Сценарий

Arno Strobel

Das Skript

Перевод: Иван Висыч

Арно Штробель

Сценарий

(2012)

Оглавление

Пролог.

Глава 01.

Глава 02.

Глава 03.

Глава 04.

Глава 05.

Глава 06.

Глава 07.

Глава 08.

Глава 09.

Глава 10.

Глава 11.

Глава 12.

Глава 13.

Глава 14.

Глава 15.

Глава 16.

Глава 17.

Глава 18.

Глава 19.

Глава 20.

Глава 21.

Глава 22.

Глава 23.

Глава 24.

Глава 25.

Глава 26.

Глава 27.

Глава 28.

Глава 29.

Глава 30.

Глава 31.

Глава 32.

Глава 33.

Глава 34.

Глава 35.

Глава 36.

Глава 37.

Глава 38.

Глава 39.

Пролог.

Она была обнажена и жутко мёрзла.

Тело сотрясалось в судорожных попытках стряхнуть холод — тот особый, влажный холод, что не нападает, а обволакивает, прилипая к коже, словно тонкая ледяная плёнка. Дыхание ударялось о стену прямо перед ней и возвращалось обратно в лицо — тёплое, насыщенное запахом плесени и гнили. Через короткие промежутки из её горла вырывались жалобные, почти детские всхлипы. Она испытывала страх. Такой силы, что разум едва мог его вместить, едва удерживал на краю распада.

Вокруг царила абсолютная тьма.

В этой беспросветной черноте ей потребовалось немало времени, чтобы понять, в каком положении находится её тело. Она стоит — вертикально, прижатая спиной к стене. Стоило чуть опустить голову, чтобы унять боль в затёкшей шее, — лоб тотчас касался холодного камня. Руки были туго стянуты верёвками за запястьями и вздёрнуты вверх, образуя букву V. Что-то, проходившее поперёк поясницы, прижимало её бёдра к шершавой поверхности. Каждое движение, даже самое ничтожное, отзывалось болью. Бёдра и икры горели огнём. А тонкая петля, плотно охватывавшая шею, — она почти не сомневалась — была сделана из проволоки: затягивалась мгновенно, стоило лишь шевельнуть верхней частью туловища.

Мысли снова и снова — уже в сотый раз за эти бесконечные часы — складывались в одно-единственное слово.

Мама.

Она не могла припомнить ни одного дня, ни одного часа в своей жизни, когда бы так отчаянно хотела оказаться в материнских объятиях. Даже в детстве — никогда.

Когда позади открылась дверь, когда черноту прорезал мерцающий желтоватый свет и она кожей ощутила присутствие другого человека — она закричала.

Шаги медленно приближались. Хриплое, тяжёлое дыхание коснулось затылка и замерло там. Долго. Невыносимо долго.

— Пожалуйста… — взмолилась она. — Пожалуйста, не делайте мне больно. Я… я сделаю всё, что вы хотите. Я…

Голос утонул в слезах.

— Пожалуйста…

Ответа не последовало. Но хриплое дыхание немного отдалилось — и тотчас справа послышался сухой скрежет, и петля на шее затянулась ещё сильнее. Спина выгнулась дугой, из горла вырвался булькающий стон. Теперь она не могла пошевелиться ни на сантиметр, не рискуя задушить себя.

— Пожалуйста… — простонала она и заплакала — горько, беспомощно, почти теряя рассудок от ужаса.

Что-то тонкое и холодное медленно провело по её лопатке. Слева направо — и обратно. Она замерла, не дыша, подчинённая лишь оглушительному стуку собственного сердца.

А потом боль взорвалась.

Глава 01.

Апрель.

С дымящейся чашкой кофе в руке Нина вышла на маленький балкон и зажмурилась — утреннее солнце уже поднялось над коньком противоположного дома и било прямо в лицо.

После долгих зимних месяцев она так истосковалась по теплу, что невольно выдохнула с тихим удовольствием, подставив кожу первым робким лучам.

Какое идеальное начало дня.

