Раз, два, пряжка держится едва… Печальный кипарис. Зло под солнцем. Икс или игрек?

Глава 1 Раз, два — пряжка держится едва

Мистер Морлей сидел за завтраком, и настроение у него было не самое лучшее.

Он выразил крайнее неудовольствие беконом, потом поинтересовался, имеет ли право эта мутная жидкость называться кофе, и в заключение заметил, что овсянка раз от разу все хуже.

Мистер Морлей был коротышка с драчливо вздернутым подбородком и жестко очерченным ртом. Хозяйство в доме вела его сестра, дама необычайно внушительной комплекции, — ни дать ни взять гренадер в юбке. Она глубокомысленно посмотрела на брата и спросила, какова была сегодня вода в ванной снова холодная?

— Горячая, — нехотя буркнул мистер Морлей.

Полистав газету, он проворчал, что, судя по всему, некомпетентность правительства граничит уже с полным идиотизмом.

Мисс Морлей пробасила в ответ, что уши бы ее этого не слышали.

Она простодушно считала, что всякая власть, какова бы она ни была, заслуживает безоговорочного уважения. Поэтому мисс Морлей потребовала, чтобы ей объяснили, на каком основании некоторые берут на себя смелость считать, что политика нынешнего правительства беспомощна, глупа и даже самоубийственна.

Мистер Морлей высказал все, что он думает по этому поводу, выпил вторую чашку кошмарного напитка, который кое-кто смеет называть кофе, и только после этого заговорил о том, что его по-настоящему огорчало:

— Ох уже эти девчонки! У всех у них только ветер в голове, ни в чем нельзя на них положиться. Думают только о себе.

— Глэдис? — насторожилась мисс Морлей.

— Вот, получил послание. У нее, видишь ли, тетку хватил удар, и ей пришлось мчаться в Сомерсет[1].

— Досадно, мой дорогой, но девочка здесь ни при чем.

Мистер Морлей с мрачным видом покачал головой.

— Откуда мне знать, что тетку и в самом деле хватил удар? А может, она и этот малый, с которым она теперь водит знакомство — кстати, он ей вовсе не пара, — все это придумали? Этот малый самый противный из всех молодых олухов, которых мне приходилось встречать! Может, им сегодня просто взбрело в голову погулять.

— Ну что ты, дорогой, Глэдис на подобное неспособна. Она такая добросовестная, ты ведь знаешь.

— Да, да.

— Очень благоразумная девочка и очень прилежная, ты же сам мне говорил.

— Ну говорил! Она и была такой, пока не появился этот тип. И с тех пор ее просто подменили — рассеянная, нервная, словом, сама не своя.

Джорджина испустила глубокий вздох.

— Все девушки рано или поздно влюбляются, Генри, — сказала она. — Тут уж ничего не попишешь.

Мистер Морлей фыркнул:

— Пускай себе влюбляются! Но на работе это сказываться не должно! Она прежде всего мой секретарь! А у меня сегодня крайне тяжелый день! Несколько высокопоставленных особ сразу. Просто как нарочно!

— Да, да, Генри, конечно, понимаю, каково тебе. Кстати, что собой представляет этот твой новенький мальчик?

— На редкость бестолковый! Ни одной фамилии правильно назвать не умеет, а вдобавок еще и неуклюжий. Если не возьмется за ум, выставлю его вон и найму другого. Не понимаю, чему их в теперешних школах учат. Готовят каких-то недоумков. Где им запомнить что-то, если они даже не в состоянии понять, о чем им толкуешь.

Мистер Морлей взглянул на часы.

— Не знаю, как я управлюсь. Утро все забито, да еще эту Сейнсбери Сил надо куда-то втиснуть — у нее острая боль. Предложил ей пойти к Райли, так она и слышать не хочет.

— Еще бы, — верноподданническим тоном заметила Джорджина.

— Райли способный доктор… весьма способный. Разных дипломов у него уйма и методы лечения самые современные.

— Дипломы дипломами, а вот руки у него дрожат, — сказала мисс Морлей. — Не иначе как пьет.

