Клара Моисеевна Моисеева Роковая строка Памеджаи

Памеджаи высекал на камне строки священной надписи, то и дело заглядывая в свиток, доставленный ему писцом. Он высекал эти строки на стене храма, словно по волшебству возникшего среди скал на берегу священного Хапи. Строки ровно ложились на розовой стене, чтобы увековечить величайшее событие, свершившееся на тридцать четвертом году царствования великого божественного фараона Рамсеса.

Он писал о том, как фараон Рамсес победил хеттов во время битвы при сирийском городе Кадеше на реке Оронт:

«…Он захватил их войско самолично, на глазах у всей армии. Он создал себе имя этим навеки. Они будут помнить победу его руки. Кто ускользнул от его длани, тех он поразил своим словом. Мощь его среди них подобна горящему факелу и спустя много лет, в течение которых страна их погибала и опустошалась из года в год бедствиями…»

Памеджаи помедлил, снова прочел высеченные резцом строки и призадумался. Эта надпись увековечит победу над хеттами. Но есть, должно быть, надписи на стенах и на камнях, которые увековечили победы фараонов над страной Куш? Хотелось бы знать: кто и когда протянул свою длань к земле его предков, так разумно названной страной Отрогов Земли?

Он писал о победе Рамсеса над хеттами, а думал о покорении страны Куш. Да и как можно было не вспомнить об этом – ведь там осталась его семья и, может быть, живы престарелые родители? Хотелось бы знать, какому фараону понадобилась страна Куш? Кто сделал ее людей достоянием египетских правителей?

Высекая строки о победе Рамсеса над хеттами, он вдруг отчетливо увидел круглую тростниковую хижину и две пальмы над ней. Он вспомнил мать, сидящую в тени пальмы, увидел, как она плетет из диких трав легкие красивые сосуды, миски и чашки. Покидая дом, он унес с собой ложку из травы, сделанную матерью. Эта ложка и сейчас хранится у него как талисман. Перед ним предстал худой и черный, словно обугленный, с неизменным копьем в руках, отец. Памеджаи увидел его уходящим на охоту; на спине его висел круглый, вырезанный из шкуры жирафы щит. Он вспомнил его робкую улыбку на морщинистом лице. Сейчас ему показалось, что, если бы он вернулся в родные края, он увидел бы вот так же уходящего на охоту отца и мать, занятую плетением. Но он тут же подумал, что не увидит их никогда. Ведь с тех пор тысячи раз сменялись день и ночь, а люди в стране Куш не так уж долговечны. И какой-то голос внутри его говорил ему: «Их нет, Памеджаи…» И от этих мыслей вдруг стало горько на сердце. Очень горько! Горько от того, что не увидит он своих близких. И не менее горько от сознания, что уже ушел безвозвратно самый большой кусок жизни.

И вот он, Памеджаи, раб, увезенный в Египет много лет назад, из юноши превратился уже в зрелого человека. Его черные курчавые волосы посеребрились, а в глазах появилась печаль. Он стал совсем другим человеком. И все, что он думает, и все, что он делает сейчас, совсем не похоже на то, что он смог бы думать и делать у себя дома, когда он пас скот на зеленых холмах Нубии и вместе с отцом ходил на охоту. Давно уже нет того Памеджаи. Но его изменили не только годы: он изменился в тот день, когда пришли в страну Куш воины фараона, чтобы угнать в города великого царства Кеми людей Куш.

С тех пор он много раз спрашивал себя: почему пришли? Он помнит, еще тогда, давно, в пути, люди говорили о том, что страна Куш богата золотом, черным деревом и слоновой костью. И еще говорили, что из стволов пальмы дум делают превосходные корабли, а корабли нужны фараону для новых походов. Но теперь Памеджаи понимает, что самое большое богатство, которое похитил фараон, – тысячи рабов. Их пригнали в страну фараонов, чтобы воздвигнуть дворцы и святилища. И Памеджаи видел, как трудились люди, прибывшие вместе с ним. Одни добывали камень в каменоломнях, другие обрабатывали этот камень и воздвигали из него дворцы и храмы, третьи возделывали поля и виноградники. Очень многое могут руки человеческие! Но то, что они сделали здесь, среди красных скал, казалось Памеджаи самым удивительным. И, несмотря на то, что это удивительное родилось у него на глазах, оно оставалось для него загадкой.

