Рядом с тобой

Таня Винк

Рядом с тобой

* * *

Моей первой любви

2002 год, июль

Галя ждала этого звонка. Ну, не так чтоб каждую минуту, но ждала. Много лет ждала.

– Доброе утро!

– Доброе.

– Старший лейтенант Павленко, Дзержинское отделение милиции.

Сердце замирает – с сыном неладное?!

– Да, слушаю. – Она на одеревеневших ногах идет к дивану.

– Гармаш Галина Петровна?

– Да.

– Адрес Сумская, 69?

– Да.

– Галина Петровна, мы получили из Грозного заявку на розыск, вас разыскивает Яха Бисаева. Вам знакомо это имя?

– Да, знакомо. – Медленно опускается на диван.

– Когда вы можете приехать?

– Приехать? Куда приехать?

– В отделение на Алексеевку.

– В отделение? Да хоть сейчас…

– Вот и отлично. Жду вас до шестнадцати тридцати, третий этаж, кабинет 315.

И адрес называет, а потом диктует номер мобильного – у нее еще нет мобильного.

– А… А Салман Бисаев? – Горло сжалось, невозможно дышать.

– Жду вас до шестнадцати тридцати.

– Сейчас выезжаю. Скажите, а Салман…

Короткие гудки.

Оделась, ресницы накрасила и посмотрела на руку, на серебряное колечко. Когда-то на нем была позолота. Вышла в коридор, взяла ключи, потянулась к сумке, стоявшей на тумбе, но не взяла, а быстро пошла в спальню, к прикроватной тумбочке, к старенькому томику Цвейга. Открыла на семьдесят пятой странице и, прижав дрожащую руку к губам, прочла самое дорогое слово, написанное внизу неуверенным почерком и жирно перечеркнутое более твердой рукой.

Успокоилась и набрала номер сына:

– Рома, привет.

– Привет, мам.

– Мне позвонили из милиции. Меня разыскивает Яхита, твоя бабка.

– Бабка?! А отец?

– Я спрашивала, мне ничего не сказали. Меня ждут в милиции на Алексеевке. Ты можешь поехать со мной?

– Да, конечно.

– Я заеду за тобой.

– Хорошо, жду тебя у «Спутника».

– Паспорт не забудь, иначе могут не пустить.

– Я права возьму.

– Возьми паспорт, мало ли что…

У машины ноги снова подвели – затряслись. Да так, что едва не грохнулась на асфальт. Села за руль, а ключом никак в замок не попадет. Наконец вставила, но ключ не повернула – заплакала. От страха и бессилия что-либо изменить – она уже не хотела этого звонка, не хотела ехать к лейтенанту. Она хотела, чтобы звонка этого не было, чтобы жизнь вернулась в прежнее русло. Пусть с одиночеством, со слезами в подушку, с утренней депрессией, с чувством вины, но с надеждой, черт возьми! С надеждой, которую этот лейтенант может отнять у нее через полчаса – ровно столько ехать до милиции. С надеждой, которая заставляет вставать по утрам, пить кофе, быстро одеваться и бежать на работу. А там не до того – у директора школы проблем хватает: совещания, уроки, школьники, родители, интриги, сплетни. Да чего только в школе не бывает! Возвращаясь домой поздно вечером, в пустую квартиру, она уже плохо помнит, кто она и как ее зовут.

Ее, Галю Гармаш, в браке Бисаеву.

Дверь подъезда распахнулась, и она увидела двух неразлучных друзей – мальчика с первого этажа и девочку со второго. Поддерживая девочку под руку, мальчик помогал ей сойти вниз по кривым ступенькам, потому что держаться было не за что – перила давно украли, а ступеньки разрушило беспощадное время…

Глава 1

1975 год, январь

Рама больно упиралась в подмышку, но Галка этого не замечала. Высунув руку в форточку, она ловила снежинки и недовольно сопела – едва коснувшись руки, они обжигали ладонь в отместку за то, что не станут частичкой снега, завалившего огород, деревья, баньку, сарай с дровами, и исчезали, оставив крошечную водяную капельку. Вот если бы снежинки были размером с пластмассовые, что продают в магазине, тогда бы ее можно было потрогать, а попав в рот, она бы хрустела, как вафля. Галя вытерла ладонь, закрыла наружную и внутреннюю форточки, спустилась с табурета на пол и уставилась в окно, опустив локти на подоконник и подперев кулаками щеки. На ее лице было написано разочарование: гулять сегодня не светит, а каникулы вот-вот закончатся. И Юрке тоже не светит – они оба кашляют, потому что ели сосульки. За этим занятием их застукала мама.

