Рассказы Фата-морганы

Одно летнее воскресенье

Далеко внизу поднимаются две башни. Они четко вырисовываются на небе, сером и болезненном от скудного света. Деревья частично скрывают вторую, обгоревшую снизу доверху. Они стоят молча, как часовые, безразличные к тому, что происходит у их подножья. Листья деревьев дрожат на ветру. По небу лениво плывут цепи облаков. Летнее воскресенье. Через некоторое время солнце заглядывает на балкон и начинает припекать лицо и ноги. Тогда на несколько часов мы прячемся внутрь квартиры, где темно и прохладно.

Напротив, левее, на склоне холма, белые пятнышки могил — прерывистая полоса между домами. Над кладбищем высится красивая усадьба, большое здание XIX века с внушительными флигелями и колоннами по обе стороны от парадного входа. Может, там был проход на кладбище. Трудно сказать, потому что подняться туда нельзя. Ночью возле этого дома горит свет, как огненная щель в темноте. Кто его зажигает, опять-таки неизвестно. Кто-то наверняка знает, но я с такими людьми не знаком.

Однажды я побывал в доме неподалеку от кладбища. Тогда тоже было воскресенье, около полудня. Меня привела туда Б., которой надо было передать посылку тамошним жильцам. Мы провели на террасе полчаса, пили пиво с отцом, пока дочь в саду срезала розы для Б. Мы сидели немного в глубине, поскольку край террасы был под открытым солнцем. Внизу у наших ног под голубовато-белесым небом раскинулся город с теми двумя башнями как раз напротив нас. Несколько снарядов упало рядом с резиденцией генерала. Мы всего лишь в ста пятидесяти метрах от кладбища, объяснил мне отец; мне это показалось удивительным. Вчера, продолжил он, прямо у его дома снарядом убило женщину. Накануне на самом деле был очень плохой день, много людей погибло. Но в это воскресенье я еще не знал, насколько плохим был день накануне. Выходные прошли замечательно. В субботу я обедал в бистро, когда резиденция генерала была атакована в первый раз. Перед моим столом с легким звоном отрикошетил осколок снаряда, и я побежал его подбирать; я вернулся в кафе, со смехом перебрасывая еще горячий осколок из руки в руку, будто картофелину, только что вынутую из печи. Позже, ближе к концу дня, я пошел к друзьям выпить. Мы пили в саду, когда над головой завыли ракеты. Несколько моих друзей бросились на землю и свернулись клубком под розовыми кустами. Это было очень смешно, и мы хохотали до упаду. На следующее утро еще один снаряд взорвался в соседнем саду, примерно в полсотне метров от места, где мы пили.

Итак, в это воскресенье, выпив пива у кладбища, мы с Б. отправились к нашему другу А., а потом пошли обедать в очень хороший ресторан, немного на отшибе, с террасой, которая была закрыта лишь наполовину, так что мы могли сидеть на свежем воздухе, не слишком нарушая полицейские постановления. Всю вторую половину дня мы медленно ели бараньи отбивные с луковым салатом и выпили бутылку красного вина. После этого мы с Б. выкурили на двоих сигару, слишком сухую, но все равно доставившую нам большое удовольствие. Потом мы купили пирожных и отправились пить на мой балкон, откуда открывался вид на на кладбище и две башни внизу у наших ног. Только на следующий день из газет мы узнали, насколько плохими были выходные. Но лето было таким уже шесть недель, и казалось, что так может продолжаться и дальше.

С конца мая город был полностью закрыт. На самом деле одна дорога для въезда и выезда еще была доступна, но пользоваться ею было небезопасно. Некоторым это ощущение отрезанности давило на нервы, но лично я был в восторге. Мне нравилась перспектива застрять здесь на все лето, со всей этой жарой и светом, когда в городе тебя со всех сторон преследует пронзительный свист снарядов и гнусный шум их разрывов. Все это делало меня очень уязвимым и буквально прибило, как мученика гвоздями, кое к чему еще, о чем мне лучше бы помалкивать.

