Самая прекрасная земля на свете

Пустая комната

В начале была пустая комната, кусочек пространства, кусочек света, кусочек времени.

Я сказала: «Да будут поля» — и сотворила их из салфеток, ковра, коричневого драпа и фетра. И сотворила реки из гофрированной бумаги, продуктовой пленки и блестящей фольги и горы из папье-маше и древесной коры. И посмотрела я на поля, посмотрела на реки, посмотрела на горы и увидела, что это хорошо.

Я сказала: «Теперь пусть будет свет» — и сотворила солнце из проволочной клетки, с которой снизу свисали бусины, а еще сотворила полумесяц и яркие звезды, а на самом краю света сотворила из зеркала море, в котором отражались небо, лодки и птицы и земля (там, где они соприкасались). И посмотрела я на солнце, посмотрела на месяц, посмотрела на море и увидела, что это хорошо.

Я сказала: «Ну а дома?» И сотворила дом из пучка сена, и еще один из выдолбленного древесного ствола, и еще один из тюбика из-под ирисок, и положила туда удочку и парус, и определила место для одеяла, зубной щетки и стакана и для плиты, и подняла парус на мачте (которая на деле была ручкой от швабры), и пустила кораблик в плаванье по морю (то есть по зеркалу).

Я сотворила дома из коробок от шоколадных конфет: одна выемка стала спальней, а другая, круглая, — гостиной. Я сотворила дома из спичечного коробка, и из птичьего гнезда, и из горохового стручка, и из ракушки. И посмотрела на дома и увидела, что это хорошо.

Я сказала: «А еще здесь нужны животные» — и сотворила птиц из бумаги, и кроликов из пряжи, и собак с кошками из фетра. А еще я сотворила меховых медведей, полосатых леопардов и чешуйчатых огнедышащих драконов. Сотворила блестящих рыб и крабов в твердом панцире и еще птиц на тоненькой проволоке.

А в конце я сказала: «Нам нужны люди» — и вылепила лица и руки, губы, зубы и языки. Нарядила их, надела им парики и дохнула им в легкие.

И посмотрела я на людей, и посмотрела на животных, и посмотрела на всю эту землю. И увидела: вот, хорошо весьма.

Земля с воздуха

Если посмотреть на Землю с земли, окажется, что она просто огромная. Встаньте на землю — хоть вот здесь, на школьной площадке, нагнитесь, опустите голову пониже, будто рассматриваете что-то совсем крошечное, и окажется, что она еще больше. Вокруг на многие мили бетона, а вверху на многие мили неба, а между ними на многие мили совсем ничего. Мальчишки играют в футбол и выглядят великанами, мяч — планетой, девчонки, прыгающие через скакалку, — деревьями, которые сами себя вырывают с корнем, и с каждым оборотом скакалки земля сотрясается. А вот если взглянуть с неба, мальчишки, девчонки, мяч и скакалка покажутся меньше мошек.

Я смотрю на мальчишек и девчонок. Я всех их знаю по именам, но я с ними не разговариваю. Если меня замечают, я отворачиваюсь. Рядом с моим ботинком лежит фантик, я его подбираю. Из него можно сделать клумбу, или радугу, или корону. Кладу фантик в мешок и иду дальше.

Сквозь бетон прорастают сорняки. Возле углов зданий они так и проталкиваются наружу, тянутся к свету. Некоторые я вырываю, кладу вместе с землей в жестяной стаканчик, где когда-то лежали шоколадные конфеты, в тюбик, где когда-то лежали леденцы. Их потом можно посадить заново, и они станут дубами и араукариями, буками и пальмами. Подбираю из лужи шнурок.

— Он будет шлангом, — говорю я. — Или ручейком. Или питоном. А может, лианой.

И мне хорошо, потому что через несколько часов я вернусь к себе в комнату и буду творить дальше.

А потом я вдруг начинаю падать, земля мчится навстречу, гравий впивается в коленки. Надо мной стоит мальчик. Высокий. С толстой шеей. Голубые глаза, белая кожа, нос как поросячий пятачок. Рыжеватые волосы, светлые ресницы, на лбу прилизанная прядка. Хотя я не уверена, что кто-то захочет его лизать, даже, например, овцы, которые лижут все, включая собственные носы. С ним еще двое. Один из них забирает у меня мешок. Переворачивает: фантики, шнурок и пластмассовые крышки разлетаются по ветру. Тот, с соломенными волосами, поднимает меня на ноги. Говорит:

— Что будем с ней делать?

