Роль «житейского опыта» в воспитании молодежи

Мы все с интересом рассматриваем собственные фотографии, снятые с нас давно, давно: в детстве, отрочестве, юности. Вот каков я был пяти лет! Вот каков я был десяти, пятнадцати, двадцати лет! И этот прежний я всегда нам кажется лучше настоящего, и нам невольно приходит на ум мысль о том, как этот пятилетний резвый бутуз или этот десятилетний резвый шалун, или этот двадцатилетний, с мечтательным взглядом юноша превратились в то, что представляет наша особа теперь. Сразу вспоминается целый ряд ошибок, и своих, и чужих, целый ряд роковых обстоятельств, послуживших поворотными пунктами в нашей жизни, целый ряд давно забытых и несбывшихся мечтаний, ожиданий, надежд, и хочется вернуть прошлое, чтобы начать жизнь сызнова. Так ясно теперь, что́ нужно было делать тогда, так легки и естественны правильные пути, так понятны размеры и ценность былых сил, потраченных даром! Но... колесо жизни идет лишь вперед, и сожаления о прошлом бесполезны. Зато из прошлого можно почерпнуть ценные уроки для настоящего и будущего, и не своего лишь будущего а и будущего других, особенно же тех, кто в настоящем переживает то, что у нас лично относится уже к прошлому.

Есть люди, для которых уроки эти наиболее драгоценны в необходимы, — это родители и воспитатели. Вот кому следовало бы как можно чаще смотреть на свои детские и юношеские фотографии и как можно точнее вспоминать и объяснять все обстоятельства протекшей жизни, все влияния и все происходившие от них свои душевные и телесные метаморфозы.

Это однако не так-то легко. Если бы это было легко, если бы каждый умел правильно толковать свое собственное прошлое, то прославленный «опыт» зрелых людей не играл бы такой жалкой роли в воспитании молодежи. Но в том и дело, что понимать жизнь, даже такую несложную, как жизнь ребенка и отрока, и даже такую близкую, как своя собственная, — задача очень трудная. Оттого-то жизненный опыт, хотя бы он слагался из одинаковых внешних обстоятельств, одного учит так, другого — иначе, одному внушает идеи верные, другому — нелепые. И оттого-то молодежь, чуткая к правде и неправде, так часто презирает «жизненный опыт» зрелых и не хочет следовать его указаниям.

Другая причина несостоятельности опыта, как руководителя подрастающих поколений, состоит в его доктринерской узости и односторонности. «Я, — говорит опытный человек, — испытал это! Я знаю по себе, какие проистекают отсюда последствия! И будь я на твоем месте, я поступил бы так-то и так-то. Ergo и ты должен поступить именно так, а не иначе!»

Это логика, столь обычная и распространенная, содержит две коренные ошибки: во-первых, я настоящий совсем неосновательно ручается за я прошедшего; во-вторых, между я и ты легкомысленно отрицается всякое различие. Правда, если бы я, теперь сорокалетний ветеран, — двадцать лет назад был иным только по возрасту, а не по физической и психической организации, то несомненно я поступил бы так, как велит поступать не только моя сорокалетняя опытность, но и вся моя сорокалетняя комплекция. Но такое предположение невозможно. Двадцать лет назад, я был совсем иной, чем теперь. И если бы даже я обладал в то время своей настоящей опытностью, то все же я стал бы поступать иначе, чем это представляется мне целесообразным в данный момент. Оттого-то столь часто употребляемая фраза: «я на твоем месте поступил бы так-то», в сущности говоря, имеет мало практического смысла. То, как мог бы поступить А в обстоятельствах, окружающих Б, очень маловажно для Б. Если лицо А более опытно, чем Б, то совет, преподаваемый А, полезен для Б лишь тогда, когда он согласован с индивидуальными свойствами Б. И нужно было бы сказать: «будь я на твоем месте и будь я таков же, как ты, я поступил бы так-то», — тогда совет мог бы оказаться не только полезным, но практичным, т.-е. достигающим цели.

К сожалению, эти элементарные правила в жизни постоянно игнорируются, и вот почему жизненный опыт взрослых, будь то родители или воспитатели, обычно не только не является в роли руководящего поведением молодежи фактора, но, наоборот, очень часто становится поводом к раздору и розни «отцов» и «детей».

«Отцы и дети», — это не сходящая с житейских подмостков драма. В тех или других вариациях, с теми или другими эпизодами она разыгрывается почти в каждой семье, начиная с аристократической и кончая крестьянской. Она сопровождается иногда несчастиями, слезами, проклятиями. Она из друзей делает врагов, близких людей делает чуждыми и далекими.

Насколько жизненна эта драма, видно из того, что она составляет постоянный сюжет литературного творчества. Наиболее часто опыт отцов сталкивается с пылкостью и непосредственностью детей в вопросах брака и любви.

Столкновения эти самые тяжкие, так как, с одной стороны, они затрагивают интересы, представляющиеся отцам весьма серьезными, а с другой — в них участвуют сильнейшие страсти молодости. И нельзя не признать, что в очень многих случаях этого рода логическая правда не на стороне опыта. Мы уже не говорим о представителях «темного царства», где единственным мерилом благополучия, единственным критерием в решении всех вопросов жизни является материальная выгода. Но и в более культурных слоях отцы, руководящиеся опытом, чрезвычайно редко способны понимать идеальные мотивы, свойственные молодости, и ценить по достоинству ее неудержимые порывы, которые на языке опыта, уже пережившего их, считаются только плодом легкомыслия и незрелости. Не даром говорится, что жизненный опыт сушит людей. Редкие и, можно сказать, избранные натуры, сохраняющие душевную молодость до старости, обыкновенно остаются столь же житейски-неопытными, как и юноши.

Что опыт умеряет юную непосредственность и отзывчивость, приучает к осторожности и сдержанности, заставляет иначе ценить жизнь и ее блага, — в этом еще нет ничего удивительного.

