Расставание

Октября 14.

Муж мой, Виссарион, весьма поздно вернулся с работы и был совершенно опечаленным и чахлым. Он даже не сказал мне пару приятных слов, как он это обычно делает, когда задерживается на работе. Вместо этого Виса суетливо взглянул на меня и какими-то странными шажками направился в спальню. Своими движениями он напоминал мне беспомощного старика, лет так, может быть, восьмидесяти. Виссарион подкашливал, вздыхал, держался за голову, живот и абсолютно ничего не говорил, как будто на мгновение лишился дара речи. Откуда бы Виса не возвращался, он всегда что-то да рассказывал, причём очень красочно и подробно, создавая впечатление, что такое необычайное описание он взял из какой-то книги; но сейчас же на нём и лица словно нет. Машенька, восьмилетняя дочь наша, тоже была как-то смущена болезненным видом отца и из-за страха не стала к нему подходить. Сначала я решила, что у Виссариона возникли проблемы с работой или его уволили, но вряд ли такой излишне болезненный вид мог означать именно это. К тому же начальство его постоянно хвалит и даже относится несколько лучше, чем к остальным учителям. Надумывать что-то другое уже было бессмысленно, и понятное дело, что Виссарион мой страшно заболел, и похоже, что это была чахотка…

Когда я вошла в спальню, Виса беспорядочно лежал на кровати в серой шинельке и сапогах. Подошедши ближе, я села возле него, – и он как бы нехотя обратил на меня внимание своим чахлым, по- детски болезненным личиком и стал жалостливо вглядываться в мои глаза. Точно я не могла тогда понять, что было страшнее: неизвестное и не подходящее к его характеру молчание или просто лихорадочный взгляд. Впрочем, одно другому не мешало, а только усиливало. Моё сердце не могло более ощущать его страдания, и, когда Виссарион приложил к моему плечу ладонь, которая до беспокойства сердца обожгла своим холодом, я резко вскочила… вскочила и, спотыкаясь, побежала на кухню, принявшись немедленно заваривать травы. Я не понимала, что происходило со мною и тем более с Виссарионом. Моя правая рука тряслась и пока я держала ею банки с травами, и пока ничего ею не делала. С работы я ожидала видеть Вису такого же радостного и яркого, милого и общительного, но внезапный момент, внезапная измена его настроения и упадок сил, – всё переменили и полностью наполнили обстановку нашей квартиры холодом, неизвестностью и мраком.

На кухне я была особенно суетлива и даже не обращала особого внимания на дочь, которая время от времени тихонечко спрашивала: «Что случилось с папой? Почему он такой грустный? Я м-могу тебе чем-то помочь?» Предложение о помощи я отказывала, а на остальные вопросы терпеливо молчала, продолжая разбирать травы. У нас их было очень много и хорошо, что всякие из них лечили только простуду (изредка попадались и успокаивающие травы). Одно было непонятно: будут ли они действовать? Через четверть часа у меня получилось заварить какое-то лекарство. Перелив получившееся в красную кружку, я быстро направилась к Виссариону.

Состояние его было неизменным; только дыхание поменяло тон. Оно стало каким-то грубым, глубоким, а временами, как кашель, резким. Сначала лицо Виссариона было повёрнуто в сторону стены, но, когда он почуял травяной запах лекарства, то неуклюже, словно какое-то бревнышко, перевернулся в мою сторону, взял кружку и начал понемногу пить; а затем, отпивши, опять перевернулся и затих. Минуты две спустя в спальню заглянула Машенька и шёпотом спросила:

– М-мама, как он?

– Кажется, заснул, – ответила я. – А ты чего не спишь, доча? Смотри: время – одиннадцать!

