Ромодановский шлях. Забытые победы

Глава 1.

Весна 1652 года. Прибрежные воды Крыма, район Каффы.

…- Бог с нами, братья! За мной!

Прохор отдал команду едва ли не шепотом, сдавленным от напряжения голосом. Но в пронзительной тишине на струге, беспокоемой лишь скрипом канатов и дерева на мавне, его приказ услышали все! Взлетели в воздух еще три абордажных крюка – а Семен уже рванул вверх по канату за есаулом, охваченный необыкновенным возбуждением…

Страх отступил – взамен ему пришел азарт боя и беспокойство о ватажном голове, поведшим казаков в бой. За то недолгое время, что Орлов знал характерника, Григорьев проявил себя толковым, честным и справедливым вождем, исступленно-храбрым в сече… И вдумчивым перед боем, когда готовил оборону или наоборот, налет – ну ровно, как сейчас! И пусть среди казаков бытует поверье, что характерника ни пуля, ни стрела не возьмет – но все же под Богом ходим.

Вдруг именно сегодня настал смертный час?!

И действительно – не успели казаки осилить и половину подъема, как сверху послышались шаги, а затем и чей-то встревоженный голос. Кто-то пока еще не громко, но явно обеспокоено переговаривался на корабле – а затем над головой стало светлее… Словно бы неизвестный поднес факел к фальшборту турецкого галеаса.

По крайней мере, именно так подумал обмерший от ужаса Семен, едва успевший миновать нижнюю гребную палубу – уключины которой все одно слишком узки, чтобы пролезть к гребцам. И он оказался совершенно прав – спустя всего мгновение факел полетел вниз, подсветив и карабкающихся наверх казаков, и струг донцов у борта мавны!

- Салдыры! Душман!!!

Отчаянный вопль раздался над головой – отчего Орлов совершенно одеревенел, не зная теперь, что ему делать… Но тут же казак пришел в себя – как только Прохор громогласно закричал, уже нисколько не таясь:

- Наверх не лезть! Сквозь пушечные бойницы – и к топчу!

Подавая пример, характерник первым скрылся в довольно широком пушечном порте, расположенном поближе к канату. Не иначе есаул специально подгадал сию близость, закидывая свою «кошку» наверх! Правда, Прохору пришлось напрячься изо всех сил, одной рукой сдвигая назад пушку, чье жерло так и торчало наружу – в то время как второй рукой характернику приходилось держаться за нижний край «бойницы»… Но мужицкой силы матерому казаку хватило.

А следом протиснулся в столь удобный для абордажа лаз и Семен, рыбкой скользнув на артиллерийскую палубу, завешанную гамаками… Топчу вряд ли расслышали крик дозорного, убаюканные мерной качкой в своих уютных гамаках. Но когда на верхней палубе грохнул один, а потом и второй выстрел сторожи, турки принялись пока еще сонно шевелиться – и открывать глаза.

- Не получиться их в ножи взять, есаул!

Захваченным напряжением перед боем и остро жаждущий действовать, Орлов вскинул приклад дробовой пищали к плечу… И поспешно утопил спусковой крючок тромблона – разрядив картечь в двух ближних к нему топчу, уже покинувших гамаки!

Вечером того же дня.

- Слева по борту! Две, три… Нет, четыре мачты!

…На самом деле Семен совершенно случайно заметил турецкий корабль, следующий на полудень – не иначе как в Царьград или в Варну. Просто залюбовался молодой казак игрой дельфинов-белобочек, плывущих по левую руку от казачьих стругов – и часто выпрыгивающих из воды. А уж там его взгляд сам собой уткнулся в едва различимые на горизонте паруса…

- Пусть уходит. В Каффе таких кораблей сколько будет?

Характерник, вновь избранный старшим в ватаге, попытался было отмахнуться – но Семен упрямо мотнул головой:

- Не скажи, есаул. Именно таких кораблей – ни одного. Четыре мачты! Это же османская мавна, а не купецкая галера или каторга янычар… Я часто бывал в Каффе, будучи гребцом, когда наша галера заходила в гавань – и всего один раз видел погрузку единственной мавны! Так вот, у этих судов очень просторные трюмы – и в прошлый раз они перевозили под три с половиной сотни русских невольников и невольниц. Отроков для янычарского корпуса – и девушек для османских гаремов… Да еще и большой груз зерна прихватили.