Но удивительно, что он в известном смысле уничтожает самого себя, делая зрелых людей неспособными понимать стремления молодежи и, главное, понимать их органическую, вытекающую из элементарной физиологии и психологии, необходимость.

Удивительно, что, пережив молодость, многие опытные люди не хотят признавать ее законных неотъемлемых прав, которыми они в свое время пользовались и которые отстаивали.

Такое впечатление по крайней мере производят советы опытных людей, преподаваемые ими молодежи. «Я, — говорит отец сыну, влюбленному и желающему жениться на любимой, не угодной отцу девушке, — я говорю тебе не зря, а по опыту. Разная там любовь — все это вздор, прихоть и все это пройдет, поверь уж мне — сам испытал; а женитьба дело серьезное и нужно к ней относиться серьезно и рассудительно, а не по минутному влечению»...

Напрасно сын силится доказать, что и он сам, и особенно «она» совсем не такие, как все, и что они созданы друг для друга.

— Э, брат, старая песня! — возражает родитель: — я сам так говорил и так же думал, да и все в твои годы твердят одно и то же. Уж не спорь: я постарше и поопытней тебя, и знаю все это как дважды два...

Приведенный диалог, независимо от результатов, к каким он ведет в различных случаях на деле, типичен для характеристики аргументации от житейского опыта. Суть этой аргументации состоит, как и всегда, в подмене А на место Б и в полном игнорировании того, что А совсем иное, чем Б.

Отец рекомендует сыну тот образ действий, какого стал бы придерживаться он — отец, будучи на месте сына, но сохранив при этом все свои пятидесятилетние свойства. В качестве довода отец указывает, что и он прежде был таков же, каков теперь сын, что и он так же чувствовал и так же думал, да и все в эти годы, по долголетним наблюдениям отца, так же думают и чувствуют.

Приводя этот довод, отец даже не замечает, что довод в сущности против него, а не против сына. Он настолько высокомерен в своем знании всего, что говорит, скажет и мог бы сказать ему сын, настолько обольщен своим превосходством в житейском опыте, что забывает главное: разницу между собой и молодым человеком.

Ему самому, испытавшему и любовь, и разочарование, и новую любовь, и пережившему все это, и утратившему к этому всякий вкус и интерес, кажется так легко, просто и естественно отнестись к вопросу не с точки зрения чувства, а с точки зрения рассудка, что он совершенно не понимает, как можно с ним не соглашаться.

Убеждения от опыта кажутся ему настолько очевидными, настолько бесспорными, что возражать против них значит, с его точки зрения, проявлять только упорство, несговорчивость, нежелание слушаться доброго совета.

Между тем такого рода совет, хотя бы он и был добрый по намерению, по своему содержанию и форме, жалкий, бесполезный, ненужный совет.

Убеждать молодого человека, что любовь вздор, все равно, как убеждать его, что и сама молодость вздор и что лучше всего вычеркнуть ее из жизни, обратившись сразу в молодого старика, это — во-первых; во-вторых, доказательство от личного опыта в форме: я был такой же, как ты, и мне хотелось того же, чего и тебе, и я сделал это и узнал, что этого делать не следовало, — подобное доказательство, как было уже выше показано, в корне своем неправильно и никогда не достигает цели. Оно даже и в том случае несостоятельно, если предупреждаемый им поступок наверное дурен и влечет за собой явно дурные последствия.

Когда пьяница убеждает молодого человека не пить, ссылаясь на личный горький опыт, или курильщик не советует курить, указывая, какой вред принесло лично ему куренье, аргументация их в сущности та же. Но какой молодой человек поверит, что и из него выйдет пьяница!

— То ты, а то я! — скажет он: — ты стар, а я молод! ты тряпка, а я имею характер! ты опустился и погряз, а со мной этого никогда не будет!

Советы курильщика еще более призрачны, как и вообще все советы, устрашающие будущими бедами и вредом здоровью.

Какой юноша думает о старости! И какому юноше не кажется, что то здоровье, тот избыток сил, какие он чувствует теперь, неисчерпаемы! Самонадеянность, самоуверенность, молодечество, склонность к риску, презрение к осторожной опасливости, к обереганию своей особы — все это общие и, следовательно, органические черты молодости. Бороться с ними — значит бороться с проявлениями возраста, с самой молодостью. Выступать против них с угрозами чужого опыта — значит действительность заменять призраками. Да, опыт с течением времени победит их, сгладит, умерит, но только опыт свой, а не чужой. Не то учит, что испытано другими, а то, что испытано самим собой. Свой опыт действителен, чужой — призрачен.

Отсюда однако вовсе не следует, что чужой опыт ничему не может научить молодежь. Может научить многому, во многом помочь и от многого удержать, но лишь при условии, если руководители молодежи разумно им пользуются как воспитательным орудием. Руководителям молодежи следует помнить и понимать свое прошлое не для того, чтобы употреблять его как пугало, и этим пугалом подчинять молодежь своей воле и своему авторитету, а для того, чтобы во́-время предвидеть ее ложные шаги и стараться предупреждать их, прежде чем возникнет намерение совершить их. Когда такое намерение созрело, то уже поздно бороться с ним. Запугивание, добрые советы, аргументация от опыта в этот момент не только не приносят пользы, но иногда только подливают масла в огонь и побуждают молодость действовать, как говорится, очертя голову.

Потому-то мы и не назовем житейски-опытным человеком того, кто лишь испытал и пережил известные события в жизни, хотя бы события были и очень многочисленны, и очень разнообразны, и очень исключительны.

Надо, чтобы, сверх того, они были серьезно продуманы, чтобы была понята их причинная связь и их зависимость от окружающих обстоятельств и людей, от личного характера и темперамента, от условий предшествующей жизни, воспитания, учения и т. д., — словом, чтобы, созерцая свою судьбу, свое прошлое, человек приближался к решению важнейшей и труднейшей задачи, поставленной еще древним философом и выражаемой формулой: познай самого себя.

