Рывок в будущее

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. ЦЕНТР СВЯЗИ. 14 января 1753 года

Лина:

«Любимый, я так волнуюсь за тебя. Ты как там? Покушал хоть?»

Я соврал:

«Да, любовь моя. Неужели ты думаешь, что меня оставят голодным?»

«Они» бы и не оставили, просто некогда было. Сначала дорога, потом, по прибытии, объезды и смотры полков столичного гарнизона, гвардии, кавалерии, пехоты, морпехов, флотских экипажей. Заслушивание присяги верности своему императору от тех, кто по тем или иным причинам еще не успел это сделать.

Нет, я вру, конечно. «Маковая росинка» у меня во рту была. После принесения присяги в каждом полку мне подносили на серебряном подносе хрустальную рюмку с водкой и походной закуской. Мне бы и в золотой рюмке подносили, но мороз на улице. Благо, ввиду большого количества полков и частей, наливали мне буквально на один глоток, а то бы я ближе к ночи поднакидался бы. Сильно помогло, что мои родные кирасиры термосками с борщом и мясной кашей в обед поделились. Мало, конечно, но хоть желудок не пуст. Да еще и чай не давал горлу и мне замерзнуть.

Вроде ничего не случилось. Молодой крепкий организм, мороз и постоянно то в седле, то в седло, то из седла. Еще та гимнастика. Но войска должны видеть своего императора. И, конечно, торжественные слова с моей стороны. Обещания. Ничего особо конкретного. Величие России, верю, горжусь, уверен и прочее. В общем, за Бога, Царя и Отечество.

А что я им мог пообещать, кроме отеческой заботы и искренних молитв за каждый полк и за каждого воина России?

Конечно, по моему отбытию, нижним чинам выдавалась от имени царя-батюшки водка и выкатывалась закуска. Серебряный рубль и обещание всех наградить серебряной же медалью «В память воцарения императора Петра Третьего». Господа офицеры кутили отдельно. Лишь часовые и дежурные с завистью смотрели на то, как товарищи гуляют, и с нетерпением ждали смены караула.

Был ли риск, что солдаты всего гарнизона упьются, а подлый враг нападет? Я и мои генералы считали этот шанс минимальным. Ну, у них были свои резоны, а у меня свои.

Жива ли Матушка? Вопрос из вопросов. «Прозвон» сети башен не показал прерывания сигнала на каком-то из участков. Однако Нартов, которого я привез с собой, обратил внимание на то, что ответный сигнал часто из Москвы приходит с задержкой. Стабильной по времени задержкой. Просчитать это не так сложно. Каждая башня сигнализирует о приеме сообщения, параллельно передавая его дальше. Тут вроде все было в порядке. Но между Петербургом и Москвой шесть десятков башен. Сигнал хоть и идет от башни к башне со скоростью света, но на каждой башне связисты должны принять сигнал, записать в журнал дежурств и передать дальше по линии. А это время. Скорость передачи сигнала конечна, как и скорость самого света во Вселенной.

Так вот, технический сигнал о получении из Москвы возвращался к нам в расчетное время. А ответ на содержательный вопрос идет с трех-пятиминутной задержкой. Мы с Нартовым делали запросы дополнительно, часто закручивая смысл вопроса, на них задержка еще больше возрастала. Возникало даже ощущение, что «собеседник», а им был, как правило, генерал… путается в ответах и не знает того, что должен знать по должности. Впрочем, если верить сообщениям, в Москве пожары и бунты, а тут мы еще с Манифестом и присягой, так что адресат действительно мог не знать ответа.

Тут как раз Нартов появился в дверях.

– Государь. На два слова.

Киваю. Выходим в комнату начальника поста связи. Тот быстренько вспоминает о срочных делах и выходит.

– Говори, Степан.

– По моим оценкам, что-то не так на полпути до Москвы. Одна из башен неправильно передает сигнал. Вроде все верно. И исходники, и подпись, и код сообщения, но… В общем, я не удивлюсь, что мы и Москва получаем разные сообщения.