Она медленно кивнула и ушла в свою комнату, а я продолжила сидеть возле Виссариона, держа недопитое лекарство. И так я просидела больше двадцати минут, задавая себе один и тот же мучительный вопрос: почему он болен и когда, при каких обстоятельствах он успел заболеть и что с ним будет дальше? Мысли мои абсолютно скомкались. Я одновременно думала и о болезни мужа, и об одной истории, связанной с чахоткой. Была у меня старшая сестра, очень красивая и ласковая душенька; так вот она однажды заболела чахоткой. Произошло это так внезапно, что матери нашей пришлось растратить весь семейный бюджет на лечение; но сестре, к сожалению, сбор средств никак не помог. Знакомый доктор заранее сказал, что форма болезни у неё тяжёлая, и потому шанс на выздоровление был очень мал, – да что там! – он был равен нулю, абсолютному нулю! Однако мы не теряли надежду, но только до тех пор, пока сестра не скончалась. А теперь что? А теперь душа переживает за судьбу моего любимого мужа, Виссариона! И как же я раньше была удивлена, что Виссарион никогда не сдавался и был сильным, смелым и радостным человеком, совершенно спокойно реагирующим на всякую болезнь; но сейчас он, бедный, лежит… в совершенно лихорадочном состоянии, то ли спит, то ли нет, то ли дышит, то ли задыхается… Страшнее всего было думать о его смерти, ведь мало кто вылечивался в наше время от таких заболеваний, а если и вылечивался, то наверняка был каким-нибудь чиновником третьего ранга.

Я сама почувствовала на себе это неудобство в области груди, сама тревожно закашляла и испортила дыхание, потому что, если бы Виссариону хоть когда-то было плохо, то я всегда старалась посочувствовать ему самым сильнейшим способом, то есть я ставила себя на его место. Мною было уже решено, что к завтрашнему дню, я обязательно вызову лекаря, которого когда-то мы вызывали сестре. В таком же положении я просидела ещё десять минут, а затем, удостоверившись, что Виса спит, – легонько встала и на носочках пошла к Маше, решив, что буду спать с нею. Но как только нога моя ступила за порог спальни, Виссарион резко повернулся и промямлил: «Н-н-нет, не уходи, прошу тебя, Аннушка…» Я испугалась и тотчас же вернулась к нему, присела и начала поглаживать его болезненное лицо. И смотря на меня своими детскими голубыми глазами, он постепенно засыпал; а сама я решила, что буду спать сидя подле него.

Октября 15.

Проснулась я довольно таки рано, в половину седьмого утра. За ночь Виссарион хоть и не просыпался, но я всё равно спала не совсем спокойно. Думалось мне и о прошлом, и о будущем, а точнее о том, каким оно будет и будет ли вообще, потому что, если болезнь заберёт моего мужа, жизнь лишится смысла и, как свеча, быстро потускнеет. Сначала я направилась к Маше – она спала. Потом, долго не раздумывая, пошла на кухню делать завтрак. Я затопила нашу большую кирпичную печь и поставила на неё казанок – туда я меленько нарубила картофеля, лука и сунула куриного мяса. Через двадцать минут, как только начал появляться лёгкий запах варёной курицы, пришла Машенька.

«Доброе утро, доча! – сказала я. – Сегодня я пойду за врачом для нашего папы». В ответ она тоже пожелала доброго утра, кивнула и снова пошла спать. Она у меня такая соня!

Прошло больше получаса – сварился суп, и я налила его в небольшую тарелку и понесла Виссариону. К моему приходу, Виса уже не спал, но взгляд его был таким же лихорадочным, как и вчера. Я тихонечко подсела к нему, поправила его подушку, одеяло и начала, как маленького ребёнка, кормить его с ложки. Он был доволен. Суп, как видно, получился вкусным. Как только он закончил кушать, я сказала:

– Дорогой мой, сегодня я тебе пойду искать врача. Не переживай, ты обязательно будешь, как раньше, резвым и здоровым.

– Кхе, – шепчет он, – ты оставишь меня одного? А вдруг что-нибудь случится?

– Не переживай, милый, я быстренько. К тому же Машенька дома. Если что понадобится, позовёшь её.

– Машенька… – с какой-то задумчивостью сказал он и, закутавшись в одеяло, перевернулся набок.

Я поцеловала его в лоб, оставила на табурете тарелочку и пошла. Выходя из дому, я дала наставление доченьке следить за Виссарионом и выполнять его просьбы.

На улице было туманно. Туманны были и лица людей, которые попадались мне на пути; туманно было и моё сознание. Я искренне верила, что Виссарион выздоровеет, но в тоже время у меня было большое сомнение… Дома в этот день были почему-то особенно высокие и сплочённые; они будто бы окутали меня и начали свысока с каким-то сожалением и одновременно гневом глядеть в мои глаза. Я прошла один трактир, второй трактир, третий, пятый, седьмой… Потом мне попадались ювелирные магазины, чиновничьи учрежденья, бутики, бутики, аптеки и гостиницы… Наш город был таков, будто бы надо сначала сходить в ювелирный магазин, купить какое-нибудь мужеское кольцо с бриллиантом, зайти в цветочный бутик, взять нарциссы, потом направится в чиновничье учрежденье и договориться с каким-нибудь мелким чиновником по поводу какого-нибудь квартирного вопроса, а затем вместе с чиновником отправится в трактир на обсуждение проблем, а потом поехать в гостиницу на более подробное решение вопроса, а там уже и в аптеку после похмелья. Впрочем, так и было у нас.