Он не мог понять, откуда люди узнали, что можно выдолбить храм в обыкновенной горе. Откуда они узнали, что скалы в этой горе именно такой твердости, какой они должны быть для того, чтобы их можно было долбить, резать и превращать в статуи. Ведь могло случиться так, что раздолбленная гора вдруг вся бы осыпалась? А ведь этого не случилось. Говорили, что великий жрец фараона, главный жрец, сам все задумал и сам все увидел. Какое же волшебство помогло ему? Но без волшебства он бы не мог узнать, что камень поддастся кирке и что внутри этих скал можно высечь громадные залы, а в этих залах поставить статуи бессмертных богов. Какой же силой обладает этот главный жрец, если он все смог предвидеть и угадать! Он задумал необычайное, а невежественные рабы осуществили это.

И вот сейчас в глубине святилища, на расстоянии в сто двадцать локтей от входа, высятся четыре статуи бессмертных богов, и каждый день на рассвете солнечный луч проникает вглубь, в самое сердце горы, и озаряет изображение Рамсеса. Божественный фараон предстает в образе Осириса. Так бывает каждое утро на рассвете. А в дни великих молебствий лучи восходящего солнца выхватывают из кромешной тьмы трех бессмертных богов, оставляя во тьме лишь статую владыки царства мертвых Птаха.

Интересно, как узнал великий жрец, что солнечный луч проникнет в глубину пещерного храма и озарит лица богов? Кто ему об этом сказал? И кто научил людей делать это великое чудо?

Памеджаи отлично помнил тот день, много лет назад, когда сюда, к пустынным скалам, были пригнаны толпы рабов. Он помнил, как мертвая тишина и безмолвие пустынного берега были разбужены звоном кирки и молота. И по мере того как вынимали куски камня, и по мере того, как вырисовывались стены святилища, все неискушенные с удивлением увидели, что красная скала имеет множество оттенков, в зависимости от того, как освещает ее солнце. На рассвете она была совершенно розовой. Днем она выглядела ярко-красной. А к вечеру – лиловой. Казалось, что происходит какое-то волшебное превращение. Но истину знал только верховный жрец, который задумал этот храм. И Памеджаи казалось, что мудрость жреца ведет кирку и резец. Иначе как бы все это свершилось?

Долго, очень долго трудились люди, прежде чем были готовы гладкие стены, на которых можно было высекать священные изображения фараона и строки, повествующие о великой битве на реке Оронт.

Тогда Памеджаи, ученик старого искусного камнереза Пао, начал небывалую для него великую работу. Памеджаи было поручено изобразить фараона Рамсеса во время битвы, когда его мужество и бесстрашие было видно всему войску. Работая резцом, Памеджаи должен был показать на стене святилища фараона на колеснице, несущейся навстречу врагам, с натянутым луком. Царь бесстрашно взирал на ощетинившихся хеттов, и резчику надо было сделать его изображение так, чтобы его величество Рамсес словно бы увидел свое отражение таким, каким оно было в тот великий час.

Тогда еще был жив искусный камнерез Пао. Это он научил его, Памеджаи, удивительному мастерству. Пао был прислан из священных Фив. С ним было немного умелых людей. Но зато ему дали много молодых здоровых юношей с крайнего юга страны Куш, соотечественников Памеджаи. Пао каждому показал, что делать, и зорко следил за работой. Его помощники, словно тени, следовали за каждым из молодых и помогали им то словом, то плетью, то пинком. Но далеко не все овладели резцом. И худо было неумелым. Их погнали в каменоломни. А вот ему, Памеджаи, повезло. Пао его похвалил.

