Анастасия Графеева Рассказы от первого лица

Здравствуй, Катя!

Недавно я пережил любовь. В тот день, когда она ушла, шел дождь. Лил с самого утра, не переставая. И я остался один, более уставший и опустошенный чем обычно. Я жил на работе, ел что попало, много думал, но так ничего и не понял. И решил жить дальше. «Живи как все, не усложняй» – говорила мне Маша, будто завещала на прощанье. А как все? – думаю я. Кто научит?

И в первый солнечный день после тех дождливых, на обеденном перерыве я забрел в какой-то дворик. Сижу на лавке, задумчиво жую бутерброд. А вокруг они, те самые «все»: мамашки с колясками, дети в песочнице, мужчины влюбленные в свои авто. И как вишенка на торте – красивая девушка гуляет с собакой. И десятки, десятки окон многоэтажных домов! Занавески, цветки в горшках, статуэтки. А за ними кухня, диван, телевизор. Такое вот однообразие окон – однообразие жизней. Вот они «все». Наверное, так и живут.

А та девушка с собакой – молодая и красивая, и думать хочется о ней, а не о «всех». А ведь она часть этого безмятежного однообразия. Просто воплощение его – скучна и предсказуема. Короткие шорты, длинные волосы, оголенные плечи. И одно из этих окон точно ее. Так ведь и у меня есть своя ниша в подобном бетонном строении – думаю я. Но я не с ними. А почему не знаю. Я за тридцать лет так к себе и не привык. У меня всегда все сложно, слишком часто больно, дилеммы, смятенье и бесконечная рефлексия.

А девушка и впрямь безумно хороша собой. И она это знает. Замечает мой взгляд, печальную улыбку и делает вид, что ей все равно. Деланно весело играет с собакой и точно ждет меня. И я тут как тут со своими любезностями. И честное слово, будь в ней хоть немного глубины и свободы, я бы с ней не смог! Я бы даже не начал. Но пара ее фраз, кокетливый взгляд из-под длинных ресниц, и уже через неделю я лежу на ее диване, смотрю ее телевизор, с удовольствием растворяюсь в заветном однообразии. Я за ее окном.

А она, тонкая и свежая, ходит по комнате, наряжается, злословит о подругах, соседях, о тех, кого мельком видит на экране. Ну и мне, конечно, достается тоже. Я бездельник, я ее не ценю, я ее не люблю. Я вяло парирую:

– Юлька, ты даже не представляешь, как я тебя люблю…

И это правда. Мне хорошо с ней. Беспорядок в ее квартире, бессмысленные долгие речи, бесконечное тявканье собаки. Все просто и душа не болит. Притяну ее к себе, приласкаю. Скажу еще приятных слов. Развяжу поясок ее халата, сделаю все, что ей так нравится. Она будет млеть и таять в моих руках, а по окончанию нахмурится, и скажет, что я испортил ей прическу. Довольная, уйдет на кухню ставить чайник.

В этой бессмысленной неге прошло мое лето. К осени Юлькины родители вернулись с дачи, а я вернулся в отчий дом. Затворил за собой дверь и погрузился в себя. Все вернулось на круги своя. Вот я, вот мир, и мы снова несовместимы. Юлька была моим проводником.

Ах да, Юлька! Она все звонит и звонит. Я не беру трубку. Поставил телефон на режим вибрации, потом совсем отключил. Дня через три вспомнил про него. Включаю – звонок. Машинально отвечаю. А из трубки:

– Ты куда пропал, придурок? – это Юлька.

Так она снова вошла в мою жизнь. Но теперь я ее не люблю. Она навязчива. Вцепилась в меня, поливает то бранью, то слезами. Нашла счастье на свою голову. Душит.

– Разве ты не счастлив со мной? – бывает спрашивает она.

– Счастлив, – отвечаю, – но я не хочу, чтобы это счастье длилось вечно. Давай заканчивать?

Она зла, недовольна мной, но не уходит. И я уходить ленюсь.