Наконец я подошла к госпиталю. Внутри практически не было народу. Я даже подумала, что во всем городе только один мой Виссарион-то и болеет. Ну, вот я пришла к кабинету того самого врача, который лечил мою сестру, и робко постучалась. Мне ответили: «Да, конечно, входите… входите…»

Я вошла. Там действительно сидел наш знакомый доктор Серафим Всеволодович. В белом халате, с большой пышной бородой, в круглых очках с тяжёлой оправой, облысевший и постаревший, он внимательно посмотрел на меня и громко сказал:

– Анна Николаевна! Это же вы! Ох, как я вас сразу- то не узнал. Ну, ничего, хе-хе, богатой будете.

Я слегка ухмыльнулась, подошла ближе и села на стул.

– Ты, Анна, что-то какая-то печальная… Небось, заболел кто-то?

– Да, вы правы, – ответила я. – Муж мой, Виссарион, заболел и, кажется, что чахоткой.

– Чахоткой? – как-то задумчиво сказал он. – Анечка, в наше время, ты же знаешь, это неизлечимо абсолютно… Помнишь, как сестру твою лечили и не вылечили? А как все надеялись и верили в это! Но в итоге медицина оказалась бессильна, потому что в наш забытый Богом город ничего такого иностранного из медикаментов не поступает, а самим что-то изобрести не хватает смелости и опыта.

– Ну, Серафим Всеволодович! – плача начала я. – Есть же способ? У вас вон сколько эликсиров стоит, чего бы не попробовать?

– Я могу дать тебе успокоительное.

– Нет, Серафим Всеволодович. Не меня нужно лечить, а мужа моего. Найдите, прошу вас, способ, лекарство для него!

– Ладно, так уж и быть. Найду я ему лекарство. Только учти, Анечка, что долго придётся искать. У меня лично нет такого эликсира, поэтому надо ехать на склад или в центральный госпиталь.

– А сейчас как быть? – недовольно спросила я.

– Корми его супами, давай траву какую-нибудь – она, вероятно, у вас есть – и, конечно же, необходимо соблюдать покой и постельный режим. Так, я думаю, болезнь не будет быстро распространяться по лёгким. И да, Анечка, держи его только в тепле. Не давай мёрзнуть.

– Спасибо, Серафим Всеволодович, а когда вы посетите его, чтоб понять что да как?

– Вечерком обязательно зайду. Сейчас у меня будут приёмы других пациентов.

– Хорошо, я буду вас ждать. До свиданья!

– До свиданья!..

Я вышла из госпиталя и направилась домой. На улице было всё также туманно, и мысли мои тоже оставались суетливыми и туманными. Серафим Всеволодович хоть попытается найти какой-нибудь эликсир, но меня всё равно мучила мысль, что эликсир может и не помочь. Ведь также было с моей сестрой? Да, именно так.

Внезапно я увидела, как какая-то пухленькая пожилая женщина, в пышном бардовом платье и с чёрным беретом, неуклюже бежала в мою сторону. Она будто бы узнала во мне кого-то, но только я сама не могла понять, кто она. Женщина была всё ближе и ближе, и я узнавала в ней черты матушки Виссариона: добрые голубые глазки, пухлые щёчки и большенький нос, – всё это я запомнила в её внешности, когда мы с ней познакомились.

– Здравствуй, Аннушка! – воскликнула она. – Сколько мы с тобою не виделись!

Да, это точно была матушка Виссариона, Екатерина Андреевна.

– Здравствуйте, здравствуйте, Екатерина Андреевна, – улыбаясь, ответила я, и затем мы обнялись.

– Ну, Аннушка, как ты, как сыночек мой?

– Он… заболел, очень сильно заболел; я подозреваю него чахотку…

– Как чахотку! Не может быть! – удивлённо воскликнула Екатерина Андреевна. – Он же ведь у меня всегда был таким здоровёхоньким и никогда особо-то и не болел, а тут что, Аннушка? Где ж он мог такую заразу подхватить?