Мистер Морлей засмеялся — к нему вернулось хорошее расположение духа.

— Перекусить приду в половине второго, как всегда.

В отеле «Савой»[2] мистер Эмбериотис, усмехаясь про себя, ковырял во рту зубочисткой.

Все складывается просто замечательно. Ему, как всегда, везет. Подумать только, всего несколько участливых слов, которые он ввернул этой глупой курице, — и такая награда! Недаром говорится: отпускай хлеб твой по водам[3]. Он всегда был добросердечен. Добросердечен и щедр! А впредь будет еще более щедрым. В его воображении рисовались сладостные картины благих деяний. Маленький Димитрий… И добряк Константопополус, бьющийся, чтобы сохранить свой ресторанчик… Какая приятная неожиданность для них…

Он попытался вернуть приятное, можно даже сказать, радостное расположение духа. Но увы! Эта коротенькая строчка: «Квин-Шарлотт-стрит, 58. 12.00» заслонила собой радужное будущее.

Завтрак в отеле «Гленгаури-Корт», Южный Кенсингтон, окончился. Мисс Сейнсбери Сил сидела в холле и разговаривала с миссис Болито. В столовой они занимали соседние столики и подружились неделю назад — на другой же день после того, как мисс Сейнсбери Сил поселилась здесь.

— Представляете, дорогая, он и в самом деле больше не болит! — говорила мисс Сейнсбери Сил. — Ни чуточки! Может быть, я позвоню…

— Ни-ни! Не делайте глупости, дорогая, — перебила ее миссис Болито. — Вы отправитесь к дантисту и покончите с этим раз и навсегда, милочка.

Миссис Болито, властная дородная дама, говорила густым низким голосом.

Мисс Сейнсбери Сил было лет сорок с небольшим. Ее волосы, не слишком умело обесцвеченные перекисью водорода, неопрятными завитками обрамляли лицо. Бесформенное платье претендовало на некую художественную небрежность; пенсне то и дело падало с носа. Больше всего на свете мисс Сейнсбери Сил любила поболтать.

— Но, право, уверяю вас, он уже совсем не болит, — жалобно лепетала она.

— Чепуха. Вы же сами мне говорили, что ночью не сомкнули глаз.

— Да, это правда… нет, но в самом деле… теперь нерв уже, наверное, убит.

— Тем более надо идти, — тоном, не терпящим возражений, заявила миссис Болито. — Все мы норовим оттянуть визит к зубному врачу, но это просто малодушие. Лучше уж собраться с духом и навсегда избавить себя от мучений!

С языка мисс Сейнсбери Сил чуть было не сорвалось: «Хорошо вам говорить, это ведь не ваш зуб!»

Однако вслух она очень вежливо произнесла:

— Наверное, вы правы, дорогая. К тому же мистер Морлей такой искусный доктор, он просто не способен причинить боль.

Собрание Совета управляющих окончилось. Прошло оно без сучка без задоринки. И отчет выглядел вполне удовлетворительным. Казалось, придраться не к чему. Однако чуткий мистер Сэмюэл Ротерштейн уловил в поведении председателя нечто не совсем необычное. Дважды в его голосе проскользнула то ли резковатость, то ли жестковатость, явно не относящаяся к тому, что происходило на собрании.

Может быть, его гложет какая-то тайная забота? Однако такое предположение никак не вязалось с характером мистера Бланта. Его не так-то просто вывести из равновесия. У него всегда все в порядке. Этакий истинный британец.

Может, печень шалит? Самому мистеру Ротерштейну она причиняет иногда неприятности. Однако Алистер вроде бы никогда не жаловался на печень. И вообще, здоровьем его Бог не обидел — как, впрочем, и умом и деловой хваткой. И ни грана показного усердия. Предприимчив, но при этом очень спокоен и уверен в себе.

Однако сегодня что-то все-таки случилось — раза два председатель, явно сам того не замечая, подносил руку к лицу. Сидел, подперев подбородок. Поза для него необычная. А временами даже казался рассеянным, да-да, рассеянным!