Через три четверти часа Керстин заедет за ней, чтобы отправиться на шопинг в «Европа-Пассаж». А ближе к вечеру — к Дирку, помогать с подготовкой к вечеринке. Три дня назад ему исполнилось двадцать пять — почти ровно на два года больше, чем ей.

Нина отхлебнула кофе и задумалась: можно ли в субботу, в четверть девятого, позвонить Дирку и пожелать доброго утра? В дни, когда ему не нужно было в университет, он мог преспокойно валяться в постели до обеда. А иногда, когда она оставалась у него ночевать, затаскивал её обратно на матрас — стоило лишь попытаться встать. Нина улыбнулась. Несколько лекций она уже пропустила из-за этой его привычки.

День слишком прекрасен, чтобы проспать половину.

Она вернулась в комнату. Трубка лежала на белом журнальном столике из «Икеа». Нина набрала номер, легла на двухместный диван, поджав ноги, и принялась терпеливо слушать монотонные гудки — воображая, как Дирк зарывается лицом в подушку, лишь бы не просыпаться. Тем сильнее она удивилась, когда он ответил бодрым и совершенно не сонным голосом:

— Дирк Шефер.

— Доброе утро, — сказала она, улыбаясь. — Ты звучишь удивительно бодро для такого часа. Может, мне стоит почаще оставлять тебя спать одного?

— Ни за что. Я просто рано встал — всё равно всю ночь не спал.

— Из-за сегодняшней вечеринки?

— Из-за одиночества, ты — моё самое любимое существо на свете.

Нина ухмыльнулась.

— Да ладно тебе. Признайся: ты же втайне радуешься, когда можешь поваляться в кровати, смотреть телевизор и лопать чипсы.

— Никогда. Кстати, разве ты не собиралась сегодня вместе со своей странной подружкой Керстин опустошить все обувные магазины Гамбурга?

Дирк и Керстин друг друга недолюбливали. Он считал её заносчивой; она его — хвастуном, кичащимся деньгами отца, а он в ответ воспринимал это как зависть. Нина давно научилась держаться посередине и не реагировать на их взаимные подколы — тем более что понимала: всё это лишь ширма.

Настоящей причиной взаимной неприязни была короткая связь, случившаяся между ними около двух лет назад и закончившаяся громким скандалом уже через несколько недель.

— Да, она должна за мной зае… — Её прервал звонок в дверь. В такое время к ней мог явиться только один человек. — Подожди секунду, наверное, почтальон.

Нина спустила ноги с дивана, пересекла прихожую и распахнула дверь. Но вместо почти всегда приветливо улыбающегося Дитмара Фукса перед ней стоял молодой человек в коричневой рубашке и таких же карго-брюках. С совершенно непроницаемым лицом он протянул ей посылку. На нагрудном кармане красовался логотип UPS.

То, что Нина встречает его босиком, в сине-белой полосатой ночной сорочке, курьера, судя по всему, нисколько не удивило.

— Доброе утро. Посылка для вас, — произнёс он всё с тем же каменным выражением.

Нина положила трубку на пол рядом с собой и взяла посылку. По размеру — как бандероль с книгой, плотно замотанная коричневым упаковочным скотчем. Отправитель на наклейке в левом верхнем углу был частным лицом:

Петер Доршер Зельбургринг, 17 22111 Гамбург

Ни имя, ни адрес ей ни о чём не говорили. Зажав посылку коленями, она взяла пластиковый стилус, болтавшийся сбоку на устройстве, которое протянул курьер, и нацарапала подпись на экране как смогла.

Возвращаясь в гостиную, она уже снова держала трубку у уха.

— Всё, я здесь. Это был курьер — скорее всего, какая-то книга, которую я заказала онла…

— Ты должна тратить время не на чтение, а на меня, — перебил её Дирк с притворным нытьём.

— Всему своё время, милый. Ты точно не останешься обделённым. Я сейчас иду собираться, иначе так и буду стоять в ночнушке, когда приедет Керстин.