– Сама не знаю, – грустно ответила я. – Пойдёмте к нам?

– Конечно, пойдём!

И мы пошли.

По пути Екатерина Андреевна рассказывала, что Виссарион её никогда, ни в детстве, ни в юности, не был повержен на какие-либо заболевания, а если и болел, то всё за два-три дня быстро проходило и долго не возвращалось. Она даже рассказала, как однажды практически вся семья болела: она, отец и дедушка, – а он был силён и здоров, всем помогал вылечиться. Потом Екатерина Андреевна показала, что у неё с собою есть баранки и предложила угостить ими Виссариона. Я согласилась. Мы шли с нею мимо тех же трактиров, аптек, гостиниц и учреждений и неустанно разговаривали и думали, что да как будет с нашим любимым Виссарионом…

Когда мы вошли в квартиру, к нам тотчас же прибежала Машенька.

– Бабушка! – воскликнула она и кинулась ей в объятия.

Машенька всегда любила Екатерину Андреевну за её ласковый нежный голосок, пухлые щёчки, доброе сердце и пирожки, которые никогда не получались у меня, сколько б Екатерина Андреевна не учила меня готовить их.

– Хе-хе, привет, внученька, – ответила она.

Машенька несколько покраснела, попятилась и сказала ей:

– А ты знаешь, что папенька-то наш болен?

– Конечно, голубушка моя, я знаю. Вот и пришла я к нему.

Покамест Машенька общалась с бабушкой, я направилась в комнату Виссариона. Войдя туда, я почувствовала, что нахожусь не в комнате, не в затемнённой каморке, а в каком-то заброшенном морге. И ведь действительно Виссарион лежал на своей кровати как труп: практически не шевелился и ничего не говорил; лишь только, когда я вошла, он что-то меленько буркнул, но я не разобрала его слов, поэтому подошла ближе, села возле него, поцеловала в лоб и сказала:

– Ну, вот, Виссарион, как видишь, я дома. Доктор сказал, что непременно придёт к тебе сегодняшним вечером.

– Это хорошо, – шепчет он. – А вдруг он скажет, что я неизлечим?

Потупив свой взгляд на его холодные ладони, я промолчала, но в душе меня одолевала страшная тревога, и мне даже думалось, что я не выдержу и начну сильно, как из ведра, лить слёзы. Так и вышло… Я медленно обратилась головой к его груди и заплакала, говоря: «Ничего, ничего, Виса, ты обязательно выздоровеешь», и тут как раз в комнату зашли родственники.

– Виса, мальчик мой миленький, – подбежав к нему, промолвила Екатерина Андреевна, – как же ты так заболел?

Я видела, как он обрадовался ей и, казалось, приход родной матери немного утешил эту нескончаемую боль в его теле. Виса даже чуть-чуть приподнялся. И когда он, ранее такой серьёзный, статный мужчина, жалостливо сказал: «Мамочка», я ещё больше заплакала, ибо такое слово мы произносим лишь в тот момент, когда состояние наше настолько плохо и неисправимо, что ничего, кроме как увидеть родную маму и сказать ей «мамочка», не нужно; в эти минуты мы возвращаемся в детство… Меня также удивило то, что сам Виссарион совсем не плакал, хоть и чувствовал какие-то боли. Его взгляд был какой-то добрый-предобрый, но и виднелась также какая-то слабовыраженная печаль.

– Сыночек мой, смотри, – говорит Екатерина Андреевна, – я тебе баранки принесла. Я знаю, тебе, когда ты был маленький, сильно нравились, без конца их, как медвежонок мёд, ел.

Он поблагодарил её, взял одну баранку и начал аппетитно её пожёвывать. Екатерина Андреевна также предложила баранку и Машеньке. Дочь непременно согласилась.

Так мы просидели почти до самого вечера. Обстановка с появлением матушки Виссариона стала более мягкой, приятной и даже уютной. Мы разговаривали, вспоминали что-то из своей жизни, смеялись и говорили друг другу ласковые слова; и Виса в эти часы был как-то особенно весел и разговорчив, казалось, что и болезнь постепенно сходила на нет, но это не так: иногда он жаловался на резкие боли в области живота. И, стало быть, у меня появились сомнения по поводу того, что у него чахотка, а не что-нибудь другое.