Они вместе вышли из зала заседаний и спустились вниз.

— Может быть, вас подвезти? — предложил Ротерштейн.

Алистер Блант улыбнулся и покачал головой.

— Внизу меня ждет автомобиль. — Он взглянул на часы. — Сегодня уже сюда не вернусь. У меня встреча с дантистом, — добавил он, помолчав.

Так вот она, разгадка тайны.

Эркюль Пуаро вышел из такси, расплатился с шофером и позвонил в квартиру номер пятьдесят восемь по Квин-Шарлотт-стрит.

Немного погодя ему отворил мальчик в ливрее. Он был рыжий, веснушчатый и ужасно важный.

— Принимает ли мистер Морлей? — спросил Эркюль Пуаро, в душе которого теплилась глупая надежда, что, возможно, мистера Морлея куда-то вызвали или что он сегодня нездоров и поэтому приема нет… Увы! Мальчик посторонился, Эркюль Пуаро ступил внутрь, и дверь за ним затворилась, равнодушно и безжалостно, точно врата судьбы.

— Ваша фамилия, сэр?

Пуаро назвал себя, мальчик распахнул дверь с правой стороны, и он вошел в приемную.

Эта комната, меблированная с отменным вкусом, показалась Пуаро неописуемо мрачной. На полированном столике, сделанном под «шератон»[4], заботливой рукой разложены газеты и журналы. На буфете «хепплуайт»[5] (тоже, разумеется, великолепная подделка) стоят два шеффилдских подсвечника[6] и высокая серебряная ваза. Каминную доску украшают бронзовые часы и пара бронзовых же вазочек. Синие бархатные шторы задернуты. Стулья в стиле «жакоб»[7] обиты шелком с узором из цветов и птиц.

На одном из стульев восседал джентльмен с военной выправкой, воинственно торчащими усами и изжелта-бледным лицом. Он посмотрел на Пуаро брезгливым взглядом, точно на некое зловредное насекомое. Было очевидно, что этому джентльмену было бы крайне желательно иметь при себе в настоящую минуту даже не столько пистолет, сколько садовый пульверизатор для опрыскивания ядовитых тварей. Пуаро, в свою очередь с отвращением разглядывая незнакомца, думал про себя: «Поистине, некоторые из этих англичан до того противны и нелепы, что лучше бы им вовсе не появляться на свет».

Испепелив Пуаро взглядом, джентльмен с военной выправкой схватил «Таймс»[8], развернул свой стул так, чтобы не видеть презренного иностранца, и погрузился в чтение.

Пуаро взял со стола «Панч»[9].

Дотошно изучив журнал, он не нашел там ни одной забавной шутки.

Тут появился мальчик-слуга и не очень уверенно произнес:

— Полковник Эрроу… бамби…

Джентльмен с военной выправкой был препровожден в кабинет.

Пуаро предавался размышлениям о том, каких только фамилий на свете не бывает, когда дверь отворилась и в приемную вошел молодой человек лет тридцати.

Остановившись у стола, он принялся нервно тасовать журналы. Пуаро искоса посматривал на него. «На редкость отталкивающая физиономия, — думал он. — Я бы даже сказал больше: этот малый мне внушает опасение. Вылитый убийца. По крайней мере, он гораздо больше похож на убийцу, чем многие из тех, кого мне приходилось арестовывать».

Мальчик открыл дверь и произнес в пространство:

— Мистер Пирер.

Пуаро понял сразу, что так окрестили его, и покорно поднялся. Мальчик провел его в глубину холла, потом они завернули за угол к небольшому лифту, который поднял их на второй этаж, и по коридору прошли в тесную приемную. Мальчик постучал в дверь, не дожидаясь ответа, отворил ее и посторонился, пропуская Пуаро вперед.

Услышав звук льющейся воды, Пуаро обернулся и увидел мистера Морлея, который с профессиональной тщательностью мыл руки в раковине, стоящей у стены.