— Погоди… ты что, только что открыла дверь этому парню в ночной рубашке? У тебя совсем нет стыда, женщина?

— Дурак ты, — рассмеялась она. — Всё, кладу трубку. Пока, до встречи.

— Ладно, до вечера. Но чтоб больше такого не было — а то придётся настаивать, чтобы ты переехала ко мне. Тогда я смогу контролировать каждый твой шаг.

Нина покачала головой и завершила разговор.

Это была шутка — но всего несколько недель назад Дирк уже совершенно серьёзно спрашивал, не хочет ли она переехать. Места хватало с лихвой: отец купил ему к началу учёбы просторную и, по всей видимости, безумно дорогую мезонетную квартиру на Хохаллее в Харвестехуде, неподалёку от университетской клиники Гамбург-Эппендорф, где Дирк учился на врача. Старший Шефер владел компанией по производству пластиковых деталей для автопрома, и деньги в этой семье, судя по всему, никогда не были проблемой.

Она любила его. И в глубине души ничего так не хотела, как жить вместе. Но после каких-то полугода отношений казалось слишком рано — слишком рано отказываться от собственной квартиры, а значит, и от возможности отступления на крайний случай. Может быть, если через пару месяцев он спросит ещё раз…

Нина зашла в ванную, выдавила пасту на головку электрической щётки и посмотрела на себя в зеркало, пока щетинки делали своё дело. Светлые волосы — всё ещё растрёпанные — рассыпались по плечам и спине. В сочетании с голубыми глазами и россыпью веснушек на носу и щеках этот облик не раз вводил однокурсников в заблуждение. Но, как правило, лишь один раз.

Она наклонилась ближе к зеркалу, машинально потёрла нос — тот за зиму совсем облез — и подумала о Дирке, который так любил целовать именно это место.

Выключив щётку и прополоскав рот, она вернулась в гостиную. Посылка лежала рядом с уже остывшей чашкой кофе. Нина взяла и то и другое, прошла на кухню, поставила чашку в раковину, достала из ящика нож и разрезала многослойный скотч. Откинув картонную крышку, она обнаружила внутри нечто, завёрнутое в коричневую упаковочную бумагу. По размеру — карманная книга, но неожиданно лёгкое. Нина торопливо сорвала бумагу.

На свет появился подрамник с натянутым на него куском материи — такие бывают у не загрунтованных холстов. Только вместо изображения на нём от руки, печатными буквами, было выведено несколько слов:

ЧИТАТЕЛЬ. Криминальный роман. Анонимус.

Что это вообще значит?

Нина отложила бумагу и принялась рассматривать странный материал — необычайно бледный, с неровной, будто пористой структурой. Кожа животного? Может, свиная? Что-то редкое, египетское — пергамент? Нет, это же нелепость.

В правом верхнем углу темнело овальное пятно — выпуклое, сантиметр в диаметре, не больше. Она наклонила подрамник, поднесла поближе к свету. И тут заметила, что с обратной стороны свисают какие-то клочья. Перевернув, она увидела рядом со скобами, которыми материал был прикреплён к рамке, неровные, бахромчатые края с маленькими тёмно-красными комочками — и её осенило.

Пока ещё смутно. С отчаянной надеждой, что она ошибается, должна ошибаться. Но уже достаточно ясно, чтобы волна ужаса — холодная, как далёкий гром — прокатилась где-то в глубине груди.

Осторожно, самыми кончиками пальцев, Нина перевернула подрамник обратно. И когда снова посмотрела на тёмное пятно — догадка в долю секунды обратилась в уверенность. Она вскрикнула, швырнула вещь на столешницу и зажала рот дрожащими руками.

Это тёмное пятно вполне могло оказаться слегка вытянутым пигментным пятном.

А материал, который кто-то использовал вместо холста для своего «титульного листа» и по краям которого всё ещё висели крошечные кусочки плоти, — это действительно была кожа.

И не животного.

Глава 02.

— Добрый день. Нина Хартман?

— Да.