– Мы можем определить, что за башня?

– Нет. Не так быстро. Я бы присмотрелся к пяти-семи башням. Любая из них, если мне чутье верно подсказывает, может врать.

Хмурюсь.

– Далеко от нас?

Тот пожал плечами.

– Верст двести – двести пятьдесят от Петербурга. Чуть меньше чем на полпути.

Может, все проще, перепились на какой-то башне, вот и тормозят ответы. Но характер задержки говорит, что сообщения читают. Вдумчиво, с пометками. Может, и правят. Что ж, радиоигра налицо, если Степан не ошибается. И это не бунтовщики-крестьяне, те не умеют с оборудованием обращаться, тем более так тонко и знать наши коды. Буду исходить из этого. Значит…

Спрашиваю:

– Выводы твои?

– Государь, у меня плохие выводы. Башня сама по себе не может взбеситься. Подкупить связистов можно, но… У них семьи. Будь я на месте злодеев, я бы так или иначе захватил башню, а персонал принудил делать то, что скажут. Пригрозив семьям и посулив денег. Ну, мне так представляется.

Да, у меня выводы были примерно те же. Не зря во Вторую мировую разведки всего мира пытались вербовать именно настоящих радистов противника, чтобы вести качественную радиоигру по дезинформации врагов. У нас система проще, чем ключ Морзе, но все равно. Просто с улицы ее не освоишь за полчаса.

Итог? Итог неутешительный. Я не знаю, какой сигнал доходит до Москвы и какой приходит нам.

– Степан, но ведь исходные коды на телеграммах о смерти Матушки были правильными?

Кивок.

– Да, иначе мы бы не признали их подлинными. Там все было в порядке. Но это ничего не значит в данной ситуации.

М-да. А мне вот как раз сейчас идти в Тронный зал и под торжественную бравурность усаживать свой зад на престол Всероссийский, дабы аристократы и высшие чиновники принесли мне присягу верности. Благо пинками удалось собрать большинство Сената, и те выдали решение о признании меня императором (а куда бы они делись?), но…

Жива ли Матушка? Поди знай…

НОВГОРОДСКАЯ ГУБЕРНИЯ. ПЕРЕДАЮЩАЯ СТАНЦИЯ № 31 «ЕДРОВО». 15 января 1753 года

– Быстрей, быстрей, канальи! – мало спавший в последние три дня Шарль д’Эо́н подгонял своих перегревшихся за ночь внутри башни товарищей.

Нужное сообщение из Москвы час как пришло. Но Петербург, не освещенный пожарами, спит еще, особенно после вчерашних верноподданнических возлияний. Потому подготовленную заранее депешу нужно передать вовремя. А потом закрывать лавочку. Даже спешащие из русских столиц навстречу друг другу курьеры уже не помешают их замыслу. Впрочем, он бы к тому, особо быстрому, что они поймали два часа назад, отослал в рай еще парочку. Или в ад. Но это точно без разницы.

– С лампой осторожней, ироды! – недоспавший организм шевалье оживал. – Жюль, ты хорошо обложил лампу?

– Хорошо, Шарль, не зуди.

Вот же соня. А позавчера в полночь, когда две «француженки» заявились «развлечь господ офицеров» на телеграфную станцию, как же он хорошо ножи метал! Впрочем, этих отставных вояк очень удивили и возникшие из-под юбки у Шарля шпаги с дагой. До сих пор лежат рядом на складе и удивляются. Жаль, времени было мало, а то можно было бы кого-то из смены просто перекупить. А то «на ключе», как русские говорят, у привезенных из Петербурга наемников-телеграфистов глаза слипаются.

– Дидье, ты все что надо сжег?

– Все, Шарль, все, – ответил здоровяк, – и лампы все уже на складе побил.

– Молодец, тогда фитили к бочкам пока крепи, – выдохнул д’Эо́н.

– Сколько шнура резать?