Лишь тот, кто таким образом серьезно думал над своим прошлым, обладает цепным житейским опытом и может оказать полезные услуги людям менее опытным, а следовательно и молодежи.

Однако по отношению к молодежи и этого еще недостаточно. Мало того, чтобы удачно и во́-время сказанным словом, во время поданным и удобоисполнимым советом уберечь ее от искушений, от рискованных дел, от ненужных жертв, от бесцельной траты сил и здоровья. Нужно вместе с тем заботиться и о том, чтобы не убить в ней все доброе и лучшее, что связано с молодостью. Почти все недостатки молодости в известном смысле являются и незаменимыми ее достоинствами. Излишняя самоуверенность ведет молодых людей к опрометчивым, несоразмеренным с силами поступкам, но она же придает им свежесть, бодрость, энергию, неунывающее настроение. Беспечность приводит их к нежданным бедам, но, благодаря ей, они жизнерадостны и веселы.

Удаль и молодечество является причиной легкомысленного, иногда даже недобропорядочного их поведения, но вместе с тем часто родят геройство.

Доверчивость делает их жертвами обмана и разочарований, но зато сохраняет чистоту их сердца и простое, открытое отношение к людям.

Все эти и многие другие черты молодости, делающие ее столь симпатичною и привлекательною и в то же время столь уязвимою для целого ряда житейских невзгод, от которых зрелые люди гарантированы житейским опытом, можно до известной степени уничтожить односторонним влиянием опытного руководительства, строго и систематично проводящего свою программу. Можно воспитать молодого человека стариком, вытравливая в нем с неуклонною последовательностью все опасные с точки зрения житейского опыта черты. Но это будет уже не воспитание, а уродование, которое, к сожалению, весьма нередко практикуется опытными родителями и воспитателями. Молодые старцы — явление, в наше время довольно распространенное.

Это те злосчастные юноши, за которыми опытные руководители следили по пятам, начиная с пеленок, чтобы от всего их уберечь, чтобы отстранить с их пути все приманки, свойственные возрасту, чтобы сделать их рассудительными, предусмотрительными, осторожными, степенными, расчетливыми, понимающими и соблюдающими свои выгоды.

Руководительство житейского опыта сделало в этих случаях свое дело, но дело одностороннее, жестокое и противное природе. Было бы, быть может, несравненно лучше, если бы такого руководительства совсем не было.

Таким образом житейский опыт в роли воспитательного орудия, в качестве базиса строго проведенной воспитательной системы, может, как видим, вместо пользы принести вред, если он узок и односторонен. Сам по себе опыт материален, черств, сух, эгоистичен. В опыте источник пессимизма, мрачного настроения, замкнутости, недовольства собой и людьми. Опыт ведет к разочарованиям, к утрате молодых идеалов.

Можно ли поручать воспитание молодежи такому учителю, не ограничив сферы его влияния, не противопоставив ему свободу некоторых проявлений молодости? Такая свобода безусловно необходима. И именно разумно-опытный воспитатель, отчетливо понимающий по личному прошлому свойства молодости, не будет противодействовать лучшим и благороднейшим ее порывам, хотя бы ему и видно было, что порывы эти иногда рискованны и даже опасны. Лишь в том случае, когда от них грозят непоправимые ошибки, такой воспитатель сочтет своим долгом вмешаться и подать в надлежащий момент свой авторитетный совет.

Нет ничего прискорбнее картины тех отношений, которые возникают между воспитателями и молодежью, когда нарушается только что указанный принцип, когда идеализму молодежи, ее гуманным и добрым, хотя, быть может, и ошибочным, увлечениям противопоставляется сухая, черствая и эгоистичная мораль житейского опыта.

Авторитет воспитателей надает, всякое уважение к ним теряется, их зачисляют или в разряд людей отсталых, когда верят в их искренность, или же в разряд людей фальшивых, которые кривят душой и совестью. В первом случае к ним и к их советам относятся иронически, во втором случае их презирают и не любят.

Раз же отношения между воспитателями и воспитывающимися установились на такую почву, тогда воспитательному влиянию наступил конец; никакие советы, никакой даже бьющий в глаза своею наглядностью опыт делу не помогут: молодежь не послушает советов и не поверит опыту.

К сожалению, очень часто возникают именно такие отношения и главным образом потому, что воспитатели забывают или игнорируют свойства молодости, забывают то, что прекрасно выразил поэт и что всецело относится к золотой поре жизни человека:

Горький житейский опыт только и богат этими низкими истинами, но молодежь живет возвышающими душу обманами, оттого она и молодежь, оттого она так привлекательна, так жизнерадостна, так полна надежд, веры, энергии, любви к хорошему и доброму.

Не удивительно, конечно, что обман этот часто ведет молодежь к крупным ошибкам. Можно ли однако строго судить ее за эти ошибки и можно ли добиваться того, чтобы она их не делала, лишив ее возвышающих душу стремлений и обогатив низкими истинами нашего опыта?

На этот вопрос ответим тоже вопросом: следует ли ради того, чтобы ребенок не падал, не ушибался, не резал себе рук, словом, не подвергался никакому риску, — следует ли лишить его всех любимейших детских игр, развлечений, забав и, посадив под стеклянный колпак, охранять таким образом от всяких случающихся в его возрасте повреждений?

По поводу этой меры никто не усомнится сказать, что она совершенно нелепа. Но в таком случае и та так же нелепа. Нелепо то, что противно природе. Природа создала детей так, что они чувствуют потребность играть, а молодежь — так, что ей свойственно увлекаться.

То, что противно природе, является уродством. А потому и молодежь, руководящаяся в своем поведении стариковской опытностью, была бы молодежью уродливой.