В жизни самих великих людей случаются иногда довольно унизительные эпизоды. Говорят, невозможно быть героем в глазах собственного слуги. К этому было бы справедливо добавить, что во время визита к дантисту героями в своих собственных глазах остаются очень немногие. Эркюль Пуаро с горечью осознал, что не может причислить себя к этим немногим.

Сделанное открытие весьма его опечалило. Ведь он — Эркюль Пуаро! Разве можно его сравнивать с другими? Во всех отношениях он лучше, он выше их! Однако в эту минуту Пуаро не чувствовал своего превосходства над прочими смертными. Он совсем пал духом. Он как последний трус трепетал при виде зубоврачебного кресла.

Мистер Морлей закончил ритуал омовения и заговорил привычным успокаивающе-бодрым тоном:

— Холодновато для этого времени года, а? Могло бы быть потеплее!

А сам между тем, приблизившись к роковому креслу, ловко подвигал подголовник — вверх, вниз.

Эркюль Пуаро сделал глубокий вдох, сел и решительно откинул голову, приготовившись…

— Ну-с, — сказал мистер Морлей отвратительно, жизнерадостным тоном. — Так вам удобно? Ничего не беспокоит?

Замогильным голосом Пуаро ответил, что да, ему очень удобно.

Мистер Морлей повернул поближе к себе маленький столик, взял зеркальце и прочие инструменты и наклонился к Пуаро.

Эркюль Пуаро вцепился в кресло, закрыл глаза и открыл рот.

— Что-нибудь беспокоит? — спросил мистер Морлей.

Довольно невнятно — согласитесь, трудно произнести что-то вразумительное, когда рот у вас разинут — Эркюль Пуаро дал понять, что его ничего не беспокоит. В сущности, это был профилактический — раз в полгода! — визит к дантисту, на который Пуаро решался исключительно из любви к порядку и аккуратности. Может статься, мистер Морлей и делать-то ничего не будет… Может, он ничего не обнаружит в этом заднем зубе, который иногда побаливает… Может, и не обнаружит… хотя маловероятно — он слишком опытный врач.

Мистер Морлей медленно переходил от зуба к зубу, постукивая и поковыривая каждый из них, по ходу дела негромко приговаривая:

— Тэк-с, тут пломбочка немного осела — ничего страшного. Десны в очень хорошем состоянии — приятно посмотреть. — Подозрительная пауза, вращение острого клювика зонда… Нет, снова ложная тревога. Переходит к нижним зубам. Первый, второй… третий? Нет… «Ага, собака напала на свет!» — подумал Пуаро секунду спустя, путая, как нередко с ним случалось, идиомы.

— Здесь беспокоит? Боли не чувствуете? Гм, странно, странно.

Осмотр продолжался.

Наконец мистер Морлей удовлетворенно откинулся назад.

— Ничего серьезного. Осела парочка пломб. На верхнем заднем небольшой кариес. Сегодня все и сделаем.

Он нажал кнопку, и началось жужжание. Мистер Морлей снял с крючка наконечник бор-машины и любовно приладил к нему бор.

— Дайте мне знать, если что… — сказал он, и пытка началась.

Однако Пуаро не пришлось воспользоваться этим предложением, он даже не поморщился и уж тем более не издал ни одного жалобного звука. Когда казалось, что он уже вот-вот попытается «дать знать», мистер Морлей выключал машину, коротко бросал: «Пополощите», прикладывал марлевый томпончик, выбирал другой бор и снова принимался за дело. Пытка бором была, безусловно, ужасна, но боли не причиняла.

Вскоре, когда мистер Морлей начал готовить пасту для пломбы, беседа возобновилась.

— Сегодня приходится всем этим заниматься самому, — объяснил он. — Мисс Невилл уехала. Помните мисс Невилл?

Пуаро подобострастно кивнул, хотя никакой мисс Невилл, разумеется, не помнил.

