Развод. Дальше - без тебя (СИ)

49

Угол комнаты в красных оттенках, испуганный взгляд, тушь, растекшаяся по ее красивому некогда светлому лицу, которое сейчас отдает синевой, разорванная рубашка, трусы, спущенные до колен…

Меня тошнит. Действую на инстинктах, когда вижу как какой-то ублюдок одной рукой держит мою дочь за шею, а второй что-то делает под ее юбкой. Я не думаю о том, что этот парень огромный, и он заметил меня.

Ярость застилает глаза до такой степени, что я себя не узнаю: хватаю его за волосы с такой силой, что готова с корнем их выдрать! Он орет, а потом в секунду замахивается, чтобы ударить, как его руку перехватывает другая — уже привычная и родная.

Марк в секунду скручивает ублюдка и прижимает его к полу так, что тому только и остается, что лишь барахтаться, да материться.

Подлетаю к Миле, щупая ее лицо, тело, поправляя волосы.

— Все хорошо, родная, мама здесь, — прижимаю ее к груди, чувствуя бешеное сердцебиение и всхлипы.

Ее или мои… не знаю. Все смешивается в единое месиво страха, боли и злости.

— Держи, — Марк протягивает мне свой пиджак, пока удерживает мужчину, и я с благодарностью принимаю его.

Мила тем временем приводит себя хоть немного в порядок, а потом закутывается в пиджаке Марка.

— Спа-спасибо, — голос дочери дрожит, и осознание того, какой ужас ей пришлось пережить полосует по сердцу и злит еще сильнее.

— Мы едем домой, Мила. Ко мне домой, и это больше не обсуждается, — строго говорю я, смотря в испуганные, полные страха, глаза дочери.

Она часто кивает, не пытаясь выбраться из объятий, а только крепче сжимает пальцами мои плечи и снова утыкается лицом в грудь. Я глажу ее волосы, стираю слезы с лица, а затем осторожно веду ее к выходу, но как только мы подходим к двери, она резко распахивается, и в комнату врывается, словно ураган, Паша.

Только его не хватало… Я и забыла, что он тоже поехал за нами. Вот только то, что произошло с дочерью — и его вина! Или он мне соврал? И делать вид, что он сейчас обеспокоен, сродни тому, чтобы алкоголику плакать об отказавших почках! Поздно!

Я же спрашивала его об этом мужчине! И этот ублюдок, который сейчас мычит, прижатый к полу, его хороший знакомый?! Как он мог доверить ему нашу дочь!

— Что тут произошло? Что с моей дочерью?! Мила! — истерично вопит он, что уши закрыть хочется. Не обращая на него внимания, мы огибаем его, чтобы выйти, но он, видимо, вообще полюса путает, думая, что в таком состоянии нам нужны ещё и с ним разборки!

Вцепившись в плечо Милы, он дергает ее, вырывая из моих объятий и истерично рявкает, чтобы она ему все рассказала. Трясет ее, словно не видит слез на лице и не понимает, в каком она состоянии.

— Это что, пиджак Громова? — кивает на Марка, пытаясь его сорвать, и я не выдерживаю: тяну Милу, закрывая ее спиной, и бью ему такую затрещину, что комнату оглушает громкий хлыст.

— Хватит! — срываюсь на крик. — Ты уже достаточно присмотрел за ней! Теперь моя дочь будет со мной!

Глаза Стрельцова загораются диким пламенем, но когда его взгляд мечется на Марка, бывший муж сразу же пасует перед его авторитетом. Марк мгновенно тушит его пыл, подавляет.

— Стрельцов, — уверенный низкий баритон режет воздух как лезвие. — Подойди сюда и займись этим ублюдком, держи его. Мне нужно сделать звонок.

Марку даже не приходится повышать голос, чтобы привести его в чувства. Павел быстро, не говоря ни слова, выполняет его указания, а мы с Милой, пользуясь возможностью, выходим из этой проклятой комнаты вместе с Марком. Он дает поручения охраннику, передает мне ключи от машины и предупреждает о том, что скоро вернется.

За нашими спинами играет музыка, мелькает пьяная, равнодушная толпа. В сопровождении охранника я провожу дочь сквозь коридор, ощущая, как она вся дрожит.

В машине включаю обогреватель и, сев с Милой на заднем сидении, прижимаю ее к себе.

— Как ты вообще оказалась в такой ситуации, Мила? Что ты там делала?! Что ты С НИМ делала? Разве я не говорила тебе, что этот мужчина сомнительный? — выпаливаю на эмоциях.

Она плачет, а потом смотрит на меня тяжелым взглядом.

— Можешь не спрашивать меня ничего? Просто, пожалуйста, не сейчас… Не дави, мам!

Я смотрю на нее и понимаю, что всё, что хотела до этого: узнать кто он, почему она вообще могла довериться ему, как познакомилась — улетучивается. Мне страшно за нее. Кажется, никогда я не видела Милу в таком подавленном состоянии. Она всегда была сильной девочкой, даже когда рассталась с тем уголовником… ей было больно, но чтобы так…

Я просто молча обнимаю её за плечи, она снова кладёт голову мне на грудь, переплетая со мной пальцы, и мы какое-то время сидит в тишине.

Минут через десять приходит Марк, включает нам едва слышную спокойную мелодию, и мы уезжаем.

Дома нас встречает встревоженная Лида.

— Господи, что же такое произошло? — нервно сжимая пальцы, она переминается с ноги на ногу у входа, пока я завожу Милу в дом.

— Пойдём переоденем ее, накормим, пусть сначала успокоится.

