями, давно крутил бы бесчисленные интрижки с юными сочными персиками вроде Полины, прельщенными либо его деньгами, либо его популярностью, либо и тем и другим сразу. Каждая любовница служила бы одновременно моделью-музой, но неодухотворенной, максимально плотской. В таких отношениях не промелькнуло бы и намека на чистые порывы сердца. Святский не искал молоденьких девушек, он позволил себе со всей страстью увлечься зрелой женщиной, которой нельзя отказать в интеллекте и тонком вкусе. Он не хотел интриг, не пытался сорвать персик, духовная близость была для него в равной мере важна, как и телесная.

А еще Гурова восхищало, что помутненный разум Святского продолжал цепляться за правду, неприятную, горькую, но остро необходимую этому человеку. Олег Тимофеевич подозревал Дементьеву точно так же, как и безразличный к ее внешности старший оперуполномоченный. Значит, были основания для подозрений. Значит, чем-то Ольга себя выдала. Догадаться бы чем.

Палец Гурова скользил по экрану смартфона. И здесь есть видеодневники, совсем крохотные ролики, записи внезапно набежавших прозрений. Идти сию минуту к Дементьевой не хотелось, для начала неплохо бы сформулировать вопросы касательно ее истинных отношений со Святским. Поэтому Лев Иванович из любопытства решил ознакомиться с одним из роликов, обложка которого изображала набережную Москвы-реки. Датирован той же неделей, что и снимки с эскизами.

– Вечерами все меняется, я становлюсь свободен, – торопливо говорил Олег, позади которого простиралась темнеющая на закате река. – Есть только я и объектив камеры. Он видит меня насквозь и не позволяет мне лгать самому себе. Но днем, когда эта женщина рядом своим теплом, своим запахом, я вновь делаюсь безумным и не отдаю себе отчета. Чувства повелевают мною, я влюблен и не слышу слабый голос разума.

Нет смысла слушать дальше. Имени так и не прозвучало, хотя ясно, о ком идет речь. Ясно и другое: Олег Тимофеевич четко осознавал, что Ольга испытывала к нему холодную отчужденность, близкую к антипатии. Более чем вероятно, что женщина была бы мила и приветлива с коллегой, хотя бы немного, научилась бы уважать его авторитет и обширные знания, по крайней мере. Была бы, могла бы. Если бы он не влюбился в нее. Но тот факт, что этот человек осмелился ее любить и желать, Ольгу страшно раздражал, заставлял ее брезговать Олегом. Она чувствовала себя крайне некомфортно от мысли, что ее сердца добивается тот, кого она не считала мужиком. Ведь Святский не стремился к вершине, а она желает, чтобы за нее боролся прирожденный лидер.

Гуров все-таки нажал на значок воспроизведения, чтобы прослушать запись до конца. Хотелось узнать, какие еще вещи расскажет о возлюбленной художник в минуту просветления.

– Не понимаю, почему со мной такое творится. Как смогла меня поработить эта ужасная женщина? А она ужасна, я не сомневаюсь. Если бы не мои чувства к ней, я бы боролся за увольнение Ольги.

Святского словно прорвало, он в исступленном отчаянии перечислял неблаговидные поступки, недостойные специалиста, который управляет выставочными проектами. Она оказывала давление на экспертов, излишне торопила с подготовкой мероприятий ради пиара, катастрофически снизила качество публикаций – каталогов, альбомов, статей.

Зато непомерно много времени и внимания уделяла мишуре. Голову деловой дамочки занимали кликбейт, хайп, инфоповоды и прочая маркетинговая суетология. Только такой маркетинг не работал, потому что подменял собой тщательное и кропотливое строительство комьюнити и налаживание полноценных отношений с ценителями искусства. Для Дементьевой важнее было поднять ажиотаж и на денек-два захватить внимание тысячи случайных прохожих, вместо того чтобы усердно потрудиться и укрепить сообщество друзей «Пост-Москвы» на годы вперед.

Из ролика следовало, что Святский, болея душой за искусство, критиковал действия Ольги на совещаниях у начальства. Любовь не ослепила его настолько, чтобы презреть участь галереи. Хуже того, в вопросах пиара он проявил компетентность большую, чем посрамленный им «суетолог». Нетрудно догадаться, что опозоренная Дементьева, которой посмел перечить какой-то недомужичонка, многократно призывала в мыслях огонь небесный на лысеющую голову ренегата. Тут уж недолго до планирования убийства.

До чего много фактов указывают на виновность Дементьевой! И ни одной улики, пусть даже косвенной.

– Радуйся, Лев! – торжествующе возопил Крячко в трубку. – Мы связались с Бескоровайным. Твоя версия подтверждена окончательно и бесповоротно.

Гурова, как и всю команду Крячко, настораживал тот факт, что убийца воспользовался музейным револьвером, который каким-то образом сумел зарядить перед стрельбой. Неужели оружие хранилось заряженным? Самое простое объяснение принцип Оккама признает единственно правильным. Но при расследовании убийств подобные «бритвы» бреют неаккуратно, так недолго и морду лица в кровь исполосовать. Поэтому Лев Иванович разрывался между двумя противоположными гипотезами: либо наган был заряжен, либо убийца пришел со своим оружием, а ушел с двумя.

В телефонном разговоре с Крячко директор Елховского краеведческого музея Никита Данилович Бескоровайный подтвердил, что в барабане револьвера действительно находились патроны. Это обнаружилось, когда Святский и Бескоровайный вместе осматривали экспонат.

Подобного в музеях обычно не случается, выставлять заряженное оружие в экспозиции опасно и поэтому строжайше запрещено. Однако поселковый музей открывался в далеком, послевоенном 1948 году без надлежащего контроля, стихийно, усилиями местных педагогов и старожилов. Первым директором была школьная учительница истории, не имевшая опыта в обращении с коллекциями. Евдокия Петровна Турченкова с радостью принимала новые экспонаты, оформляя их, как умела, и не проводя должного осмотра. Закономерно, что она взяла заряженный револьвер, не проверив содержимое барабана. А владелец трофея, лейтенант Козьма Левченков, смысливший в музейном деле и того меньше, посчитал правильным свой подарок тщательно почистить, смазать и зарядить. Безупречная военная логика!

Что ж, винить этих людей в их невольной халатности нельзя, да и смысла нет. Как неразумно будет и придираться к тем сотрудникам, более квалифицированным, которые впоследствии, на протяжении почти восьмидесяти лет, выполняли ревизию коллекций, но при этом не проверяли оружие на наличие патронов. Дареному револьверу в барабан не смотрят!

В таком виде бельгийский красавчик смирно лежал под стеклом десятилетиями, скрывая от посетителей свою бурную биографию.

– Есть описание оружия? – первым делом поинтересовался Гуров, поскольку на ноутбуке и смартфоне Святского трудно было собрать воедино подробную информацию, для этого пришлось бы перерыть документацию за несколько лет.

Крячко сообщил, что из музея вывезен шестизарядный наган 1886 года выпуска, и отправил файл с детальной легендой экспоната, включая фотографии.

– А что по алиби на третье число?

Третье сентября – это для Гурова не «день прощания», хотя в известном смысле действительно переломный момент, когда преступник совершил первую вылазку, обыскав багаж Святского в купе, и тем самым сжег за собой мосты, твердо наметив завладеть наганом любой ценой. Вряд ли убийца отправил поездом своего сообщника, о наличии которого до сих пор ничего не свидетельствовало. Стало быть, третьего сентября, в среду, преступник отсутствовал в городе.

– Алиби отсутствует у Дементьевой, Новикова и Рябовой. У остальных активность можно проследить по соцсетям и другим ресурсам, – ответил Крячко и принялся скрупулезно перечислять: – Павловская вела уроки в школе весь день безвылазно. Аверина ходила в ресторан со своим приятелем Колобродовым, она не успела бы приехать из Елховки, чтобы попасть на свидание. У Павла та же история, он засветился на вечеринке, к началу которой не успел бы приехать, даже если бы посреди пути сменил поезд на машину и гнал бы до Москвы без остановок.

Гуров перестал слушать, он уловил главное.

– Нет алиби у Дементьевой? То есть камеры безопасности в галерее не засняли ее в среду?

– Нет, она не показывалась на работе, не отмечена где-то еще.

– Брат Васильевич, спасибо тебе громаднейшее! – Гуров сиял от радости. Сеть вокруг Дементьевой затягивалась.

– Ты ведь понимаешь, что это предварительные результаты? – осторожно напомнил Крячко. – Мы пока не имеем права проверять ее активность по банковской карте, так что, возможно, расходы покажут, что она была в городе. Геолокацию телефона мы тоже не проверяли. Необходимо сначала выдвинуть обвинение или, по меньшей мере, найти весомые улики, достаточные для ордера. Да и времени у нас маловато, всего-то час работаем, так что наскребли мало.

– Не бойся, я здесь не утратил связи с реальностью. Скажи мне лучше, удалось что-нибудь выяснить про Аэлиту Торис? Я про тот странный контакт из телефона Святского.

– Ничуть не странный, обычный ник. У нас в команде один паренек шибко интересуется научной фантастикой. Он сразу догадался, что в этом нике смешаны имена главных женских персонажей Алексея Толстого и Эдгара Берроуза. Номер зарегистрирован на некую Ефимову. Мы про нее данных не собирали пока. Сейчас сосредоточились только на тех, кто присутствует в галерее.

– Не страшно, подождет.

После разговора с приятелем полковник вышел в коридор, в который открывались рабочие кабинеты, чтобы приступить к поискам нагана. Теперь, когда осталась одна подозреваемая, не понадобится расширять обыск на всю территорию «Пост-Москвы». Кто-то другой запросто пронес бы оружие в выставочный зал, где его несложно засунуть под пуфик в слепой зоне. К счастью, стреляла Дементьева, а не кто-то другой, и камера непредвзято зафиксировала, как менеджер, войдя в «московский» зал, немедля симулировала обморок и не успела нырнуть в слепую зону, образованную стенд-стеной и вспомогательными перегородками. Стало быть, благодаря видеозаписи известно, что Ольга не уносила наган отсюда, из этого заставленного и заваленного коридора.

В столе куратора нашлись перчатки для работы с экспонатами, и Гуров прихватил парочку с собой, чтобы не залапать орудие убийства и соседние с ним предметы.

Здесь определенно было где припрятать револьвер. Вдоль стены, выстроенные в ряд, теснились стеллажи-гребенки, сплошь заставленные коробками. На небольшом свободном пятачке разместился огнетушитель на подставке «Лебедь», над которым располагался на стене шкаф с пожарным рукавом. За ними высилась группа универсальных шкафов с глухими дверцами, плотно сдвинутых вместе и заваленных сверху какими-то ящиками и досками. К шкафам прислонилась подкатная стойка со всевозможным оборудованием на полочках. Далее находилась большущая картонная коробка с отпечатанной надписью «Пылесос музейный» и добавленной к ней припиской жирным черным маркером «ВЕРХ ТУТ». Из-за коробки выглядывала коренастая мобильная вытяжка, похожая на квадратного робота на маленьких колесиках. На оставшемся участке стены к ней жались сложенная стремянка и хорошо знакомые Гурову пуфики, на одном из которых сидела Дементьева после обнаружения трупа.

Пространство коридора использовалось максимально. Наган мог находиться где угодно среди этих шкафов, полок и коробок. Лишь бы не внутри корпуса какого-нибудь оборудования, скажем, внутри мобильной вытяжки. В таком случае обыск растянется на сутки, если не дольше.

Первым делом Гуров нырнул в здоровенную коробку с музейным пылесосом. Интересно, чем он отличается от обычного? Видимо, выхлопом. Мощная струя горячего, сухого и пыльного воздуха из обычного пылесоса попортит драгоценные шедевры. Оружия внутри не нашлось.

Пожарный шкаф? Полковник намеревался сначала обыскать самые легкие места, потому что так быстрее, и, кроме того, убийца жутко торопился, так что вряд ли полез бы куда-то глубоко.

Иногда трудно поверить в удачу, пусть она и вполне объяснима. Убийца действительно не заморачивался, изобретая схрон для оружия. За кольцами пожарного рукава круто изгибалась темно-серая, с синеватым отливом ребристая рукоять.

Нашелся!

В точности такой, как на фото. Изящен, но при этом похож на детскую игрушку – общее свойство у всех револьверов позапрошлого века. Ствол толстый, снаружи выполнен в форме призмы, по длине почти как у американского собрата «Смит энд Вессона». Пузатый барабан все еще попахивает порохом. Клеймо гласит Brevet Nagant – патент Леона Нагана.

Вот так запросто лежит за пожарным рукавом? Как-то по-детски бесхитростно. От Ольги полковник ожидал большего. Он бы на ее месте припрятал наган в одной из коробок на полках. Или она так сильно торопилась? Или побоялась забыть, куда положила револьвер? Маловероятно, чтобы менеджер запутался в коробках, которые знает наперечет. Впрочем, под воздействием стресса Дементьева могла принять опрометчивое решение. Она же не киллер и уходила отсюда на адреналине.

Да, стресс все объясняет. Включая последующую симуляцию обморока. Страх, охватывающий тебя после выстрела в человека, настолько силен, что ноги трясутся и не слушаются, подгибаются под весом тела. Поэтому Ольга, сделав несколько шагов и кое-как добравшись до «московского» зала, действительно могла рухнуть на пол.

Именно это произошло, когда она вынужденно вернулась на место преступления вслед за Гуровым и увидела последствия содеянного. Сразу после выстрела она, опасаясь быть застигнутой с поличным, опрометью убежала прочь, не успев рассмотреть мертвое тело Святского. Но затем, вернувшись в кураторскую, Ольга хорошо рассмотрела труп, рассмотрела пятно на его груди, огромное и отвратительное, уловила тошнотворный, выворачивающий наизнанку запах свежей крови. И женщине сделалось дурно во второй раз, ее ноги вновь подкосились.

Лев Иванович хорошо запомнил, как она осела на пуфик, на миг утратив способность стоять или ходить. Запомнил и затем сравнил с тем, как она на видеозаписи падает без чувств. Это не было обмороком, но и игрой тоже не было. Дементьева тогда чувствовала себя очень плохо. На ее месте иначе повел бы себя лишь уже видавший насильственную смерть, например, солдат или полицейский.

Не веря улыбке фортуны, Гуров отнес оружие в кураторскую, осторожно положил на один из столов, подальше от стола Святского, а затем, выйдя из кабинета и заперев за собой дверь, отправил сообщение Крячко.

Теперь, когда револьвер под замком, можно действовать смелее.

Ольгины глазки трусливо бегали. Она понимала, что ее ждет серьезный разговор с полковником угрозыска, и заранее перепугалась, ведь было непонятно, как много известно Гурову. Что же начнет выпытывать этот мент? До сих пор она водила его за нос, надсмехалась над ним, небезуспешно пыталась манипулировать им и читать его мысли. Теперь же положение на шахматной доске изменилось: неуклюжий белый слон, нелепо блуждавший по диагоналям, вот-вот скинет черную королеву с ее пьедестала.

Согласно отчету Крячко, составленному по материалам сайта «Пост-Москвы», соцсетей и других источников, Дементьева построила хорошую карьеру и стала известной персоной – членом всевозможных советов, союзов и ассоциаций, к ней постоянно обращаются за помощью с проведением экспертиз и консультаций, с оценкой полотен, с организацией мероприятий: выставок, конкурсов и далее, далее, далее. Она в центре паутины, где все нити сходятся к ней. Есть возможность зарабатывать и дальше ползти в гору.

– Присаживайтесь! – предложил Гуров, указав на пуфик под «Красными виноградниками». – А скажите, верно ли, что эта картина – единственная, которую Ван Гог продал при жизни?

Ольга осторожно приземлилась на пуфик и вперилась в полотно, будто видела впервые, пока после недолгой паузы не осмелела достаточно, чтобы кивнуть.

– Наверное, не только цвета и простор этой работы полюбил Святский, – продолжал рассуждать Лев Иванович, не сводя глаз с «Виноградников». – Вещь многогранная, несомненно, однако художнику-бессребренику должна была импонировать история Ван Гога. Эта картина как бы символизирует скромный коммерческий успех гения. Разве нет? – вновь обратился он к Дементьевой.

Свое согласие она выразила активной мимикой.

– Почему вы утаили тот факт, что Олег Святский был влюблен в вас? Только не лгите, будто не догадывались об этом. Слишком многое свидетельствует о том, что между вами с покойным существовало в своем роде противостояние, в том числе в профессиональном плане, по управленческим вопросам. И это противостояние усугублялось его чувствами к вам.

Ольга широко распахнула рот, задыхаясь, и вцепилась в пуговицу на жакете, так что та оторвалась и покатилась по полу. Отдышавшись, женщина поправила на себе жакет и с нервозностью в голосе ответила:

– Вы полагаете, легко говорить подобное? Да я старалась эту мерзость утаить от всех, не только от вас. О каких чувствах речь? Я достойная, порядочная женщина, веду себя прилично, можно сказать, безукоризненно. Для меня важна репутация. И что не менее важно, у меня есть кавалер. Причем настоящий мужчина, а не кто-то вроде нашего рисовальщика. Мой партнер – депутат гордумы, предприниматель и меценат, покровитель искусства, человек с большими амбициями. У нас есть планы на будущее, дело идет к загсу. Так называемые чувства Олега были неприличны и неуместны.

Даже в разговоре о потенциальном женихе Ольга оставалась верна себе. По слуху Гурова болезненно резанула фразочка «дело идет к загсу», тогда как у нормальных людей дело вообще-то идет к свадьбе. Умеет ли любить эта отвратительная женщина? А что еще важнее: чем она покорила Святского? Находилось единственное разумное объяснение. Художник слишком долго пробыл один после разрыва с бывшей женой, слишком долго прятался в творческих трудах, как лично признался на видеозаписи.

– Прекратите юлить! Я не ваш жених, я – сотрудник угрозыска, – грубо напомнил полковник. – Ваше ай-кью более чем достаточно, чтобы понимать необходимость сказать мне правду. С момента знакомства вы только и делали, что пытались вытянуть из меня информацию, поймать меня на лжи, тогда как сами беспрерывно лгали, лгали и лгали.

– Что вы хотите услышать?! – раскаляясь добела, прошипела она. – Что я ненавидела Святского? Да, ненавидела. Ничтожество, абсолютно лишен libido dominandi, не хочет стать альфой ни в каком статусе, ни на одной вертикали. Как он смел мечтать обо мне?!

«Либидо доминанди», влечение к власти. Прозвучало как физиологический термин из справочника по сексопатологии.

– Он приставал к вам, домогался? – предположил худшее Гуров.

– Нет, что вы! К счастью, обошлось без харассмента.