— Повесим на заборе.

— Стянем трусы.

Мальчик с рыжеватыми волосами улыбается. Потом говорит:

— Видела когда-нибудь унитаз изнутри, крыса?

Раздается звонок, все, кто был на площадке, срываются с мест и бегут к двойной двери. Мальчик с рыжеватыми волосами говорит:

— Блин. — А потом говорит мне: — Ладно, в понедельник разберемся.

Толкает меня и убегает вместе с остальными.

Отбежав немного, он оборачивается. Глаза у него осоловелые, будто он смотрит сон и этот сон ему очень нравится. Он проводит пальцем по горлу и со смехом несется дальше.

Я закрываю глаза и прислоняюсь к мусорному бачку. Потом открываю их снова, счищаю гравий с коленок, плюю на них. Крепко сжимаю по краям, чтобы не так щипало. А потом иду к школьному зданию. Мне грустно, потому что теперь не будет никаких клумб, ручейков и дубов. Но хуже всего то, что в понедельник Нил Льюис окунет меня головой в унитаз, и если я при этом умру, кто меня-то создаст заново?

Звонок смолк, на площадке пусто. Небо опускается ниже. Похоже, будет дождь. Потом невесть откуда налетает порыв ветра. Он поднимает мне волосы, раздувает пальто, тащит меня вперед. А вокруг, шурша, шелестя и подпрыгивая, летят фантики, бумажки, крышки и шнурок.

Как задержать дыхание

Меня зовут Джудит Макферсон. Мне десять лет. В понедельник произошло чудо. Ну, так я это буду называть. И сотворила его я. А все из-за того, что Нил Льюис пообещал окунуть меня головой в унитаз. Сотворила, потому что испугалась. А еще потому, что у меня есть вера.

А началось все в пятницу вечером. Мы с папой ели на кухне ягнятину с горькой зеленью. Ягнятина с горькой зеленью — это Необходимые Вещи. В нашей жизни полно Необходимых Вещей, потому что настали Последние Дни, но многие Необходимые Вещи делать нелегко, как вот, например, проповедовать. Но проповедовать необходимо, потому что скоро настанет Армагеддон, вот только люди не очень любят, когда им проповедуют, и, случается, кричат на нас.

Ягнятина — это символ младенцев, которых Господь погубил в Египте, а еще Христа, который умер, чтобы спасти человечество. Горькая зелень напоминала Сынам Израиля о горечи рабства и о том, как хорошо оказаться в Земле обетованной. Папа говорит, в ней много железа. Но мне больше нравятся ягнята в полях, а не на тарелке, а еще, когда я пытаюсь проглотить горькую зелень, у меня сжимается горло. В эту пятницу есть мне было даже труднее, чем обычно, и все из-за Нила Льюиса. Через некоторое время я сдалась и отложила вилку. Спросила:

— А умирать — это как?

Папа еще не снял рабочий комбинезон. В кухонном свете вокруг глаз его образовались дыры. Он спросил:

— Что?

— Умирать — это как?

— Это еще что за вопрос?

— Так, интересно.

Лицо его потемнело:

— Ешь давай.

Я наколола на вилку зелени и закрыла глаза. Хотела было зажать нос, но папа бы заметил. Посчитала, потом проглотила. Еще подождала и спросила:

— Сколько можно прожить, если голова у тебя под водой?

— Что?

— Сколько времени можно прожить под водой? — спросила я. — В смысле, наверное, если ты к этому привык, можно прожить дольше. А там тебя найдут. А вот если в первый раз? Если тебя кто-то держит и хочет, чтобы ты умер — совсем умер, — в смысле, если твою голову держат под водой?

Папа сказал:

— Что ты несешь?

Я опустила глаза.

— Сколько времени можно прожить под водой?

Он ответил:

— Понятия не имею.

Я проглотила остаток горькой зелени, не жуя, папа убрал тарелки и достал две Библии.