Прохор призадумался над словами молодого казака, после чего уточнил:

- Зерна, говоришь… Да еще и невольников – под три с половиной сотни на один единственный корабль? Может, обознался ты, казаче, обсчитался?

- Да под три сотни есаул, не меньше! Это же мавна, на ней одних гребцов сотен пять, да в османской команде столько же… Кабы не больше.

Григорьев с недоверием воззрился на Семена, но тот энергично закивал в подтверждение своих слов:

- Вот те крест, Прохор, точно не меньше!

Но после поспешил добавить:

- Однако и пушки на мавне не только на носу иль у кормы расположены, но и вдоль бортов их целая прорва. На том корабле, что я видел в Каффе, их было не меньше дюжины вдоль одного только борта! Так что сбоку к османам лучше не заходить…

Характерник удивленно вскинул брови. Но по загоревшимся глазам есаула Семен понял, что новость о мощном пушечном вооружение турецкого галеаса его вовсе не отпугнула.

Скорее наоборот, только подстегнула интерес!

- Кормчий!

- Да, голова!

- Правь-ка ты к стругу Корнилы Яковлева! Погутарить нам с атаманом треба…

Семен возликовал в душе, хоть и постарался не подать виду – не всем донцам придется по сердцу решение атамана напасть на мавну, если тот решится на бой с подачи Орлова. Далеко не всем… Дюжина пушек на каждый борт – да еще и носовые орудия, и на корме пушки! Да под началом опытного капитана умелая и храбрая турецкая команда способна потопить все двадцать шесть казачьих стругов еще до того, как те сблизятся с османским галеасом…

Последний корабль, что сами турки называют «мавной», есть некая помесь галеры и более мощного, линейного судна с несколькими мачтами. Но в отличие от галеры (даже самой крупной), на галеасе лишь нижняя палуба выделена гребцам – в то время как вторая палуба целиком передана турецким артиллеристам-«топчу».

Однако, если мавна действительно большая, то на ней может располагаться и третья палуба – та, что под солнцем. И за фальшбортом последней может схорониться еще один ряд пушек, удваивающий огневую мощь корабля!

Но даже если и нет больших орудий – так все одно вдоль фальшборта закреплены в станках-вертлюгах небольшие пушечки. Такие же тюфяки, как и на казачьих стругах… И также, как у донцов, последние заряжены картечью на случай абордажа! Вот только казаки используют свои легкие пушечки для расстрела турецких команд, сближаясь с невысокими бортом галерами – чтобы после добить уцелевших осман в жаркой сече.

А тут уже их самих будут поливать огнем картечи сверху вниз…

Это не говоря уже о мощных крупнокалиберных мушкетах, также именуемых «крепостными» – османский вариант русской «затинной пищали». При нужде его крепят к фальшборту крюком-притином – а сколько всего у турок таких мушкетов? А сколько прочих самопалов найдется у абордажной команды и янычар? А у простых моряков, коим все одно не жить, коли галерные рабы освободятся от оков во время боя?!

И если вспомнить, что команда одного единственного турецкого галеаса лишь вполовину уступает всей казачье-стрелецкой рати, направляющейся в Крым, то совсем страх берет... Ведь османскую плавучую крепость турки станут оборонять всем миром – включая и абордажников, и «стрельцов»-янычар, и артиллеристов-топчу, кои не сдадут свою палубу без жаркого боя.

Да и прочие османские моряки будут драться до последнего, спасая свою жизнь – а уж какой-нибудь тесачок найдется у самого распоследнего турка…

Вот и выходит, что Семен, обнаружив турецкий корабль и подав характернику идею напасть на него, да вызволить русский полон, на самом деле подставил под удар всю казачью флотилию! И ладно бы пошли на Крым донцы своею волей – пограбить турок и татар да вызволить ясырь, кого доведется… Так нет же – сам царь направил казаков! Как прознал Алексей Михайлович, что крымский хан вновь собирается в поход на Малороссию, так повелел воеводе Якову Хитрово и казакам воевать татарский берег, чтобы Мехмед Гирей тотчас завернул назад!