– Значит, он ухаживал за вами? Дарил цветы и подарки, оказывал другие знаки внимания?

– Нет-нет, он предвидел мою реакцию.

– Да он вообще признавался вам хотя бы?

Она вздохнула и медленно провела языком по нижней губе, затем прикусила ее, глядя куда-то в угол, прежде чем ответила:

– Он держал свои чувства в секрете. Но его взгляды, его поведение… У него же голос менялся, когда Олег говорил со мной. Любая женщина на моем месте догадалась бы. Возможно, он и признался бы, но помешали наши профессиональные разногласия.

– То есть разногласия и вправду были, хотя вы мне о них ничего не рассказывали?

– Глупо было скрывать с моей стороны, – не стала отпираться Дементьева. – Вы бы все равно узнали от наших коллег. Да, ему случалось выступать против некоторых моих инициатив. Ретроград, не понимающий веяний времени! Я стремилась раскрутить это место, заставить «Пост-Москву» ежедневно мелькать в СМИ, а этот… этот… мешал, препятствовал, сковывал мою свободу.

– И за это вы его тоже ненавидели?

– Нет, конечно! Нонсенс!

И она выразительно постучала указательным пальцем по виску, продемонстрировав таким образом, насколько глупые вопросы задавал ей оперативник.

– То есть вы его возненавидели не за конфликты на работе, а только за то, что мужчина имел неосторожность влюбиться в вас, хоть и держал это в тайне? – наседал Гуров. Ему было важно заставить Дементьеву ощутить стыд за обман, сломать ее самоуверенность.

– Вот не надо выворачивать мои слова наизнанку! – взъерепенилась Ольга, по ее щекам побежали красные пятна. – Все было совсем не так. Он угнетал меня этой своей любовью! Невыносимой, удушающей любовью! Для женщины нет ничего омерзительнее, чем любовь мужчины, которого презираешь.

– Глаголете от лица всех женщин планеты, – саркастически, но без улыбки, с каменным лицом откликнулся Гуров.

– Правильно, говорить нужно за себя, – безэмоционально ответила Дементьева. – И я сейчас говорила именно о себе.

Ее лицо за секунды осунулось и посерело.

– Вы в порядке? – нашел нелишним спросить Лев Иванович, отнюдь не собиравшийся довести ее своими вопросами до обморока, на сей раз неподдельного.

– Странно. Я ничего не ощущаю с его уходом, – тихо проговорила Ольга. – Нет чувства утраты, хотя мы проработали вместе так много, общались чуть ли не каждый день. Наоборот, мне как будто стало легче. Это началось примерно год-полтора назад, тогда его влечение стало заметным. Он тщетно высматривал признаки взаимности с моей стороны, я оставалась холодна, но его желание не затухало. Я жила в нескончаемом кошмаре. Я боялась…

– Чего боялись? – потребовал уточнить Гуров.

– Что его страсть увидят другие, наши коллеги. Я бы не пережила такого стыда и унижения. Быть возлюбленной какого-то ничтожества в глазах окружающих – значит превратиться во всеобщее посмешище. Надо мной бы потешались, шушукались за моей спиной. На меня бы показывали пальцем и говорили: «Вот чего она достойна – быть любовницей неудачника». – Ее глаза увлажнились, и она гневно спросила: – Неужели вы, мужики, в упор не видите, каких женщин любить позволительно, а каких нет? Надо знать свое место. Просто знать свое место!

Назван самый весомый мотив, который только может двигать этой женщиной. Все прочие причины желать смерти Святскому вторичны: наган, деньги, карьера – это пустяки, дополнительные факторы, в сумме превысившие критическую массу гнева и отвращения в женском сердце.

Лев Иванович устало провел обеими ладонями по лицу. Он чувствовал, что расследование близится к завершению, ведь удалось установить главное. Святский убит, потому что любил.

– Что стало последней каплей?

Гуров не собирался задавать этот вопрос, но не сдержался. Полковнику не терпелось узнать, что именно толкнуло Ольгу за черту. Ее омерзение к Святскому копилось, накал повышался, гнев требовал выхода, но понадобилось некое событие, послужившее триггером, то есть спусковым механизмом. Случилось нечто (наверное, Олег что-то сказал или сделал), отчего Дементьева пошла на преступление: сначала поехала в поезде и рылась в багаже, затем, сегодня в кураторской, выхватила револьвер чуть ли не из рук художника.

– Каплей? – недоуменно переспросила она.

«Не надо мне было этого говорить».

– После какого инцидента вы поняли, что ваши с Олегом отношения испортились бесповоротно? – выкрутился Лев Иванович.

Женщину затрясло, на ее глаза навернулись слезы – впервые с тех пор, как Гуров с ней познакомился.

– Вы меня посадите… Я не хочу… Я не могу сказать…

– Успокойтесь, прошу вас! Все самое страшное позади. – Гуров, положив ладонь ей на плечо, заговорил тихо и дружелюбно: – Быть может, воды?

Ольга мотнула головой, отказавшись, затем с мольбой подняла влажные глаза на Льва Ивановича.

– Простите, я надеялась скрыть от вас правду. Мне очень стыдно, но я… Я думала, будет проще соврать. Все так далеко зашло.

– Могу представить.

Она обхватила себя руками и поежилась. Гуров присел рядом, заглядывая ей в лицо. Ольга достала платочек, белый с широкой сиреневой каймой, и осторожно провела им под глазами, промокая кожу.

– Олег всегда был за правду. Я считала себя такой же, считала себя порядочной, честной и правдивой. Но в критической ситуации я поступила подло, захотела соврать. Олег поспорил со мной. Он врать не собирался, и за это я его возненавидела. За то, что он такой весь правильный. Поймите, мы очень многим рисковали. Поэтому я решила, что мой обман будет той самой ложью во спасение.

– О чем вы говорите? В какой критической ситуации вы оказались?

Дементьева еще раз промокнула платочком щеки, убирая слезные дорожки, затем зачем-то посмотрела на отсыревшую ткань и понуро ответила:

– Шантаж.

Глава 7

Что толкает человека на преступление? Излишне заумные исследователи все сводят к неким «генам», но полиции такое объяснение непонятного непонятным пользы не приносит ни малейшей. Скорее наоборот, горе-генетики, которые со своими скороспелыми гипотезами лезут, куда не просят, помогают адвокатам отмазывать рецидивистов. В судах уже не раз звучали речи в духе: «Мой клиент не виновен в своем поведении, у него неправильный набор хромосом».

Кто-то склонен винить дурное воспитание. Семейное неблагополучие и вправду способно сыграть роковую роль, хотя, с другой стороны, мы нередко видим и то, что в приличных семьях вырастают монстры. Иногда эти монстры ненавидят родителей, а иногда, как ни странно, боготворят. Гурову случалось сталкиваться с брутальными, кровожадными извергами, начисто лишенными эмпатии и совести, но при этом с каким-то близким к религиозному фанатизмом почитавшими свою матушку.

И в целом манера винить родителей в криминальных наклонностях их ребенка отдает неприятным запашком. В ней есть нечто примитивное, обывательское, из разряда злобных соседских пересудов: «А у Матрены-то сынок-то вором вырос. А кто еще у такой хабалки мог вырасти?» Специалист так рассуждать не вправе, криминология – наука, а не сплетни двух кумушек.

Третьи сводят все к социально-экономическим причинам: нищета, неустроенность, отсутствие веры в завтрашний день. Трудно поспорить, это очень сильные факторы, и кого-то они определенно склоняют к преступной деятельности. Если человек лишен выбора, если считает, что ему нечего терять, то в отчаянии готов переступить черту. Но практика уголовного розыска беспристрастно показывает, что редко когда бедняк крадет из благородных побуждений – накормить голодного ребенка или купить лекарства больной жене. Чаще всего небогатый человек крадет, чтобы покутить: напиться в стельку, нахватать модных шмоток, обзавестись люксовой бытовой техникой. То есть совершает преступление не ради еды и лекарств, а ради того, без чего мог бы обойтись. В этом бедняк и чиновник-казнокрад одинаковы, представьте себе.

Гораздо реже причиной называется конформизм, хотя, по убеждению Гурова, это один из ведущих факторов, толкающих на преступление. Конформизм – это неумение, неспособность и нежелание сопротивляться окружению. Наливают – пьет. Зовут на сомнительную тусовку – идет. Предлагают взятку – берет. Соблазняет женщина – ложится с ней в постель.

Человеку нужен человек. Хоть мы и не умеем летать, но, как и птицы, обожаем собираться в многочисленные шумные стайки. Поэтому для людей естественно выстраивать добрососедские отношения и закрывать глаза на мелкие недостатки окружающих. Конформист идет дальше, он мирится со злом.

Особенно хорошо заметно такое поведение среди молодежи, когда ребята из кожи вон лезут, чтобы доказать: «Я такой же, как вы, один в один, ни малейших отличий!» Да, вслух молодые люди вопят о своей исключительности и уникальности, но на самом деле норовят подогнать себя под стандарты: одеваются в то, что положено, обязательно носят те татушки, которые положены, и так далее. Напялил футболку не с тем принтом, и ты непопулярный или, хуже того, – посмешище. И если главный заводила в молодежной компании «ненавязчиво» предложит поразвлечься, то все обязаны покорно согласиться. Развлечения начинаются с малого: разбить окно, перевернуть урну. Затем происходит переход на новый уровень: стибрить что-нибудь тут и там. И потом уже неприкрытый криминал: избить человека в подворотне, ограбить, угрожая ножом.

Конформизм пугал Гурова, потому что это гадкое свойство ведет человека к деградации. Если не сопротивляться нездоровому окружению и не порвать с ним, то раз за разом совершаешь все более страшные поступки. Трясина засасывает. И глазом моргнуть не успел, как уже ежедневно выполняешь приказы бандитов. При этом не просто какой-то абстрактный, напечатанный на бумажке закон нарушаешь, ты калечишь жизни других людей. Предела нет, финиша нет, кроме тюрьмы или могилы. А ведь в самом начале мог бы твердо сказать: «Я в такие игры не играю».

Шантаж напрямую связан с конформизмом. Человек совершил незначительное преступление, возможно, даже проступок или просто нечто постыдное в глазах общества, но не запрещенное законом. И тем не менее из-за своего проступка становится мишенью шантажиста. Как поступает человек под угрозой разоблачения? Правильно, конформизм толкает его совершать новые преступления, потакая шантажисту.

Дементьева не видела в выполнении требований шантажиста ничего предосудительного, Святский бурно протестовал.

А началось все с того, что некий начинающий коллекционер отдыхал в «Дубайске» и прикупил на местной барахолке эскиз Матисса. Под влиянием эмоций наивная душа не задался вопросом, откуда на грязненьком, зачуханном базарчике в Эмиратах взялась работа всемирно знаменитого художника. Только по приезде домой коллекционер засомневался-таки в подлинности покупки и обратился за экспертизой к Максиму Калинко, одному из специалистов «Пост-Москвы». Предварительная экспертиза показала, что приобретение сомнительное и набросок следует отправить на тщательное исследование с рентгеном, микроскопом и прочими техническими премудростями. То есть заплатить еще больше денег, чем уже потрачено, чтобы услышать, что все бешеные затраты ушли в никуда: ваш Матисс – не Матисс.

Коллекционеру стало жаль выброшенных на ветер денег, и он предложил специалисту щедрую благодарность за то, чтобы эскиз признали подлинным. Надо полагать, липовое заключение помогло бы невезучему покупателю перепродать лже-Матисса.

– И ваш Калинко согласился? Так и написал: «Лотрек Лотрека»? – с легкой издевкой спросил Гуров, припомнив комедию «Как украсть миллион».

– Это не смешно! – огрызнулась Ольга. – Да, согласился. А потом мы получили анонимное письмо с угрозами. Текст был следующий: «Выполняйте мои инструкции, или “Пост-Москва” будет уничтожена».

– Какие доказательства на руках у шантажиста?

– Копия фиктивного заключения.

Пронырливый субъект этот шантажист, надо признать, как-то изловчился снять копию. Этот щекотливый момент непременно нужно будет прояснить, но не сейчас. Пока что Гуров хотел выяснить все существенные подробности.

– В чем заключались инструкции?

– Отклонить кандидатуру Черепенникова. Это наш финансовый менеджер, его в этом октябре хотели переизбрать на пост замдиректора галереи.

– Кому он не угодил?

– Есть два частных коллекционера, которые принципиально не желают с ним сотрудничать, считают его жестким. Он не поддавался на их доводы и в итоге сорвал нам переговоры. Любой из тех двоих, в принципе, мог пойти на шантаж, чтобы наказать Черепенникова и принудить галерею к партнерству на своих условиях. – Тут лицо Дементьевой посерьезнело, и она, воздев указательный палец, торопливо добавила: – Но доказательств у меня нет, прошу отметить! Одни подозрения. Просто любой другой шантажист потребовал бы денег.

– Святский настаивал на немедленном обращении в полицию?

– Разумеется! Вечно он со своей борьбой за правду. Не жилось ему спокойно на свете. Если бы шантажист требовал денег, тогда я бы согласилась обратиться в органы, потому что ему было бы мало, шантаж не остановился бы после первой выплаты. Но мотив личной мести меня не встревожил. Выполним простенькое условие, и от нас отстанут. Разве нет?

Полковник предпочел не отвечать Ольге, вместо этого задал встречный вопрос:

– Мог ли Олег Тимофеевич догадываться, кто из тех двоих стоит за шантажом?

– Ох, я не знаю и знать не желаю! – воскликнула она, схватившись за голову. – Для меня важно, чтобы шантажист отстал, чтобы галерею никто не трогал. Я мечтаю предотвратить грозящий скандал и прошу вас не вмешиваться. Когда требования будут удовлетворены, а Калинко уволен, мы обратимся в полицию. Но сейчас высовываться нельзя ни в коем случае. Олег этого не понимал, так, может, вы поймете?

– Может ли убийство Святского быть связанным с шантажом?

Ее веки заморгали так часто, словно она собиралась взлететь на ресницах, как на крыльях.

– Вы думаете, вандал на самом деле был шантажистом? – ошалело проговорила Дементьева. – Убрал Олега, чтобы тот не стоял у него на пути?

– Нельзя исключать. Вандализм как раз наименее вероятен. Вандал бы оставался в одном из залов с картинами, а не пошел в кураторскую. Пройти так далеко мог только вор, который рассчитывал чем-то поживиться в лаборатории реставраторов, или шантажист, который испугался, что Святский выведет его на чистую воду. Вы сами указали мне на то, что шантажист связан с галереей, посвящен в тайны вашей «кухни», а значит, может близко знать Олега Тимофеевича.

– За что мне такое?! – одними губами прошептала она, подняв глаза к потолку. Гуров изучал ее лицо и размышлял над своей предвзятостью. Что, если он не видит за деревьями леса, поскольку всецело сосредоточил внимание на персоне Дементьевой. Но в свете истории с шантажом Ольга опять выглядела виновной. Она же призналась, что метит на пост замдиректора. Вполне могла затеять аферу с шантажом, чтобы освободить для себя мягкое кресло. И если Святский каким-то образом прознал о ее планах, то для менеджера проектов это означало судебный процесс и тотальный крах карьеры в сфере искусства.

– Кто еще выиграет от увольнения Черепенникова?

– Во-первых, его не увольняют. Он остается в должности финансового менеджера, только потеряет пост замдиректора, – поправила Ольга. – А что касается вашего вопроса… Вполне вероятно, что выиграю я. Не факт, но есть возможность, что на этот пост назначат меня. Не спорю, я желала повышения, но не таким же образом. Ах, впрочем, думайте, что хотите! – махнула рукой она. – Но знайте, что директор и его зам подозревают не меня, а другого человека. Можете позвонить прямо сейчас хоть Буялову, хоть Черепенникову и спросить.

Наконец-то что-то интересненькое.

– Кого подозревают?

– Новикова. – Дементьева впервые назвала Алекса по фамилии.

Неожиданный поворот событий. Большой плюшевый медвежонок шантажирует «Пост-Москву», а затем убивает Святского? Абсурдный сценарий. С другой стороны, в этом есть логика. Миленький Тедди слишком уж плюшевый. В старину в деревнях подобных увальней, здоровых и безобидных, полушутливо называли просты́ней. Нет ли в этом образе рубахи-парня чего-то искусственного?

Лев Иванович, к сожалению, сразу не придал значения тому противоречию, что мягкий великан вообще-то не тяжелой атлетикой занимается, а кроссфитом. Там, кроме неспешных игр со старушкой-штангой, много всяких фокусов, которые требуют энергичности, динамики и скорости. Решительный человек, способный на решительные действия. Достаточно вспомнить, как он набросился на Павла, когда парень признался в убийстве.

Так что если пораскинуть мозгами и отбросить предубеждения, то кастинг на роль шантажиста Саня Новиков проходит без особых проблем. В то время как Оля Дементьева настолько обеспокоена личной репутацией, что вряд ли рискнет репутацией «Пост-Москвы»: менеджер зависит от успеха галереи.

Похоже, что шантажистом и впрямь является кто-то со стороны. Определенно стоит послушать сказки, которые сочиняет руководство галереи. Сказка – ложь, да в ней намек, как общеизвестно.

– Почему Новиков заинтересован в смещении Черепенникова?

– Сразу должна сказать, что ни на йоту не верю в виновность Алекса, – предупредила Ольга. – Однако он повел себя очень глупо с Анатолием Вадимовичем… в смысле с Черепенниковым. Поругался, нагрубил. Правды ради скажу, Анатолий Вадимович первым повел себя по-хамски. В крайне резких и неприятных выражениях заявил Алексу, что его услуги пиарщика слишком дорого обходятся галерее. Так и брякнул: «Мы не желаем дальше оплачивать ваш офис в Сити». Разве культурный человек позволит себе подобный тон? Неудивительно, что Алекс оскорбился и вспылил в ответ. А вообще, все дело в банальной зависти.

– То есть?

– Наш финменеджер до жути завидует Новикову. Взбесился, что Алекс зарабатывает больше, хотя даже не состоит в штате галереи. Черепенников понять не желает той банальной вещи, что благодаря правильному пиару галерея получит наплыв клиентов и у всех нас вырастут зарплаты. Хотя я думаю, истоки зависти глубже. Видели бы вы этого Черепенникова! Пародия на мужчину. Запустил себя, разжирел, как боров, наверняка появились проблемы ниже пояса, вот жена и ушла к другому, к кому-то помоложе и порезвее. А тут, как на грех, появляется везунчик Алекс – счастливый семьянин, красивый, спортивный, успешный.

«Проблемы ниже пояса»… Ольга показала себя той еще сплетницей, особенно когда речь заходит о мужчинах, которые лично ей неприятны.