Я не могу об этом говорить, но и не говорить не могу тоже. Это кое-что разрывало мое сердце и грызло меня по ночам: утром, когда я просыпался, оно наполняло мое тело и скручивало его от удовольствия. Затем я вставал, одевался, шел в офис и продолжал работу с такой сосредоточенностью и остервенением, что оно на время отходило на второй план. Но иногда бомбили слишком сильно, невозможно было работать, и тогда между этим кое-чем и страхом вкрадывалась безмерная лень, сопротивляться которой я был не в состоянии. Тогда оставались балкон, солнце, книги, алкоголь и маленькие сигары, которые было так трудно достать, а иногда и телефон часами напролет — средство отвратительное и фальшивое, но в отсутствие ее лица и тела оно подпитывало мою тоску и ощущение безысходности. Ну вот я и говорю об этом, хотя не должен. Я должен говорить о другом. Заниматься описаниями, как в начале этого рассказа, описывать маленькую бледную сигару, которую я сейчас курю, лежащую передо мной покрытую патиной оловянную зажигалку, слегка поцарапанную монетами в моем кармане, сереющее небо. Окна моего кабинета, чтобы нас случайно не ранили осколки стекла, покрыты прозрачными самоклеющимися листами пластмассы; сквозь эти листы, испещренные пузырьками воздуха, все расплывается. Обидно, но, с другой стороны, напротив моего офиса не на что смотреть, там просто еще одно серое грязное здание, с редкими уцелевшими стеклами и фасадом со следами обстрелов. А вот и снова показавшееся солнце благосклонно осветило этот жуткий фасад. Излишне говорить, что солнце исполнено доброты ко всему убогому в этом мире.

Немного выше, в том же блокноте, где я это записываю, несколько недель назад я записал пару фраз о солнечном свете на шее Б. Это также случилось в воскресенье (но это не совсем случайно, так как, чтобы оправдать свое присутствие здесь, я работаю и на эти истории у меня остаются только воскресенья). Это было одно из самых ужасных мучительных мгновений за последние годы. Что помешало мне тогда поцеловать эту шею? Все мое тело, весь мой разум, столь слабые, стремились только к одному — прикоснуться губами к этой шее, блестящей от света и белизны. Но вот незадача! Я не пошевелился, я стоял, прислонившись к перилам, и затем мы ушли. Я мог бы списать это на свою природную застенчивость, но что-то мне подсказывает, что это не так, что это лишь жалкая отговорка. Думаю, скорее мне помешал страх, а это не одно и то же. В этом ошеломляющем свете, так близко от ее кожи, я распался на части, распятый желанием и страхом, и даже не воззвал Эли, Эли; мы поболтали, а потом ушли, я сорвал ей цветок, еще один на могилу моего желания, и отвез ее домой.

Мне и правда не следовало бы говорить об этом. Лето продолжается, до его конца еще далеко. Об этом следовало бы говорить позже, намного позже. А лучше вообще никогда об этом не говорить, лучше молча сдохнуть и чтоб это все тоже исчезло, все эти терзания и вспышки света, из которых, как мы в итоге увидим, и состояла жизнь, если мы не видим этого до сих пор, и если о жизни можно когда-то сказать, что она состоялась; но если мы не в силах молчать, пусть по крайней мере это произойдет как можно позже, пусть жизнь как следует усвоится в нас, прежде чем мы извергнем ее из себя. Лето еще не закончилось, только что завыли сирены, надо научиться отращивать себе кожу, прежде чем баловаться, царапая себя такими дрянными бритвами. Такое нетерпение приводит меня в отчаяние.

Лето 1995

Ожидание

Итак, я вернулся в Париж и стал ждать. Ожидание не доставляло мне особой радости — отнюдь. Но имелись определенные сложности. При обычных обстоятельствах я бы снова — сразу же или через несколько дней — уехал. Мне предложили место в другой стране, холодной и суровой, я не был против и, не долго думая, согласился. Но была одна проблема с документами, которую никак не могли уладить. У моих работодателей в столице той страны был свой человек, он и должен был эту проблему решить; не знаю, что он для этого делал. Я часто ему звонил, ему или его помощнику, и у него всегда находилось какое-то туманное, часто противоречивое оправдание; но подвижек с документами — ни малейших. Это нисколько его не смущало, у него все шло по плану. Но меня это доводило до тихого помешательства.