Но что стоит государю повелеть из Москвы? Совсем иное дело выйти в море, пройдя мимо каланчей и Азовской крепости… Тысяча донцов походного атамана Корнилы Яковлева да три сотни стрельцов воеводы Якова Хитрово, вызвавшихся идти в поход на татар, двинулись весной по Дону к Казачьему ерику – но там их встретили азовские янычары. Турки возвели на островке шанцы, поставив в них пушки – а сами укрылись в апрошах, откуда вели огонь по казакам и стрельцам! Да и не только янычары – темрюкские черкесы и ногайцы, кто с самопалами, также пытались задержать русскую судовую рать…

Однако с войском Корнилы Яковлева по берегу двинулись также и московские служивые люди, и прочие донцы. Чтобы сберечь людей для действий в море и на крымском берегу, походный атаман повелел своим казакам до поры не бросаться в сечу. Так что Семену не довелось принять участие в перестрелке у османских шанцев, длившейся весь день – а после и в жестокой рубке, когда казаки под вечер все же ворвались в турецкие апроши!

Зато после заступом пришлось изрядно поработать... Покуда стрельцы и сотоварищи-казаки держали захваченные у турок земляные укрепления, участники морского набега вновь раскопали Ерик – выйти в море, минуя каланчи. Работали на износ, спеша прорваться мимо Азова прежде, чем поспеет на помощь туркам ханская рать! Так что копали много, часами напролет; на давно огрубевших от весла ладонях Орлова появились даже новые мозоли…

Но все было не зря – и судовая рать в море вышла, и царские ратники с прочими казаками успели отступить от Азова прежде, чем кубанские татары да ханские сеймены (постоянное войско, вооруженное не только луками, но и самопалами бахчисарайской выделки) явились бы по души русичей! А уж там донцы поспешили воздать хану за нерасторопность, первым же ударом обрушившись на древний Корчев…

Носящий теперь измененное турками прозвание «Керчь».

Город некогда защищал замок, отстроенный фрязями еще в ту пору, когда в Крыму хватало их торговых городов. Но тридцать с лишним лет назад Керчью овладели донцы да запорожцы – не только пограбив город, но и захватив крепость. Отступая же, казаки взорвали древнее укрепление фрязей – а турки то ли не нашли денег восстановить его, то ли просто поленились, решив, что донцы не слишком-то и часто беспокоят сей берег ударами.

Так или иначе, османы просчитались – казацко-стрелецкая флотилия вошла в гавань Корчева перед самым рассветом. Большая часть русской рати покинула струги прямо на пристанях, спешно двинувшись в сторону восточного базара и невольничьих загонов. Ну, а меньший отряд остался у стругов – охранять корабли да прикрыть, при случае, бегство полона и соратников-казаков…

Однако прикрывать никого не пришлось. В городе без крепости не было сильного гарнизона с мощным пушечным нарядом – а в гавани не оказалось военных кораблей. До смерти напуганный внезапным нападением турецкий паша, как видно, знал историю своего предшественника, некогда сгинувшего под казацкими саблями – и не стал испытывать судьбу, бежав во главе отряда янычар! Ну, а татарская охрана рабских загонов сопротивлялась недолго и бесславно, также разбежавшись по большей части…

Дальше в городе началась настоящая резня. Покинувшие рабские загоны невольники, среди которых добрая половина пришлась на полоненных русских ратников или черкасов, бросились мстить туркам и татарам, не разделяя их на правых или виноватых. К ним присоединились и невольники с купеческих судов, также освобожденные казаками – а ведь галерные гребцы были куда злее прочих рабов… И на сей раз старым казакам, вроде характерника, не удалось обуздать толпу, жаждущую кровавой мести.