– Но галерея продолжает сотрудничать с Новиковым? – продолжал допрос Гуров, мысленно делая пометки к каждому комментарию Дементьевой.

– Пока да. Буялов не принял окончательного решения, потому что нам предстоит большой важный проект, и Алекс является душой этого проекта. Загружены работой на целый год. Сейчас все отменить – и потеряем слишком много. Поэтому приходится дружить с реальностью и правильно расставлять приоритеты.

– Лично вы почему считаете Алекса непричастным к шантажу?

– Он не мог разнюхать о той позорной сделке Калинко, это раз. Я знаю Новикова только с хорошей стороны, это два.

– С чего вы решили, что он не в курсе взятки?

– В тот день, когда Калинко подписал экспертное заключение, Новиков торчал в рекламном агентстве вместе со мной. А еще мы два часа ехали туда вместе на моей машине и потом так же добирались обратно, но уже три часа из-за пробок. Словом, он весь день мельтешил у меня перед глазами. Хорошо, что с Алексом приятно общаться, а то я бы с ума сошла.

– Как шантажист мог разнюхать о взятке?

Дементьева облизнулась.

– Скорее всего, напрямую от владельца фальшивого Матисса. Или подслушал разговор Калинко. Или еще как, не знаю. У стен есть уши, а у людей – языки. В те дни здесь постоянно крутился Пашка, он мог что-то увидеть или услышать, а потом растрезвонить на всю Москву. Очень болтливый пацан.

Неужели она хочет убедить, что Гордеев вхож в дома богатых коллекционеров, выведывающих у него информацию о положении дел в галерее? Нет, верится с трудом. Зато не возникает сомнений в том, что Павел мог сообщить об услышанном своему приятелю Алексу. У них очень близкие отношения. В этом свете последние события видятся совершенно иначе.

Павел рассказал дружбану о той глупости, которую совершил Калинко. Новиков моментально смекнул, как использовать полученную информацию против Черепенникова, чтобы сохранить статус-кво. Когда на посту зама прочно усядется благоволящая Алексу Дементьева, продолжится участие Новикова в доходных проектах на годы вперед. Можно и дальше грести деньги лопатой и скромненько «позиционировать» себя обычным блогером.

И этот прыжок на Гордеева… Что так обеспокоило Новикова? Боязнь, что разволновавшийся парнишка навредит себе и другим? Или страх, что не сдержанный на язык Павел выложит всю правду о шантаже? Отсюда такая чуткость и забота, точно о младшем брате. Увел подальше от окружающих и велел помалкивать до прихода адвоката. Интересно узнать, много ли известно Гордееву.

– Смотрю, вы не рады сотрудничеству с Павлом, – констатировал Гуров. – Связались с ним из-за пиара.

– Это все Алекс придумал. Предъявил какие-то математические выкладки, мол, нам нужно мотивировать молодых художников. Выглядело убедительным, но, если честно, кандидата стоило подыскать получше. Сыграла свою роль Пашкина победа на одном питерском конкурсе. Алекс сказал, что использовать победителя – мощный пиар-ход, и мы согласились. Тут никаких специальных знаний не требуется, конкурс пользуется большим почетом, знаете ли.

– Полагаю, Черепенников выступал против этой задумки Алекса и препятствовал размещению в галерее картин Гордеева?

– Естественно! – подняла она правую бровь и поджала губы.

«Ага, то есть Пашка не твой протеже, он целиком и без остатка человек Новикова», – удовлетворенно подытожил Лев Иванович, ощутив своеобразное облегчение, словно гора с плеч свалилась.

Задача оперативника – сузить круг подозреваемых. Гурова угнетало то, что в текущем расследовании круг как таковой начисто отсутствовал. Изначально главным подозреваемым была исключительно Дементьева, остальные рассматривались постольку-поскольку. И мотив доминировал только один – похищение ценного револьвера. Вот только прошел уже час с лишком, а Ольга ничем себя не выдала и ребята из команды Крячко ничего на нее не накопали. Пожалуй, дальше разрабатывать эту версию бессмысленно, но других-то не было.

Теперь же формируется новая версия, более жизнеспособная, в которой бельгийский наган никаким боком не фигурирует. В материалах, присланных Крячко, дан предварительный анализ финансового состояния всех пленников галереи. Гуров запрашивал эти данные, чтобы вычислить того, кому остро нужны деньги, поскольку глубокая кредитная яма, например, могла подбить человека на кражу нагана. Но могла и на шантаж.

Топ списка составили Павловская, Рябова и Гордеев. Ирина Васильевна – скромная учительница в средней школе, зарабатывает мало, вдобавок, будучи незамужней, лишена дополнительных источников средств. Финансы женщины в скверном состоянии.

Елена пишет книги о живописи, а не романы в жанре фэнтези, поэтому зарабатывает невеликие деньги. Благо ей удалось сделать себе имя, поэтому издатели охотно покупают ее рукописи и предлагают неплохое вознаграждение. Однако страсть к коллекционированию всякой антикварной мелочовки вынуждает женщину жить от кредита до кредита.

Павел – студент, стипендии не получает, да если бы и получал, то на такие деньги не покутишь. А кутить он любит. Вдобавок обучение в художественном училище весьма затратно: приходится покупать холсты, краски, кисти. Родители из последних сил тянут на себе «талантливое» чадо, которое лишь в этом году впервые проявило себя, причем, как выяснилось, благодаря похищению чужих эскизов.

Александр Новиков в списке отсутствовал, ибо везучий красавчик жирует в роскоши. Как такого заподозрить? Но в том-то и дело, что Новикову позарез нужны дополнительные ресурсы, чтобы поддерживать дорогостоящий образ жизни. Сегодня Алекс работает три неполных дня в неделю, занимаясь пиаром и контент-менеджментом для «Пост-Москвы», а все остальное время тратит на всевозможные удовольствия. Соцсети перегружены фотками Новикова: вот он демонстрирует тугие бицепсы в фитнес-центре, вот с красавицей-женой жарится до золотистой корочки на тропическом пляже, вот бренчит на гитаре у костра в каком-то глемпинге.

Но если галерея откажется от услуг пиарщика, то качку придется вернуться к блогерству и сидеть за клавиатурой по четырнадцать часов в сутки, чтобы наскрести нищенскую десятку в месяц. Причем десятка – это максимум, конкуренция в блогосфере нынче жесткая, поскольку контента в интернете слишком много и его никто не хочет читать, а посты Новикова не политическим дрязгам и не сексуальным скандалам посвящены, так что перспектива хорошего заработка представляется иллюзорной. Строго говоря, блог сегодня для большинства хороших блогеров служит не источником дохода, а визиткой, средством заявить о себе и показать «товар лицом», то есть продемонстрировать потенциальным клиентам свою экспертность. Именно так, интересными и профессионально написанными постами, Новиков когда-то обратил на себя внимание Дементьевой.

Поэтому Алекс идет ва-банк и пускается шантажировать руководство «Пост-Москвы», чтобы устранить зловредного завистника. Павел Гордеев активно помогает в реализации мести, потому что осознает: ему по пути с Новиковым и Дементьевой в их борьбе против Черепенникова.

Как далеко они зашли? Быть может, оба все-таки имеют какое-то отношение к убийству Святского? Полковника смущал острый дефицит времени, но если посчитать, что действовали два человека, то картина резко меняется.

Олег Тимофеевич раскрывает замысел Новикова и грозится разоблачением. Угрозы Святского серьезны, поскольку он раскрыл активное содействие Гордеева и готов был свидетельствовать о сговоре. Тогда Алекс и Павел, разделив между собой роли, подготовили покушение на Святского.

В ходе допроса Павла Гуров убедился, что парень не знает важных обстоятельств убийства, а значит, не он спускал курок. Но это не значит, что Гордеев не помогал убийце. Святский критиковал работы Гордеева, препятствовал экспонированию его работ. Вспыльчивость, нестабильность и нарциссизм молодого художника обязательно должны были привести к конфликту с мастером. Склонность к агрессивным действиям, неспособность справиться с собственным гневом и импульсивность направляли поведение Павла, хаотичное, но предсказуемое. И вдруг появился шанс для мести!

Алекс врывается в кураторскую, убивает Олега и стремительно убегает оттуда, оставляя оружие на месте убийства. За две с половиной секунды он возвращается в зал понт-авенской школы, а оттуда мчится к Ольге, которая, к счастью, не побежала к кабинету кураторов, предпочтя изобразить обморок. Зато теперь из туалета выбегает отсиживавшийся там Павел. Достигает кураторской, забирает наган, протирает его своим худи или платком и прячет за пожарный рукав.

Отсюда и внезапная вспышка ненависти к Алексу и Ольге. Назвал их «торгашами». Да, есть за что возненавидеть их, если они втянули его в историю с шантажом и убийством.

Такая версия представляется более убедительной. Впрочем, она не снимает вопросов об информированности преступника.

Гурова тяготила необъяснимость того факта, что убийца чересчур хорошо осведомлен о нагане. Допустим, Святский на радостях рассказал женщине, которую любил, о том, что многолетние поиски принесли неожиданный, прямо-таки фантастический результат: револьвер, из которого был убит Ван Гог, здесь, в России, в краеведческом музее далекого поселка. Но, чтобы спланировать убийство, Дементьевой требовалось знать, что револьвер заряжен. Отношения этих двоих были чрезвычайно напряженными, любовь доставляла Олегу немало страданий и бесила Ольгу, поэтому крайне сомнительно, чтобы он позвонил ей со словами: «Представляешь, Оленька, они все эти годы хранили револьвер заряженным!»

Алекс наверняка следил за поисками Олега, хотя сейчас и делает вид, будто не в курсе исследований покойного. Ведь блогер специализируется на сенсациях в мире искусства, это тема его блога! Новиков жадно ловил новости о том, что удалось накопать Святскому, чтобы затем выпустить эксклюзивный материал о находке бесценного нагана. С Алексом Святский беседовал накануне отъезда, причем спортсмен признался, что художник сообщил ему о том месте, куда собирается. Говорит куда, но утаивает зачем. Странно, разве нет? Конечно, мы все иногда так поступаем, если нас спрашивают, долго ли будем отсутствовать. В таких ситуациях можно уточнить: «Вернусь через три дня, я еду в Елховку». И все-таки выглядит странновато.

Вот только скажет ли Олег Алексу о том, что у револьвера полон барабан? Закадычному другу сказал бы обязательно: «Слышь, Санька, у меня еще один занимательный фактик для твоего блога». Однако Святского с Новиковым закадычными друзьями не назовешь. Конечно, Дементьева не считала, что Олег подозревал Алекса в шантаже, напротив, она принялась клятвенно заверять в обратном:

– Нет-нет, эти разговоры ходили только в директорском кабинете, между мной, Буяловым и Черепенниковым. Святского в известность мы не ставили.

Однако художник был неглуп, он мог догадаться о подозрениях по адресу Новикова и по этой причине прекратил бы всякое общение с этим человеком.

А что рассказывает об Александре его любимая картина? Гуров уже привык полагаться на подсказки, которые слали ему вывешенные в галерее полотна. Умиротворяющий «Пейзаж в Овере после дождя» кисти Ван Гога. Глядя на этот ландшафт, Новиков мечтает обрести хотя бы малую толику того покоя, какой передан художником на холсте. Отчего беспокойно преуспевающему пиарщику и блогеру, чьи фотки в соцсетях исполнены беззаботности? Не совесть ли терзает ему душу? Или страх попасться в руки закона?

Гуров связался с Крячко и поделился мнением. Старый товарищ пообещал срочно дозвониться до директора и расспросить о шантаже, а затем поддержал позицию Льва Ивановича: пустопорожние гипотезы ничего не дадут, поэтому после новых откровений Дементьевой следует переговорить с Александром лично и выяснить, что ему известно о шантаже.

…Павла рядом с Новиковым не оказалось. Со слов Алекса, парень ушел в туалет.

– А вы как? В порядке?

– Самые полезные полтора часа в моей жизни. Имел возможность переосмыслить ценности. Понял, что чертовски устал от своей работы, а еще больше устал от бесплодных желаний. Я не просто люблю искусство, я хочу посвятить себя искусству, хочу что-то создавать. Стыдно признаться. Подобные желания людям бесталанным следует подавлять или сублимировать.

– С чего вы решили, что у вас нет таланта? Вы это как-то проверяли?

– Будь я и впрямь талантлив, то с детских лет проявлял бы свои способности. Если не в живописи, так в чем-то другом – в музыке, в поэзии, в скульптуре. И к тридцати годам непременно чего-то бы добился, несмотря на обстоятельства. Но нет! Ольга этого, конечно, не видит. Она действует из добрых побуждений, но от ее поддержки толку ноль. Настаивает на существовании у меня «спящих талантов», велит рисовать и рисовать до потери пульса, не сдаваться, пойти на курсы, и тогда-де таланты всенепременно проснутся.

Он не понимает, что его призвание – это текст. Наверняка Алекс прекрасно писал эссе в школьные годы, а в вузе увлекся блогерством, сочинял яркие, не по-студенчески оригинальные и содержательные посты. Ему нужно засесть за книгу. Гуров так и сказал об этом, предложив заняться публицистикой.

– Попробуйте. Вдруг это ваше? Мне кажется, вы вполне можете стать писателем.

– Предлагаете перепрофилироваться?

– Всего лишь углубить и развить то, в чем вы уже ощущаете силу.

Гуров не любил давать советы. Словно считаешь себя умнее других. Вдобавок люди редко советам следуют. Но иногда беседа складывается таким образом, что ты не свои рекомендации навязываешь, а поддерживаешь решение человека, одобряешь и развиваешь его планы на будущее. Человек готов к чему-то новому, лучшему, хочет перемен – так почему бы не сказать доброе напутствие? Пусть даже оно смахивает на непрошеный совет.

– А ведь вы в чем-то правы, – задумался Новиков. – Мне пора строить планы на будущее. Пиар и контент-менеджер – это работа для молодых. Я не рассчитываю удержаться в бизнесе, когда стукнет «полтинник». Не удержусь, да и не захочу, если быть до конца откровенным. Всего десять лет, как я занимаюсь пиаром, но уже чувствую возрастные перемены, мышление меняется, суета и мельтешение начинают надоедать. Хайп и кликбейт становятся отвратительны. А писателем можно быть и в тридцать лет, и в восемьдесят.

– С возрастом книги только лучше из-под пера выходят, – подхватил эту мысль полковник.

– Сяду за мемуары, стало быть, – усмехнулся блогер. – А знаете, вы правы. Когда мы заговорили о мемуарах, я подумал о событиях в своей биографии, событиях ярких, достойных описания. И понял, что их почти нет.

Вдруг он сгорбился и заговорил дребезжащим голосом, изображая ветхого старца:

– Вот я, восьмидесятилетний дед, сижу за винтажной клавиатурой и вспоминаю, как съездил в Питер на конференцию по брендингу. – Тут он выпрямился и иронично прокомментировал: – Обалдеть как захватывающе! Надо всю эту мишуру бросать и наполнять жизнь событиями.

– Кое-какие яркие события в вашей биографии найдутся.

– Да, знакомство с Лидией и рождение Лилечки. Было и еще кое-что, первые тренировки по кроссфиту, например. Я дорожу этими воспоминаниями. Но мне нужно создавать больше красивых, богатых воспоминаний. Пока не знаю как, но нужно. Начать путешествовать, а?

– Начните, – согласился Гуров. – У вас богатырское здоровье, о таком некоторые люди и мечтать не смеют, проводят дни прикованными к подушке и грезят о поездке куда-нибудь на Байкал или в Хибины. А у вас такая возможность есть.

– Да, возьму жену, дочку и махнем куда глаза глядят. А еще надо с Павлом куда-нибудь съездить.

– С Павлом?

– Мы все-таки приятели. Хочу ему помочь, – просто сказал Новиков. – Парню тоже, как и мне, предстоит найти себе новое занятие, новый путь. Павел уже понял, что никакой он не художник.

«Вряд ли из твоей затеи что-то выйдет, но спорить не стану».

Внезапно черты лица бородача заострились, оно посуровело.

– Пашка правильно поступил, что признался вам. Я тоже хочу кое о чем рассказать, – начал он. – Вы все равно обнаружите, копаясь в моем прошлом. Станете выяснять, откуда у меня стартовый капитал, и узнаете, что я вор.

Полковник молчал. Он ожидал немного другого, но в настоящий момент подойдет любое признание, которое поможет Алексу снять камень с души.

– Это было около десяти лет назад…

«То есть, если судить с твоих слов, как раз в то время, когда ты занялся блогерством, – отметил про себя Гуров. – Жаль, меня интересуют более близкие по времени события».

– Я мечтал раскрутить свой блог, взлететь в топ, чтобы начать зарабатывать, привлекать клиентов и участвовать в партнерских программах. Для раскрутки требовалось купить просмотры, но денег мне не хватало. У родителей просить было бесполезно. Отец тогда тяжело болел, уйма средств уходила на лечение… Он умирал вообще-то, только я не желал этого видеть. «Еще оклемается!» – так я убеждал себя. У него имелась коллекция редких монет…

Лев Иванович не перебивал, хотя Новикова понесло куда-то далеко. Бородач принялся расписывать коллекцию, перечислять монеты, рассуждать об их ценности, которая не только в деньгах выражается: всякая коллекция хранит светлые воспоминания и маленькие открытия того, кто ее составляет. В конце концов Алекс перешел к главному. Да, он выкрал коллекцию и продал ее, наивно считая, что когда-нибудь, когда разбогатеет, купит отцу еще больше монет – самых разных, какие душа пожелает.

– Идиотская затея! – громко хлопнул себя по лбу Новиков. – Каким кретином я был!

Отец ушел, так и не узнав, что обворован собственным сыном. Убитая горем мать не заметила пропажи монет, ее в то время наполняло равнодушие ко всему. Не оставался равнодушным только Алекс, его мучительно жгло изнутри растущее чувство вины. Едва блог стал приносить доход, пока еще смехотворный, как Новиков принялся участвовать в различных благотворительных акциях на сбор денег для больных, а затем и всячески привлекал внимание своих читателей к этим акциям.

– Самое страшное в том, что это не искупит моей вины, – угрюмо произнес Алекс. – Я живу в постоянном страхе, что моя тайна раскроется и перечеркнет все то хорошее, что я делаю сегодня. Я этого боюсь. Панически боюсь.

– Жена знает? – спросил Гуров.

Новиков отрицательно помотал головой и сжал губы.

– На самом деле вам плевать на мое мнение и на полицию в целом, – безошибочно поставил диагноз Лев Иванович, который отчетливо понимал, что творится в голове у бородатого. – Вы же точно знаете, что вас не посадят и даже не оштрафуют. Вас беспокоит, как поведет себя Лида.