И каждый раз, давая новую работу, Пао показывал, как ее делать, объяснял, где таится удача и где подстерегает зло. Вначале Памеджаи высекал колонны, подпорки, обелиски. Потом из рук его выходили нарядные вазы и головы львов. Не скоро ему доверили великую работу, но такой день настал. После многих хороших и славных работ Пао сказал, что доверит ему, Памеджаи, дело, которое должен был бы выполнить сам. Нужно было изобразить на стене самого земного бога. Но не красками, а резцом.

Никто не знает, как билось сердце Памеджаи, как дрожали руки, когда он выбивал на твердой стене первые борозды, первые линии, из которых потом сложилось священное изображение. И когда перед ним возникла голова великого фараона, он, раб Памеджаи, доверился своим рукам, как доверяются богу, и руки послушно все сотворили.

И вот на стене ожил облик Рамсеса, и стало видно, как он обвязал вожжи вокруг пояса, чтобы свободнее владеть руками в бою. Воевал он бесстрашно, и надо было показать, как бегут от него враги. Только он, Памеджаи, знает, сколько долгих дней провел он у этой стены и как страшился этой работы. Больше всего, как он помнит, ему помогло доброе слово Пао. Этот искуснейший из искусных ни разу не похвалил ни одного из тех, кого знал Памеджаи. Он без жалости послал их грузить камни, под тяжестью которых многие свалились и уже никогда не поднялись. А вот ему он подарил доброе слово, и оно так помогло Памеджаи, что работать вдруг стало легко и хорошо. Когда ему пришлось показать, как пастух в страхе угонял свое стадо, он принялся за это дело с особенной любовью и знанием. И не только потому, что уже многое умел, а потому, что вдруг очень хорошо представил себе своего отца, который пас стада где-то у. Отрогов Земли. Он представил себе, как его отец бежит от вражеской стрелы, бросив деревянное копье, воздев руки в небо в величайшем ужасе и отчаянии. Он очень усердно трудился над сценой убегающего пастуха, и наградой ему было доброе слово камнереза Пао:

– Теперь я знаю, что твой отец имел свое стадо и облик его в сердце твоем.

Памеджаи потерял счет дням, которые он провел за своей трудной и замысловатой работой. Он не мог считать дни не только потому, что был слишком занят, но и потому, что в пещере было темно и работать нужно было при свете факелов.

Памеджаи было еще трудно, потому что он никогда не видел подлинной битвы и не мог представить себе все величие царского подвига и все ничтожество падших врагов. И так, преодолевая все, что мешало ему, Памеджаи делал свою работу. Иной раз он обращался с вопросом к самому Пао; старый камнерез никогда не отказывал ему. Он считал его своим учеником. Это по милости Пао Памеджаи стал изучать иероглифы и медленно, с большим трудом, читал папирусы. Когда Пао узнал, что Памеджаи делает это охотно, он поручил его одному искусному писцу. Это был добрый старый человек. Его круглое лицо всегда улыбалось, а в умных, добрых глазах то и дело сверкали веселые искорки. Своим умом и благородством Хори возвышался над Памеджаи и ему подобными, однако он никогда не показывал своего превосходства, а наоборот, всегда разговаривал как с равными и нередко рассказывал такие увлекательные истории, что хотелось слушать без конца.

Пао научил его искусству резчика, а писец Хори – грамоте. Спасибо Владыке жизни, что он отдал его в такие добрые руки. Не будь этого – кости Памеджаи давно бы уже белели на знойном солнце под Фивами. По вот он жив и невредим. Он сделал великие работы. И через много лет он пишет на стене святилища то, что приказано его величеством, сыном Амона – Ра.

Вспоминая первые годы своего пребывания в стране фараонов, Памеджаи размышлял над тем, как удивительно сложилась его судьба, судьба пастуха из страны Куш, раба. Когда он родился у Отрогов Земли, его отец был уверен, что сын, так же как и он, будет пасти стада, ходить на охоту и собирать манну небесную – те сладкие выделения тамариска, которые горячий ветер пустыни изредка приносил на пастбища. Памеджаи и не помышлял ни о чем другом. Он рос вместе с овцами, ходил за ними с рассвета до заката. Мало видел людей. Вместе со своими сверстниками он лакомился жареной саранчой, когда удавалось собрать немного. Он бы мог прожить так до самой старости, не узнав о том, что в руках у него таится дар изображать все виденное и даже невиденное.