Я ждал уже больше месяца. Что такое месяц? Иногда пустяк; иногда же, это все равно что переправа через мерзлое болото. Могли бы сразу сказать, так, тебе придется ждать месяц, ну три, — без проблем, я принял бы меры, я нашел бы, чем себя занять. Но тут ожидание увязало в бесформенности, поскольку каждый день этот некомпетентный сотрудник обещал мне: скорее всего, завтра, в крайнем случае послезавтра. Только концы недели вносили ритм в это адское безделье, потому что в конце недели офисы закрываются. В результате я зачах, моя сущность распадалась, по мере того как длилось ожидание. У меня возникли серьезные проблемы со сном: когда наступала ночь, я не мог заснуть; пришлось принимать таблетки, чего раньше со мной не случалось. А утром я не мог заставить себя встать, черная гнетущая усталость приковывала меня к постели, иногда до второй половины дня; часто я в конце концов вставал лишь на несколько часов, а потом, чувствуя себя усталым, снова ложился спать до обеда. После чего бессонница вновь вступала в свои права.

Нервозность сказывалась на моих мыслях и чувствах; мной овладёла беспорядочность. Я пил, но не был последователен даже в этом. Если у меня была бутылка, я опустошал ее с ужасающей скоростью; но как только она оказывалась пуста, должен был пройти не один день, чтобы я купил новую. Я хотел выпить ещё, мне жутко этого хотелось, но сходить еще за одной бутылкой было выше моих сил. В качестве оправдания я убеждал себя, что у меня проблемы с деньгами, но это был только мнимый предлог, которого тем не менее оказывалось достаточно, чтобы этот паралич продолжался. В то же время другие желания, еще более противоречивые, разрывали мое тело на части. Я не пытался удовлетворить их напрямую; но в одиночестве своей комнаты я раздразнивал себя ими, иногда до крови.