Алекс опустил голову так низко, что подбородок упирался в грудь.

– Скажите ей! Обязательно скажите, пока этот секрет не отравил ваших отношений, – настаивал Гуров. – Поверьте не первый год женатому, она поймет и будет благодарна вам за честность. Вы получите от Лиды то прощение, которого не успели получить от отца. И которого никогда не дадите сами себе.

Тут-то они заметили, что у входа в зал затаился вернувшийся из туалета Гордеев. Эмоции Павла, как всегда, почти не выражались на его лице, но кадык колотился, наверное, в такт сердцу. Рассказ Алекса не оставил парня равнодушным. Несостоявшийся художник потупил глаза и, повернувшись спиной, тихо побрел прочь. Никто не остановил его.

– Спасибо за откровенность, – медленно проговорил Лев Иванович. – Постарайтесь так же откровенно ответить на мой вопрос по делу. Что вам известно о шантаже, которому подверглась галерея?

– Ага! Ольга вам рассказала, да? – радостно выдохнул Алекс, и его лицо просветлело. – Правильно поступила. Я сразу велел ей все вам выложить. Очень глупое решение – идти на поводу у вымогателя. Прямо детская наивность. Хорошо, что я взял дело в свои руки и все подготовил к тому, чтобы изобличить шантажиста. Только Ольге не проболтайтесь раньше времени, она будет на меня ругаться. Скажет, что я такой же дурак, как Святский. Но старик был прав.

– Стоп-стоп, что значит «взяли дело в свои руки»? – насторожился Гуров.

– Я намерен записать общение с шантажистом на видео и отнести записи в полицию. Причем начал я уже сегодня. Ольга меня вызвала в галерею, чтобы обсудить предстоящие действия. Поэтому я заранее установил в зале понт-авенской школы «гоупрошку». Думал записать планы Ольги. Это ей же самой поможет, если вдруг возникнет подозрение, что она связана с преступником.

Плутовка и словом не обмолвилась о намерении дать Новикову какие-то поручения. Да и с какой стати ей инструктировать предполагаемого шантажиста? Хуже того, она попыталась направить линию допроса Гурова так, что Алекс выглядел виновным, хотя сама вроде бы утверждала обратное. Опять лгала? Удивляться нечему, Дементьева запуталась в клубке своих интриг. Или же она все-таки сказала правду, а врет сейчас Новиков?

– Покажете, где камера? – спросил Гуров.

Они поднялись и подошли к подоконнику, под которым, совершенно незаметная, пока не присядешь на корточки, крепилась крохотная «гоупро». Так вот зачем Алекс топтался в слепой зоне! Он крепил камеру, чтобы записать свой разговор с Дементьевой.

– Но записать почти ничего не довелось, Ольга со мной так и не поговорила. Помешал выстрел.

– Почти ничего? – заинтересовался полковник.

Алекс открыл запись на смартфоне. Входит Ольга: «Ты уже здесь? Хорошо. Подожди, через пару минут я подойду, только захвачу бумаги из бухгалтерии. Пусть все думают, что ты сюда пришел подписать кое-что». И ушла. Затем примерно минута тишины, только видно, как перед камерой маячит на своем пятачке Алекс. То подойдет к «гоупрошке», проверит, хорошо ли держится, то опять сделает шаг назад, не покидая слепой зоны. Отметка времени достигает 10:19. Новиков вздрагивает от выстрела, бросается вперед, затем на полпути замирает, крутит головой, пытаясь сообразить, откуда звук. Потом, заслышав падение Ольги, очертя голову кидается в «московский» зал.

Не стоит огорчаться, запись не настолько уж бестолковая. Это – железобетонное алиби Новикова. Может, он и шантажист, но точно не убийца.

Вернулись прежние подозрения в отношении Дементьевой. У нее давно назревавший конфликт со Святским в профессиональной и личной сфере. Ольга лучше прочих посвящена в исследования Святского. Подслушивала, как он записывает видеодневники. Может знать о револьвере абсолютно все, что было известно Олегу Тимофеевичу. Умеет мастерски лгать, о чем говорит ее импровизация с обмороком. Замешана в истории с шантажом по самое не могу, причем старалась втянуть и Алекса, видимо, чтобы сделать приятеля козлом отпущения.

Пришло сообщение от Крячко. Понимая серьезность ситуации, директор «Пост-Москвы» раскололся моментально и в порыве изобразить сотрудничество с угрозыском отправил фотографию письма шантажиста, которую Станислав Васильевич переслал Гурову. Набранный на компьютере, безликий текст угрожал:

«Я все знаю о махинациях Калинко М. А. У меня на руках копия экспертизы по фальсификации Матисса.

Ваша галерея завышает стандарты для партнеров, но сама скатилась к симуляции фактов. Ответственные за политику двойных стандартов должны понести наказание.

Требую снять Черепенникова А. В. с поста заместителя директора галереи. В противном случае гарантирую скандал, который погубит вашу компанию аферистов.

Не рекомендую обращаться в полицию».

Вместе с угрожающей запиской шантажист приложил ксерокопию фиктивного заключения, снимок которой перепуганный Буялов тоже не преминул отослать Крячко.

Кончики губ полковника дернулись и поползли вверх. Лексика записки выдает автора с головой: «махинации», «фальсификация», «партнеры», «скандал», «компания» – многовато латыни для текста, не насчитывающего и четырехсот слов. Некоторые слова явно излишни. Так можно было бы сказать «экспертиза по поддельному Матиссу», что читается натуральнее и привычнее, чем «фальсификация». Вместо «компании аферистов» лучше бы употребить знакомую «шайку». Сильнее всего резануло по глазам выражение «симуляция фактов», то есть simulatio facti, специфический термин судебной практики, унаследованный от древнеримских юристов и означающий фабрикацию улик и свидетельств.

Написано вроде на русском, но по ощущениям автор – Марк Туллий Цицерон. Из лиц, знакомых Гурову, составить подобный текст мог только один человек.

Полковник вышел в главный зал и остановился у «Жены короля». Соблазнительница, нимало не смущаясь своей наготы, смотрела в глаза зрителю самоуверенно и смело, но без вызова и кокетства, словно читала мужчину перед собой. Без сомнений, она тоже умеет читать людей, как и восхищающаяся ею Ольга.

Еще в прошлый раз Льва Ивановича заинтересовал задний фон картины, выполненный в весьма своеобразной манере. О чем-то хорошо знакомом напоминало изображение тропических зарослей, но тогда внимание отвлеклось на сходство королевы с Тициановой «Венерой Урбинской». Теперь Гуров сообразил: переплетение буйной растительности отчасти повторяет пейзажи Эдемского сада, какими их изображали на средневековых гобеленах и миниатюрах. И та обнаженная служанка, тянущаяся за фруктами, – уж не Ева ли она? А эта толстая лиана, вьющаяся по древесному стволу, – разве не змей-искуситель?

Сзади, осторожно ступая, подкралась Ольга.

– Рассказывая мне о вашей любимой картине, вы почему-то не затронули тематику райского сада, – не оборачиваясь, произнес Гуров.

Ольга сделала неловкий шажок назад, похоже передумав вступать в разговор с полковником.

– Картина с «двойным дном», не так ли? – Лев Иванович наконец развернулся к женщине лицом. – Вроде тропический остров, а вроде мифический Эдем. Вроде королева, а вроде суккуб в райских кущах. Все двойственно у старины Гогена, все двусмысленно, как в показаниях обманщицы.

Дементьева облизнулась.

– Ваша fabula falsa раскрыта, – не удержался Гуров, чтобы не ввернуть словцо на столь любимой Ольгой латыни, и категорично произнес: – Это вы шантажируете галерею.

Последовала непредвиденная реакция. Дементьева побежала.

Громкий шум от бешено стучащих по полу каблуков пронесся по главному залу, оглушительное эхо ответило ему в коридоре. Куда она? Что задумала? Гуров рванул следом, выскочил в коридор. Все кабинеты под замком или у нее есть ключи? Но Ольга не бежала в сторону кабинетов. Конечно, нет, уборная!

Гуров повернул в другую сторону и увидел, как Ольга несется к двери в дамскую комнату. Заминка стоила полковнику нескольких секунд. Когда он достиг туалета, Дементьева успела запереться в кабинке.

В носу защекотал слабый запах хлорки. Очень маленькое помещение, рассчитано на трех посетительниц, зато чистенькое и светлое. Радующий глаз современный дизайн с облицовкой под черный мрамор. Имитировала мрамор и массивная черная столешница под раковины, которых так же установлено три штуки, как и кабинок. Раковины выполнены в форме каменных чаш нарочито грубой работы, над каждой идеальный зеркальный круг, крепящийся к плоской настенной композиции из металлических реек. По краям каждого зеркала свешивались украшения из декоративных трубок, главная из которых – центральная, толстая – оснащалась лампой на конце. Оригинальные светильники. Урны напоминали каменных идолов. В целом все эти металлические конструкции, раковины и урны продолжали таитянскую тематику, воздействие которой усиливалось узкими прямоугольными панно с орнаментом на полинезийские мотивы, разделявшими пространство между зеркалами и оформлявшими другие стены уборной.

Сбавив скорость, Гуров подошел к двери и настойчиво постучал. Лишь бы дурочка ничего с собой не сделала! Страшно за нее. Запутавшийся человек способен на любую глупость.

Позади доносился нарастающий гул голосов, раздались шаги. Сотоварищи по «заключению» нерешительно стягивались из залов в коридор посмотреть, к чему этот неожиданный спринт.

– Отстаньте! Слышите? Отстаньте от меня! – закричала Ольга. – Вы не понимаете. Так получилось. Я не хотела этого.

– Я не оставлю вас в таком состоянии, – ответил Гуров. – Выходите, и мы поговорим.

– О чем? Я знаю, что вы мне инкриминируете! Скажете, раз я шантажистка, значит, причастна к смерти Олега. Вы сразу стали меня подозревать. Я видела, я все видела и все понимала. Нет, неправда! Я непричастна, я не убивала его.

– Я знаю.

В уборной, только что гудевшей, точно морская раковина, воцарилась тишина. Затем щелкнула задвижка, и дверка в кабинку приоткрылась. В образовавшейся щелке показался покрасневший, до предела расширившийся глаз, который, не мигая, излучал поток панического ужаса.

– Знаете?

– Знаю. Вы не убийца.

Гуров не солгал. Он понял, что подозревал Ольгу напрасно.

Глава 8

Есть хотелось очень сильно. Стоило дома плотно позавтракать, как-никак выходной, до открытия галереи времени было предостаточно – сиди за столом и уплетай за обе щеки на что глаз ляжет. Калории потом недолго сжечь в спортзале. Но нет, именно в это воскресенье Гуров перед посещением «Пост-Москвы» едва червячка заморил. Кто же знал, что утро окажется столь насыщенным? Полтора часа вместили в себя столько эмоций, сколько хватило бы на целый рабочий день.

Нельзя сказать, чтобы события в галерее утомили Гурова, напротив, он получил заряд бодрости на неделю вперед. Нечасто доводилось работать в столь плотном и напряженном режиме. Но именно это напряжение и психологический прессинг по максимуму усилили метаболизм, заставив каждую клеточку организма превратиться в мини-АЭС. Колоссальные затраты энергии требовали компенсации, внутренние электростанции просили топлива, поэтому аппетит разгулялся не на шутку. Перед глазами кружила тарелка с пельменями. Почему именно с пельменями, объяснить невозможно. Просто надо принять как факт.

«Интересно, это я от голода так отупел, что не вижу дальше носа? – задавался вопросом Лев Иванович. – Или сегодня магнитная буря, влияющая на активность мозга?»

Укор вполне заслуженный, поскольку каким-то невероятным образом опытный (вроде бы) и не самый глупый (тоже так говорят) оперативник уголовного розыска упустил из виду деталь, которая обеляет Дементьеву полностью. Разумеется, эта женщина – подлая карьеристка и шантажистка, но не она убила Святского. К сожалению, пришлось потратить почти весь запас времени, чтобы уяснить очевидное. Озарило Гурова, когда он бежал следом за Ольгой, оглушаемый перестуком ее каблучков. Противный, бьющий по ушам звук, который Лев Иванович отметил еще в момент знакомства у «Красных виноградников».

При желании она могла подкрадываться сзади и почему-то любила использовать стелс, но ее каблучки переставали цокать лишь тогда, когда их хозяйка ступала медленно. При походке быстрым шагом цокот возобновлялся. В десять девятнадцать, сразу после выстрела, пока еще перепуганная публика не подняла гвалт, из коридора не доносилось ни единого звука. А ведь бегущая Ольга должна была производить грохот, сопоставимый с топотом атакующей конницы.

Не верится, что после стрельбы Дементьева прокралась в «московский» зал на цыпочках. Нельзя представить и другой сценарий, в котором менеджер сняла туфли и пробежала по коридору босиком, обулась же непосредственно у входа в зал, где тотчас попала на камеру. Оба варианта никуда не годятся, поскольку не укладываются в прокрустово ложе злосчастных четырех секунд. Ольге не хватило бы времени пройти от кураторской до «московского» зала, не говоря уж о том, чтобы спрятать по пути револьвер.

Дверца в кабинку приоткрылась еще шире, теперь оттуда выглядывали оба глаза.

– Я вам не верю.

– Бросайте этот цирк, Ольга Борисовна, честное слово!

– Но ведь вы меня все равно посадите? За шантаж?

– Сажает суд, а не угрозыск, – строго поправил полковник. – Но да, понести наказание за шантаж придется. Впрочем, оно не будет суровым, ведь большого вреда вы причинить не успели. Да и вообще, не тюрьмы вам бояться нужно. Страшно то, что вы одним махом собственную репутацию уничтожили, над которой трудились годами. Неужели до вас до сих пор не дошло?

Худые пальцы побелели, изо всех сил вцепившись в дверь. Что сейчас проносится перед мысленным взором недальновидной мошенницы? Наверняка вереница достижений, больших и малых карьерных шагов, поднимавших Дементьеву все выше и выше. И вот теперь великовозрастной дурочке ничего не светит, не бывать ей больше менеджером, никто не предложит места.

Неловко, боком протиснулась она в приоткрытую щель, словно дверцу нельзя было распахнуть шире. Пошатываясь, женщина оперлась рукой на руку Гурова и глазами попросила поддержать ее. Лев Иванович подхватил Ольгу под локоть, другой рукой придерживал ее за спину. Дементьева сделала пару неловких шагов. Как всегда в моменты сильного волнения, ее перестали слушаться ноги.

У входа в дамскую комнату столпились все пленники «Пост-Москвы». Первым у дверей бетонным монументом высился Алекс, из-за его спины высовывалась кудрявая шевелюра Павла, в отдалении, прижавшись друг к другу и взявшись за руки, стояли Павловская с Авериной. Даже безразличная ко всему Рябова встревожилась и пришла сюда, приютившись поблизости.

– Нет причин волноваться! – объявил Гуров, предупреждая любые ненужные измышления взволнованных людей. – Ольга Борисовна посчитала, будто я подозреваю ее в причастности к утренним событиям и намереваюсь предъявить обвинение. А это не так. Сейчас мы с Ольгой Борисовной пройдем в «московский» зал и все спокойно обсудим наедине, если никто не против.

Собравшиеся, не сказав ни слова, расступились. Их шокировала столь бурная реакция вечно невозмутимой, прямо-таки непрошибаемой Дементьевой. Никто не предполагал, что шахматная доска за пару секунд лишится самой мощной фигуры и безраздельно доминировавшая здесь черная королева вдруг ни с того ни с сего, точно истеричная сопливая девчонка, побежит прятаться в сортире.

Менее всего напоминала сейчас черную королеву эта маленькая женщина, спотыкающаяся, втянувшая голову в плечи и, казалось, постаревшая. Ее лицо, десять минут назад такое величественное и благородное, сморщилось, теперь полностью соответствуя по возрасту старушечьим глазам.

В пейзажный зал, где проводил допросы, Гуров ее не повел, поскольку не хотел, чтобы ей на психику давило столь яркое напоминание о Святском, как «Красные виноградники» Ван Гога. Конечно, картины – действенный инструмент воздействия, они повышают эффективность допроса, но забывать о профессиональной этике тоже нельзя. Женщина сейчас не в том состоянии, чтобы ломать ее, да еще такими жесткими методами. Дементьева кое-как доковыляла до придвинутого к стене пуфика и села на него, прижавшись спиной к теплой деревянной панели.

– Мастерски врете, – вдруг заговорила Ольга слабым, севшим голосом. Ее подвижная мимика окаменела. – Меня вам не обмануть, но хочу отдать должное, вы бесподобны. Кто из тех пяти на самом деле укокошил старого душнилу?

«Цинично, однако. Маски сняты, что очевидно».

– Может, лучше поговорить о той яме, в которую вы свалились?

– Свалилась? Ха-ха! – манерно усмехнулась Дементьева и пожала плечами, после чего произнесла непонятную фразу: – Я в ней родилась и никогда из нее не выбиралась. На какой-то миг мне удалось вскарабкаться по стене этой ямы, поднять голову на поверхность, вдохнуть чистого воздуха, и тут склон не выдержал, я опять покатилась на дно. Вам случается жать руки мерзавцам, плевавшим вам в лицо?

– Пару раз приходилось, – не вдавался в детали Гуров.

– О, тогда вы способны меня хоть сколько-то понять. Моя работа менеджера состоит в том, чтобы жать руки и мило улыбаться тем, кто раньше плевал в меня, а сегодня даже забыл об этом. Вы не представляете, как сильно хочется возвыситься над этой биомассой, посмотреть на них свысока, ощутить свое превосходство.

Отравленной патокой пропитывали разум озлобленной женщины воспоминания молодости. Горькие, болезненные отголоски из тех времен, когда девчонкой лет двадцати Олечка, крохотная шестеренка в циклопическом аппарате Третьяковской галереи, бегала по всему городу, из конца в конец, с различными поручениями от начальства. Невыспавшаяся, полуголодная, хронически уставшая из-за беспрерывной спешки. И чуть ли не везде подвергалась издевательствам: бежит в одну организацию – там орут, бежит в другую – там хамят, бежит в третью – там жалят. Коммивояжеров встречают вежливее. На юную голову лился беспрестанный поток помоев со стороны ничтожеств, которые тщились доказать, что они в тысячу раз авторитетнее и влиятельнее «какого-то там» директора «какой-то там» Третьяковки.