Если бы в ту пору ему сказали, что он постигнет искусство писца, это великое искусство, доступное лишь избранникам, он бы не поверил. Если бы ему сказали, что вместо деревянного копья в руках у него вдруг окажется резец и с помощью его он сможет на гладкой стене сделать изображения людей и богов, он бы удивился и сказал: «Такое чудо может свершиться где-либо, но не здесь…» Однако все это свершилось после того, как воины северной части Куша, люди племени маджаи, пришли к Отрогам Земли и стали угонять людей в столицу фараонов.

Маджаи – враждебное племя. Давно говорили о том, что они стали наемниками фараонов. Однако никто не думал, что маджаи согласятся угнать в рабство своих собратьев. Да и трудно было представить себе, что в столице божественных фараонов нужны молодые пастухи из Отрогов Земли. Это было непонятно тогда, когда они жили в своих тростниковых хижинах в маленьком селении. Но это стало понятно, когда тысячи нубийцев оказались в городах Египта. Здесь были нужны крепкие руки. И он, юноша с бронзовым телом и курчавой головой, пастух Памеджаи, оказался среди многих тысяч рабов.



Их гнали по знойной пустыне голодными. Они страдали от жажды. Памеджаи запомнил горькие слезы. Они душили его весь долгий путь. Нелегко было расстаться с хижиной отца. Он был единственным у своей матери и первое время видел по ночам во сне ее скорбное лицо. Но все это прошло, и теперь, когда он дописывает строки священного свитка на стене этого удивительного храма, ему даже кажется, что маджаи сделали для него что-то хорошее. Они помогли ему открыть глаза на прекрасный мир. Они помогли ему познать то, что никогда не открылось бы ему, если бы он оставался пастухом. Дорогой ценой он купил этот новый, открывшийся ему мир. Черная завеса невежества, отгородившая от пастушка большую жизнь, была приподнята мечом людей маджаи.

Удивительно! Как это понять?… И кто мог бы рассказать об этом, чтобы поняли и ум и сердце? Мог бы рассказать старый Хори. Он много хорошего рассказал юному Памеджаи. Но Хори уже нет в живых. Только память о нем сохранилась у Памеджаи и, словно уголек от погасшего костра, светится в его сердце. Как жалко, что не стало Хори! Не менее печально, что нет уже никого из тех, кто был угнан из его родного селения вместе с ним. В сущности, он, Памеджаи, совсем один. Может быть, потому ему так дорого все, что он делает, и даже то, что он пишет сейчас.

Памеджаи снова вытаскивает из-за пояса свернутый свиток и сверяет написанные строки. Эти строки говорят о царе хеттов. Это его мысли.

«Уже давно страна наша находится в упадке, и господин наш Сутех гневается на нас. Небо не посылает нам дождя, все страны стали врагами и вместе сражаются против нас. Соберем же все имущество наше, и пусть моя старшая дочь будет во главе его, и понесем дары примирения благому богу Рамсесу, чтобы дал он мир нам и могли бы мы жить».

Так сказал царь хеттов, а потом он повелел отправить к царю Египта свою старшую дочь и нести богатую дань перед ней, «состоящую из золота, серебра, рабов и лошадей без числа, быков, коз и овец десятками тысяч. Не было счета вещам, которые они принесли…» В папирусе было записано все по порядку. Он повествовал о том, какой прекрасной была хеттская царевна на своей колеснице, как велико было войско, сопровождающее ее, как пышно была разодета ее свита. Царский летописец рассказывал о том, что туман, застлавший небо, вначале скрывал великое зрелище и божественный Рамсес мог бы его не увидеть во всей дивной красоте, если бы бог гор не внял его мольбе и не засиял лучезарным светилом в небе, разогнав туман и холод. И тогда царь Египта увидел красоту хеттской царевны и пригласил ее в свой дворец. А воины царя Египта смешались с воинами хеттского царя, и началась великая дружба на веки вечные.