Виссарион, кстати, страшно переживал, что там у него на работе. Не потеряли ли его, не решили ли, что он прогуливает, не думают ли теперь там уволить его в школе, ведь он всегда был таким работягой в своей педагогической деятельности и сильно любил каждого из своих учеников: и отличников, и хулиганов, и неаккуратных, и даже таких, кто к его предмету – а он преподаёт географию – относился с большим недовольством, – словом, каким бы ученик не был, Виса всё равно его любил и относился с большим уважением.

– Как же там моя работа, ученики?.. – спрашивал он.

– Тебе нельзя пока, – отвечали мы будто хором. – Ты должен вылечиться.

К вечеру пришёл Серафим Всеволодович.

– Добрый вечер, Виссарион Ильич! – с торжеством сказал он. – Мне ваша благоверная сообщила, что вы больны – давайте смотреть, что там у вас.

Доктор принёс с собой небольшой медицинский чемодан, из которого в боковом кармашке он вытащил длинную алюминиевую палочку.

– Так-с, – обратился доктор к Виссариону, – рот, пожалуйста… Ага, вот так… Гм, горло у вас слегка красноватое.

Теперь он достал из чемодана какой-то прибор с длинной трубкой… кажется, это был стетоскоп.

– Сейчас, Виссарион Ильич, вам нужно встать на ноги, чтоб ваш е сердце и лёгкие послушать.

Висе было весьма тяжело вставать, а когда он поднялся, то сразу же пошатнулся и упал, но доктор его аккуратно поймал; а мы с Екатериной Андреевной придерживали его сзади. Серафим Всеволодович начал слушать.

– Гм, пульс высокий, видимо, вы взволнованы, Виссарион Ильич. Так, дальше… Лёгкие хрипят, но… не так сильно, как бывает при настоящей чахотке. О! Виссарион Ильич, а что с вашим животом? Он какой-то покрасневший и слегка надут.

– Не знаю, не знаю, – отвечал Виса. – Но там-то мне как раз таки и больно, даже очень.

– Сейчас посмотрим… Гм, за всю мою практику я впервые такое вижу и, если я не ошибаюсь, это что- то сильно похоже на vaga renibus, блуждающую почку.

– То есть у него нет чахотки? – спросила Екатерина Андреевна.

– Да, – ответил он, – но в моей практике, как я уже сказал, не было таких случаев – я даже не знаю, как правильно это лечить. И, кстати, общее его состояние: чахлость, кашель, сильное потоотделение, скованность, – возможно, является этакой реакцией организма на вот этот vaga renibus.

– Что же теперь делать, доктор? – возмутился Виссарион.

– Я думаю, Виссарион Ильич, что это решается операционным путём, но в нашем городе совсем нет хирургов, поэтому я отлучусь от вас на несколько дней и буду хорошенько везде искать, может быть, в соседние города съезжу. Там и столица, кстати, недалеко.

– Вы успеете? – опять спрашивает Виссарион.

– Я постараюсь… Но вы только не падайте духом, не накручивайте себя, будьте в покое и тогда болезнь не будет приносить сильные страдания.

Виса снова лёг в свою постель и укутался в одеяло, а Серафим Всеволодович пожелал всего хорошего и ушёл.

То, что у мужа моего не чахотка, а какая-то там блуждающая почка, меня никак не успокоило; напротив, я стала больше бояться за здоровье моего Виссариона, ведь это же ещё больше вводило меня в туманность моих мыслей. Если эта блуждающая почка так повлияла на его теперешнее состояние, то страшно знать, что будет дальше, как завтра он будет себя чувствовать, как после завтра он будет выглядеть, и вообще, успеет ли Серафим Всеволодович найти хирурга?.. Боже, за что это всё?

Удивительно, но сам Виссарион после ухода доктора не впал в такую печаль, как я, его матушка и дочь, поэтому каждый раз он пытался чем-то нас отвлечь, рассказывал какие-то школьные истории и говорил, как ему хорошо находиться рядом с нами. «Ей-богу, – по-доброму произнёс он, – всё это вздор! То, что вы рядом, и есть моё самое чудодейственное лекарство». Потом он рассказал одну историю про то, как, будучи ещё резвым гимназистом, он пародировал своих учителей и всегда просил у них на немного провести какой-нибудь урок у ребят помладше его. Однажды Виса практически целый день был учителем! Вот до чего ему нравилась эта профессия. Да, и всё-таки Виссарион не утерял свою прежнюю силу духа, потому что рассказы его пост…