– Три пью, – Шарль задумался, – три с четвертью, у нас тут дел на полчаса и три часа нам, чтобы уйти подальше.

– Тогда потухнуть могут, – заметил Шарль.

– Ну по два конца на бочку отрежь, – отрубил д’Эо́н, – нам спичечный шнур тащить отсюда незачем.

Шарль кивнул.

– Сделаю.

Теперь самое важное. Пока их начальство спит, пора обеим русским столицами приятную новость узнать. Точнее – новости. Утром обрадуются москвичи, узнав о регенте Бестужеве, а петербуржцы о регенте Трубецком. И как там у нас начинается:

СМОЛЕНСКАЯ ГУБЕРНИЯ. РОСТИСЛАВЛЬ. 21 января 1753 года

– Що Иоасаф, не жалекуешь що з нами пишов? – спросил «дядько Федир» беглого поручика. – У Москви генералом бы був!

Соватажники хохотнули. Иоасаф скривил улыбку.

– Не жалкую, товарищ!

Еще бы он жалел. То, что дело их шито белыми нитками, он засомневался с первой встречи. Но больно уж ему «справедливости» хотелось. Когда «бунчужный товарищ» сказал, что Петр Федорович на их условия не пошел, Иоасаф расстроился. А уж как предъявленного ему «Иоанна» увидел… Не тянул лицом тот двадцатилетний хохол на покойного императора, зато умом тянул лет как раз на четырнадцать. Но отступать-то было некуда. Да и «Федор Лысенко» хорошие деньги платил. И поручику, и его сотоварищам. К тому же в этой казачьей ватаге дух какой-то был. Вольный. Не как в полку. Иоасаф Батурин и не заметил, как к ним прикипел. А «генералом бы был»… В полку-то точно в те дни его отсутствие отметили. Могли бы и плетей дать, а то бы и вовсе разжаловали.

– Дядько, довго мы цього хвороблывого выкреста будемо везти? – встрял в беседу Дмитро. – Йиды в рот не бере, ногы насилу волочыть!

Ватажники засмеялись.

На отрока, зажатого между Дмитром и Потапом, было больно смотреть. Он точно был болен. Да еще дальнее путешествие…

Зачем атаман его подобрал, Иоасафу Батурину было непонятно. Оглушенный вьюноша упал в карете удачно. Порезов или переломов не имел. Ну головой ударился – эка печаль? Собственно, он из кортежа императрицы после взрывов один остался цел. Правда пару раненых кирасиров и одного служку пришлось добивать ватажникам. А этот был без сознания.

Уж лучше бы оружия побольше бунчужный там прихватил. Фузии были справные. Золото же с самоцветами товарищи быстро по поясам растаскали. Даже Иоасаф успел кошель да украшения с каменьями себе взять. А вот шатлен с часиками, термос и подзорную трубу с вензелем и портретом императрицы пришлось Федору Федоровичу отдать. Зачем-то они были нужны Лысенко. Хотя… Батурин давно понял, что атаман их не тот, за кого себя выдает. Вот границу перейдут, может, ему о том поведают. Если раньше не порешат. Хорошо, что деньги семье успел отдать. А вот эгрет, серьги с сапфирами и бриллиантами его надеждой на будущее самого греют.

– Не поспешай, Дмитро, нам ще кордон треба перейты, а цей племиннык Розуму будэ нам як той щит, якщо прыпруть, – усмехнулся бунчужный, – та й подывыться на нього добре – щирый парубок. Вуса на мае, алэ губы з вухамы в нього точно брауншвейгськи. Може, родыч?

Казаки, уже не сдерживаясь, залились хохотом.