По крайней мере, до наступления дня – когда Корчев охватил огонь…

Но все же удалось казакам вызволить многих полоняников и полоняниц, взять неплохую добычу. Разорили и предместья Керчи, и ближайшую округу прежде, чем хан успел бы направить на помощь сейменов и татарское ополчение. А пару небольших отрядов местных мурз донцы без труда разгромили – большинство же татар предпочло бежать, едва весть о казацком набеге достигла их кочевий!

Однако этого было мало. Мехмед Гирей уже вполне мог попривыкнуть к тому, что налеты донских казаков сколь стремительны, столь и быстротечны, и не несут реальной угрозы его владениям. Потому на сей раз воевода и походный атаман договорились нанести ряд ударов по всему полуденному побережью Крыма – а после, обогнув полуостров с закатной стороны, высадиться неподалеку от Бахчисарая. И если хан к тому моменту уведет войско – так чего бы не прогуляться до стольного града крымских татар?!

В конце концов, в свое время русские ушкуйники не раз грабили столицу золотой орды Сарай – задолго до развала и гибели самой орды. Так почему бы не повторить сей удар в Крыму?! Тогда уж хан точно завернет свое войско с Малороссии…

Но до Бахчисарая казаки нацелились на окрестности Каффы и Судака. В обоих турецких городах остались сильные крепости еще фряжской постройки (где-то и с остатками древних римских укреплений) – так что нападать на сами порты донцы не собирались. Однако разорить их окрестности, попутно освободив ясырь да нагнав на татар жути – вот это запросто!

И вот теперь вдруг показалась на горизонте мавна, чье пушечное вооружение столь опасно не только для донцов, но и для всего царского замысла удара по Крыму… А там и для общего хода войны в Малороссии!

Но разве мог недавний галерный раб смолчать, увидев вражеское судно? Разве мог Семен Орлов смолчать, вспоминая, как свистит над ним османская плеть… Прежде, чем ожечь спину, рассекая хлестким ударом кожу и плоть?!

Разве мог он смолчать, вспоминая, как умирали от непосильного труда товарищи по несчастью – прямо на гребных скамьях? А как затравленно смотрели русские мальчишки по сторонам, когда их загоняли на борт мавны в порту Каффы два года назад? Как трясло от страха русских девчонок, чья девственность была оценена татарами достаточно высоко для того, чтобы сохранить им жизнь и честь… И как можно выгоднее продать молодых ясырок еврейским купцам – поставщикам наложниц для гаремов!

В памяти тут же всплывали кошмары первых ночей татарской неволи –когда нехристи насиловали полоняниц, когда бывший рейтар поедом себя ел, не в силах ничем помочь жертвам поганых… Но ведь теперь все иначе! Теперь спасение для невольников, скученных в душных трюмах мавны (да и на веслах галеаса) столь близко – что кажется, достаточно лишь протянуть руку! И как мог смолчать теперь бывший галерный раб, взятый в татарский полон под Конотопом? Как мог смолчать новоиспеченный казак, вольный воин Христов – коли дал он обет положить живот свой за христианских пленников, томящихся в басурманском полоне?

Нет, смолчать он никак не мог… Но характерниквоин опытный, чуйка у него – дай Бог каждому! Господь положит на сердце Прохору лучшее решение... Ну и потом, конечное решение все одно ведь атаман примет!

Вот пусть Корнило Яковлев и решает – а Семену остается только молиться, чтобы решение то было верным и правильным… Молиться – не обращая внимания на неприязненные и осуждающие взгляды донцов, очень хорошо понимающих, сколь невелики их шансы в бою с сильнейшим османским кораблем. Даже сидящий впереди Митрофан ожег родича холодным, недовольным взглядом! Видно, и он слышал о походе Сулимы на османский город Ризе – когда турки нагнали запорожцев да донцов в море и расстреляли казачьи струги из пушек…

Все верно – теперь Семену остается лишь молиться ко Господу, прося Его послать атаману верное решение да сохранить казаков в грядущей сече.

Или же позаботиться о несчастных невольниках, коли атаман не решиться преследовать мавну…