Больше всего Олечку страшил и раздражал Шаблинский, правая рука директора Союза художников. Сегодня любезничающий с Ольгой Борисовной «пан Шаблинский», как его прозвали за глаза, уже и позабыл свои бессердечные насмешки над безымянной девчушкой-курьером. Всякий раз, когда она приносила какие-то документы или выполняла другое поручение, Шабловскому чем-то не нравилось очередное решение ее директора. Ублюдок неизменно находил, к чему придраться и на что обидеться. С ловкостью фокусника, достающего кролика из цилиндра, отыскивал повод высказать свое недовольство по поводу якобы проявленного неуважения.

Чего такого оскорбительного мог предложить директор Третьяковки, Дементьева не представляла, в пакеты с бумагами, которые ей поручали разносить, она не заглядывала. Не без оснований Ольга считала, что спесивые чиновники от искусства, причислившие себя «к лику» творческой интеллигенции, просто любят поизгаляться над тем, кто стоит ниже по социальной лестнице, чтобы ощущать себя важными, значимыми и обладающими властью. Совсем как куры в курятнике забираются на насест повыше, чтобы гадить остальным на головы.

Ехидно сощурив левый глаз на заплывшей роже, Шаблинский тем самым придавал себе вид, будто раскусил мнимое коварство Дементьевой, которая-де намеренно приперлась к нему в юдоль Союза художников, дабы вместе со своим директором проявить к нему, к самому пану Шаблинскому, непочтительность. Вел себя так, словно Ольга лично пыталась его чем-то оскорбить или как-то обмануть, – словом, мелкий трус высказал все те гадости, которые не посмел бы высказать в глаза директору самого знаменитого музея Москвы.

Хуже всего Ольге пришлось в промозглый октябрьский день, когда она застала Шаблинского нетрезвым. Тошнотворно воняя, жирный боров заорал на нее как умалишенный: «Думаешь, если ты из Третьяковки, то можешь передо мной нос задирать? Я тебя проучу, соплячка!» – и принялся швырять в нее разные вещи. Девушка металась из угла в угол, уворачиваясь от летящих в нее папок, степлеров, стаканов. Каким-то чудом непослушные ноги вынесли Дементьеву из офиса Шаблинского на свежий воздух и только на улице, где-то рядом со станцией метро, размякли. Под осуждающие взгляды прохожих растрепанная, в измятой одежде Ольга, словно студентка с лихой попойки, рухнула в газон на сырые листья и зашлась в рыданиях.

– Мерзкий пузырь! И таких пузырей – легион! Как вспомнишь, через что пришлось пройти, колотит всю… – Ее действительно трясло, тонкие пальцы побелели и сжались в кулачки, в глазах полыхали протуберанцы ярости. – Ненавижу! Ненавижу людей! Всех ненавижу! – шипела она.

Гуров ожидал, что она сорвется на крик, закатит истерику. Но нет, даже сейчас, во время этой вспышки, женщине удавалось сохранять холодный контроль над собой: никаких других звуков, кроме злобного шипения, не вырывалось из ее рта.

– А сегодня эти подонки целуют мне ручку на банкетах, – распаляясь, продолжала Дементьева. – Они забыли про ту девочку Олю, о которую вытирали ноги из-за плохого настроения. Как не забыть, когда перед глазами прошла бесконечная череда несчастных девочек и мальчиков, издеваясь над которыми эти уроды компенсировали свои комплексы! Да, сейчас я в таком положении, что ненавидеть меня приходится тихо, за глаза, а в лицо мне нужно улыбаться во все тридцать два зуба. А я хочу подняться еще выше, хочу, чтобы передо мной лебезили, чтобы пресмыкались. Чтобы каждая ужалившая меня рептилия сегодня ползала на брюхе, стоит мне приказать. Хочу, чтобы они целовали подошвы моих туфель и слизали все то дерьмо, которое налипло мне на обувь за последние двадцать лет!

Погода за окном разгулялась окончательно, высоко поднявшееся солнце начало припекать, о холодном ветре, хозяйничавшем в утренние часы на московских улицах, ничего не напоминало. Благодаря акриловым экранам и удачной планировке ширм и перегородок прямой солнечный свет не вредил холстам, но при этом медовое тепло заливало помещение. Снаружи доносилось неугомонное чириканье птиц, создавая разительный контраст с висевшей в воздухе портретного зала напряженностью.

Насыщенная злостью исповедь объясняла не только мотивацию Ольги, но и многие другие особенности ее поведения. Например, пресловутое либидо доминанди и нетерпимость к тем, у кого это либидо отсутствовало. В первую очередь к мужчинам без лидерских качеств.

– Мне искренне жаль, что на вашу долю выпали такие испытания, – отозвался Лев Иванович. – Но миллионы людей проходят через несравнимо большие мучения и унижения, не озлобляясь, не ища мести. И уж тем более не верят, будто все вокруг подонки.

Он понимал, что увещевания и чтение нотаций не помогут, и не ошибся. Ольга не собиралась сдаваться и менять точку зрения, выработанную годами. Набычившись, Дементьева выдала отповедь:

– А я другая, я с тех пор по умолчанию считаю всех вокруг подонками. Человеку нужно доказать, что он достоин моего уважения, достоин хорошего отношения с моей стороны. И поверьте, до сих пор доказать это удавалось лишь немногим. Здешнее руководство не в их числе, в первую очередь Черепенников. Вареный студень, он даже внешне похож на Шаблинского! А что вас так удивляет, скажите на милость? – внезапно набросилась она на Гурова. – Вы там в полиции или в угрозыске, не важно, в органах, одним словом, ведете себя в точности так же.

– О чем вы?

– Для вас каждый – это подозреваемый. Человеку приходится наизнанку вывернуться, чтобы доказать в ваших глазах свою невиновность. Это ваш подход, принцип вашей работы. Разве нет? Скажете, я не права?

Он промолчал.

– Черт возьми! Да вы-то сами подозревали всех и каждого в убийстве Святского! Не держите меня за дурочку с переулочка! Сразу же было ясно, что стрелок никуда не убежал, находился здесь, среди нас, и у ваших допросов стояла одна цель – вычислить его. Я молчала только по простой причине – не хотела поднимать волну, иначе эти дегенераты здесь устроили бы концерт. В моей галерее! Распсиховались бы и повредили картины, чего доброго! Только не в мою смену, пирожок мой сладенький! – И она, состроив хитрую мину, погрозила худым пальчиком перед носом Гурова.

Ее дыхание участилось, черты лица огрубели. От привлекательности не осталось ни следа. Все ее тело словно преобразилось, стало видно, что оно состоит сплошь из острых углов: острый нос на остром лице, острые локти, острые пики пальцев, острые ключицы, выпирающие из-под блузки, острые коленки, острые кости щиколоток. Чувствовалось, что женщина давно мечтала высказаться, произнести эти слова, заявить во всеуслышание о своей неукротимой ненависти. Или обиде. Обиде, которая не находит утешения и успокоения.

– Получается, Алекс тоже недотягивает до ваших высоких стандартов? – Гуров не скрывал раздражения. – Странно, мне он показался отборным экземпляром. Прямо-таки воплощение успеха во всех сферах: в бизнесе, спорте, семейной жизни. Зачем подставлять его?

Коварный вопрос больно ударил женщину, она смутилась. Ольга уважала бородача, полковник знал это, хотя намеренно подбирал слова пожестче, чтобы заставить ее задуматься над своим поведением.

– Поймите правильно, – запинаясь и облизываясь, проговорила Дементьева, – Алекс мне весьма симпатичен, но ситуация вынудила меня принять меры. Мне требовалось отвести от себя подозрение.

– Каким образом?

Молчание. Гуров пошел по другому пути.

– Вы спрашивали, кто совершил убийство Святского. Это женщина по имени Аэлита Торис.

Из-за частого моргания ее взгляд сделался еще более недоуменным и смущенным.

– Кто она? Испанка, португалка? – вытянулась в струнку Дементьева, которую удалось заинтриговать этой информацией. – Хотя скорее уж эстонка, причем родители явно обожали Алексея Толстого.

– Нет, не угадали, – ответил Лев Иванович. – Это псевдоним. Составлен из двух имен литературных персонажей. Первый, как вы верно угадали, – Аэлита, героиня одноименного романа Алексея Толстого. Второй персонаж – Дея Торис из цикла произведений Эдгара Берроуза. Объединяет книги жанр и тематика, это фантастические произведения. Настоящая фамилия Аэлиты – Ефимова.

Подняв глаза к потолку, Ольга быстро просканировала свою память, но никаких совпадений не нашла, о чем сразу же сообщила:

– Я ее не знаю.

– Вы – нет. Зато Олег Тимофеевич знал очень хорошо, впрочем, заочно. До сегодняшнего утра они общались лишь по телефону, и она была неплохо посвящена в его исследование смерти Ван Гога.

– Так вот чем занимался карточный шулер! – протянула Дементьева, довольно улыбаясь. – Что-то подобное я подозревала. И что удалось откопать упрямцу? Какие-то письма? Стоп-стоп, не говорите! – Она подняла указательный палец и напряглась, интрига захватила ее, вернув прежнюю подвижность и энергичность. – Я хочу угадать сама… Неужели предсмертная записка Ван Гога? Та самая, которую никто не видел, но о которой многие грезили?

– Увы. Но находка Святского тоже недурна, – заверил Гуров и, выждав небольшую паузу, торжественно объявил: – Револьвер, из которого Ван Гог был убит.

Градус интереса удалось повысить, Ольгины глаза плотоядно сверкнули, немало порадовав Гурова. Общение с апатичными подозреваемыми подобно пытке, поэтому смена настроения повеселевшей и взбодрившейся Дементьевой внушала полковнику оптимизм. Кроме того, Лев Иванович по-прежнему симпатизировал ей, кстати, сейчас даже больше прежнего, поскольку выяснил истоки ее жестокости и холодности. Махровой рецидивисткой мелкая преступница не успела стать, пускай и шла в этом направлении прямой магистралью, никуда не сворачивая. Шантаж, на который решилась менеджер, не был связан с угрозами жизни и здоровью, не порочил чьего-то доброго имени, а сводился всего лишь к офисным интригам. В результате Ольгиной подковерной возни никого даже не уволили бы, кроме Калинко, но тот получил поделом.

– Дери его черти! Жаль, я не увижу финала этой истории.

Щелкнув пальцами от восторга, женщина блаженно прикрыла глаза, а затем вопросительно покосилась из-под ресниц. Дружественные и отчасти игривые интонации в голосе Гурова не скрылись от ее внимания, она прочитала взгляд собеседника.

– Если я обещаю впредь вести себя тихо, остаться на своей должности и никого не шантажировать, – лукаво начала Ольга, – вы могли бы сделать вид, что не в курсе моего маленького проступка?

– Нет, конечно. Ваш проступок не маленький, – вздохнул он. – Разве вы сможете работать в «Пост-Москве» после всего, что совершили? Серьезно? Неужели думаете, что никто ни о чем не догадается со временем?

Рассуждать о долге и чести мундира полковник не стал, посчитав бесполезным объяснять Дементьевой, что не вправе солгать ради нее. Не стал говорить и о том, что его симпатия к ней не настолько велика, чтобы закрыть глаза на грубое нарушение закона. Гуров изложил свое видение ситуации максимально понятными для Ольги доводами.

Женщина слегка прикусила кончик языка и пожала плечами.

– Попытка не пытка, – ответила она и уселась поудобнее, положив ногу на ногу и приняв расслабленную позу. – В любом случае вы мне так же приятны, как и я вам. Благодарю, что сказали правду. Похоже, и мне придется обнажить душу.

Одну за другой Ольга рассказала подробности грязной истории. Перебирая документацию в офисе, Дементьева заметила, что одна из заявок на экспертизу не оформлена в ведомости и не сопровождается чеком и актом выполненных работ. Дотошный менеджер отыскала клиента и поинтересовалась, получил ли он услуги галереи по своей заявке, доволен ли обслуживанием. Клиент кинулся заверять, что сервисом вполне удовлетворен, но при этом юлил и темнил. Дементьева проверила безукоризненно заполненный акт выполненных работ и сняла с него копию. Несмотря на правильность в оформлении документа, поведение клиента заставило ее засомневаться. Далее выяснилось, что клиент не получал чек и не может показать платеж по оказанным услугам, хотя требовалось всего-то заглянуть в банковское приложение на смартфоне.

Ольга не стала наседать на мелкого мошенника, понимая, что неэтичное поведение Калинко давало ей в руки превосходный инструмент воздействия на руководство галереи. «Лови момент! Carpe diem!» Сопротивляться искушению не хватило сил. Рискуя потерять самое ценное – безупречную репутацию профессионала, – Дементьева в тот же день распечатала письмо с угрозой разоблачения.

– У меня к вам последний вопрос, Ольга Борисовна. Что вы знаете о воздуховоде в мужском туалете?

– Простите? – Ее ресницы вновь изобразили порхающую бабочку. – Может, я и не кристально чистый человек, но я не хожу по мужским уборным.

– Что вы! Ничего подобного и в мыслях не держал. Вы менеджер и работаете в одном кабинете с бухгалтером. Вам или бухгалтеру могли жаловаться на поломку вентиляции, возможно, приносили смету на ее ремонт.

– Она сломалась? Впервые слышу, – забеспокоилась Дементьева. – Засорилась? Проржавела?

– Отстает решетка.

Оставаясь ответственным менеджером после всего случившегося, включая шантаж, Ольга что-то обеспокоенно затрещала, но Гуров не особенно вникал в ее слова. Он понял, что до сегодняшнего дня решетка, скорее всего, держалась надежно. Уборные здесь в безупречном состоянии и сами напоминают произведения искусства, так что повреждение вентиляции заметили и устранили бы довольно быстро, в течение суток. В этом Гуров успел убедиться во время переговоров с Ольгой через дверь кабинки.

Наблюдения в дамской комнате наводили на некоторые размышления. Во время допроса Павла прозвучала крайне важная информация, которой Гуров в тот момент почему-то не придал значения. По-видимому, сказалась повышенная эмоциональность атмосферы, ведь полковник уличил парня в самооговоре, и этот факт затмил собой все остальные. Между тем Гордеев рассказал, что несуществующий пистолет, якобы позаимствованный у приятеля, закинул в воздуховод в мужском туалете. И дополнил свой рассказ крайне примечательными подробностями, какие не сочинишь на ходу.

Действительно ли вентиляция в туалете повреждена? А если да, то когда это случилось? Где-то в другой организации решетка могла бы разбалтываться месяцами, и никто не обратил бы внимания, а если бы и обратил, то пальцем о палец не ударил бы, чтобы позаботиться о ремонте. В «Пост-Москве» внимание уделялось и таким мелочам. Отсюда уверенность, что решетку открывали недавно, возможно, сегодня.

Свернув разговор с Дементьевой, Гуров вернулся в коридор и зашел в мужскую комнату, где принялся искать глазами вентиляцию. Так и есть! Павел ничего не выдумал: решетка, прикрывающая отверстие в воздуховод, действительно была отвинчена, держалась на одном-единственном болте, плохо прикрученном. Превосходный тайник, надо признать. Ослабив болт пальцами, Гуров отодвинул решетку вбок, вновь надел перчатку, позаимствованную из кураторской, и запустил руку внутрь.

Мужчину посетило мальчишеское волнение, в сердце зрело предвкушение открытий, как у заправского кладоискателя. Вспомнился недавний разговор с женой, когда проходили мимо площадки, где рабочие сносили ветхий деревянный сарайчик. Забавно сморщив моську, Машенька пожаловалась на «страшную вонь», а Гуров с доброй усмешкой ответил, что ничего-то девочки не смыслят в приключениях: «Это не вонь, это пьянящий аромат квеста». Запах гнилых досок тогда напомнил Льву Ивановичу далекую страну детства, в которой ты в поисках романтики бродишь по темным сырым подвалам, кишащим пауками и мокрицами, и воображаешь себя в пещере, ведущей к центру Земли. И само слово «романтика» означает для тебя пока еще не свидания под луной, а острые ощущения от покорения неведомого.

Сейчас вновь накатил азарт мальчишки, грезящего о путешествии на остров сокровищ. Что сокрыто в темноте загадочного тайника? Кто этот тайник соорудил и для чего?

В «Пост-Москве» Льва Ивановича восхищало первоклассное создание аутентичной обстановки для экспонирования картин, максимально атмосферной, погружавшей зрителя в тот мир, в котором рождались произведения искусства. Например, дизайн главного зала, отведенного под таитянскую живопись Гогена, воспроизводил полинезийскую тематику. Дизайн зала, посвященного творчеству группы «Наби», показывал парижские интерьеры 1900 года. В том числе в уголке поставили старинный сервировочный столик, со столь же старыми скатертью и посудой, словно сошедший с полотен Эдуара Вюйара, одного из набидов.

Бросаются в глаза чайные ложечки. Подобного набора не купишь на маркетплейсе в сезон распродаж. Редкие, антикварные вещицы, впечатляющие изяществом, изготовлены из серебра. Такие ложечки нетрудно стащить, чтобы спрятать в вентиляции, а затем спустя какое-то время забрать.

И не только ложечки, в галерее уйма мелких ценных вещиц, не закрытых стеклом, которые от публики отгорожены незатейливыми бархатными канатиками. Конечно, ложки и прочие ценные штучки лежат под всевидящим оком видеокамеры. Но при желании камеру несложно обмануть.

Например, когда мимо проходят два человека и один заслоняет собой другого, а второй производит подмену: вместо антикварных серебряных ложек кладет обычные. О да, трюк требует феноменальной ловкости, зато результат – невозможность вычислить преступника. Подмена обнаружится спустя недели, а то и месяцы. В какой день она совершена? Кто и когда вынес ложки? Установить нереально.

Схема, надо заметить, эффективная, хотя и самая заурядная, многие воры действуют таким образом. Примерно по той же схеме работал и похититель нагана, только он не воспользовался вентиляцией в качестве временного хранилища. Не исключено, что планировал воспользоваться, но не смог, потому что в туалете в это время находился Гордеев, отчего пришлось затолкать револьвер за пожарный рукав.

Кто же открутил болты и подготовил вентиляцию? Похититель оружия, убивший Святского, или обычный музейный вор, позарившийся на серебряные ложечки?

Из упрямства полковник запустил руку в тесный, узкий воздуховод довольно-таки глубоко, почти по локоть. Ничего! Романтика пещеры Аладдина мухой испарилась. Гуров трижды обругал свою детскую жажду приключений маленьким язычком, хотя понимал, что проверить схрон в любом случае было необходимо. «Ладно, пусть тайник сейчас пуст, но он здесь сооружен неспроста, – увещевал себя Лев Иванович. – Непременно надо поговорить с Павлом и выяснить, что он видел».

…Павел вместе с Алексом находились в зале набидов. Том самом, с серебряными ложечками и полотнами Вюйара. Заметив приближение полковника, парень напрягся и заерзал на месте.