Библию мы читаем каждый день, а потом осмысляем прочитанное. Чтение и осмысление Библии — тоже Необходимые Вещи. Осмысление необходимо, потому что только так можно понять, что мы думаем о Господе. При этом пути Господни неисповедимы. Выходит, осмысляй хоть всю жизнь, все равно ничего не поймешь. Когда я пытаюсь осмыслять, мысли вечно перескакивают на другое — например, как сделать из вышивальных пялец бассейн с лесенкой для маленького мира в моей комнате, сколько грушевых карамелек можно купить на мои карманные деньги или сколько времени нам еще осталось осмыслять. Вот только потом мы всегда обсуждаем то, что осмыслили, так что сделать вид, что осмыслил, когда на деле не осмыслил, не получается.

За окном темнело. Я слышала, как в переулке за домом мальчишки гоняют на велосипедах. Они прыгали с горки, на ней каждый раз брякала железка. Я посмотрела на папу. По тому, как он свел брови, я поняла, что нужно слушать внимательно. По тому, как блестели его очки, я поняла, что перебивать нельзя. Я опустила глаза, набрала полную грудь воздуха и задержала.

— «И было ко мне слово Господне в девятом году, в десятом месяце, в десятый день месяца: сын человеческий! запиши себе имя этого дня, этого самого дня: в этот самый день царь Вавилонский подступит к Иерусалиму».

На двадцать пятой секунде комната задрожала, и воздух маленькими порциями вырвался наружу. Я переждала минутку и снова вдохнула.

Залаяла собака. Загремела крышка мусорного бачка. С часов на каминной полке капали секунды. На двадцать пятой секунде комната снова задрожала, и мне снова пришлось выдохнуть. Видимо, сделала я это очень резко, потому что папа поднял глаза и спросил:

— Что с тобой?

Я открыла глаза.

— Ничего.

— Ты следишь?

Я кивнула и открыла глаза еще шире. Папа посмотрел на меня из-под насупленных бровей и продолжил читать:

— «В нечистоте твоей такая мерзость, что, сколько Я ни чищу тебя, ты все нечист; от нечистоты твоей ты и впредь не очистишься, доколе ярости Моей Я не утолю над тобою».

Я переждала целых две минуты и снова вдохнула полную грудь воздуха.

И держала его. И держала.

И говорила: «Я сумею. Я не позволю себя утопить».

Я вцепилась в ручки кресла. Вдавила ноги в пол. Вжалась попой в сиденье. Досчитала до двадцать четвертой секунды, и тут папа сказал:

— Что ты делаешь?

— Осмысляю! — ответила я, и воздух с шумом вырвался наружу.

У папы на виске забилась вена.

— Ты очень красная.

— Просто тяжело, — ответила я.

— Это не игрушки.

— Я знаю.

— Ты следишь?

— Да!

Папа выдохнул через нос и стал читать дальше.

Я выждала целых три минуты. Потом снова вдохнула. Я заполнила себя воздухом до краев: живот, легкие, руки, ноги. Внутри стало больно. В голове застучало. Ноги задергались.

Я даже не заметила, что папа перестал читать. Я не видела, что он на меня смотрит, пока он не спросил:

— Что происходит?

— Я плохо себя чувствую.

Он отложил Библию.

— Послушай, пожалуйста. Я читаю не для твоего удовольствия. Я читаю не потому, что стану от этого здоровее. Я читаю, потому что только так можно тебя спасти. Сядь прямо, перестань дергаться и слушай внимательно!

— Хорошо, — сказала я.

Он выждал минуту и стал читать дальше:

— «Я Господь, Я говорю: это придет и Я сделаю; не отменю, и не пощажу, и не помилую. По путям твоим и по делам твоим будут судить тебя, говорит Господь Бог».

Я пыталась слушать внимательно, но перед глазами все время стоял унитаз, и слышала я одно — шипение воды в бачке, и чувствовала одно — как меня пихают головой вниз.

— «И сказал мне народ: не скажешь ли нам, какое для нас значение в том, что ты делаешь? И сказал я им: ко мне было слово Господне: скажи дому Израилеву: Джудит!»

Папа прямо так и прочитал, без остановки, не поднимая головы.

— Что? — Сердце бухнуло прямо в свитер.

— Дальше читай ты, пожалуйста.

— А-а.