Я завожу дочку в ванную, помогаю ей умыться и даю свою домашнюю одежду. Когда выходим, Лида уже зовет нас. Она как раз заварила чай и сделала Миле несколько бутербродов с индейкой.

— А где Марк? — спрашиваю, когда оглядевшись, не нахожу его взглядом.

— С кем-то постоянно на телефоне, он очень злой, что у вас произошло?

Плечи Милы уже не сотрясаются. Она не всхлипывает. Просто молча сидит, не притрагиваясь к еде, лишь греет ладони, сжимая кружку чая.

— Давай потом, Лид, не хочу на неё давить.

Мила смотрит не на меня, а куда-то перед собой, и вдруг сама начинает рассказывать:

— Нас с Расулом Ангелина познакомила… — почти шёпотом произносит она. — Сказала, что мне не нужны парни, мне нужен мужчина. Серьезный, взрослый, а я поверила ей. Она сказала, что хорошо его знает. И он так красиво ухаживал за мной. Я влюбилась, мам.

Сжимаю ладони в кулаки до боли, до вонзившихся в кожу ногтей, но не перебиваю, слушаю.

— И когда мы перешли этап свиданий, он начал настаивать на близости. Не принимал слова «нет». Я всегда находила, как отказать, пока… — Мила снова всхлипывает, а кружка в ее руке с грохотом оказывается на столе, плеснув несколькими каплями на скатерть.

— Боже, ты не обожглась? — встрепенувшись, убираю ее руки, пока Лида вытирает стол.

Спрятав лицо в ладонях, она снова начинает плакать, и я обнимаю ее. Говорить, уткнувшись мне в шею, видимо, становится легче, потому что остальную часть рассказа она проговаривает быстрее.

— Он что-то подсыпал мне одним вечером, когда я пошла с ним в его клуб. Я почти ничего не помню, но мне сразу стало жарко, голова кружилась, а потом пустота. Утром я проснулась без одежды в его квартире, а рядом никого. Я звонила ему, писала, пыталась узнать, что произошло, но он лишь отпирался, что все было так, как и должно было.

Слеза стекает по моей щеке. Хочется взвыть от бессилия! Я допустила это! Я допустила то, что случилось с моей дочерью! Нужно было взять и держать ее под своим контролем, как я и делала до этого!

Но… Что бы это изменило? — кричит внутри внутренний голос.

Рано или поздно Мила должна была понять, что беспокойство матери относительно жестокости стороннего мира по отношению к своему ребёнку не беспочвенно! Проглатывая горечь, я продолжаю слушать, поглаживая ее по спине.

— Когда в один вечер мы снова встретились, и он полез ко мне, я хотела уйти. Он не пускал. Тогда я сбежала, а после этого получила целую кучу своих… фотографий без одежды, — ее голос ломается, а тело трясет.

— Он шантажировал тебя, — не спрашиваю, утверждаю. — Почему ты не рассказала никому?

— Разве могла? Он обещал разослать эти фото всем моим контактам, я очень боялась!

— Ублюдок, — слышу за спиной голос Марка. — Я решу, Мария. Ты можешь об этом не переживать, я заставлю эту тварь пожалеть, что он родился таким ублюдком на свет.

Киваю, мысленно соглашаясь с каждым сказанным им словом.

— Мам, я очень хочу спать.

— Конечно, я постелю тебе, посиди пока с Лидой.

— Иди сюда, я тебе ещё не давала попробовать свои овсяные печенья с шоколадной крошкой, — Лида пытается подбодрить и отвлечь мою дочь.

— Вы что, — всхлипывает Мила, — сами их пекли? Мама тоже любит печь, но раньше я не особо любила, когда она это делала. Почти не ела, чтобы не поправиться, но когда мы перестали жить вместе, я очень по ним скучала…

Услышанное за спиной заставляет сердце сжаться и одновременно наполниться теплом. Только потеряв можно по-настоящему начать ценить что-то.

Спустя полчаса мы с Милой ложимся вместе. Она падает на кровать поперек, укладывая голову мне на колени. Я перебираю ее волосы и массирую голову как раньше, когда она была маленькая, и она сразу же засыпает, судя по ровному и спокойному дыханию, которое я слышу.

Не решаюсь разбудить ее, чтобы переложить. Аккуратно приподнимаю голову и встаю с кровати.

Лида спит в гостевой спальне. В одной комнате я сейчас затеяла ремонт, и остается только одна свободная, которая находится на первом этаже.

Спускаюсь по лестнице и захожу на кухню, чтобы выпить перед сном воды. Набираю стакан, подношу к губам, и тут же ощущаю горячее, будоражащее прикосновение к своей талии, а потом чувствую любимый аромат, что стал роднее родных.

— Не можешь уснуть? — Марк зарывается носом в мои волосы, прижимая крепче к себе. Я ощущаю спиной его напряжение, и жар растекается по всему телу.

— Мила уснула поперек кровати, и я решила пойти спать в гостевую на этом этаже.

Марк шумно выдыхает, а потом разворачивает меня к себе лицом.

— Мария, — хмурится он, но при этом говорит мягко, глядя в мои глаза: — Ты не будешь спать в гостевой, пошли в нашу…

Он не давит на меня, не требует. Его тон немного усталый, и я не нахожу в себе сил спорить. Просто беру его за руку и тяну за собой.

В нашу спальню. Чтобы впервые за день почувствовать, что я могу хотя бы на миг расслабиться.

— Просто поспать, — пытаюсь улыбнуться, чтобы снять напряжение, и он отвечает тем же.

— Для кого-то может и просто… Но явно не для меня.