МОСКВА. ТВЕРСКАЯ ДОРОГА. ВОРОТА В МОСКВУ. 31 января 1754 года

Если вы думаете, что император въезжал в Москву во главе колонны войск на белом коне, то ошибаетесь. Во-первых, я не идиот двигаться показушно впереди планеты всей. Да и печальной судьбы императрицы Елизаветы Петровны я не спешил повторить. А, во-вторых, конь у меня был мой обычный – изабелловой или, если угодно, светло-соловой масти. Когда-то такая масть считалась выбраковкой породы, но почему-то заводчики и ценители так считать перестали после моего прибытия из Голштинии и нашей шведской кампании. Тем более, перестали так считать после моего триумфа при Маастрихте. Да и вообще…

Теперь жеребцы и кобылы такой масти резко взлетели в цене. После моего-то восшествия на престол Всероссийский особенно.

В общем, двигалась колонна в сторону Первопрестольной. Да, мы доехали. В общем. Уже пригороды большого города. Не Москва моего времени в двадцать миллионов человек, но вполне крупный город по здешним меркам.

Впереди, разумеется, двигался авангард. Впереди авангарда разведка, дозорные и боевое охранение. Затем уж я со свитой и своей личной гвардией.

Затем вся моя армия на много верст. Всадники, сани, пушки, лыжники, огромный обоз (а это самое главное в любом войске и на любой войне), вспомогательные части, в том числе с развеселыми девицами и ушлыми перекупщиками (тоже неизбежность любой войны), затем уж арьергард, конные разъезды и арьергардные дозоры.

Нет, я не планировал брать Москву штурмом. Я вообще не ожидал никаких особых эксцессов после получения подтверждения о гибели императрицы. Первопрестольная пусть все еще кое-где горела, но это остаточное явление. Те поджигатели и смутьяны, кого солдаты не повесили или толпа не пришибла, заслышав о моем приближении, либо быстро покинули город, либо затаились, слившись с толпой.

Армия мне нужна была для демонстрации силы, власти и прав, а также для проекции всего этого на окружающую меня действительность.

Прискакал с головы колонны гонец:

– Ваше императорское величество! Там впереди вроде целая почетная делегация. Лучшие люди. Вас вышли встречать. С хлебом-солью. Уважить хотят. Вот передали вашему величеству.

Он протянул мне конверт.

Ломаю сургуч. Читаю. Ну да, бла-бла-бла. Как и всегда, в таких случаях. Но чрезвычайно верноподданнически!

Придется-таки ехать лично, прикрываемым лишь отрядом личной гвардии.

Что ж.

– Гвардия со мной.

МОСКВА. ПЕТРОВСКИЙ ДВОРЕЦ. МАЛАЯ КАМИННАЯ. 1 февраля 1754 года

Огонь камина.

За окном темный Кремль. Я не стал там ночевать. Мрачно там. В леднике мертвецкой лежат убитые на той лесной дороге. И Разумовский. И Матушка. И дочь их.

Опознать можно, но даже я, повидавший всякое, вздрогнул. В мое время не додумались использовать лед в качестве шрапнели. Хотя, казалось бы, несколько бочек пороха и возы с блоками нарезанного речного льда на обочине дороги – что тут необычного?

Бабах.

Следствие установило, что в карете императрицы все погибли мгновенно. Их просто порубало почти в фарш. Порубало и конвой. Хотя кое-кого явно добивали. А вот куда делся Иван Третий?

Вопрос с престолонаследием неожиданно для меня не был таким уж сложным. Что-то намудрили заговорщики и как-то версия с «Иоанном Третьим» в народ не сильно зашла. Во-первых, Иванов вдруг оказалось сразу несколько, во-вторых, явно с организацией сего было плохо и самозванцев выставили сугубо для отвлечения и хаоса, тему проработали спустя рукава. Да и захват башни телеграфа мало что изменил, разве что породил непонятности в первые часы. Мой «мятеж» с моей стороны линии телеграфа был принят как само собой разумеющийся факт. Новгород и Тверь присягнули Петру Федоровичу почти сразу. Со стороны Москвы известие о том, что некий «Иоанн Третий» назначил канцлера графа Бестужева-Рюмина главой власти, тоже не встретило понимания и сочувствия. А «назначенный» для Санкт-Петербурга в правящие регенты московский градоначальник и глава Сената князь Трубецкой только от меня и узнал об этом. В общем, известие о гибели императрицы не произвело каких-то тектонических сдвигов в сознании элит и масс. Хотя, вероятно, мятежники именно на это рассчитывали. Но народ вздохнул и лишь пожал плечами. Погибла Матушка. Бывает. Все под Богом ходим. Значит, у нас теперь новый император – Петр Федорович.