Я уже бывал в подобном состоянии. Во время еще одного ожидания, разумеется. Но тогда, насколько я помню, я чувствовал себя еще более потерянно. В любом случае, из-за того что у меня было больше сил, или, наоборот, из-за того что моя слабость совсем меня обезоружила, тогда я распустился куда сильнее. Вот почему однажды вечером я оказался на одной набережной, в том месте, где всегда можно было встретить таких же неприкаянных, жаждущих найти кого-нибудь, чья внутренняя пустота могла бы на несколько часов перекрыть их собственную, наполнить их чужой пустотой (это один из возможных способов смотреть на вещи; есть и другие). Это место, конечно же, пользовалось дурной славой и после определенного часа находилось под наблюдением полиции нравов. Изображая разборчивость, несмотря на тот упадок, в котором я находился, я позволил нескольким пройти мимо меня; мой выбор, однако же почти случайный, остановился на юном чернокожем. Насколько я помню, он был симпатичным, и он точно был очень робким. Мы довольно долго шли рядом и даже не касались друг друга, пока не оказались у него. Он не слишком хорошо понимал, с чего начать, и мне пришлось его подтолкнуть. Однако он довольно охотно шел навстречу моим прихотям. В результате я на долгие часы предоставил ему свое тело. Стыд, боль, мне все было мало, я был только пустотой, и чем глубже я погружал в нее этого парня, чем больше я позволял в себя проникать его костяку, его мускулатуре, его толстому, но странно заостренному члену, тем больше эта пустота разверзалась, углублялась и раскрывала мне мрачные просторы своей необъятности. В конце концов осталась только изнемогающая, трепещущая плоть. Пареньку, которым начинало овладевать прежнее смущение, показалось, что он уже влюбился. Я сразу остыл, его энтузиазм был мне противен, еще больше я был противен сам себе. Я оделся и ушел, резко оборвав его признания. На лестничной площадке снаружи его убогой комнатки был туалет, но я слишком спешил, я был слишком подавлен стыдом и даже не остановился. Это была ошибка, так как через минуту на улице я почувствовал неодолимый позыв. Еще не рассвело, все кафе, которые попадались мне навстречу, были закрыты. Кое-как я добрался до дома. Мне пришлось подниматься по черной лестнице; каким-то чудом на первом этаже я наткнулся на туалет, я больше не мог сдерживаться. Задыхаясь от боли, весь красный, я бросился туда, даже не закрыв за собой дверь, и чуть не опоздал: меня прорвало. Можете поверить, это было весьма мучительно. У меня не переставая крутило кишки, и я надолго застрял в сортире, вздрагивая от малейшего шума в ужасе, что меня застигнут врасплох. Я был весь в поту, кругом было дерьмо. Мне удалось привести в порядок штаны и кромку унитаза; что касается трусов, то об этом нечего было и думать, я выскользнул из них и швырнул в один из мусорных баков во дворе, где они исчезли среди отходов. Опустошенный, дрожащий, я добрался до своей комнаты. Я задыхался от глубины своего позора, но в то же время мне хотелось еще, мне безумно хотелось отдаться ему, я потерял всякое представление о самом себе, мое тело впало в неистовство; от омерзения меня охватил такой ужас, что мне хотелось опять погрузиться туда безвозвратно. Поспав, я почувствовал себя спокойнее. Немного позднее… но хватит об этих глупостях. В то время, о котором идет речь, я определенно не заходил так далеко — разве что в снах. Схема тем не менее была та же. Однако в моей нынешней ситуации было несколько отличий, которые, без сомнения, тоже сыграли свою роль. Прежде всего, у меня была цель, вполне конкретный пункт назначения, что бывало далеко не всегда. Ко всему прочему, у меня была корреспондентка. Конечно же, ее отсутствие, расстояние между нами как-то сказывались на моей подавленности. Но куда сложнее определить роль этого расстояния в моем помутнении. Вероятно, оно сказывалось, но с другой стороны, мне кажется, что это было облегчающим фактором, в том смысле что оно предлагало моей нездоровой жажде выход, возможно эфемерный, но чью эффективность нельзя отрицать, выход, который заключался в разорительных телефонных звонках и особенно в серии бесконечных писем, написание которых порой занимало несколько дней. Странным образом эти письма и звонки, пусть и не лишенные некоторого эротизма, были в общем-то довольно целомудренны и даже иногда принимали оборот, можно сказать, идеалистический. Учитывая мое тогдашнее состояние, это могло показаться странным, тем более что, как я уже говорил, мои желания, по крайней мере отчасти, находили в этом удовлетворение. И это не было какой-то сублимацией, отнюдь. На самом деле, нежнейшие слова могли вызвать в моей голове целую оргию непристойных картинок, определенно имеющих отношение к моей корреспондентке, другие же — образы, скорее похожие на того паренька, которого я нашел на набережной. Точно так же по прошествии нескольких почти спокойных, мирных дней я вдруг начинал писать невероятно мучительные, жестокие, отчаянные письма. Честно говоря, от этого всего моя голова шла, да и сейчас идет, кругом. Как бы то ни было, время тоже шло. И оно худо-бедно прошло, это правда. Каким бы это ни было для меня испытанием. Нужно признать: однажды ожидание закончилось. Но, можете не сомневаться, оно начнется опять.