– Есть у меня еще несколько вопросов, Гордеев, – объявил Гуров.

Беспомощно оглянувшись на Алекса, несостоявшийся художник вяло запротестовал:

– Зачем? О чем еще? Я все сказал.

– О вентиляции.

– Это не я ее открыл! – поспешно выпалил Павел.

– Я верю. Вы проверяли, что там внутри?

– А там что-то было? – удивился он. – Я не знал. Даже не подумал бы.

Эмоции вполне искренние. Похоже, период бравады и безудержного вранья для Гордеева закончился.

– Нет, там ничего не было, – разочаровал парня Гуров и продолжил засыпать его вопросами: – Что-нибудь произошло экстраординарное, пока вы находились в туалете? Заходил кто-то необычный? Вообще были какие-то посетители?

– Не-а, совсем никого. Помню, я еще такой довольный сидел, а то вечно сортир переполнен, кабинку не дождешься. А уж какую «атмосферу» создадут! И тут нате вам – весь нужник в моем полном распоряжении. Никто не гадит, не торопит, все толчки свободны.

На месте Павла любой был бы доволен, но вот на месте полковника радоваться не приходилось. Вентиляция, открытая в день преступления, – весомая зацепка, которая подтверждала наличие умысла и могла привести к раскрытию неизвестных доселе элементов плана, построенного преступником. Плана, сорванного Павлом, который так не вовремя засел в мужской комнате.

– Хотя было кое-что, – без особой уверенности произнес Павел. – Но это случилось до того, как я вошел в сортир.

– Не важно. Рассказывайте! – Гуров весь превратился в слух.

– Открываю я туда дверь… то есть дверь в туалет… а эта мне навстречу выскакивает и такая: «Ой, простите, ошиблась!» А потом бегом в женский. Вот и все.

«“Эта”! Блестящее описание! У него что, язык отвалится, если сразу назовет имя?»

– Кто? О ком вы говорите?

– Училка.

Тайник соорудила женщина, которая первой выбыла из списка подозреваемых и у которой имелось блестящее алиби на момент выстрела. Может быть, слишком блестящее? Невиновный редко обладает идеальным алиби.

– Павловская? – машинально переспросил Гуров, хоть и понимал, что выглядит глупо: других учительниц в здании «Пост-Москвы» не было.

– Она, – подтвердил Павел.

Зачем женщине тайник в мужском туалете? Зачем вообще этой безобидной с виду, почтенной даме понадобилось открывать вентиляцию? Гуров терялся в догадках.

Портретный зал наполняла идиллическая тишина. Прислонившись к оконной раме, мирно дремала Елена. Вела себя именно так, как и ожидал Гуров: ее постепенно отпускал стресс, возбужденность угасала, отчего усталость, неизбежная после перенесенной встряски, захватила власть над телом и разумом. Вообразить нельзя, насколько Рябова измотана.

Здесь же, шагах в двадцати от спящей соседки, находились Павловская с Авериной, по-прежнему босые, которые стояли друг напротив друга и синхронно выполняли загадочные пассы руками. Узнаваемые медленные, плавные движения говорили о том, что подруги занялись дыхательной гимнастикой цигун. Точнее, занялась Ирина Васильевна, а Полина подхватила, и теперь старшая выступала в роли наставницы, жестами инструктируя младшую. Обе не проронили ни звука, оберегая сон Рябовой, но с появлением полковника Павловская нарушила молчание.

– Не трогайте ее, пусть поспит, – шепотом попросила она, заметив, как Гуров смотрит на женщину в синем платье.

– Помнится, вы говорили, что немного знакомы с ее книгами.

– Верно, – закивала Павловская.

Предоставив увлеченную цигуном Полину самой себе, учительница отложила гимнастику, чтобы не запыхаться, и села на скамью.

– Знаете, что странно? – Полковник подсел рядом и доверительно подался вперед. – Я посетил сайт Рябовой и не нашел на нем упоминания о ее самой первой книге. Интересно, с чего вдруг такое равнодушие к «первенцу»? Я бы, наоборот, носился с первой книгой как курица с яйцом, гордился бы каждой страничкой.

– А я знаю, она мне рассказала. – Павловская сложила руки на животе, как бы даже приосанилась, и расплылась в улыбке. Учительницу распирало от гордости, что она посвящена в секрет писательницы. – Видите ли, я тоже много раз заходила к ней на сайт и тоже удивлялась, что о ее первой книжке там ни слова ни полслова. И вот сегодня я набралась смелости и спросила у Леночки, с чего вдруг такое равнодушие.

– Надеюсь, Елена Владимировна не обидится, если вы передадите ее ответ мне? – Гуров деликатно подталкивал Ирину Васильевну к откровенности.

– Уверена, ничего плохого в том нет. Хотя вам лучше не упоминать об этом в разговоре с ней. Дело в том, что Леночка просто-напросто стыдится своей первой книги, считает ее неудачной.

– Неужели? Но вы-то восхищались!

– Искренне восхищалась, – подтвердила учительница. – На мой вкус, книга великолепна. Видите ли, Леночка выросла как писатель, поднялась в своем мастерстве, поэтому излишне критично расценивает свои ранние публикации. В «Неземной живописи», с ее слов, мало фактов, зато сплошь абсурдные необоснованные гипотезы, много эмоций и много «воды».

– Сурово, скажу я, – удивленно покачал головой Гуров. – Она крайне требовательна к себе.

– Чрезмерно! – поддакнула Ирина Васильевна. – Знала таких ребят в школе, с ними очень трудно работать. Перфекционизм доводит их до нервного срыва.

Жестом Павловская попросила полковника задержаться и, достав смартфон, принялась искать в коллекции изображений. Поразительно, как ее телефону хватало памяти хранить столько фотографий и скачанных из интернета картинок. Среди них, естественно, нашлась и парочка снимков раскрытой «Неземной живописи». На страницах размещались репродукции картин Андрея Соколова, Бориса Серебровского и других художников. Попавший в кадр колонтитул оповестил, что глава шестая называется «Марс в иллюстрациях и на холстах».

Пока Гуров разглядывал картинки, Павловская приняла сосредоточенное выражение и осторожно осведомилась:

– С Ольгой Борисовной все в порядке?

– Нет, не в порядке, но ей уже лучше, – честно ответил Гуров.

– Как вы думаете, почему было совершено это преступление?

Не хочется верить, что она каким-то образом вовлечена в убийство художника, но учительницу действительно что-то беспокоило.

– Пока рано делать выводы, – ушел от прямого ответа полковник. – У меня есть несколько версий, но я не вправе поделиться ими, вы же понимаете.

– Я понимаю, но мне хотелось узнать только, это корысть или нечто более глубокое. Знаете, как у Достоевского. Вечный, жестокий вопрос: «Тварь я дрожащая или право имею?»

– Горький переформулировал этот вопрос удачнее: «Чив я или не чив?», – пошутил Гуров, возможно, неуместно.

Какое-то время печаль не покидала ее лица, но затем в глазах мелькнула искорка. Женщина поняла, что Гуров говорит о сказке про хвастливого воробышка, по вине которого мама-воробьиха осталась без хвоста. Широкое, доброе лицо Павловской разгладилось и расплылось в улыбке. Ирина Васильевна беззвучно рассмеялась, тряся телесами.

– Простите! Грешно так смеяться, когда рядом покойник, – оправдывалась она, – но вы удивительно приятный собеседник. Умеете поддержать, когда человеку плохо и тоскливо.

– Вам нельзя тосковать, – с шутливой строгостью запретил полковник. – Вы здесь очаг бодрости и хорошего настроения, от вас заряжаются позитивом Аверина и Рябова.

Ирина Васильевна, польщенная, опять затряслась и клятвенно пообещала «сохранить заряд веселья». Глядя на нее, добродушную, задорную, преисполненную оптимизма, Лев Иванович думал, как изменилась бы ее жизнь, если бы она познакомилась со Святским. Они двое, учительница и художник, во многом идеально подходили друг другу. Не только по возрасту, не только по пылкому, ненасытному интересу к живописи, но и по характеру. По крайней мере так казалось со стороны. С Ириной Олег избавился бы от своей зависимости от Ольги Дементьевой, освободился бы из плена наваждения. Какая несказанная благодать, когда находят друг друга родственные души!

Усилием воли Гуров отогнал от себя пустые фантазии и сосредоточился на расследовании. Сейчас, когда разговор максимально откровенный и дружеский, наилучшее время задать вопрос о вентиляции.

– Одного не могу понять, Ирина Васильевна, – начал он, продолжая улыбаться, – зачем вам понадобилось повредить воздуховод в уборной, да еще и в мужской. Объясните мне!

В галерее появилась статуя прелестной нимфы: от услышанного Полина остолбенела, застыв с возведенными над головой руками. Образ степенной дамы, ломающей вентиляцию в мужском туалете, выходил за границы воображения Авериной.

– Тетя Ира? – выдохнула наконец девушка.

– Простите, пожалуйста, – робко пошевелила губами Павловская, извиняясь перед оперативником и новой подругой одновременно. – Я уплачу штраф за порчу имущества, вы не сомневайтесь.

– Зачем, Ирина Васильевна? – мягко спросил Гуров.

Она спрятала глаза и, казалось, не к месту полюбопытствовала:

– Вы ведь женаты? Я вижу у вас кольцо.

– Женат.

– Вы счастливы?

В облике Павловской не читалось вины человека, совершившего жестокое убийство, поэтому, вглядываясь в ее глаза, Лев Иванович внезапно испытал острое желание сказать напрямую.

– Счастлив уже много лет. Мария – поток чистой энергии, который омывает меня от скверны, освежает, позволяет мне мыслить, чувствовать и дышать. Извините, мои слова звучат как хвастовство. Наверное, нельзя так хвалиться своим везением, которое выпадает немногим, но я очень сильно люблю жену.

– Рада за вас. Завидую, конечно, но белой завистью, прошу мне поверить, – отозвалась Павловская, сглотнув подступивший к горлу комок. – Везение и взаправду удивительное, мне так не повезло. Я не знала мужской любви.

– У тебя что, никогда «этого» не было? – озадаченно перебила ее Полина, подсаживаясь рядом.

Ирина Васильевна ласково провела кончиками пальцев по лицу девушки, улыбнувшись ее недалекости.

– Было, родная. Но «это» – еще не любовь, – слегка назидательно поправила она. – Уж ты-то должна понимать. Только не надо меня жалеть, я сама виновата. Счастья меня лишил не злой рок, а собственная подлость… – Женщина куда-то улетела мыслями, затем процитировала Пушкина: – «Онегин, я тогда моложе, я лучше, кажется, была». Блаженны те, кто в юные годы был лучше, чем в зрелые. Я же в молодости была мерзавкой.

– Да ладно тебе! – возмутилась Аверина, не поверив самокритике, но Гуров жестом велел девушке молчать. Пусть выговорится Павловская.

Студентку географического факультета Ирку, девчонку бойкую и смешливую, окружала тьма подружек, но лучшая, закадычная и преданная – такая была только одна, звали ее Светка Хабакова. С такой не страшно отправиться в поход в горы. Такой можно дать денег в долг, не опасаясь, что не вернет. Ей легко доверить секрет, потому что подруга никогда и никому не разболтает. Ирке подруга тоже доверяла безоглядно, и, как выяснилось, зря. Знакомить со своим парнем Павловскую точно не стоило.

Впрочем, теперь, по прошествии многих лет, ясно, что Лешенька рано или поздно бросил бы Светку, убежав к другой, вот только пусть бы этой другой оказалась совершенно незнакомая девчонка, а не лучшая подруга.

Лешенька принадлежал к породе неукротимых кобелей. Пышногрудая озорница Ирка пришлась ему по вкусу. Интрига закрутилась вполне невинно. Сначала купил пирожные на двоих – на Светку и ее подружку. Затем просто подвез на машине пару раз. А что такого? Свои же люди! Потом «свои люди» как бы случайно пересеклись в гипермаркете и провели вместе час, делая покупки и болтая о том о сем. Затем встречи стали регулярными, с угощениями и милыми подарками, с комплиментами, совсем как маленькие свидания, причем совершались неизменно втайне от Хабаковой. Преподносилось это в форме розыгрыша: «Помоги мне выбрать для Светлячка подарок, только ей ни гугу!» или «А давай Светлячку не скажем, где мы были? Потом классный сюрприз получится».

Найти себе оправдание – дело нехитрое. «Я же не в ресторан с ним пошла, а просто посидела в кафетерии», – внушала себе Ирка.

С какого-то момента никаких увещеваний не понадобилось. Ирке понравилась опасная игра в секреты от лучшей подруги. Понравилось утаивать и лгать, наслаждаясь вниманием Лешеньки. Ведь он почти на десять лет старше, такой веселый и щедрый, всегда изобретателен, когда надо найти отличный способ провести время. Так продолжалось две недели, пока Ирка не поцеловала Лешеньку. Первая. Не дожидаясь активных действий с его стороны.

Игра перешла на новый уровень, с настоящими свиданиями. Цветы, вино и жаркий секс в съемных квартирах. А еще обмен записочками в разных потайных местах, чтобы добавить остроты и заодно повеселиться над Светкиной доверчивостью. Как здорово, что подруга ни о чем не подозревает! Не довольствуясь масштабами обмана, Лешка предложил особый «поцелуй дружбы»: в тех случаях, когда все трое собирались на посиделки в кафе, Ирка по особому знаку любовника целовала Светку в одну щеку, а он одновременно в другую. Светлана обожала этот синхронный поцелуй, она сияла от удовольствия, считая себя окруженной горячо любящими ее людьми. Ирка тоже получала удовольствие от «поцелуя дружбы», радуясь удачному распределению ролей: она – обманщица, а подруга – обманутая.

Завершилась низость тем, что Ирка устала делить Лешеньку, захотев заполучить его целиком, и поставила Светку перед фактом. Бросить подругу к тому времени не составило труда, разрыву ничто не препятствовало, скорее, напротив, Хабакова олицетворяла собой барьер на пути Ирины к союзу с любимым мужчиной.

Добытое путем обмана счастье продлилось, само собой, недолго. Спустя пять месяцев унылой совместной жизни Лешенька испарился, определенно подыскав себе новую восхищенную поклонницу. Ирина не удержала добычу и лишилась подруги, оставшись одна. По-настоящему одна: чувство стыда и боль утраты слились в крепчайшую кислотную смесь, которая выжгла в мозгу и сердце женщины незаживающую рану. Других мужчин и подруг Ирина Васильевна так и не завела, предпочитая сохранять дистанцию между собой и людьми. Только в общении с учениками Павловская чувствовала себя комфортно.

Память перенесла полковника в «таитянский» зал. Полотно, перед которым как вкопанная сидела учительница в момент выстрела, Гоген написал в 1892 году. Сюжет картины сам художник описал так: «На берегу две сестры – они только что искупались, и теперь их тела раскинулись на траве в непринужденных сладострастных позах – беседуют о любви вчерашней и той, что придет завтра. Одно воспоминание вызывает раздоры: “Как? Ты ревнуешь!”» Сестры, не поделившие парня, напоминают Павловской об утраченной идиллии двух закадычных подружек, пробуждая терзания совести.

– Мои слова покажутся вам суеверным бредом, но все плохое, что случилось со мной впоследствии, – это наказание за совершенную подлость по отношению к подруге, – завершила рассказ Ирина Васильевна. – Вас интересует вентиляция?

– Да.

– Тридцать лет назад, когда еще не существовало «Пост-Москвы», здесь, в этом здании, работала выставка-ярмарка гардин и штор. Почему-то нам троим нравилось сюда захаживать. Здесь мы с Лешенькой тоже обменивались тайными записочками через вентиляцию в туалете. Разумеется, в мужском. Если бы Леша зашел в женский и его там застали, то случился бы скандал. А глупенькая девушка, пойманная в мужском туалете, всегда может извиниться и сказать: «Я случайно», и ей это сойдет с рук.

– Так вы старую записку искали? – выпучила глаза Полина, которой надоело сидеть молча.

– Вдруг накатили воспоминания и захотелось проверить. А что, если там до сих пор ждет меня послание от Лешеньки? Но открыть решетку я не успела, только отвинтила несколько болтов. Снаружи раздались мужские шаги, и я поспешила к выходу. Столкнулась с Павлом, но он ничего не заподозрил, поверил, что я ошиблась дверью.

– Там было пусто, – грустно оповестил Гуров. – Я проверял.

Глава 9

Изначально ход мыслей полковника принял неверное направление. С верного курса сбивала неудачная попытка выкрасть револьвер из купе в среду, что создавало иллюзию, будто все последующие действия преступника столь же тщательно спланированы, в том числе убийство Святского тоже задумывалось изначально.

Теперь же, после объяснения загадки воздуховода, настало время отрезать «бритвой Оккама» все сомнительные, вымученные гипотезы, оставив предельно простое объяснение. Похититель никого не хотел убивать. Возможно, и кражи не планировал, намереваясь лишь прокрасться в кураторскую и подсмотреть, не там ли держит оружие Святский.

Кто убийца? Теперь Гуров знал наверняка. Своим шумным «побегом» в туалет Ольга Дементьева не только освободила себя от подозрений, но и указала, кто совершил убийство и как изобличить преступника.

– Ничесе, картина Репина «Приплыли»! – прокомментировала рассказ Павловской Аверина, выведя полковника из состояния задумчивости.

– Смотрю, благодаря вам у Полины проснулся интерес к живописи, – полушутливо заметил Гуров. – А то поначалу она считала, что здесь одни каля-маля выставлены. Это ее слова.

– Хватит уже! – надулась девушка. – Кстати, тетя Ира тоже считает некоторые картины мазней, сама призналась, я за язык не тянула.

– Считаю кое-что из так называемого авангарда, – пояснила Павловская. – Боюсь, для меня после Сезанна развитие живописи остановилось.

– А как же Матисс, Пикассо и другие?

– Пикассо, Матисс, Кандинский, Малевич – все они великие творцы, потому что экспериментировали, искали новизну. Оттого их картины странные, малопонятные или вовсе не понятные и вызывающие. Сами творцы не всегда понимали, куда ведет их эксперимент и чем он закончится. Я же не люблю нынешних эпигонов. Они просто ужасны!

– Что так? – полюбопытствовал Гуров.

– Во-первых, как можно называть «современным» искусство, которому сто двадцать лет в обед? Это же вздор. Во-вторых, сколько можно экспериментировать, повторяя одно и то же? Ранние авангардисты показали себя отважными первопроходцами. Их сегодняшние преемники – бездарные пачкуны. Как поломанный черно-белый ксерокс, вкривь и вкось воспроизводят многотысячным тиражом все то, что уже опробовали и проверили великие. Никакой новизны! Только плевок в лицо обществу и жажда больших и быстрых денег за свою мазню. А еще ультимативное требование, чтобы все вокруг этой мазней восхищались. Кто не восхищается, тот глуп, видите ли.