В бессмысленных спорах прошла наша осень. Скоро новый год. Я наравне с бунтующими подростками и прочими занудами не люблю этот праздник. Предпочитаю его пропустить или проспать. Или просидеть всю ночь трезвым и скучным в компании пьяных и веселых, мучая себя и злясь на других. Но Юлька, естественно, без ума от предпраздничной суеты. Подарки, прически, вкусняшки – она погружается в это с головой. Приглашает меня встретить праздник в кругу ее семьи, и мягко намекает, что это дело решенное.

И вот я мрачный, но с тортом, стряхиваю снег с ботинок у ее подъезда. А вокруг все те же окна. Во всех горит свет, во всех сегодня праздник – елка, салаты, поздравления. И это делает их однообразие еще более вопиющим, просто нестерпимо скучным. И меня оно уже не манит. Как хочу обратно в свое одиночество!

Юлька радостная, и при параде, открыла мне дверь. Взяла торт и горячо шепнула на ухо, что у нее для меня тоже есть подарок. И праздник пошел по накатанной. Ели перед телевизором, мало говорили. Ее мама хлопотала, да суетилась, застенчиво улыбаясь, все что-то бормотала себе под нос. Отец строжился на своих дам, с трудом сдерживался, чтобы много не пить – видимо, Юлька наказала. Сама Юлька была взволнованна и загадочна. В двенадцать открыли шампанское, крикнули «ура». Я собирался сделать глоток шипучего, когда Юлька шепнула мне на ухо, что беременна. Я в недоумении покосился на ее живот, потом на сияющее лицо и осушил бокал. Все расселись на свои места, и я продолжил есть салаты. Мама засобиралась подавать горячее. Юлька не сводила с меня глаз. Наконец нервно взвизгнула во всеуслышание:

– У нас будет ребенок!

Родители, конечно же, остолбенели. Через несколько секунд мать, отложив грязную посуду, вся в слезах обнимала дочь. Отец в растерянности долго жал мне руку, потом хлопал по плечу. Выждав еще немного, я отправился на балкон. Юлька за мной.

Я задумчиво курил, украдкой посматривая на ее плоский живот, и упорно молчал. Юлька переменилась с ноги на ногу.

– Замерзнешь… – я, наконец-то, нарушил молчание.

– Ты рад вообще, я не пойму? У нас ребенок будет!

– Ага… Теперь жениться?

У Юльки перехватило дыхание. Через пару секунд она пришла в себя:

– Это ты так делаешь мне предложение? – негодовала она.

– Нет. Просто спрашиваю, – пожал я плечами.

Юлька еще долго говорила. Ругалась, потом плакала, обнимала меня, вслух мечтала о будущем. А я все думал о том, что Юлька меньше всего похожа на мать, а я… Я вообще сам по себе. И вообще, имеем ли мы право?

А впереди мою ссуженную ждало сплошное разочарование и мой никому ненужный протест. Я отказался от торжества и тем самым не дал ей надеть белого платья. Мы зарегистрировали наш брак, и я переехал к ней и ее родителям. Я совсем не участвовал в ее беременной жизни – не ходил с ней на УЗИ, не сидел у монитора, выбирая часами коляску, не гладил ее живот, не массировал уставшую спину. Я уходил рано утром на работу и возвращался, когда она уже спала. Юлька, некогда мой проводник в мир людей, превратилась в тот самый мир, с которым я несовместим. Я не вмешивался в ее истерические монологи, не злился и не уходил. Не уходил, потому что был живот, который рос и рос. Неприкрытый одеждой он выглядел пугающе неестественным. Он меня не манил.

Конечно, Юльке, было тяжело. Былой красоты как не было. Что-то невероятное творилось с ее телом – оно ей больше не принадлежало. Мама стала ее единственной опорой, которая безропотно сносила все капризы и слезы дочери. Спросите, что изменилось в моей жизни? Ничего. Я быстро научился абстрагироваться от жены за компьютером или книжкой. Я по-прежнему жил своей жизнью.

Когда Юлька уехала рожать, я был на работе. К утру родила мне дочь. Юлькина мама вернулась после ночи проведенной с дочерью в роддоме уставшая, но счастливая. Она впервые без стука вошла в нашу спальню. Я еще лежал в кровати, она села на край.

– Поздравляю – она расплылась в улыбке – у тебя родилась дочь.