Зима 1996

Между двумя самолетами

Беда в том, что произошел этот контакт, что она зацепила какую-то часть меня, и я завяз в шестеренках этого механизма. Если бы не это, ничего бы не произошло, я мог бы ею восхищаться, безмятежно ее желать, но ее равнодушие ничуть не задело бы меня. Все началось во время моей короткой поездки в К…. Я встретился там со своей старой подругой А., которая предложила мне остановиться в ее квартире, поскольку у нее был свободный диван. С., которая делила с ней квартиру, появилась часа в четыре утра (по-видимому, поезд где-то застрял), произведя ужасный шум, потому что решила, что дверь заперта, и снова уехала в шесть. Днем я встретил ее в офисе А., она была в крайнем возбуждении и вихрем носилась вокруг как безумная, не оставляя ни малейшей возможности познакомиться. Казалось, она не может остановиться ни на секунду. Черты лица жесткие, но живые, пожалуй даже красивые; и, сверх того, неукротимая энергия, направленная только на работу, исключавшая все второстепенное, но порой вспыхивавшая бурным весельем, заражавшим окружающих, которые в остальное время повсюду с ней сталкивались и разлетались в разные стороны. А. уже уехала и оставила мне квартиру. Я не рассчитывал, что буду много видеться с С., поскольку сам должен был уехать на следующий день; наутро оказалось, что в городе беспорядки, полеты приостановили, и мы вдвоем застряли в этой квартире. Днем терпение С. кончилось, она решила выйти на улицу, и я предложил составить ей компанию; в связи со всеми этими событиями власти запретили использование транспорта; подчиняясь скорее букве, чем духу их предписаний, мы пошли пешком. У меня тогда был поврежден большой палец на ноге, который вследствие климата и моего беспорядочного образа жизни сильно воспалился. Поэтому я хромал, и наша прогулка по городу выглядела комично — она, прямая, гордая, спешила вперед, я же ковылял следом, весьма забавляясь ситуацией. Купив все, что нам было нужно, мы расположились на террасе на главной улице, чтобы выпить пива, поскольку о работе в тот день не могло быть и речи. Такую передышку, сообщила она мне, она делает первый раз со времени ее приезда в К…. Мы стали болтать, она рассказывала мне о своих многочисленных путешествиях, о времени, проведенном в странах, где я уже давно мечтал оказаться. К нам присоединился мой старый товарищ, с которым я не виделся целый год. Он тоже был ошеломлен этой неожиданной передышкой. Мы немного повспоминали страну, где познакомились, страну жестокую, но привлекательную для нас обоих. Пиво было прохладное, солнце заливало террасу, мимо в захваченных грузовиках проезжали участники беспорядков, размахивая зелеными ветками и скандируя лозунги против новых властей. Мы приятно проводили время, кажется, даже С. немного расслабилась, так что домой мы вернулись в чрезвычайно приподнятом настроении. Состояние моей ноги ухудшилось, я испытывал сильную боль во время ходьбы. С. предложила чуть-чуть проколоть нарыв, чтобы мне стало лете. К тому времени я уже выпил несколько бокалов — и согласился. Я расположился в кресле и закурил сигару, С. зажала мою ногу между своих бедер и принялась за дело. Ее коллега Д. от усталости задремала сидя на диване, но мои отчаянные смешки, которые странным образом вырывались у меня от боли во время этой операции, ее не разбудили. В промежутках между приступами смеха я яростно затягивался сигарой; С. подливала мне и продолжала выскребать очаг инфекции. Я остановил ее, когда докурил сигару. Эта чудная операция доставляла мне такое удовольствие, что я почти не чувствовал боли. С. держала мою ногу очень бережно, затем продезинфицировала и тщательно перевязала. Д. проснулась и ушла спать, а мы с С. еще, кажется, долго разговаривали. Наши руки искали друг друга, соприкасались, играли друг с другом, переплетались. Мы продолжали пить и только, но зло уже пустило корни.

На следующий день я обнаружил С. в ее обычном ажиотаже. Она отправлялась в командировку на другой конец страны и уже потеряла двадцать четыре часа, отчего присущее ей нетерпение обострилось до крайности, и офис ходил ходуном от ее распоряжений и беготни. Я все же улучил минуту, когда она вдруг присела в задумчивости, и взял ее за руку; она улыбнулась и машинально погладила мою ладонь. Мне пора было ехать, она тоже спешила и, коротко поцеловав меня в губы, унеслась по коридору.

В аэропорту был абсолютный хаос. Шесть огромных самолетов приземлились один за другим, и никто не мог сказать, котор…