– Совсем как в сказке Андерсена «Новое платье короля», – усмехнулся полковник, разводя руками. – Кто не видит несуществующего наряда, тот, дескать, безнадежный болван.

До сегодняшнего дня Гурову не приходилось задумываться о таких материях, но размышления Павловской показались весьма интересными. Очень своеобразный взгляд на «современное» искусство. Отчасти Лев Иванович эту экстравагантную даму поддерживает, поскольку с некоторыми ее претензиями согласен. И уж точно согласен с тем, исходя из профессионального опыта, что некоторые «живописцы» – обычные алчные хищники, пачкающие холст ради наживы и не помышляющие о служении музам. И уж тем более о служении людям.

Примечательно, что убийцей двигала отнюдь не алчность, он не испытывал желания продать револьвер за бешеные деньги.

Пространство галереи наполнил долгожданный звук – загудел механизм системы безопасности. Ремонтная бригада делает пробный запуск, пытаясь поднять решетки на окнах. Если получится без проблем, тогда откроют и решетку на входе. Полуторачасовой плен закончится.

Лев Иванович поднялся и, подойдя к спящей Рябовой, слегка коснулся ее плеча.

– Елена Владимировна! – негромко позвал он.

Она открыла глаза и удивленно заморгала, недоумевая, как смогла заснуть посреди всей этой неразберихи.

– Пожалуйста, проснитесь. Мне нужно сделать важное объявление.

Не произнеся ни слова, она села поудобнее и поправила платье. Гуров собрал в зале остальных «пленников».

– Как вы слышите, рабочие начали поднимать решетки…

Люди отреагировали громким воодушевлением.

– Должен предупредить, что вам предстоит пройти пороховой тест, прежде чем вас отпустят домой, – невозмутимо продолжал Гуров, перекрывая голосом радостные восклицания. – Это формальность, но формальность обязательная в случае стрельбы. Просто один из криминалистов проверит наличие следов пороха у вас на ладонях.

– Какой в этом смысл? – озадаченно спросил Алекс. – Но мы же в туалет ходили, мыли руки. Если бы стрелявший был среди нас, у него никаких следов на пальцах не осталось бы.

– В оружии, из которого произведен выстрел, использовался черный порох. – Полковник отчасти говорил правду, отчасти выдумывал. – Его частички полностью смываются только бытовой химией, знаете, чем-то вроде хлорки. Так как вы хлоркой не пользовались, инструкция требует провести тест. Не волнуйтесь, это недолго и небольно.

Вместе с остальными Гуров вышел в фойе посмотреть на подъем решеток, но надолго не задержался, сославшись на необходимость вернуться в кабинет кураторов. На самом деле Лев Иванович держал путь в другое ответвление Т-образного коридора.

Сделанное полковником объявление было ловушкой. Убийца наверняка попытается обработать руки хлоркой из кладовки уборщицы. Не слишком-то хитрая уловка, Ольга Дементьева бы по здравом размышлении на нее не купилась. Однако преступник – не Дементьева, и его нервы сейчас на пределе. Этот человек жутко устал нести непосильное бремя и поэтому плохо соображает.

Вход в мужской туалет. Дверь надо оставить чуть приоткрытой, чтобы следить за уборной напротив. Ожидание не отнимет много времени, потому что убийца торопится. Ушей Гурова достиг едва различимый шелест быстро шагающих балеток. Затем легкое звяканье из кладовки, где хранятся моющие средства. Преступник – а точнее, преступница – берет хлорку. Бесшумно открылась и закрылась дверь в дамскую комнату.

Досчитав до пяти, Гуров стремительно прошел из двери в дверь. С женских рук в каменную раковину стекала густая пенистая жидкость с сильным запахом. Сцепив пальцы, они замерли, словно не желали повиноваться хозяйке. Казалось, замерла не только женщина, но и само время, лишь продолжала с шумом литься из крана вода.

Взгляд расширенных глаз нервно ощупывал лицо полковника.

– Про удаление пороха хлоркой я придумал, чтобы вы себя выдали, – признался Гуров. – На самом деле обычной воды с мылом достаточно. Но материальные улики против вас все равно имеются. Следы черного пороха обязательно обнаружатся на рукавах платья. А есть еще и другой рукав – пожарный. Пускай револьвер вы протерли, но отпечатки пальцев с рукава вряд ли успели стереть. Да и вряд ли даже подумали об этом.

Покрытые хлорной пеной руки пробила дрожь, они медленно опустились под струю воды. Один из рукавов сполз вниз, и синяя ткань моментально намокла…

– Так глупо, – проронила Елена. – Все еще пытаюсь уйти от наказания, будто это возможно. – Она опустила голову, но сразу же подняла ее и взволнованно заявила: – Я не хотела его убивать! Револьвер выстрелил случайно. Я и представить не могла, что он заряжен. Вы мне верите?

– Верю. Пройдемте, вы мне все подробно расскажете.

Она замялась.

– Страшно. Там люди. Что они со мной сделают?

– Ничего, Лена. Они просто будут смотреть на вас и удивляться, что такой хороший, приятный человек оказался в столь ужасной ситуации.

– Не хочу, чтобы на меня смотрели…

– Не думайте сейчас об этом.

Она смыла с рук остатки геля, источавшего хлорный запах, затем долго и усердно умывала лицо, пока оно не покраснело. Руки тряслись, и бумажное полотенце никак не хотело отрываться. Гуров помог оторвать парочку.

– Я готова. Вы не волнуйтесь, я не убегу и не запрусь в кабинке. Не хочу убегать. Да бежать-то и некуда. Знаете, я даже рада, что все закончилось и можно признаться. Но я не хочу, чтобы они меня осуждали… Вы – другое дело. Вы очень понимающий. А они… они хорошие люди и были добры ко мне, особенно Ирина. Что теперь они обо мне подумают?

Ответов у Гурова не нашлось.

– Крепитесь! Придется принять их осуждение.

На самом деле никто не обратил внимания на то, как Рябова с Гуровым прошли в пейзажный зал. Все по-прежнему толпились в фойе, наблюдая за подъемом решеток, слушая разговоры ремонтников и присматривая за окружившими здание оперативниками. Павел жался к похожему на монументальное изваяние Алексу. Нетерпеливо притопывая каблучком, Полина держалась за руки с Ириной Васильевной. Ольга одиноко стояла в отдалении, не нуждаясь в компании и смиренно размышляя, вероятно, о предстоящем аресте.

Бросив беглый взгляд в сторону фойе, Гуров слегка пожалел, что парадный вход в здание «Пост-Москвы» обращен на север и поэтому скрывался в тени, солнце не проникало через дверь. Будь расположение фасада иным, сейчас бы сквозь освобождаемые от решеток окна лился поток солнечного света, омывая и облагораживая фигуры, которые вертикально застыли у входа.

Зато окна пейзажного зала смотрели на юг, пропуская внутрь лучистое тепло, похожее на прозрачнейший поток оливкового масла. Помещение прогрелось, насытилось светом. На стенах радушно мерцали зрителям панорамы красных виноградников, горы Сент-Виктуар и обильно политых дождем хлебных полей Овера. Здесь, в окружении убаюкивающих ландшафтов, удобно и спокойно поговорить о случившемся.

Множество косвенных улик указывало на Елену Рябову изначально. Ольга мимоходом отметила, что убийце проще вернуться из коридора либо в «московский» зал, либо в зал набидов, а ведь именно там, у набидов, преступница находилась накануне выстрела, что зафиксировано видеокамерой. Затем Елена надолго исчезает с записи камер. Со слов Рябовой, она находилась у окна.

На первом же допросе она непонятно зачем сказала, что была в зале одна, как если бы пыталась объяснить отсутствие алиби, хотя на тот момент никто другой не думал, что нуждается в алиби: все верили в версию со сбежавшим вандалом.

Приплюсуем тяжелую нервную реакцию на смерть Святского, сильнейшее потрясение. Шокированная произошедшим, Елена страдала и не находила себе места, пока, вконец уставшую, ее не сморил сон. Гуров легкомысленно списал ее поведение на сверхвысокую чувствительность, тончайшее устройство психики, отреагировавшей на смерть человека столь бурно. Да, подобные люди существуют, причем в первую очередь чего-то подобного ждешь от женщины.

Далее Лев Иванович отметил, как Елена беспокоилась из-за признания Павла, отрицала его виновность, стремилась убедить Гурова, что парень этого не делал. Кто-кто, а Рябова точно знала, что гневные вопли мнимого художника – самооговор. Если бы в тот момент полковник заявил, что намерен арестовать Гордеева, то Рябова наверняка бы сломалась. Но Лев Иванович, поглощенный подозрениями в отношении Дементьевой, ничего не понял, успокоил Елену. Посчитал, что сердобольная женщина переживает за нервного юношу, подозревать которого отказывается. И писательница продолжила игру в молчанку.

После по тем же причинам Елена прибежала посмотреть, как Ольга заперлась в сортире. И вновь Рябова была готова признаться, теперь-то Гуров это прекрасно видел. Она не желала повесить свое преступление на другого. Елена не киллер, не матерый рецидивист, она не смирится с мыслью, что за нее понесет наказание невиновный. Но полковник объявил, что Дементьеву не подозревает, и необходимость в признании вновь отпала. Гурову пришлось так сказать, чтобы среди «пленников галереи» не поползли разговоры, слухи, способные спровоцировать агрессию в отношении Ольги.

Конечно, главную подсказку давала картина с мадам Жину. Прекрасная двуличная арлезианка не та, кем кажется. Елена не собиралась верить Ван Гогу, полагала, что он носил розовые очки. И как следствие предпочла работу Гогена, где Жину показана хитрой пронырой. Образ плутовки казался ближе, а романтизированный портрет кисти Винсента воспринимался как маска, под которой дамочка скрывала истинное лицо. А как иначе? Ведь Рябова сама носила маску!

Изначально две вещи смущали полковника. Во-первых, в девяти случаях из десяти убийца и жертва хорошо знают друг друга. Во-вторых, убийству всегда предшествует череда других преступлений, пусть меньшей тяжести, порой незначительных с виду проступков. Относилось ли сказанное к Елене Рябовой? Поначалу никакие факты на это не указывали, но затем стали накапливаться недвусмысленные свидетельства.

Чтобы не городить лишней лжи, Рябова призналась, что Святский отрицал самоубийство Ван Гога, чем показала свою осведомленность об исследованиях художника. Помнится, Гуров сказал: «Святскому ваша дотошность понравилась бы». Она ответила: «О да, нравилась». Никаких «бы». Это не оговорка, они с художником знали друг друга, и он высоко ценил ее как исследователя, консультировался с ней, посвятил в ход своего исследования. Делился тем, чем не делился даже с Ольгой, которую вожделел.

Знал ли он настоящее имя Рябовой? Вполне возможно, но в переписке она пользовалась вымышленным. Наверное, Елена придумала себе псевдоним Аэлиты Торис еще в ту пору, когда работала над первой своей книгой, посвященной космической живописи, где целая глава выделена под марсианскую тематику. Марс – планета, на которую два фантаста поселили Аэлиту и Дею Торис. Крячко выяснил, что владелицу псевдонима зовут Ефимовой, и это отвлекло внимание, пока Гуров не сообразил, что Рябова ранее состояла замужем, о чем обмолвилась Павловская. А значит, после развода могла сменить фамилию, в то время как телефон остался оформлен на Ефимову.

Что же касается криминального прошлого, то записей на Елену нет, но только потому, что ей удавалось до недавних пор не преступать закона в своих хитростях и уловках. Страстный коллекционер, она окружает себя антиквариатом, памятниками прошлого, жаждет иметь при себе кусочек мировой истории. Неукротимое желание обладать старинными вещами пошатнуло ее финансы, как следовало из отчета Крячко. В подробности Гуров вникать поленился, а между тем цифры весьма содержательны. Они показывают, что аукционы штрафовали Елену за нарушение правил, а магазины отказывали в кредите, поскольку Рябова пыталась мухлевать, лишь бы заполучить лоты, на которые ей не хватало средств. Вероятно, эта болезнь послужила причиной разрыва с бывшим супругом.

«Болезнь? – поймал себя на мысли Гуров. – Да, пожалуй, она больна. Но недуг не оправдывает преступления».

Сидя на пуфике, Елена чему-то улыбалась. Внезапно ее стало потряхивать от тихого смеха. Гуров испугался, что началась истерика, но нет, женщина сохраняла спокойствие и ясность рассудка. Сон определенно пошел Рябовой на пользу. Паника сошла, силы восстановились.

– Простите меня за этот смех, – извинилась Рябова, в смущении приложив ладонь к груди. – Я сама себе смешна. Мне захотелось рассказать о своем детстве. Каждый второй уголовник, наверное, рассказывает вам об обидах своего детства, которые сделали его таким, каков он есть. И вот я веду себя точно так же, намереваюсь дурачить вас еще одной байкой.

– Попробуйте рассказать, мне интересно, – заверил Лев Иванович. – Вы правы, иногда это слезливая сказка, чтобы пробудить жалость в других или, чаще всего, чтобы пожалеть себя. Но вы не производите впечатления человека такого сорта.

– У меня нет трагической и слезоточивой истории. Просто я росла очень-очень болезненным ребенком, из-за чего страдала от бедности положительных эмоций и ярких впечатлений. Не знала путешествий и активных развлечений, не умела заводить подруг и знакомиться с мальчиками. Только белые простыни и белые страницы книг. Неудивительно, что выросла я синим чулком. С грехом пополам вышла замуж, но надолго нас не хватило, он меня бросил, и его никто не осудит, включая меня в первую очередь. Я сама бы от себя сбежала. Да я и бежала, если подумать.

– Хобби стало вашим бегством? – догадался Гуров.

– Верно, – кивнула она. – Самое неприятное воспоминание детства – упущенная книга. Из-за болезни я не смогла купить желанную книгу, горько переживала из-за этого, а моя одноклассница успела купить и дразнилась, сулила дать почитать, но обманывала. Представьте только: впоследствии только так и было, из года в год: стоит положить глаз на какую-то вещь, как обязательно или что-то случается, или находится другой покупатель, или не хватает денег… Моя судьба – некупленная книга. Это нечестно! Хочу получить свое, хочу хоть раз «купить книгу», если выражаться метафорически.

– Я считал вас успешным писателем, – деликатно напомнил Лев Иванович. – Не так уж плохо сложились ваши дела, если подумать.

– Главная ложь моей жизни, – категорично отмела его предположение Елена. – Имидж модного литератора и ценителя искусства, книжные ярмарки и соцсети, буктуры и автограф-сессии – жалкая мишура, которой я пыталась унять свою неудовлетворенность. Единственное, что меня успокаивало, – редкие старинные вещи. Держать в руках историю, хранить память о людях и событиях. Мое существование бедно и убого, так пусть его украсят фрагменты чужих биографий, насыщенных славой и свершениями. Узнав про револьвер, я захотела завладеть им.

– Как Олег вышел на вас? Прочитав вашу книгу?

– Да, он нашел меня обстоятельным и серьезным исследователем. Мы вступили в переписку, он часто обращался ко мне за консультацией и делился результатами поисков.

– Вы вели переписку под псевдонимом для конспирации? – захотел уточнить Гуров, хотя предчувствовал, что получит отрицательный ответ.

– Нет, что вы! Когда-то давно, годы назад, меня околдовала тема космической живописи, тогда-то я и решила взять себе имена двух литературных персонажей, связанных с Марсом. Вы ведь знаете, кто такие Аэлита и Дея Торис?

– Знаю, – коротко ответил Лев Иванович.

Елена заулыбалась.

– Разумеется. Вы эрудированный человек, это сразу бросается в глаза. Так вот, я назвалась Аэлитой, и Святский согласился обращаться ко мне в переписке по псевдониму.

– Ваш телефонный номер зарегистрирован на Елену Владимировну Ефимову. Ваша девичья фамилия?

– Мужнина. После развода я вернула девичью, а вот переоформить телефон руки не дошли.

В проходе, ведущем в пейзажный зал, замелькали лица: Ольга, Полина, Павел… Скоро все догадаются, почему полковник уединился с писательницей и зачем опять задает ей вопросы о жертве. Но Гурова сейчас занимало другое. Необходимо узнать подробности о первой попытке выкрасть оружие – в вагоне поезда, ехавшего из Елховки. На мобильном Святского не нашлось переписки и звонков Аэлите за последнюю неделю, поэтому Лев Иванович спросил, каким образом Рябова разведала о предстоящей поездке в поселок.

– Я ему часто звонила на домашний. В том числе и тридцатого августа, в субботу. Тогда-то в разговоре с Олегом Тимофеевичем узнала о планах поездки. В тот же день купила билеты туда и обратно. Мне повезло ехать со Святским в разных вагонах, так что мы не пересекались.

– Думаете, повезло? Наверное, повезло вам тогда, когда вы ничего в купе не нашли. Это был знак остановиться.

– Не сказала бы, что вы верите в знаки. Не такой вы по природе.

– Правильно, не верю. Зато верю в здравый смысл и умение читать жизненные обстоятельства. Когда обстоятельства складываются против наших хотелок, разумно притормозить и задуматься, куда ведут меня эти хотелки.

Рябова пожала плечами и промолчала.

– Почему вы не остановились, Лена?

Вновь пожимание плечами.

– Этого не объяснить, – наконец заговорила она. – Будто я не принадлежала себе в тот момент. Цель казалась такой близкой и манила меня. Знаю, вы считаете меня неплохим человеком, и мне очень приятно это осознавать. Я не воровка и не убийца, но сегодня совершила оба преступления – и кражу и убийство. По службе вы наверняка убеждались, что хорошие люди неидеальны и часто совершают плохие поступки. Во мне словно живут две разные личности. Нет-нет, я сейчас не о шизофрении говорю, а о двойственности своего характера. О том, что я одновременно умная и глупая, добрая и злая. В древних коптских рукописях четвертого века нашей эры найден стих под названием «Гром. Совершенный ум». Временами мне представляется, что безымянная писательница сочинила эти строки для меня и про меня.

Елена закрыла глаза и процитировала по памяти:

Обычная ситуация на допросе. Гуров слышал обвиняемую, она его слышать отказывалась. Настало время задать Елене главный вопрос.

– Как я понимаю, вы хотели выкрасть револьвер не ради денег?