Галя прижалась носом к стеклу – ой, как хочется на улицу! В снег! С головой! Сбить сосульку и кусать, кусать… Она обернулась на дверь. Там, за белой дверью со следами кошачьих царапин на нижней филенке, рассерженно скрипела половицами мама. Нет ничего проще, чем по походке распознать настроение родителей: когда мама в хорошем расположении духа, она неслышно летает по дому, а когда в плохом – и стекла в дверях звенят. У папы плохое настроение бывает, если кто-то болеет. Он войну пережил и считает, что все остальное чепуха. Галя подумала, что бы такое сказать маме, чтоб она перестала сердиться, но ничего, кроме уже сказанного «Я больше не буду», в голову не приходило. Может, расплакаться? Иногда это действует. Галя насупилась, скривила рот и запыхтела, но тут послышались торопливые Юркины шаги.

– Галка, – он тихонько закрыл за собой дверь, – я прочитал, – и он помахал перед ее носом книжкой про индейцев. – Сбегаешь?

Вот свинтус! Он просто так не дает читать свои книжки. За это Галка носит записки девчонкам – он уже за ними бегает, да и они тоже. Особенная у него любовь с дылдой из параллельного класса, внучкой бабушки Лейлы. Они как пошли в седьмой класс – с ума посходили.

– Куда? – спросила Галя, заранее зная ответ.

– Сама знаешь, – промычал Юрка.

– Мама в кино не пустит. – Галя подняла глаза к потолку.

– Она тебя и так не пустит, – хмыкнул братик. – Она сейчас идет корову доить, потом в магазин. Ты успеешь! – и смотрит хитро-прехитро.

– Не пойду! – ехидно возразила Галя.

А сама взгляд от книжки оторвать не может.

– Пойдешь! – прошипел Юрка, пуча глаза.

– Сам иди, я наказана. Из-за тебя, между прочим, это ты сосульки сбивал!

– Тогда фигу получишь! – Он щелкнул пальцами по темечку Галки и пошел в кухню.

С книжкой. Нахал! Он бывает нахальным, особенно когда очередной раз втюрится в какую-нибудь девчонку. Юрка мог бы в кино играть, он похож на французского актера Алена Делона, только волосы светлее. Он хороший и умный, не дерется. Они уже решили, что оба будут поступать в университет, на исторический факультет, или в пединститут – как получится, и вместе полетят в Южную Америку к загадочным пирамидам племени майя, в Чичен-Ицу. Интересно, папин друг чеченец дядя Абу имеет отношение к Чичен-Ице? Галка потерла ушибленное место, поерзала на табуретке, подышала на стекло, подождала, пока облачко расползется, и стала рассматривать елочные игрушки, лежащие на вате меж оконных рам. Нет, это неинтересно. Вот бы почитать! Библиотечные книжки она уже прочла, в понедельник их надо сдать, а эта, про индейцев… Ох, какие там картинки! Какая она интересная! Там столько мистики! Юрка дал на пять минут, а она уже влюбилась в эту книжку. Про индейцев Северной Америки она тоже читала, но это не так интересно.

Ей еще пяти не было, а она уже читала заголовки в газете «Правда» и удивлялась, почему имя Саша написано неправильно – США и почему-то большими буквами. Папа объяснил, что никакое это не имя, что это целая страна на другой стороне планеты и в ней сейчас раннее утро, а у нас вечер.

– На другой стороне планеты? – озадачилась Галя.

– Да, под нами. А мы – под ними.

Это не укладывалось в голове, и Галя долго не могла уснуть. Утром она снова пристала к папе, и он заявил, что будет учить ее по-настоящему – после войны папа преподавал в военном училище, так что опыт у него был. И пошло-поехало: глобус, география, гравитация, Солнечная система, арифметика…

В ближайшую субботу, вместо того чтобы после бани остановиться на вокзале у пивной бочки, дать Галке сдуть пенку с кружки, отпить пару глотков и закусить таранкой, папа отвел ее в детскую библиотеку. А там настоящее детское книжное царство! Галя уже давно ходила с папой во взрослую библиотеку, но там все иначе – торжественнее и скучнее. В этой библиотеке Галку однажды ударило током – она тронула пальцем краешек обрезанного провода, свисавшего с потолка вдоль стены. Ее так тряхнуло, что она заорала не своим голосом, – папа бросился к ней со всех ног, зацепил стеллаж, ему на голову посыпались книги, а потом и стеллаж упал, но папа успел отскочить. Это был удар током, сказал папа. Галю могло убить – это он сказал библиотекарше. Та побелела, попросила никому не говорить и побежала за электриком…

Громыхнуло ведро – это мама пошла доить корову. Если Юрка не врет и мама пойдет в магазин, то можно сбегать к этой дылде. А почему нет? До ее хаты туда-обратно десять минут, а мама придет через час, а то и больше.