Чтобы иллюстрировать непонимание этих элементарных положений людьми опыта, позволим себе процитировать здесь выдержки из одного весьма типичного письма «отца к сыновьям», напечатанного в газете «Гражданин» и сохраненного нами в качестве любопытного документа.

Письмо начинается с упреков по адресу сыновей в том, что поведением своим они причиняют отцу много огорчений.

« — Сколько перемучился я и переболел! — жалуется бедный родитель.

« — Если бы ты, — продолжает он, обращаясь к младшему сыну, — хранил все мои письма (а я часто писал и много1) то, по вторичном рассмотрении их, увидел бы, что это какой-то сплошной скорбный лист. Не было, кажется, письма, не окапанного слезами...»

Указывая далее, что, несмотря на эти окапанные слезами письма, оба сына, — юноши, по общим отзывам, толковые и серьезные, — все же продолжали «суетиться и горячиться не по своим делам, а по чьим-то чужим», обиженный отец говорит: «Почему ничтожным казалось вам великое горе самых ближайших людей и в то же время вы хлопотали о тех, которых даже не знали? Ради этих людей вы сами голодали, отнимали у нас большие средства (каждый по 500 рублей ежегодно). Таково положение бедных родителей. В самом деле, я никак по возьму в толк, почему вы к нам были так черствы, зная, что мы вас любим, лелеем, ничего не жалеем для вас? Почему вы нас меньше любите, чем каких-то совершенно неизвестных вам людей? Почему наше горе казалось ничтожным вам? Если, по вашему, люди не должны страдать, то почему же и мы в ваших глазах как бы не люди?

«Дорогой сын мой! Ты у меня единственный уже. Я так много потрудился для тебя: не доедал, ходил пешком и в простой одежде и давал тебе более, чем имел. Последнее странно, по было так, и ты это знаешь. Ты скоро вступить в жизнь... Поверь мне и я это знаю ясно, отчетливо и твердо, что в жизни сейчас изменишься, плюнешь на прошлое и пожалеешь, как и я, как и большинство, как и во все века бывало, что потерял золотое время» и пр.

Мы не будем рассматривать этого письма по существу, равно как и факта появления его в газете, хотя по обоим пунктам возникает не мало сомнений. Можно, например, подумать, что письмо было написано не для вразумления любимого сына, а для каких-нибудь других целей, или что оно показалось родителю настолько веским, убедительным и значительным, что он пожелал его обнародовать в назидание всем огорчающим родителей сыновьям.

Повторяем, это для нас не важно и в сущности вышло, как говорится, нам на руку, так как мы имеем возможность выяснить интересующий нас вопрос по писаному документу, имеющему все признаки жизненной правды.

Обращаем внимание прежде всего на конец письма, где от скорбных ламентаций отец переходит к советам. Советы эти преподаются типичнейшим языком «житейского опыта», в котором столь же много претензии на непогрешимость, сколь мало логики и здравого смысла.

«Поверь мне и я это знаю ясно, отчетливо и твердо, что в жизни сейчас изменишься, плюнешь на прошлое...» Какая претенциозная уверенность! Чтобы приписывать подобному пророчеству атрибуты ясности, отчетливости и твердости, нужно или действительно мнить себя пророком, или иметь для того достаточные логические основания. Как знать, что выйдет из человека? Как предсказывать, что он плюнет на прошлое? Разве не случается, вопреки всем догадкам и предсказаниям, что из юноши формируется совсем не такая личность, какую ожидали?

И можно ли категорически утверждать что-либо о будущности человека и особенно о его будущих воззрениях и понятиях?

Для такого утверждения нужно, повторяем, иметь достаточные логические основания. Где же они?

Оказывается, что основания эти в том, что и я, и большинство, и во все века были такими же и изменились и плюнули на прошлое.

Но ведь это не достаточное основание, а только аналогия и при том аналогия плохая и слабая. Во-первых, ссылка на «я» без указания сходства между «я» и «ты» не может служить доводом. Во-вторых, большинство — понятие неопределенное, и легко может случиться, что лицо, о котором идет речь, принадлежит не к большинству, а к меньшинству. В-третьих, было ли это «во все века», этого не знает не только автор письма, а и никто не знает. История всех веков не разработана до таких деталей, чтобы из нее можно было почерпнуть сведения о том, как юноши, вступив в жизнь, плевали на свое прошлое.

Таким образом, предсказание родителя с точки зрения логики не выдерживает никакой критики.

С другой стороны, оно противоречит здравому смыслу и тому самому житейскому опыту, из которого оно исходит.

В самом деле, оказывается, что и «я, и большинство, и во все века» были в свое время такими же, как эти два сына, вызвавшие горе отца на столбцы газеты.

Но позвольте, господин отец! Вы, повидимому, хороший семьянин, любящий и рачительный родитель (по 500 руб. тратил ежегодно на каждого сына, не доедал, ходил пешком и в простой одежде!), честный гражданин, и вы стали таким, после того как пережили молодость подобную той, какую переживают ваши дети (по вашим же словам!), после того как, может быть, подобным же образом вы огорчали своих родителей и заставляли их писать себе скорбные, оплаканные слезами, послания!

Так какой же вывод отсюда? Не ясный ли вывод тот, что дети ваши, изменившись и плюнувши на прошлое, станут в конце-концов похожи на вас?

Чего же лучше? Чего же желать? О чем скорбеть и на что сетовать?

Радоваться нужно, а не сетовать!

Ибо, следуя в ходе мыслей той же аналогии, можно заключить, что, если бы вы имели теперь не таких детей, каких имеете, а других, каких вам иметь с точки зрения вашей житейской опытности было бы желательно, то впоследствии из них получились бы не похожие на вас добродетельные отцы семейств, а пожалуй полная им противоположность.