– Спасибо, что понимаете. Правда, я вам благодарна за понимание. Годами я грезила приобрести нечто ценное, связанное с гениальными мастерами прошлого. Спала и видела, как случайно на барахолке отыщу по дешевке полотно, эскиз, личные вещи великой исторической и культурной ценности. Тщетно. Разумеется, случайно ничего подобного найти нельзя, так везет немногим. Моих доходов хватало лишь на мелочовку, историческая ценность которой была невелика.

Гуров не прерывал признание новыми вопросами. Он на удивление ясно видел мотивы Рябовой, которая раскрывалась все больше. Разумеется, она не смогла себя контролировать, когда поняла, как легко заполучить оружие, убившее Ван Гога.

Итак, обыск купе прошел неудачно. Наверное, потому, что женщина торопилась. Тогда она выяснила расписание работы Олега в «Пост-Москве», чтобы встретиться с ним и проследить, где он держит наган. Узнав, что куратор появится в галерее в воскресенье, Елена явилась сюда с первыми экскурсантами. Кражи она не планировала, убийства – тем более, в чем нетрудно убедиться, глядя на ее наряд. Платье очень красивое и одновременно неудобное, предназначенное как раз для чинных прогулок по картинной галерее, а никак не для покушений и грабежей.

Вид револьвера, который Олег достал из сейфа и положил на стол, затмил Рябовой разум. Как на грех, Святский стоял у стола, спиной к двери, что-то записывая на бумажке, и не слышал шагов Елены. «Торопился записать то, что ему сказали по телефону, чтобы поскорее вернуться ко мне», – догадался Гуров.

Страшно подумать, какая малость определяет порой наше будущее. Стоило Елене надеть туфельки на каблуках, да еще звонко цокающих, как у Ольги, например, – и Святский бы услышал приближение Рябовой издали. И ведь для роскошного наряда подходят именно туфли на шпильках. Но нет, так уж случилось, что сегодня с утра у нее разболелись кости правой предплюсны и пришлось надеть балетки. Рябова вообще любила балетки, поэтому легко надевала их с любым нарядом. А туфли, что называется, органически не переваривала, потому что красивая модная обувь на каблуках ассоциировалась с неудачными попытками познакомиться с мужчинами. Туфли напоминали, как она ходила разнаряженной на дискотеки и в ночные клубы, но бивший за километр запах нерешительности и застенчивости отталкивал потенциальных ухажеров, притягивая поддатых нахалов.

Слова Рябовой объясняли еще одну загадку убийства. Все полтора часа «заключения» в галерее Гуров ломал голову, почему перед выстрелом не раздавалось криков и звуков борьбы. По идее, грабитель должен был наброситься на Святского, вырвать у того оружие из рук. Как выясняется, схватки не было, все произошло очень быстро. Елена увидела револьвер и поняла, что может просто забрать его, достаточно сделать шаг вперед и протянуть руку. Олег ничего не слышит, поглощенный записями.

Украсть желанный предмет казалось таким легким делом! Елена не могла сопротивляться порыву.

– Он бы не заметил, как я беру наган со стола, – мотая головой, недоуменно произнесла Рябова. – Не должен был заметить. Почему же он обернулся?

К сожалению, по неведомой причине Святский запоздало обернулся и схватился за револьвер. От волнения у Олега перехватило горло, он сумел лишь прохрипеть: «Осторожно!» Художник служил не только музам, он служил людям. Пытался вырвать оружие из рук женщины, потому что оно было заряжено, и предупреждал об этом. Пытался спасти ее – своего нечаянного убийцу.

– Тогда револьвер выстрелил. Олег упал.

Гуров ощутил прилив жалости к покойному. До сих пор чувство долга заставляло сосредоточиться на расследовании и относиться к смерти Святского с прохладной невозмутимостью профессионала, сквозь ледяные кирпичи которой изредка прорывалась досада на себя, злость на то, что не смог уберечь обратившегося к нему за защитой человека. Теперь же, узнав о последней минуте Олега, о его последнем слове, Лев Иванович впервые испытал жалость.

Что ни говори, Олег и Елена сильно похожи. Такие нелепые судьбы, через край переполненные неудачами и разочарованиями, особенно на амурном фронте. И одновременно оба наперекор невезению создавали в тяжелом, упорном труде значимое и нужное: он – картины, она – книги. Почему это родство душ, заметное постороннему человеку, не бросилось в глаза Елене и не остановило ее?

– Вы могли бы позвать на помощь, – заметил Гуров. – Могли бы не забирать наган.

– Могла бы. Но мне хотелось завладеть этой вещью, – упрямо возразила Елена. – Первая и единственная настоящая ценность, которую я заполучила в свои руки. Такую ценность нельзя выпускать. – Она подалась всем телом вперед и торопливо заговорила, обдавая лицо Гурова дыханием: – А главное… главное… вы поймите… Этот револьвер никому не нужен, кроме меня. Все равно в убийство Ван Гога не поверят, доказать старое преступление нереально. Эксперты примутся до хрипоты спорить, опровергая друг друга, а револьвер будет пылиться в хранилище, пока его не сопрут наемники жадного олигарха, который побоится падения цен на Ван Гога. Так зачем все эти бессмысленные поиски никому не нужной правды? К чему бесплодные попытки что-то кому-то доказать? Ведь можно просто присвоить кусочек истории и хранить ее для себя.

Прозвучало логично. Рассудок принимал такое объяснение, потому что факт убийства будет отрицаться сообществом художников, искусствоведов и коллекционеров. Как следует из записей Святского, специалисты Музея Ван Гога в Амстердаме дискредитируют любые попытки разобраться в причинах смерти художника и на весь мир заявили, что гипотеза об убийстве Винсента – это «кощунство». То есть назвать гениального живописца безумным самоубийцей – это не кощунство, зато посчитать его жертвой убийства – это кощунство? До чего утонченная казуистика!

Увы, истина никому не нужна. Ее затопчут, правдоискателя опозорят, вещдоки уничтожат. Какой же смысл в вечной борьбе Святского за правду?

Тем не менее сердце подсказывало Гурову, что логика Рябовой дает осечку. В этой аргументации звучит попытка найти себе оправдание – такая же жалкая, как попытки найти умиротворение в коллекции антиквариата.

– Ведь вы дважды порывались признаться, – напомнил Гуров.

– На самом деле трижды, хотя что толку? Если бы вы арестовали Гордеева или Дементьеву, то призналась бы. Отвратительно, когда за тебя понесет наказание невиновный. Но вы этого не сделали, и я промолчала. Струсила. Я ужасная трусиха и боюсь тюрьмы. Мне и сейчас очень страшно.

Судя по тому, как женщина выкручивала себе пальцы, в признании не было преувеличений. И все-таки Гуров ощущал нечто несравнимо более глубокое и сильное, чем страх перед тюремным сроком.

– То есть все дело в обычной трусости? – недоверчиво спросил Лев Иванович.

– Не только. Посмотрите на эту марину! – Рябова плавным жестом указала в направлении играющего белыми и голубыми мазками пейзажа. – «Море в Сен-Мари», написано Ван Гогом в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году. Художник горел мечтой увидеть Средиземное море. Она сбылась тридцатого мая, когда он приехал в Сен-Мари-де-ла-Мер, что в тридцати пяти милях от Арля. Эти светлые краски рассказывают больше чем о бликах на воде. Они об исполнении заветных желаний. И у меня тоже была мечта.

Проход заслонила огромных размеров фигура. Свой полосатый пиджак богатырь где-то скинул и теперь был в одной белой футболке, которая бешено вздымалась, как у запыхавшегося бегуна на длинные дистанции. Дрожащие губы судорожно сжимались, мужчина сдерживал рвущийся наружу крик, потому что знал: закричит – значит, заплачет. Пока что карие глаза, сузившиеся и потемневшие, оставались сухими.

Новиков догадался, что происходит.

– Алекс, нет! – Гуров поспешил встать между ним и Рябовой.

Но силач пришел с другой целью. Не о чем волноваться, он не поднимет руку на женщину. Широкая ладонь стискивала смартфон. Алекс поднял его, провел пальцами и включил запись. С первых слов стало ясно, что звучит голосовое сообщение, когда-то отправленное Новикову Святским. Бодрый, полный юношеского задора голос Олега вещал:

– Простите, что не перезвонил, Саша! Русанов задержал, а у меня духу не хватило его прервать. Какие планы, какие планы! Он зовет меня художником в свою постановку «Повести о настоящем человеке». Должно получиться грандиозно, уверяю вас. Поет ансамбль военной песни, балетная группа исполняет армейские танцы сороковых, световые спецэффекты изображают воздушные бои. Я его задумки слушал как завороженный. Обязательно поучаствую.

Мечта… Коротенькое голосовое сообщение источало энергии больше, чем соли урана. Святский, как всегда, в трудах, в проектах. Невероятная жажда творчества, он был рожден созидать, и оттого невыносима мысль, что столь деятельная, насыщенная жизнь оборвалась. Сколько не сделано, сколько не реализовано по вине этой съежившейся на пуфике женщины.

– Он так жить хотел! – надрывно проревел Алекс и, пряча лицо, выбежал из зала.

Елена сползла на пол, зажмурилась и сдавила пальцами виски.

Фойе наполняло ровное гудение поднимающейся над дверью решетки. В галерею вошел Крячко, за которым последовали ребята из его команды и бригада экспертов в своих «скафандрах». Погрузившись в безмолвие, публика наблюдала за необычной процессией, словно в «Пост-Москве» проводился перформанс знаменитого художника. Пленники ждали и желали освобождения, но оно отнюдь не сопровождалось всеобщим ликованием. По взволнованным, вытянувшимся лицам бегала тревога, тоска и скорбь. Полная палитра мрачных эмоций. Появление криминалистов безжалостно напомнило о трупе в соседнем помещении.

Трагедию смерти человеческий разум не в состоянии принять немедленно, ему требуется какое-то время, чтобы как минимум дважды осознать факт, что некто покинул этот мир. В первый раз пассивно констатируешь факт смерти. Во второй раз открываешь невозвратность утраты. Сейчас до присутствовавших здесь дошла та простенькая мысль, что Святского увезут навсегда, он не вернется в галерею, чтобы наполнить ее стены кипучей деятельностью и заставить ярче светиться краски на картинах. Олег Тимофеевич ушел насовсем.

Елена и Ольга, убийца и шантажистка, сидели друг напротив друга на стульях, зеркально отражая уныние и страх. Две очень умные женщины, внезапно совершившие большую глупость, которая вылилась в преступление. Вопрос: внезапно ли? На первый взгляд – да, но в действительности к роковой черте обеих подвела длинная вереница мелких неблаговидных поступков. Сделал что-то скверное раз, второй, третий, а там уже не в состоянии остановиться, и с каждым следующим дурным поступком ситуация усугубляется.

Между собой женщины не разговаривали. О чем? Зачем? Рябова выглядела умиротворенно, смотрела прямо перед собой в пустоту; Дементьева дергалась, как на иголках, и во все глаза следила за каждым проходящим мимо оперативником. В сторону недавних товарищей по плену арестованные старались не смотреть, те поступали так же. Своего рода негласный уговор смотреть в другую сторону.

По распоряжению Крячко Елену и Ольгу вывели в наручниках. Елена не проронила ни слова, ее лицо дышало безмятежностью, как морской пейзаж на стене. Похоже, она испытала облегчение, что все наконец закончилось. Зато Ольга плакала и негромко причитала, ее ноги подкашивались, опять.

Остальных посетителей Крячко распорядился отпустить, предупредив, что им впоследствии предстоит подписывать свидетельские показания.

Первыми покинули галерею Алекс и Павел. Двигаясь к выходу, бородач и пацан негромко обменивались краткими фразами. О чем говорили приятели, не было слышно. Проходя мимо полковника, Новиков сделал шаг в его сторону и порывисто протянул руку широченной ладонью кверху.

– Спасибо, товарищ Гуров! И за Святского спасибо, и вообще за все.

Во взгляде блогера-спортсмена сверкала искренняя благодарность. Движения порывистые, дыхание взволнованное. Конечно же, он доволен благополучным исходом. Избежал ловушки, подстроенной ему дражайшей «подругой» Ольгой. Задумался о будущем. Расставил новые приоритеты.

Лев Иванович с удовольствием ответил на рукопожатие. Ожидаемо крепкое, вместе с тем оно приятно удивляло точным расчетом силы. Алекс не принадлежал к числу тех тупых перекачанных бугаев, которые сжимают тебе кисть изо всей мочи, как если бы намеревались растереть твои кости в труху. Нормальный мужик, надо признать. После общения к ним недоумеваешь, почему пришлось его подозревать.

– Удачи вам во всех начинаниях! – от души пожелал Гуров.

– И вам счастливо!

Павел к пожеланиям не присоединился, он вообще ничего не сказал, просто глядел пустым взглядом на залитую солнцем улицу. Новиков развернулся, слегка прикоснулся к локтю Гордеева, и друзья покинули фойе. Пару секунд Лев Иванович смотрел им вслед, наблюдая, как две фигурки уходят из тени здания и тают в ярком сиянии набирающего силу дня.

Верная своей непредсказуемости, Полина, секунду назад надевавшая жакет, неожиданно подошла к Павловской и, взяв ее за запястья, заглянула женщине в лицо.

– Тетя Ира! За мной парень подъехал, в своей тачке ждет у входа. Поехали с нами, он тебя домой отвезет. Что скажешь?

«Ого, она Денису рассказала о походе в галерею? Смелая девушка», – одобрил Лев Иванович.

Дожидаться ответа Полина не собиралась, она обняла учительницу за плечи и повела к выходу. На шейке у хитрюшки болталось массивное колье из тропических орехов. Выклянчила у Павловской. Хотя, может, и нет, не выклянчила, а та сама решила подарить, проникнувшись симпатией к неплохой в общем-то девчушке. В покорном молчании Ирина Васильевна согласилась поехать с молодой парой, по-матерински чмокнула подругу в щеку и, опустив голову, пошла, куда ведут.

Проходя мимо Гурова, Аверина повернулась к нему, и ее серые глаза, за секунду до этого полные беззаботности, посерьезнели.

– Злой ты человек, дядя Лева. Я думала, ты хороший, а ты злой, – насупившись, с укором проговорила она. – Старичка убили, две тетки в тюрьму попадут, а ты радуешься.

Павловская принялась бормотать девушке что-то утешающее. Лев Иванович, потрясенный, не разобрал слов.

– Прости, Поля… – только и смог произнести он, догадываясь, насколько сейчас неуместно удовлетворенное выражение на его физиономии.

Не то чтобы он стыдился своего торжества, полковник угрозыска имеет право на хорошее настроение от успешно завершенного дела. Но Гуров понимал, что его поведение в глазах девчушки выглядело аморальностью и профдеформацией, хотя Полина и слов-то таких, наверное, не знала. Поэтому испытал некую неловкость. Аверина иначе смотрела на вещи и в чем-то была по-своему права.

Гораздо сильнее поражало Гурова другое: то, как полтора часа изменили судьбы шестерых людей – кому-то частично, кому-то полностью.

Полина. Нашла смелость принять тот факт, что влюблена и заслуживает шанс со своим избранником, в котором до сегодняшнего утра упрямо, вопреки чувствам, старалась видеть туго набитый бумажник. Попавшие ей в глаз и в сердце осколки ледяного зеркала растаяли… Вроде бы… То есть хотелось бы так думать. Неприятно смотреть, как женщины используют свою красоту не для того, чтобы обрести счастье, а для того, чтобы увеличить количество ненависти и отчуждения в мире.

Спустя долгие годы одиночества Ирина Васильевна неожиданно обрела подругу. Со стороны такая дружба покажется удивительной и противоестественной. У них неизмеримая разница в возрасте, как между дочкой и поздно родившей мамой. Но и на школьницу, пусть даже выпускного класса, девчонка не тянет. Получается, Полина слишком молодая для дочки и слишком взрослая для ученицы. Остается только один вариант – быть подружками. Павловская приучит проказницу читать книжки, а та потащит немолодую женщину на дискотеку в ночной клуб, и в конечном итоге обе найдут какой-то баланс в отношениях. Это нужно Ирине, чтобы преодолеть горечь от собственного предательства, которое совершила ради миражей воображаемой любви.

Унижаемый успехом за чужой счет и одновременно наслаждавшийся им, Павел посмотрел в глаза своему обману и возненавидел себя. Обманываться просто, признание истины дается нелегко. Открыв глаза завтра утром, парень поймет, что понедельник станет началом не только новой недели, но и нового пути. Куда побредет человек, годами внушавший себе мысли о собственной гениальности? Художником ему не быть. Возможно, дружба с Новиковым подскажет ответ, откроет дальние дали и широкие горизонты.

После отстранения Ольги перспективы на дальнейшее сотрудничество Алекса с галереей представляются сомнительными, но неунывающий бородач смело ступает вперед, в туман неизвестности. Да, какое-то время Новикову придется туго. Падение доходов и уход из области пиара в писатели резко подорвут его материальное благосостояние. Однако этот человек силен не только стальными мышцами, в нем есть внутренний стержень, гораздо более твердый и прочный, чем гриф от штанги. Вдобавок Алексу удобно, ничуть не тесно на плоту оптимизма. Тем, у кого есть такой плот, легко болтаться по волнам передряг.

Триумфальное продвижение Ольги к вершине оборвалось резко и болезненно. Специалист высокой квалификации, блестящий знаток своего дела, почетный член всевозможных организаций, лауреат мыслимых и немыслимых наград – и блестящие свершения исчезли как дым. В том же дыму растворился и пропал силуэт выгодной партии. С перспективным кавалером женщина уже видела себя у дверей загса. Вряд ли дамочкой, разрушившей карьеру и попавшей на скамью подсудимых, заинтересуется амбициозный депутат гордумы.

Позади хрустальные замки надежд и планов, впереди руины реально достигнутого, а все просто потому, что Дементьева не желала больше ждать, хотела поторопить события, мечтала получить все и сразу. Ей надоело карабкаться вверх, она рассчитывала взлететь. Столь щепетильная в вопросе репутации, Дементьева не побоялась пойти на риск, предположив, что реноме не пострадает, если никто ничего не разнюхает. До чего глупы некоторые умные люди!

Если подумать, то ничего не изменилось только в жизни Елены. Оставаясь где-то глубоко внутри порядочной и доброй, она предвидела свое падение и неудержимо двигалась к краю пропасти. «Последняя осень». Погубить себя и другого человека ради мертвых вещей, пусть и насыщенных памятью, – зачем? Почему же ты не остановилась? Ответов у Гурова не было. Наверное, они сокрыты на развешанных здесь полотнах, стоит лишь взломать код.

Суетой и безразличием к живописи наполнили галерею криминалисты. Казавшееся бесконечным утро закончилось, часы показывали полдень.