Примерно так и рассуждал обыватель всех мастей и чинов. А потом в Москву пришли реальные сообщения из Петербурга о том, что в России новый император. Как и ожидалось, в общем.

Так что гражданской войны у нас не случилось. Ну и слава богу.

Москву уже потушили. Горел город не так чтобы сильно, но порядочно. Иной раз целыми кварталами. Ну, тем проще будет строить новый центр Первопрестольной. Зачем нам ждать Наполеона? Помойку в центре надо убирать.

Да, жгли город не только, как сказали бы в мое время, диверсионно-разведывательные группы. Часто жгли местные. Кому сосед не по нраву, кто ради добра чужого, кто забавы для. Но жгли. Может, потому и не случилась в Москве смута. Некогда было. Одни жгли, другие поджигателей ловили и убивали. Иной раз очень затейливо, с выдумкой. Но чаще просто старым добрым топором. И вовсе не на плахе.

В общем, все были заняты. Так что, когда я с армией вошел в город, нам и делать было особо нечего. Принять присягу. Гарнизону денег дать. За присягу и в благодарность за верность. Дворянство похлопать по плечу. Обывателю пообещать порядок и милости Божьи.

Думаю, что за неделю я тут разберусь. Тут не столько Москва важна, как остальная Россия. Вести всюду. Особенно туда, где телеграфа нет, а гарнизоны большие.

Нужно восстановить управляемость.

Аз есмь царь.

Post scriptum

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. ЗАЛ СЕМЬИ. 28 февраля 1753 года

Тихий семейный вечер. Страсти потихоньку улеглись. Мы вернулись в Петербург. Я из Москвы. Лина и дети из Ораниенбаума.

Все треволнения, как я надеюсь, остались позади. Последним штрихом, подводящим черту под прошлым, стали закономерно державные похороны государыни императрицы Всероссийской Елизаветы Первой.

Петропавловская крепость. Императорская усыпальница. Белая мраморная плита. Буквы из золота на камне. Позади почти три недели траурного вояжа из Москвы. Остановка в каждом крупном городе. Главный храм. Толпы местных, желающих проститься. Разумеется, я периодически стоял в почетном карауле у гробов императрицы, князя-супруга и юной великой княжны, погибших во время покушения на той злосчастной лесной дороге.

Многие женщины в толпе плакали. В церквах шли заупокойные службы. Траур и скорбь.

Конечно, никаких мероприятий к визиту нового императора объявлено не было.

Траур.

Но невозможно ни новому императору, ни местной публике всех мастей не прояснить ситуацию на местах и в столице, какие веяния, какие ожидаются перемены. Ведь французская фраза: «Король умер. Да здравствует король!» – это не только о том, чье имя написано под очередным Высочайшим повелением или Манифестом. Это о новой парадигме жизни, о новой политике, в том числе и кадровой. Как известно из народной мудрости, «новая метла по-новому метет». Потому Москва, в первую очередь, Тверь и Новгород попили из меня кровушки и нервы потрепали. Впрочем, как и я им. Ведь тут как можно быть спокойным, если внутри тебя клетки – нервные?

Разумеется, кроме крайне одиозных фигур, я никого не трогал пока и за шкирку не выбрасывал на помойку. Я отлично помню графа Ушакова, бывшего главу Тайной канцелярии, который служил целому списку монархов, был им всем и для всех них безразлично лояльным профессионалом. Он служил России, а не имени на троне. Как говорил Павел Артемьевич Верещагин, персонаж из фильма «Белое солнце пустыни»: «Я мзду не беру. Мне за державу обидно». И таких было не так уж и мало в государственной машине Империи. И не только в казенной.