Галя переместилась в столовую – оттуда виден коровник. Мама вышла из сарая с полным ведром. Галя вздохнула: сейчас процедит молоко и начнет канючить: «Выпей, здоровее будешь». Не будет она здоровее, потому что парное молоко – это ужас. Галю тошнит, а мама все равно заставляет. Вот Юрка целый литр выпивает, да еще заедает батоном с вареньем, но почему-то зимой тоже кашляет и такой же худой, как Галка.

Она вошла в кухню. Юрка сидел на табурете. Увидев Галку, он раскрыл книжку, сказал маме:

– Смотри, это место, где индейцы майя приносили жертвы своим богам, – и покосился на Галю.

Галя зубами скрипнула, но в книжку не заглянула. Мама заглянула – она не может долго сердиться, сказала: «Как интересно!» – процедила молоко, дала котенку Никите и налила в Галину кружку. Она не попросила, а приказала выпить.

– А ты пустишь меня завтра на «Фантомаса»? – спросила Галя с невинным видом, сжимая в руках теплую эмалированную кружку.

Мама опешила:

– Как ты можешь об этом спрашивать?!

– Но я не могу сидеть все время дома.

– Можешь! Будешь сидеть, пока горло не пройдет!

Она стукнула по столу литровой Юркиной кружкой и наполнила ее до краев парным молоком.

Юрке приказывать не надо – он сам взял варенье, батон, сел за стол и положил перед собой книжку. Галя давилась молоком. Мама мазнула помадой по губам, сказала, что в магазин собралась, что вернется через час, взяла сумку и ушла.

Тоже проблема – обмануть маму! Как только калитка захлопнулась, Галя половину молока вылила Никите, а остальное пододвинула Юрке.

– Выпей, а то не пойду!

Юрка ухмыльнулся и все выпил. И даже пузыри не пустил! Жаль, что с сырыми яйцами не обманешь, думала Галя, глядя на белые усы над верхней губой брата, – мама сама их разбивает и заставляет пить. И рыбий жир тоже заставляет, но Галя не противится, потому что от этого жира ноги будут стройными, а пока они кривоватые. Юрка поставил чашку на стол и, вытирая рукавом молочные усы, прищурился:

– Ну?

– Баранки гну! – огрызнулась Галя, отлично зная, что побежит прямо сейчас. – Давай твою записку!

Кот вышел в коридор, посмотрел на Галю и принялся умываться.

– Выпей мое молоко, – сказала ему Галка, надела шапку, шубку и сунула ноги в сапоги. Натянула рукавицы, чтобы кожу на руках не ободрать о мерзлую щеколду, и по дороге прихватила швабру, стоявшую под лестницей на чердак. На крыльце она быстренько сбила шваброй сосульку и, хрустя ею, выскочила на улицу.

И налетела на маму. От неожиданности она замерла, держа сосульку в руке. Но мама ничего не сказала, схватила Галю за руку и поволокла в дом.

– Юрочка, сынок, собирай вещи, быстро! – крикнула мама, снимая пальто. – Галя, помоги брату!

– А что случилось? – в один голос спросили дети.

– Мы уезжаем.

– Опять?

– Да, опять.

– Далеко?

Дети радостно переглянулись.

– Далеко.

– А школа как? – спросил Юрка.

– Не волнуйтесь, собирайте вещи.

Мама снова убежала и вернулась с папой. Папа стряхнул снег с сапог, ушанку повесил на крючок, погрел руки о печку и снял со шкафа все три чемодана, а они вынули из буфета торбы, в которых уже перевозили свои игрушки.

– Может, оставите игрушки? – спросил папа. – Вы уже взрослые.

Слова папы ошеломили их.

– Оставить? – Брат и сестра переглянулись. – Вот так? Сразу?