А кроме того, если и «я, и большинство, и во все века», если все были и есть похожи на ваших детей, то как же вы добиваетесь того, чтобы ваши дети перестали быть похожими на всех? Зачем вы требуете от своих детей невозможного?

Словом, как ни повернуть рассуждения отца, они выходят настолько слабыми, настолько противоречивыми, настолько нелогичными, что не только не следовало бы выступать с ними публично в газете, но было бы лучше воздержаться от них даже и в частном письме к детям, которые, будучи юношами толковыми, вероятно подметили всю несостоятельность отцовских поучений.

Взглянем теперь на другую сторону того же характерного письма.

Против чего собственно вооружается отец? В чем он обвиняет детей? Какими проступками они так обидели его, причинили ему такие огорчения и несчастия? Прямых указаний на их прегрешения в письме мы не находим.

Чаще всего письмо отмечает, что сыновья суетились и горячились по каким-то чужим делам, даже голодали для других, забывая о какой-то своей прямой цели. Следовательно, это вовсе не отпетые забулдыги, гуляки, развратники, лодыри, беспутно спускающие отцовские денежки. Ни одним словом, ни одним намеком отец не дает понять, что дети его принадлежат к такому типу.

Напротив, хотя и мельком, но все же достаточно ясно письмо указывает, что оба сына — юноши толковые и серьезные.

Из этого указания и из совокупности всех других данных, имеющихся в письме, можно догадываться, что юноши виновны лишь в увлечении, и не в порочном увлечении, не из дурного источника родившемся, а из того «обмана», о котором говорит поэт.

Голодать за других, горячиться по чужим делам, забывая свои интересы, не может юноша дурной, себялюбивый, порочный. Это может делать юноша увлекающийся, заблуждающийся, гоняющийся за дорогим призраком, за возвышенной мечтой, но несомненно юноша благородный, добрый, отзывчивый.

Следовательно, если и можно в чем либо-обвинять его, то только в том, что он ошибся, наметил себе ложную цель и безрассудно отдался ей.

Если бы цель эта оказалась не ложной, а истинной, святой с точки зрения самого отца, и если бы юноша с тем же жаром, так же забывая себя и свое благополучие, устремился к этой святой цели, тогда отец не только не имел бы права в чем-либо обвинять его, но сам должен бы был поощрять и одобрять юношу в его добром увлечении.

Правда, и в этом случае страдали бы личные интересы сына и с ними вместе и интересы отца, и отец имел бы такое же основание горевать, скорбеть, плакать; но вместе с тем он мог бы и гордиться, и радоваться, имея столь самоотверженного и благородного сына.

Итак, повторяем, вся суть лишь в цели увлечения юноши, но не в средствах, какими юноша стремится к цели, не в свойствах самого юноши.

Он ложно увлекся, попал на ложный путь, оставаясь по существу благородным и молодым в самом лучшем смысле этого слова.

Можно ли, спросим теперь, говорить с подобным юношей тем языком, каким говорит с ним отец?

Можно ли уверять его, что то, чем он увлечен до самоотвержения, достойно лишь оплевания? Можно ли корить его затратами, собственными лишениями, хлопотами и пр.? Можно ли убеждать его, опираясь на «низкие истины» житейского опыта?

Да, если вы желаете достичь обратного и, мало того, вооружить против себя сына, поставить между ним и собою стену, потерять его уважение и любовь, то выбранный путь окажется для этого наилучшим.

Если же вы, действительно, проникнуты искренним желанием добра своему детищу, если вы стремитесь сохранить свое на него влияние и подвинуть его с ложной дороги на верную, то откажитесь от своих приемов увещания и откажитесь от тщеславного, утешающего ваше самолюбие, препирательства с ним. Ибо не иное что, как прельщающее вас желание поразить своей логикой логику сына, показать ему несообразность его стремлений, убедить его авторитетным тоном от личного опыта, что сам же он плюнет со временем на эти стремления, именно это и заставляет вас вступить с ним в полемику, позорную для вас по своей несостоятельности и отчуждающую от вас вашего любимого сына.

Сойдите со своего юпитерского трона непогрешимой авторитетности и вместо того, чтобы употреблять свое прошлое в качестве очень слабого аргумента, отыщите в этом прошлом черты, которые помогли бы вам понять увлечения ваших детей и, поняв их, осторожно подойти к ним и попытаться направить их в другую, желаемую сторону.

Вот для чего нужен вам ваш житейский опыт, а вовсе не для того, чтобы необдуманно выставлять его перед молодостью, которая все равно не прельстится им и не поверит ему!

Однако и понять правильно свою задачу еще не значит быть в силах исполнить ее.

Руководить молодежью в ее поведении может лишь тот, кто на ряду с зрелым житейским опытом сам обладает молодой, отзывчивой, чуткой душой, кто сам способен еще увлекаться хорошим и добрым, в чью искренность молодежь верит не колеблясь.

Фальшивые призывы к добродетели в устах тех, которые явно или тайно пекутся лишь о своих шкурных интересах, никого не обманут, а всего меньше молодежь. Ее широкие стремления, раз таковые есть, нельзя втиснуть в рамки обыденной житейской морали, удовлетворяющейся требованиями так называемой порядочности и в сущности очень неопределенной.

Укажите ей достойную ее цель, соответствующие ее молодым силам и горячим порываниям задачи, но непременно так, чтобы вы сами верили в них и сочувствовали им, — тогда она послушает вас и поймет свои ошибки и пойдет туда, куда вы зовете ее.

Примеров подобных влияний не мало было и есть. И люди, которые пользовались и пользуются таким влиянием на молодежь, соединяют житейскую опытность с свежей душевной восприимчивостью, позволяющей им попинать и разделять идеалы молодости. Но большинство, подобно автору цитированного письма, единственную прерогативу своей опытности видит в том, чтобы унижать и топтать в грязь нелепые, с стариковской точки зрения, бредни и затеи молодости.