Надпись, которую ему доверили высекать, рассказывала, как извечные враги Египта стали вечными друзьями. Это была очень важная надпись, поучительная надпись для потомков. И потому камнерез Памеджаи много раз подсчитывал строки, вымерял их, прикидывал – все ли ляжет на этой стеле стройно и красиво. И высекал он надпись настолько красиво, что Пабеса, увидевший ее в самом начале работы, помощник главного писца, Пабеса, был восхищен.

Так Памеджаи работал много дней, каждый раз перечитывая священный свиток. И все же он плохо рассчитал. В то утро, когда он увидел, что приближается к нижнему краю стелы, он снова развернул свиток и обомлел. Он понял, что надпись не уложится. И хоть последующие строки он вырезал мелкими иероглифами, он вскоре добрался до самого края стелы, не сумев уложить всех строк свитка. Конец священной истории остался у него в руках недописанным.

Когда Памеджаи увидел это, тревога охватила его. Его обуял ужас. В глазах потемнело. Сердце забилось часто и тревожно. У него было такое ощущение, словно его повели на казнь. Верней, он сам себя казнил. Что скажет писец Пабеса, который доверил ему эту надпись! Пабеса хвалил его, а он, Памеджаи, не оправдал доверия.

Что скажет великий жрец? Не прогонит ли? А если прогонит, то куда? Очень страшно попасть в каменоломню. Особенно страшно теперь, после многих лет труда, который принес ему, Памеджаи, радость.

Памеджаи подумал об этом и сказал сам себе: «Поистине этот труд принес тебе радость. Горько будет тебе навсегда покинуть это святилище со статуями у входа; лики их обращены к восходящему Солнцу. И как они прекрасны! Судьба швыряла тебя, Памеджаи, с места на место, подобно тому, как великий Хапи швыряет маленькую лодку рыбака. Ты видел прекрасные города фараонов, их дворцы и храмы, но подобного чуда ты еще не видел».

Закончив последнюю строку, мелко и неровно вырезанную на стеле, Памеджаи остановился перед гигантскими статуями божественного фараона, которые отражались в водах священной реки. Почти шестьдесят локтей в высоту! Вчера, когда он последним покидал храм, чтобы отдохнуть короткой ночью, он при свете луны внимательно рассматривал скульптуры. А потом, почувствовав усталость, присел вблизи статуй, и вдруг ему показалось, что он, Памеджаи, такой маленький и ничтожный рядом с ними. И он вдруг перестал верить в то, что их воздвигали не так давно, при нем, когда он здесь работал. Он перестал верить в то, что эти статуи созданы руками таких же людей, как и он. Памеджаи подумал, что, может быть, эти божественные великаны пришли откуда-то… А может быть, спустились с неба? Странное чувство обуяло его. И он вспомнил слова, которые писал на стеле:

«Небо в руках твоих, и земля под ногами твоими, и свершается все, что ты замышляешь…»

Поистине и небо и Земля в руках Рамсеса. Если на тридцать четвертом году царствования фараон воздвиг это святилище и если… если он женится на молодой царевне, прибывшей к нему с несметными сокровищами, разве это не доказательство того, что свершается все, что ты замышляешь?

«Что ждет тебя, Памеджаи? Кто даст тебе совет? Кто подскажет человеку с Отрогов Земли, рабу, камнерезу? Если бы был жив Хори… О если бы был жив Хори… он бы сказал, что сделать. А Пабеса? Может быть, скажет, а может быть, и не скажет. Он хороший человек. Он никогда нам не делал зла. Но он очень важный. Он подчиняется великому жрецу. Он бывает во дворце самого фараона. Он знает его многочисленных жен и детей. Он слишком большой человек. Нет, нет, Памеджаи, ты должен сам подумать, что сделать. Не жди совета от Пабесы. У него и так много забот. Очень трудно быть великим писцом фараона».

Загрузка...