– Да. Когда-то ж это надо сделать, – он развел руки в стороны. – Хотя… решайте сами…

Дом они покинули через два дня глубокой ночью. Из игрушек взяли Галкину немецкую куклу и Юркину меховую собаку, а торбы наполнили книгами. В Кишинев на своем «москвиче» их отвез сын бабушки Лейлы, отец дылды. Было очень жаль расставаться с этой дружной и гостеприимной цыганской семьей. Галя и Юрка любили бабушку Лейлу, она пекла вкусные пироги и предсказывала будущее. Гале она предсказала красавца мужа и вечную любовь. Юрка сокрушался, что он не цыган, и мечтал попутешествовать с цыганским табором. Дурачок, мама бы ему так показала это путешествие, что два дня не смог бы сидеть.

На дизельном поезде они добрались из Кишинева до Одессы. С одесского железнодорожного вокзала Петя отослал телеграмму своему другу Абу Бисаеву: «Вынужден снова переехать скоро пришлю новый адрес обнимаю Петя», – и вернулся в зал ожидания.

– Папа, куда мы едем? – спросил Юра.

– На мою родину.

– Это далеко?

– Сутки поездом, потом на автобусе – и на месте.

Петя посмотрел на жену – на ее лице застыла тревога. Он взял ее за руку:

– Все будет хорошо.

Вера улыбнулась, но глаза по-прежнему были грустными.

– А где мы будем жить? – спросила Галя, заглядывая в сумку, в которой спал Никита.

– Мы построим дом.

– Большой?

– Очень большой.

– У меня будет своя комната? – спросил Юра.

– Обязательно.

– А у меня? – Галя оторвалась от котенка.

– И у тебя. – Петя погладил дочку по плечу и повернулся к жене. – А у нас будет большая спальня.

Как же ему надоело жить по чужим квартирам! Хватит! Больше никаких переездов! А дом построить нетрудно – он хороший столяр, и работу ему найти несложно.

Они предполагали такой ход событий и несколько раз обсуждали, куда поедут, если что.

– Может, в Харьков, на твою родину? – спросил он как-то у жены.

Верочка усмехнулась:

– Ты посмотри на себя в зеркало, у тебя ж на лбу написано – хочу домой.

У нее на лбу были написаны эти же слова, но она неоднократно повторяла, что там ее никто не ждет. Даже родная сестра.

В поселок Березино, что на середине пути между Могилевом и Минском, они едва добрались с могилевского вокзала из-за пурги и заносов – автобус ломался два раза.

– Это к счастью. – Петя обнял жену, когда злой как черт водитель второй раз объявил, что с двигателем снова проблемы, но на этот раз они могут оставаться в салоне.

С Верочкой он познакомился в таком же полуразваленном автобусе – ехал из Харькова в Чугуев, на аэродром. Вернее, не в автобусе, а на обочине дороги – автобус заглох, и всем пришлось выйти. Улыбчивая, она охотно поддерживала разговор, а он думал об одном: «Вот сейчас мотор заведется, мы рассядемся по местам, и я потеряю ее навсегда». Мотор действительно завелся, и она с детской непосредственностью попросила Петиного соседа поменяться местами. Тогда он еще не знал, что навсегда покорил ее своей кривой улыбкой и печальными глазами. Жила она в Чугуеве в казенной квартире. Они встретились на следующий день, потом еще раз и еще. Затаив дыхание, он держал за руку девушку на четырнадцать лет моложе, но чувствовал себя ее сыном – столько материнского тепла было в изумрудных глазах! Она была первой, с кем захотелось поделиться болью. Через много лет после войны он впервые произносил вслух то, что занимало его каждую минуту жизни, даже во сне. Он поделился с ней своими секретами, не чувствуя при этом унижения и не стесняясь слез, – рассказал, что больше не может летать, что боится высоты, что комиссован из армии и что он инвалид с двадцати пяти лет. Верочка призналась, что отца арестовали, когда ей было три года, что семья превратилась в изгоев – членов семьи врага народа, что мама ездила в тюрьму, на Холодную гору, а ее не пустили и ударили в грудь прикладом. Через много лет в груди образовалась опухоль и мама долго и мучительно умирала. Что старшую, тогда восьмилетнюю, сестру Наталью односельчане выталкивали из очереди за хлебом, и она приходила домой в слезах, но следующей ночью снова шла и занимала очередь, а ее снова выталкивали. Они открывались друг другу, как цветки солнцу, утешали друг друга, поддерживали, и прошлое стало общим. Будто слезы счастья утренней росой умыли два влюбленных сердца, – они поженились. Верочка окончила лесной техникум и получила распределение в Ровно. Петя поехал за ней – без нее он не мог дышать, рядом с ней его буквально распирало от счастья. Она тоже много читала, и ее любимым автором был Цвейг.