— Вызвали за город — родственница заболела. В те дни, когда я особенно занят, вечно что-то случается. Сегодня я и так уже выбился из графика. Пациент перед вами опоздал. Ужасно досадно, когда опаздывают. Все утро идет кувырком. А сегодня придется еще принять одну пациентку без записи, с острой болью. Я всегда оставляю четверть часа для подобных случаев. И все равно получается суета.

Мистер Морлей заглянул в маленькую ступку, в которой он растирал пасту, и продолжил:

— Скажу вам вот что, мистер Пуаро. Я уже давно это заметил. Большие люди — я имею в виду важные персоны — всегда приходят вовремя, никогда не заставляют себя ждать. Члены королевской семьи, например, самые пунктуальные пациенты. Крупные дельцы из Сити[10] — то же самое. Вот сегодня у меня будет влиятельнейший человек — Алистер Блант!

Мистер Морлей произнес это имя с торжеством в голосе.

Пуаро, которому мешали говорить ватные тампоны и стеклянная трубочка, которая булькала у него под языком, понимающе замычал.

Алистер Блант! Да такие имена в наши дни заставляют испытывать трепет. Не герцог, не граф, не премьер-министр. Нет! Просто мистер Алистер Блант. Человек, которого никто и в лицо-то не знает… Человек, имя которого лишь иногда мелькнет в скромной газетной заметке.

Вот уж кто совсем не рвется к популярности.

Обычный, ничем не приметный гражданин. Однако он возглавляет крупнейший банкирский дом в Англии и владеет несметным богатством. Он из тех, кто диктует свою волю правительству. Он ведет тихую, скромную жизнь, никогда не появляется на людях, не произносит речей, и тем не менее — держит в своих руках величайшую власть.

Мистер Морлей склонился над Пуаро, утрамбовывая пломбу. Его голос был все еще полон благоговения:

— Всегда приходит точно в назначенное время. Бывает, что отсылает свой автомобиль и возвращается в офис пешком. Очень приятный и уравновешенный человек. А как скромен! Любит играть в гольф и обожает свой сад. Никогда и не подумаешь, что он может купить пол-Европы! По виду такой же простой смертный, как мы с вами.

Пуаро вознегодовал — какая бесцеремонность! Спору нет, мистер Морлей отличный дантист, но в Лондоне есть и другие отличные дантисты. А Эркюль Пуаро — только один!

— Пожалуйста, пополощите, — сказал мистер Морлей. — Пусть знают разные там гитлеры и Муссолини и все им подобные, — продолжал мистер Морлей, переходя ко второму зубу. — Мы тут у себя не устраиваем шума. Посмотрите, как демократичны наши король и королева. Конечно, вы, французы, привыкли к тому, что у вас Республика.

Этого Пуаро стерпеть никак не мог:

— Я… я… ах… не фрэн-сэс, я… ах… ха… беиец.

— Ай-ай-ай! — сокрушенно сказал мистер Морлей. — Полость зуба у нас должна быть совершенно сухой. — И он принялся истово нагнетать в рот Пуаро теплый воздух.

— А я и не знал, что вы бельгиец. Любопытно! Я слышал, король Леопольд[11] прекрасный человек. Сам я большой поклонник традиций королевской семьи. Как прекрасно они воспитаны! Подумайте только, ведь они запоминают столько разных имен и лиц. Это признак хорошего воспитания… Хотя, конечно, некоторые люди к таким вещам способны от природы. Вот я, например. Правда, имен я не запоминаю, зато никогда не забываю лица, это просто удивительно. Как-то на днях заходит ко мне один пациент… Смотрю — вроде бы знакомое лицо. Называет свою фамилию — не помню такой. Но сразу про себя подумал: «Где же я его видел?» Пока еще не вспомнил… но вспомню обязательно… уверен… Еще пополощите, пожалуйста.

Мистер Морлей придирчиво оглядел рот Пуаро.

— Ну, кажется, все в порядке. Закройте рот… осторожно… Ничего не мешает? Прикус нормальный? Пожалуйста, еще разок откройте. Нет, все в порядке.

Доктор отодвинул маленький столик…