Я в России с 1742 года. С четвертого февраля. Сейчас 1753-й. Одиннадцать лет я примечал таких людей. Кому-то помогал, как мог, а мог не всем. Кейту вот с принятием его братом русского подданства помог и тем от отъезда в Пруссию удержал. Миниха же вернуть раньше я не мог из ссылки, впрочем, ему пока на Урале дело есть. Тот же Бецкой еще едет из изгнания в Париж. И много других. Кто-то уже получил помилование и вызов в Петербург и в Россию, по ком-то списки составляются.

Моя память не столь бесконечна, как хотелось бы. Я не историк. Но у меня есть хоть какое-то образование. Я что-то помню. Что-то не помню. Что-то и не знал никогда. Потому десять лет я собирал по крупинкам все, что только возможно. По золотым крупинкам. Тот же Иван Кулибин учится сейчас в университете и получает классическое академическое образование с усиленным дополнением по техническим наукам. Не сопромат, конечно, но предки тоже умели строить механизмы и сооружения. Их мосты и гигантские соборы как-то не всегда падали. У того же молодого Михаила Соймонова прекрасно со сталью и паром получается. А я его имени и не знал. А его отец, порекомендованный мне в антарктическую экспедицию Андреем Ивановичем Ушаковым, сейчас с Полянским приводит в чувства Адмиралтейств-коллегию.

Я стал очень много внимания уделять безопасности. И своей, и семьи. Не то, чтобы прямо паранойя, но не без этого. Как говорят в моем народе: на молоке обожжешься – на воду дуть станешь. Охрана меня, семьи, наших мест обитания, путей следования и прочего была усилена до небывалых, по здешним понятиям, мер. Тут уж я вспомнил и опыт бомбистов следующего века, и двадцатого, и двадцать первого тоже вкупе. Дронов-убийц тут, конечно, нет, но голь на выдумку хитра. Короче говоря, гулять в Петербурге по улицам под ручку с женой я больше не буду. Пока непосредственную охрану высочайшей семьи обеспечивает команда Бастиана, месяц как голштинского риттера и моего обер-егермейстера.

Да, я был готов при случае сам свергнуть Матушку, но я решительно против покушений на царственных особ. Это очень-очень плохая идея. Не потому, что мне себя жалко (и это тоже), а потому, что игры такого уровня шахмат требуют прогнозируемости и адекватности игроков. Если будет все время чехарда за игровым столом, очень быстро дойдет до отмены всяких правил и ограничений, а швыряние друг в друга шахматными фигурами всегда заканчивается местным апокалипсисом.

Кто взорвал Елизавету Первую? Я не знаю. Определенные мысли есть, конечно. Но тот, кто отдал приказ – явно не монарх. Уровень ниже. Не сильно, но ниже. Может быть, эффект исполнителя? Может. Я бы так приоритетно и думал, если бы не операция с захватом башни телеграфа. Тут сложная очень игра, требующая подготовки, персонала и тонкой координации. Может, императрицу взрывать и не планировали на самом деле, но нашелся исполнитель, имеющий интерес и счеты.

Где Иван Антонович? Хотел бы я знать. Не то, чтобы это как-то влияло на ситуацию, но не чужой же пацан.

А пока тихий семейный вечер. Много у нас детей.

Младшие рисуют карандашами. Цесаревич солдатиков, младший Лешка – кошку. Старшая их сестра Таша играет в куклы с Елизаветой Антоновной. Та среди них старшая, но еще ребенок. Наша Катя уже почти взрослая. Степенно наливает себе чаю и добавляет мед. Берет книгу. Лиза всячески тянется к старшей сестре, но пока не умеет понимать ее. Научится. Катерина терпелива. Да и мы с Линой поможем.