– Все у него как-то грустновато, – заключил Петя, прочтя один из рассказов. – Как ты можешь его читать?

– Он рассеивает иллюзии, – ответила Верочка.

Наверное, благодаря рассеявшимся иллюзиям Верочка с сестрой не общалась. Когда-то Наталья открыто, при Пете, заявила, что Вера круглая дура, иначе как объяснить ее любовь к бесперспективному мужику, ведь за Верой ухаживал сам председатель сельсовета!

– Ну и что, что председатель, – хмыкнула Вера, – мне не должность нужна, а душа. – И она поцеловала Петю в щеку. При сестре.

И она была ему очень нужна, она стала для Пети самой большой наградой за всю нелегкую жизнь. Не формами покорила она его, не короткими волнистыми прядями, а доброй душой и глазами – они с такой нежностью смотрели на его изуродованное шрамами лицо. А потом ее руки с такой же нежностью гладили его седую голову и губы целовали шрамы. По ночам она спасала его от кошмаров – будила. Кошмары были разные: то приходил стрелок Степан и спрашивал, где его голова. Петя отвечал, что замотал ее в гимнастерку и отнес в морг санчасти. Снилась лоснящаяся рожа комиссара. Разлепив пухлые губы, он орал: «Ты меня на х… послал?! Меня! Полкового комиссара! Не видать тебе Звезды Героя, как своей ж…!» Звезду он так и не получил, хотя после войны сам Маресьев за него хлопотал. Снился Вася Сталин, совсем пацан, щуплый, стеснительный, улыбается и смотрит на Петю – даже во сне Петя чувствовал, как коленки дрожат: шутка ли, ему поручено научить летать сына самого отца народов! Снился последний бой над Будапештом. Разрушенный, дымящийся, грохочущий, он лежал под крылом истребителя шахматной доской – один квартал занят немцами, другой – союзниками. Подбили. Выпрыгивать с парашютом? Бесполезно – до земли не доберешься, разорвут в воздухе в клочья. В двадцать четыре года он принял решение погибнуть. Но судьба его решение отклонила – пылающий самолет чиркнул крылом по верхнему этажу дворца на берегу Дуная и, выпрямив фюзеляж, воткнулся в огромное окно.

Водитель вернулся в кабину автобуса.

– Ну что? – спросил один из пассажиров, дыша на руки, покрасневшие от холода.

– Сейчас посмотрим.

Мотор чихнул несколько раз и завелся.

– Все, больше чинить не буду! – сердито сказал водитель, выезжая на дорогу. – Если что, брошу этот тарантас посреди дороги и уволюсь к чертовой матери!

– Будь проклят тот день, когда я сел за баранку этого пылесоса! – сказал тот же пассажир, и все дружно засмеялись.

Потеплело, всех разморило, дети уснули, и, когда автобус остановился на вокзале, выходить не хотелось.

Вот он и дома. Вокзал тот же, хотя его и вокзалом не назовешь – бревенчатая хата с дощатой верандой и скрипучими дверями. Рядом дом бытового обслуживания – Петя в нем стригся. Как давно это было! Страшно подумать – больше тридцати лет назад.

– Я хочу вокзал посмотреть. – Он смущенно улыбнулся.

– Давай зайдем. – Вера взяла чемодан.

– А что мы там будем делать? – спросил Юра.

– Ничего. Я посмотрю – и все.

Петя отнес к порогу багаж и толкнул дверь.

Дверь скрипела так же, как тридцать лет назад. Одно кассовое окошко, доска объявлений, лавки вдоль стен, а на лавках местные забулдыги в карты режутся. Увидели Гармашей – и давай насмехаться.

– Это внучка его или дочка? – толкают локтями друг друга и на Веру кивают. – Ишь какая краля, надо бы ее… – и дальше мат.

Петя приблизился к ним, а они даже не шевельнулись – не узнали его. Да и как можно было через столько лет в седом мужчине с лицом, изуродованном шрамами, разглядеть красавца Петю Гармаша? А он их всех узнал. Схватил за шиворот самого наглого, Сергея Синяка, – они еще в детстве недолюбливали друг друга – и сжа…