Я посмотрела на страницу, но там ползали какие-то муравьи. Я подняла голову, щекам стало жарко. Опустила обратно, стало еще жарче.

Папа закрыл свою Библию. И сказал:

— Ступай в свою комнату!

— Я буду читать! — сказала я.

— Нет, судя по всему, у тебя есть дела поинтереснее.

— Я же слушала!

Папа сказал:

— Джудит.

Я встала.

В голове было жарко, как будто там происходило слишком много всего разом. И еще там гудело, будто кто-то встряхнул. Я подошла к двери. Взялась за ручку и сказала:

— А так нечестно.

Папа поднял голову:

— Что ты сказала?

— Ничего.

Глаза у него сверкнули:

— Надеюсь.

Умирать — это как?

У меня в комнате есть другой мир. Сделан он из вещей, которые больше никому не нужны, а еще он сделан из вещей, которые когда-то были мамиными, а потом достались мне, и я создавала его почти всю свою жизнь.

Мир тянется от второй половицы у двери до батареи отопления под окном. У стены, где темнее всего, находятся горы, и высокие утесы, и пещеры. С гор по холмам и пастбищам текут реки, за пастбищами стоят первые дома. А еще там есть долина, поля, город, а за городом — другие фермы, а еще там есть пляж, дорога к пляжу, сосновый лес, бухточка, причал и, наконец, у самой батареи, возле окна, начинается море, на нем несколько скал, и маяк, и лодки, а в нем — всякие звери морские. С потолка на коротких веревочках свисают планеты и звезды, на веревочках подлиннее — солнце и луна, а на самых длинных — облака и самолеты, а абажур — это воздушный шар.

Этот мир называется Краса Земель. В Книге Иезекииля сказано, что Бог обещал вывести израильтян из плена и привести в самую прекрасную землю на свете. Текущую молоком и медом. В землю, где есть всё, в чудесную землю, в рай. И земля эта так была не похожа на все остальные земли, что она сияла среди них как бриллиант и называлась «красой всех земель». Когда я закрываю дверь в мою комнату, стены схлопываются и появляются планеты, и радуга, и солнца. А пол вздымается, и у ног моих возникают поля, и дороги, и сотни крошечных человечков. Вытянув палец, я могу дотронуться до вершины горы; дунув, могу устроить волнение на море.

Я поднимаю голову и смотрю прямо на солнце. У себя в комнате я всегда счастлива. Но в тот вечер, в пятницу, я ничего этого не замечала.

Я закрыла дверь и прислонилась к ней. Подумала, не пойти ли назад к папе и не рассказать ли, почему я задерживала дыхание. Но если пойти, он спросит: «А ты сказала учителю?», а я отвечу: «Да, а мистер Дэвис мне на это сказал: „Никто никого не посмеет окунать в унитаз"», а папа скажет: «Ну, так и что еще?» Но я-то знала, что Нил меня окунет за милую душу. И еще я не понимала, почему папа никогда мне не верит.

Я села на пол. Из-под коленки вылезла вошь, пошевеливая усиками и перебирая лапками. Она была похожа на крошечного крокодила. Я смотрела, как она карабкается на песчаный бархан в Красе Земель, и гадала, найдет ли она когда-нибудь обратную дорогу. Мы в школе как-то ставили опыт со вшами. Мы построили из пластилина лабиринт и считали, сколько раз они свернут направо, сколько налево. Они почти всегда сворачивали налево. А все потому, что они не умеют думать. Я гадала, значит ли это, что когда-нибудь вошь все-таки выберется обратно или так и будет ходить кругами и в конце концов умрет, превратившись в комочек праха.

Тьма захлопнулась над долиной, будто книга в черном переплете. Она расползалась над кривоватыми улицами, над крышами, над антеннами, над проулками, над магазинами, мусорными бачками и уличными фонарями, над железной дорогой и высокими заводскими трубами. Скоро темнота потушит все фонари. Некоторое время они вроде как будут светить даже ярче, а потом исчезнут. Если смотреть в небо, там некоторое время еще видно их сияние. А потом — пустота. Я подумала: а может, смерть тоже выглядит вот так? На что она похожа — будто засыпаешь или будто просыпаешься? И времени тогда не будет? Или время будет всегда?