Пусть же большинство это и не жалуется, если молодежь остается глухой к его урокам.

За ученика ответствует учитель, за детей — родители, за неопытных — опытные, а не наоборот. Молодому трудно попять старика, ибо стариком он еще не был. Старик же был молодым, и, следовательно, может и должен понимать молодого. Все это, в сущности, азбука. Но, к сожалению есть много лиц, не знающих даже азбуки.

В доказательство мы могли бы привести еще сколько угодно примеров и иллюстраций. Но вряд ли в этом есть необходимость. Нашу точку зрения на вопрос мы достаточно выяснили в предыдущих строках. Примеров же имеются сотни у каждого перед глазами и в жизни, и в литературе, и на сцене. Рознь отцов и детей, стариков и молодых, опытных и неопытных — больное место нашей общественности. Всякий, как мы уже сказали, знаком с этим явлением, если не по себе, то по самым близким себе людям.

Что касается причин явления, то, конечно, их много, но в нашу задачу не входит рассмотрение вопроса о розни отцов и детей во всей его сложности. Мы лишь имели в виду выяснить ту роль, какая падает в этом на долю неправильно применяемого с воспитательными целями житейского опыта.

Переходя от юношей к подросткам и детям, приходится констатировать то же по большей части неудачное применение указаний житейского опыта к делу их воспитания. Нужно при этом заметить, что огромное большинство родителей все свои педагогические приемы, понятия, правила черпают из личного опыта, из того, как они росли сами, как их самих учили и воспитывали.

Отсюда видно, что роль опыта и в этой области весьма многозначительна и богата результатами, часто, к сожалению, отрицательными.

Характерная логика людей опыта с ее плохими силлогизмами, с ее поверхностными аналогиями и с ее непобедимым упорством еще тяжелей отражается на детях и подростках, чем на юношах, так как последние обладают некоторой самостоятельностью и способностью отпора, первые же находятся под бесконтрольным владычеством старших. Примеров и иллюстраций опять-таки можно привести сколько угодно. Ограничимся наиболее яркими.

Вот отец, которого в детстве пороли и который каким-то оригинальным процессом мысли пришел к выводу, что все его настоящее благополучие есть не больше как прямой плод порки, и на этом основании подвергает такой же порке, во имя такого же благополучия, своего сына.

Попробуйте убедить этого отца, что поркой он только губит свое детище, развращает его, озлобляет.

— Меня самого пороли, да еще не так! — с достоинством ответствует родитель, — и вышел человек! А кого не пороли, а только баловали, из тех вышла дрянь!

Напрасно вы будете доказывать, что люди бывают разные, что обстоятельства их молодости также бывают неодинаковые, что благополучие вряд ли является результатом телесных экзекуций, что можно детей не баловать, но и не пороть и пр. Все ваши аргументы, как о скалу, разобьются об аргумент от опыта: «меня же пороли, и я вышел человек — живу слава Богу, дай Бог так всякому»! И что бы ни случилось, какие бы горькие последствия ни принесла метода воспитания при помощи порки, отец, сам испытавший порку, никогда не признает своей ошибки.

Другой отец по личному опыту выше всего ценит в воспитании детей предоставленную им свободу.

— Меня никто не опекал, — говорит он, — никто со мной не няньчился, не ходил за мной по пятам, не допрашивал, не залезал в мою душу, не насиловал моих стремлений, — словом меня никто не воспитывал, и это было самое лучшее воспитание, за которое я всегда буду благодарен моим родителям, которое я только и признаю и которого единственно придерживаюсь и буду придерживаться для своих детей.

Привести в исполнение такое решение отцу тем легче, что оно не требует ровно никаких усилий. Какой из этого получится результат, конечно, судить трудно, так как, помимо активного вмешательства родителей в воспитание детей, развитие последних обусловливается всем строем и всеми условиями окружающей их семейной жизни и, за пределами ее, школой, знакомствами, чтением и тысячью других случайных обстоятельств. При благоприятном стечении их принцип невмешательства может принести и хорошие плоды, вернее, может оказаться безвредным; при неблагоприятном он окажется гибельным. Но во всяком случае логика, устанавливающая этот принцип из единичного опыта, грубо ошибочна. Тем не менее ее считают неопровержимой и о нее разбиваются все аргументы и доказательства, хотя бы они были до очевидности ясны и верны.

— Что вы мне рассказываете, — на все отвечает отец: — вы философствуете отвлеченно, а я говорю по опыту.

Помимо общего взгляда на воспитание детей, личный опыт подсказывает родителям те или иные решения в различных частностях и мелочах, которые однако нередко оказывают влияние на всю дальнейшую судьбу воспитывающихся.

Один, например, из личного опыта вынес убеждение, что необходимо закаливать здоровье детей, и проводит систему закаливания, не считаясь с тем, что его дети имеют хилую организацию и рискуют в угоду системе не только здоровьем, но и жизнью.

Другой, наоборот, напуганный болезнями, перенесенными в детстве, воспитывает своих детей на манер тепличных растений. Один помещает сына в гимназию на том основании, что сам учился в гимназии.

Другой, наоборот, отдает не в гимназию, а в реальное училище на том основании, что личным опытом убедился в несовершенствах гимназического обучения.

Один нанимает для сына репетитора, так как сам учился с репетитором. Другой, не пользовавшийся помощью репетиторов, не желает приглашать их и для своего сына.

На деле, быть может, следовало бы поступить как раз обратно, если бы были приняты во внимание индивидуальные свойства того или другого ребенка. Но люди, руководящиеся личным опытом, тем именно и отличаются, что не желают признавать индивидуальных различий. Что было хорошо для меня, то должно быть хорошо и для всякого — вот их основное правило.