Я, признаться, немного растерялся:

– Эм… как назвали?

Мама удивлено вскинула брови и ласково произнесла:

– Миленочкой.

Я кивнул.

–Разрешите я оденусь.

Она, будто опомнившись, засуетилась и вышла из комнаты. Я взял телефон, набрал Юлькин номер.

– Катей будет – холодно сказал я, как только услышал в трубке Юлькино дыхание.

– Что? – раздался уставший голос жены.

– Я сказал – мою дочь зовут Катя, поняла?

– Мы же решили… – попыталась она возразить.

– Я так решил.

Я был резок и груб, Юлька слаба, наверное, поэтому впервые она не стала спорить. И вышло по-моему. Что это было? Все тот же никому ненужный протест.

Через три дня они были дома. Катя оказалась маленьким, несуразным существом. Склонившись над пищащим кулечком, родственники и друзья наперебой спорили – на кого похожа. Сошлись на том, что похожа, все таки, на меня. Поздравляли. А я недоумевал, какое я имею к этому всему отношение? Лежит человек – новый, еще никакой. Она сама по себе, я отдельно.

Но есть и положительный момент – Юльки совсем не стало в моей жизни. Она с головой ушла в заботу о ребенке и сокрушения о потерянной молодости и красоте. А я, как и прежде, засиживался на работе, на выходных старался дома не появляться. Я не брал Катю на руки, за исключением тех случаев, когда Юлькина мама сама, навязчиво, мне ее давала в руки со словами: «иди к папе, родная». Тут не откажешь.

И как будто бы ничего не изменилось, но я стал все чаще думать о ней. О Кате. Не об этом непонятном существе в розовой пеленке, а о человеке. Ведь она, по сути, уже несчастна! Она совсем одна. У нее никогда не будет братьев и сестер. Мы с Юлькой никогда не пойдем на это, ни вместе, ни по отдельности. Ее родители не любят друг друга и еще не знают, как относиться к ней. И я снова задаюсь вопросом – а имели ли мы право? Несмотря на всевозможные уговоры мамы, Юлька отказалась кормить Катю грудью. Я не стал вмешиваться, но это меня ошеломило. По моим ощущениям, тем самым, Юлька отказалась быть матерью.

Когда Кате исполнился годик, Юлька привела себя в порядок, восстановилась в университете и зажила прежней жизнью. Забота о ребенке целиком легла на плечи Юлькиной мамы. И меня стало чуть больше в Катиной жизни. Не потому что из нее ушла Юля, а потому что Катя сделала первые неуверенные шаги, научилась весело смеяться и что-то начала понимать. Она стала мне интересна.

Кстати говоря, Катя оказалась красавицей. И со временем мое тихое любование ею, переросло в нечто большее. Я думаю, что это любовь. Любовь светлая и безответственная. Я не сижу с дочерью по ночам, когда она болеет, не встаю по выходным раньше обычного, потому что она уже проснулась. Нет, я никак не преодолеваю себя для нее. Я с ней, когда она светла и весела, сыта и довольна. Я с интересом наблюдаю за ней, играю с ней, но не долго, пока не наскучит. И если Катя начинает капризничать, я просто отдаю ее Юлькиной маме. Я дарю ей две куклы в год – на новогодний праздник и день рождения. Деланно строжусь за столом, чтобы она аккуратней ела. А еще говорят у нее мои глаза.

И вот, спустя два года я сижу на той самой скамейке, в окружении десятков чужих окон. Смотрю как неподалеку в песочнице играет моя дочь, и мысленно веду диалог с той, любовь к которой так давно пережил. Посмотри на меня, Маша, – говорю я ей, – я, как все: муж, отец, глава семейства. Не усложняю. Все просто и понятно. Так просто оказалась не любить. Когда не любишь – очень просто. Правда, теперь есть Катя, но пока, любовь к ней ничего не усложняет, ни к чему не обязывает. И среди тысяч одинаковых окон ты не узнаешь моего. Так что же? – спрашиваю я ее – это и есть счастье миллионов? Или миллионы за этими окнами так же несчастны как я? Если так, то поздравляю, в нашем полку прибыло – здравствуй, Катя!

Загрузка...