Дети все заняты. Лина берет флейту. Начинает играть. Что-то неуловимо знакомое. Может, немецкое. В Дармштадте свои мелодии. Германия большая. Или что-то северофранцузское. Или даже кельтское. Императрица – дама образованная, от нее что хочешь можно услышать.

Я не знаю, что она играла, но у меня почему-то вдруг возник образ: Шир. «Властелин колец». Самое начало. Романтическая мелодия. Начало великой, героической и страшной эпопеи. Обойдемся ли мы без своей истории Кольца Всевластия? Кто знает. Впереди у нас годы. Которые сменятся эпохами. А они – эонами.

Семилетняя война, которую многие историки именуют «Истинно нулевой мировой войной». Сколько она здесь продлится? Не знаю. Но мало не покажется никому.

А еще столько дел впереди.

Линочка играет вдохновенно.

Для себя. Для меня. Для детей. Для стоящих за дверью гвардейцев.

У меня прекрасная жена. Даже боюсь представить на ее месте Фике. Ну хоть в чем-то и хоть где-то я историю изменил правильно.

Императрица отняла флейту от губ.

– Сыграй нам на скрипке?

– Что сыграть, любимая?

– По настроению.

По настроению?

А оно у меня отнюдь не такое спокойное. Совсем нет. Я ведь не наивный хоббит.

Беру скрипку.

Что сыграть «по настроению»?

Давно не играл так. Почему-то вспомнился Киль и моя нищенская келья владетельного герцога Голштинского, над которым смеялась вся аристократия и весь двор. Бедный забитый мальчик, которого пустили на порог покушать объедки со стола. Как они все меня презирали. Как ничтожество, которому можно смеяться и плевать прямо в лицо. Как я их ненавидел тогда! Впрочем, и сейчас тоже. Прямо хочу посмотреть на их лица теперь, когда они узнали, что их «ничтожество» стал императором Всероссийским. А я ведь не забуду. Ничего не забуду. Не тот я человек. Я все научно заношу в скрижали памяти.

Что я играл тогда в уме?

Да. Эдит Пиаф.

Взмахнул смычком. Великая мелодия. Великая женщина. Великая идея. Свобода, равенство, братство? Нет. Не об этом. Не в том вопрос.

Гордость. Достоинство. Право.

Полковая песня мятежного 1-го иностранного парашютно-десантного полка Иностранного легиона, который выступил против убийственной для Франции политики президента и героя Республики Шарля де Голля. Их подавили. Но они ушли с развернутыми знаменами. Франция де Голля проиграла истории. Я это знал точно. Помня о прошлом моем будущем. Когда падет Шестая республика, мне узнать не довелось, но столько, сколько просуществовала Пятая, ей существовать не грозит. Как и всей Франции.

Полк поднял мятеж не для того, чтобы быть равными среди вшивых плебеев всех цветов кожи. А чтобы дать гражданам Республики возможность быть равными в величии и гордости Великой Франции.

Ведь Великая Французская революция вовсе не о том, чтобы толпа казнила короля и королеву, даже если она сказала: «Пусть кушают пирожные». Не об этом же речь!

Наполеон наполнил дополнительным смыслом понятие «гражданин». Наполеон, может, и дважды узурпатор, но его законами Европа пользуется до сих пор. Как и Россия пользовалась законами Павла Первого. Это который «дурачок».

Узурпатор ли я сам? Точно – да. Мне тут стесняться нечего. Я готовил переворот. Пусть и осторожно. Но как только замаячил шанс, я сделал это. Больше всех была готова осторожная Лина. Мы не знали, жива ли Елизавета, но после того, как посыпались депеши из полков о готовности присягнуть мне в верности, у нас не осталось сомнений и вариантов.

Я играю на скрипке, а жена смотрит любящими глазами.

Тринадцать с половиной лет я здесь.

Долгий путь власти пройден.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ. ЗАЛ СЕМЬИ. 1 марта 1753 года

Огонь.

Я люблю огонь. В конце концов, я же теплотехник. Огонь – моя стихия. Даже по Зодиаку я – под знаком Огня.