Особенно педантичны и настойчивы в применении этого правила два типа родителей: те, которые, как говорится, сами, своим умом и своей энергией, без посторонней помощи, вышли в люди, и те, которые убеждены в превосходстве прошлого над настоящим.

Родитель первого типа тем опаснее, что он обыкновенно человек сильный, крутой, твердый и упорный, благодаря каковым качествам он и пробился через всякие невзгоды и лишения, преодолел всякие препятствия и прошел суровую школу жизни. Чем труднее было его прошлое, тем больше он гордится им, тем выше ценит свой опыт и тем настойчивее стремится всех подчинить ему. Тяжким гнетом опыт этого родителя ложится на его детей. Каковы бы они ни были по своим способностям, силам и задаткам, они должны во всем быть копиями своего отца. У них не должно быть отговорок: Я не могу или я не умею.

— Как не можешь? я в твои годы мои! я в твои годы умел! я в твои годы сам пробивал себе дорогу! у меня в твои годы никаких помощников и советчиков не было!

Что люди бывают разные, что у одного сил больше, а у другого меньше, что один может быть предоставлен самому себе, а другой не может, — все это нисколько не смущает родителя, уверенного в безошибочности своих заключений от А к Б, хотя бы А и Б ничем не были между собой связаны.

И бедные дети родителя проходят испытанную им школу, бесплодно теряют силы и время, губят здоровье, иногда гибнуть, а родитель винит в этом их же, винит мать, винит всех других, но только не самого себя и не свою воспитательную методу. Родитель второго типа, преклоняющийся перед стариной, воспитавшей его самого, не терпит новшеств и модных педагогических течений.

В старину детей не баловали, не давали им разных вздорных книжек, не таскали их по театрам, не вступали с ними в рассуждения, а требовали послушания, не боялись переутомления, а заставляли работать, не гуманничали, а когда нужно, больно секли, — и из детей выходил прок! Родитель, испытавший благодетельные последствия такой системы на себе, благоговеет перед ней и неуклонно применяет ее к своим детям и крайне удивляется, что она не приносить ожидаемых плодов: дети его вырастают сорванцами, неслухами, грубиянами, лентяями, они плохо учатся, плохо себя ведут в школе.

Виновата, конечно, излишне-гуманная школа, виноваты товарищи, виновато время, виноваты разные новшества, но не виноват родитель, хотя именно он-то и забыл, что меняются нравы, меняются приемы воспитания, и что ошибки, которые сходили с рук двадцать лет назад, теперь уже не могут проходить безнаказанно. Перечислить все воспитательные промахи, исходящие из руководства личным опытом и на разные манеры уродующие тысячи детей, разумеется, нет возможности.

Но в этом нет и необходимости, так как а priori очевидно, что указания опыта, принимаемые без критики и без рассуждение и целиком переносимые с себя на других, не могут не вести к ошибкам. В связи с неспособностью, свойственною большинству людей опыта, отвлечься в этом опыте от собственной личности и применять его к другим соответственно их индивидуальным качествам находится и другая особенность тех же лиц, а именно неумение понимать чужую и в частности детскую психологию, неумение вникать в чужое настроение, чужие чувства и мысли. Люди, имеющие опыт и ссылающиеся на опыт, странным образом забывают этот самый опыт, как только приходится перенестись в положение ребенка, подростка или юноши, понять их душевное состояние, разделить их горе или радость.

Тот отец, который отстаивает необходимость порки и по опыту уверен в ее благодетельном влиянии, совершенно не помнит или не хочет помнить, что он пережил, когда его самого подвергали экзекуциям. Поэтому ему непонятно и душевное состояние собственного его сына, над которым он учиняет экзекуцию.

В массе других, менее грубых проявлений родительской воли и власти личное прошлое еще более забывается.

Ребенка оскорбляют, лишают свободы, наказывают различными способами, или, наоборот, награждают, балуют, удовлетворяют его прихоти и капризы, нисколько не стараясь припомнить аналогичные случаи из личного опыта, чтобы уяснить характер происходящих от этого в его душевном мире метаморфоз.

И вообще личным опытом нисколько не пользуются для понимания психического роста ребенка, для уяснения важности отдельных критических моментов в его жизни, тогда как именно здесь аналогия, заключения по сходству были бы вполне законны и допустимы, за неимением более точных способов суждения. Область подобных отрицательных недочетов личного опыта, как руководителя подрастающих поколений, едва ли еще не больше, чем область вышеуказанных прямых его прегрешений.

Весьма понятно, что раз человек настолько плохо вник в свое прошлое, что, руководясь им, делает то, что не нужно, то в еще большей мере он не делает того, что нужно, и тогда, когда нужно.

Опыт, как уже не раз было упомянуто выше, учить родителей, если даже они искренно заботятся о своих детях, обращать преимущественное внимание на их будущее, и главным образом будущее материальное. На это устремлены все попечения родителей, так как это в их собственной жизни является самым важным и главным. На этом обыкновенно основываются и все их нравоучительные тенденции.

— Учись хорошо, потому что будешь умным и будешь богатым! Веди себя скромно и слушайся старших: без скромности и послушания в жизни далеко не уйдешь! Привыкай к бережливости: когда вырастешь, сам узнаешь, насколько это важно! Занимайся и работай: без привычки к труду пропадешь, когда придется самому пробивать себе дорогу! и т. под.

Изощряясь в подобных дешевых нравоучениях, родители совершенно забывают, как мало действовали такие же нравоучения на них самих, когда они были детьми. Личный опыт в этом отношении ничему их не научил. Не научил он их, что детскому уму недоступны интересы, занимающие взрослых, что у детей есть свои интересы, которыми обусловливаются и успехи их учения, и их поведение. Не научил он родителей, что лишь те влияния на детей достигают цели, которые приурочены к их детской душе и детскому мировоззрению. Не научил он их, что следует приглядываться к этой душе, изучать это мировоззрение и сообразовать с ними и свои советы, и свои родительские действия.