Может быть, то, что я считала настоящим, окажется на самом деле совсем ненастоящее, и наоборот. Не знаю почему, но я стала искать вошь. Вдруг стало очень важно ее обнаружить, но никак не удавалось, хотя ведь лишь несколько секунд назад она была здесь, и в комнате стало не хватать воздуха, будто кто-то чиркнул спичкой и сжег весь кислород.

Я прислонилась к стене, сердце застучало. Что-то подступало, разрасталось, будто туча у самого горизонта. Туча надвинулась. Заполнила мне рот и глаза, и вдруг раздался рев, и все стало происходить очень быстро и сразу, а потом оказалось, что я сижу у стены, из-под волос у меня ползут струйки пота, и мне как-то странно, так странно еще не было никогда в жизни.

И если бы меня спросили, как я себя чувствую, я бы сказала: как коробка, которую вывернули наизнанку. И коробка сама удивилась, какая она пустая внутри.

Почему я долго не проживу

Мне не суждено долго прожить в этом мире. Не потому, что я больна или кто-то меня убьет (хотя с Нила Льюиса станется). А потому, что скоро Бог пошлет нам Армагеддон.

А когда настанет Армагеддон, камни расколются, здания попадают, дороги вспучатся. Море всколыхнется, и сделаются гром и молния, и землетрясения, и по улицам будут кататься огненные шары. Солнце затмится, и луна не станет давать света. Деревья вырвет с корнем, горы попадают, дома осядут на землю. Звезды низвергнутся вниз, небеса сомкнутся, планеты полетят кувырком. Звезды посыплются вниз, а небо расколется с тем же звуком, что и тарелка, и наполнится воздух обломками, а в конце не останется ничего, кроме груды мусора.

Мы-то знаем, что Армагеддон близок, а близок он потому, что все мы живем в Вертепе, и папа говорит, что Праведному уже и ступить некуда, иногда в самом буквальном смысле. А еще мы знаем, что конец близок потому, что вокруг войны, землетрясения и голод и люди лишились «любви к ближнему», а потому привязывают к поясу взрывчатку, или бросаются на кого-то с ножом, потому что у того красивые часы, или отрубают друг другу головы и снимают это на видео. Есть на свете Овцы (братья вроде нас) и Козлища (неверующие) и Заблудшие Овцы (братья, которые были Отлучены от общины или сами Отложились). Есть Плевелы (те, кто прикидывается братьями), Лжепророки (вожди других религиозных культов), Дикие Звери (все мировые религии), Саранча (мы, с нашим разящим посланием), Разгул Безнравственности (секс) и знаки, начертанные на солнце, луне и звездах (что они означают, пока неизвестно).

Только в настоящей Красе Земель не будет неверующих, не будет войн, голода и страданий. Там не будет загрязненного воздуха, никаких городов и заводов. Там будут только поля, и все умершие воскреснут, а живущие никогда не умрут, и болезней не будет тоже, потому что Господь утрет каждую слезинку с наших глаз. Мы это знаем, потому что Бог нам это обещал.

Папа говорит, что рано или поздно кто-нибудь все равно подорвет земной шар, или деньги превратятся в ничто, или нас доконает какой-нибудь вирус, или дыра в озоновом слое размером с Гренландию станет размером с Австралию. Поэтому хорошо, что Армагеддон близок и от старого мира скоро ничего не останется.

Я тоже думаю, что это хорошо, потому что белым медведям нечего есть, а деревья чахнут, а если закопать в землю полиэтиленовый пакет, он там будет лежать вечно, и хватит уже с земли полиэтиленовых пакетов. А еще в новом мире я увижу маму.

Сдвинуть горы

Утром в субботу я проснулась в середине сна, в котором я плавала в огромном унитазе, а Нил Льюис вытягивал меня оттуда, как рыбу на удочке. Всплывая из воды, я и проснулась. На часах у кровати было 9:48. Через сорок семь часов и двенадцать минут я, скорее всего, умру.

Я весь день училась задерживать дыхание и дошла до двадцати восьми секунд. Вечером у меня разболелся живот, пришлось принять гевискон и есть сухарики. В воскресенье я опять проснулась оттого, что всплывала из-под воды, одежда прилипла к коже, а живот болел еще сил…