Вечное движение. Стихия. Которая может сжечь или обжечь. А может двигать огромные машины или вывести в космос.

Я сижу в кресле. Один. Все спят давно. Всё спит.

За окном воет метель в последней злобе своей. Сегодня наступил первый день весны. Пусть снег и метель. Пусть цветы расцветут не завтра. Но весна пришла.

Первая весна моего царствования. Каким оно будет? Надеюсь, что не слишком ужасным. Надеюсь, что в школьных учебниках будущего я не буду жалким комичным неудачником, достойным лишь построчного упоминания. Как и сын мой Павел Петрович.

Я получил корону раньше, чем хотел, и реально раньше, чем был готов. Слишком многое не сделано, слишком многое не готово. Но, с другой стороны, мои первоначальные надежды на то, что у меня впереди есть лет десять в тени Матушки и под зонтиком ее, были наивными. Чтобы у меня были эти десять лет, мне нужно было сидеть на попе ровно, ничего в истории не меняя и не отсвечивая вообще. Любое мое прогрессорство ускоряло ход событий, любой мой подвиг на войне менял политические и военные расклады, любое, даже мелкое, событие, вроде удачной операции на глазах композитору Баху, меняло хрономатрицу континуума.

Все пошло не так. Как минимум не так, как в моей истории. А так пошло или не так – покажет лишь время.

Впереди почти бесконечная череда войн. Напряжение всех сил государства и народа. Впереди Эпоха великих географических, нет, не открытий… Расширений Империи. Величайших. На Балтике. В Новороссии. На Кавказе. Великая Степь. Тайга. Великие реки. Океаны. Дальний Восток. Аляска и Калифорния. Острова и архипелаги. Я не собирался повторять кальку привычной мне политической географии.

Верю, Россия сбросит оковы дремучести. Но у меня слишком мало подданных. Пятнадцать – шестнадцать миллионов на такую территорию и на такие задачи – это просто ни о чем. Нужно радикально снижать детскую смертность. А это – медицина. И образование. Одно тянет за собой другое.

Это не завтра вдруг. Нет. Я не наивный мечтатель, пускающий мыльные пузыри и любующийся ими в рассветных лучах солнца. Это десятилетия и десятилетия. Но кто-то же должен это делать. Это делали и до меня, и будут делать после меня.

Нужен товарный рынок, в том числе и внутренний. Нужна механизация и индустриализация. Нужна промышленная революция.

А еще мне нужны свободные люди. Не в смысле свободные рабочие руки, хотя это очень важно для развития страны, а именно свободные люди. Не крепостные. Это тоже не завтра и тоже не вдруг. И не так по-идиотски, как в 1861 году. Пугачевщина тому в помощь. Нужно испугать всю эту чванливую, зажравшуюся помещичью публику. А я позабочусь, чтобы они икали от ужаса.

И, разумеется, никаких манифестов о вольностях дворянских я подписывать не собираюсь. Я не настолько слаб, чтобы заискивать перед ними до такой степени. Пусть служат Империи, а не наливочку выкушивают по поместьям своим.

Идеи есть, и даст бог, может, к году 1791-му, на фоне Великой Французской революции, крепостное право в России мне удастся отменить. Если жив буду, конечно. Или завещать буду Павлу Первому, если не успею. Раньше отменить не получится. Да и то лишь поэтапно. Москва тоже не сразу отстроилась.

Я отпил красного сухого вина из хрустального бокала. Ломтик красного мяса. Красного на белом фарфоре тарелки. Вся наша жизнь – красное на белом.

Красного будет еще много.

Вьюга за окном. Белый снег вновь покрывает землю.

Но весна наступила.

Лед треснул. Пока неуловимо тихо. Потом грохот ледохода потрясет Европу.

Еще пару лет, и Россия, а затем и мир начнут меняться. Стремительно.

Надо только оседлать этот поток. Чтобы паводок не смыл и меня со всем старым, отжившим вместе.