Вернее сказать, опыт учил их всему этому, но они не извлекли из его уроков верных воззрений, так как не вдумывались в них, не размышляли о них. Личное детство для них как бы не существует; оттого они не понимают детства своих детей и, воспитывая их, стараются внушить им правила и мораль, извлеченные из опыта всей своей жизни, т.-е. мораль, которая, не говоря уже о ее достоинствах по существу, пригодна лишь для людей одинакового с ними возраста.

Понимание или, если не понимание, то, по крайней мере, известная чуткость к потребностям, запросам, интересам и всей совокупности духовных стремлений каждой поры человеческой жизни должны бы были составлять главную ценность личного опыта для тех, на чью долю выпадает воспитание. Личный опыт, обогащающий воспитателя такою чуткостью или, еще лучше, таким пониманием, действительно представляет в его руках могущественное орудие для его целей.

Но, как мы указывали, чтобы приобрести подобный опыт, нужно не только прожить жизнь, а и продумать ее. Опыт в смысле внешних фактов и событий есть у каждого. Опыт в смысле понимания фактов и событий дается только немногим, но должен быть у всех, кто воспитывает. Воспитатель без такого опыта — плохой воспитатель.

Оттого то мы и сказали в самом начале своей статьи, что воспитателям следует почаще рассматривать свои старые фотографии, если они имеются. Разумеется, это лишь фигурально. Фотографии не помогут, если слабо работает воображение и плохо комбинирует мысль. Вспомнить свое детство, отрочество и юность, особенно в выдающихся моментах, можно и без фотографий. Вдуматься в эти моменты, проанализировать условия, создавшие их, воспроизвести по возможности точно их психологическое значение и их влияние на дальнейшее развитие своей психики — вот что необходимо и важно. А затем, имея дело с юным поколением, остается подмечать аналогичные моменты, когда они встретятся в жизни отдельных его представителей, и не упускать из виду соответствующих влияний — такова задача и назначение личного опыта в деятельности воспитателя.

Все сказанное в одинаковой мере относится к школьным воспитателям, как и к родителям.

Школьные воспитатели и даже те из них, которых называют опытными, редко умеют применить к делу опыт своего протекшего детства и юности, а в частности опыт школьных годов своей жизни.

Этим между прочим объясняется обостряющаяся иногда до открытой вражды рознь между школьными наставниками и учениками. Школьный наставник как будто умышленно вычеркивает из памяти свое личное пребывание в школе и становится на такую позицию, с которой ему были бы чужды и недоступны те побуждения, стремления и интересы, которыми он сам жил несколько лет назад и которыми теперь живут вверенные его попечению учащиеся. В сотне случаев последние могли бы, если бы знали его прошлое, указать ему, что и он поступал, и думал, и чувствовал точно так же, как они: так же списывал задачи и письменные работы, так же ленился, так же бранил учителей, так же школьничал и шалил.

Но они этого не знают, а он знает и все-таки делает вид, будто не знает и будто он не в состоянии понять психологии своих питомцев и будто все нежелательные ему мысли их и дела его удивляют и возмущают, как совершенно несвойственные их возрасту и положению.

Чем старее и чем опытнее в обычном смысле учитель, тем дальше он уходит от ученического мира, тем труднее становится ему понимать этот мир, как свое собственное, некогда самим собой прожитое время.

Профессиональная опытность не только не помогает такому пониманию, а, напротив, препятствует ему, так как профессиональная опытность складывается из внешних наблюдений над учащимися, как объектами учительской деятельности, и из усилий сделать их не такими, каковы они есть по своим задаткам и своему возрасту, а такими, какими они должны быть по мнению учителя.

По мере накопления профессиональной опытности учитель привыкает распознавать учеников по признакам, выведенным из наблюдений над ними с высоты кафедры, вырабатывает более или менее удачные меры борьбы с их недостатками, мешающими его делу, изыскивает средства ладить с ними, поддерживать дисциплину и пр. Но вместе с тем все больше и больше видит в них только учеников и все меньше детей, таких же, к каким когда-то принадлежал и он сам. Оттого собственное детство, единственно верный источник понимания детского мира, нисколько не помогает ему в его деятельности. Он игнорирует свой опыт, и никогда такой воспитатель, как бы ни была велика его профессиональная опытность, не будет истинным воспитателем, никогда не сумеет он подойти к чувству и сердцу детей, не приобретет их доверия и по окажет на них возможного доброго влияния.

Только тот, кто знает свое детство и отчетливо понимает его, кто разобрался во всех моментах своей школьной поры и оценил каждый из них по достоинству, и кто никогда не упускает из виду этого опыта, только такой наставник способен видеть в учащихся не безличные фигуры, не манекенов, а живых лиц с своеобразными взглядами, понятиями, чувствами, стремлениями. Способность переноситься в этот своеобразный мир и входить в круг его душевных свойств есть драгоценная находка для воспитателя. Обладание этой способностью гарантирует ему возможность действовать не по традиционным шаблонам, не механически, а сознательно, подходя к воспитанникам от доступных им точек зрения, владея ими вполне, как самим собой.

Такова, в общих чертах, должна быть роль личного опыта воспитателей в деле школьного воспитания и обучения.

Вывод из всего сказанного мы можем резюмировать немногими словами: личный опыт — большая сила в руках родителей и воспитателей, но лишь при условии, если он является не сырым материалом, а продуманным знанием; без соблюдения этого условия личный опыт родителей и воспитателей приносит подрастающим поколениям больше вреда, чем пользы; одна из важных задач дела родителей и воспитателей состоит в том, чтобы разумно пользоваться богатством знания, какое дает им сама жизнь, их личное прошлое; для этого им необходимо не только по возможности подробно вспоминать прожитое, но и стараться всесторонне обдумать и понять его.