— Вы звонили нам по поводу посылки… — Полицейский в форме бросил взгляд на листок, нахмурился, покосился на коллегу. — …Подрамник, обтянутый каким-то материалом. Возможно, кожей. И с надписью?

Нина кивнула — и вдруг почувствовала себя глупо.

Теперь, когда перед ней стояли двое настоящих полицейских, вся ситуация казалась совершенно безумной, почти нереальной. Наверное, она насмотрелась слишком много кровавых триллеров вместе с Дирком. Послание на человеческой коже? Посреди Гамбурга? Присланное студентке? Да она с ума сошла. Зачем вообще послушалась Дирка и позволила уговорить себя вызвать полицию? А вдруг это окажется глупой шуткой? Может, даже его собственной? Хотя нет — у него, конечно, бывают самые дикие идеи, но до такого он бы не опустился. По крайней мере, ей очень хотелось так думать.

— Можно взглянуть, фрау Хартман?

— Да, конечно, проходите.

Нина повернулась и повела их в маленькую светлую кухню, где странный подрамник всё ещё лежал на столешнице рядом с плитой — брошенный так, что надпись смотрела вниз.

Старший из полицейских наклонил голову, прочёл слова, потом достал из кармана шариковую ручку, осторожно поддел ею край подрамника и слегка приподнял.

— Вы прикасались к этому предмету?

— Да, конечно — я же его распаковывала.

— Понятно. Я имею в виду другое: надеюсь, вы не хватались за него без разбору? Могли стереть все следы, если они там были.

— Нет… когда я… когда я поняла, что это такое, — просто положила его сюда и больше не трогала. Если это действительно… Боже…

Полицейский, пригнувшись, осмотрел обратную сторону, затем выпрямился и развернул подрамник надписью к себе.

— Похоже, что-то вроде начала истории. Первая страница романа или типа того. Безумие… Снизу выглядит странно. Посмотри-ка, — бросил он напарнику, а потом, обернувшись к Нине: — Как всё это было упаковано? Вот в этом?

Он указал на картонную коробку со смятой бумагой внутри. Нина кивнула.

— Петер Доршер. Знаете кого-нибудь с таким именем?

— Нет.

— Хм… — Он ещё раз взглянул на крышку. — Зельбургринг… Никогда не слышал. Может, улица вам знакома?

Нина снова покачала головой.

Второй полицейский закончил осмотр и выпрямился.

— Принести пакет?

— Да, пусть эксперты посмотрят.

— Что вы думаете, что это может быть? — осторожно спросила Нина. — Я имею в виду… этот материал.

— Не знаю, фрау Хартман. Но вы правы — выглядит действительно странно. Особенно с обратной стороны, по краям. Кажется, ещё довольно… свежее. Может, свиная кожа. А у вас нет предположений, кто мог вам это прислать?

— Нет.

— Может, среди знакомых есть кто-то, кто пишет криминальные романы или что-то в этом роде?

— Насколько я знаю — нет. Да и если бы был… зачем присылать мне такое? Натянутое на подрамник? Я имею в виду…

— Мы чего только не видим. Может, рекламная акция? Герилья-маркетинг, как это теперь называют. Что-нибудь эдакое: криминальный текст на свиной коже — это уж точно запомнится.

Напарник вернулся с большим бумажным пакетом и несколькими латексными перчатками. Положив пакет на столешницу, он натянул перчатки, осторожно взял подрамник за внешние края — большим и указательным пальцами, — пока второй полицейский держал пакет открытым. Нина удивлённо наблюдала.

— Я всегда думала, что для этого используют пластиковые пакеты…

— Это байки из вечерних сериалов, — усмехнулся полицейский, аккуратно опуская подрамник в бумажное нутро пакета. — В пластиковом, да ещё герметично запечатанном, отпечатки быстро испортятся.

— Когда вы узнаете, что это?

— Сегодня суббота. Лаборатории по выходным, как правило, не работают. Мы отвезём это в управление, в отдел круглосуточного дежурства по тяжким преступлениям. Там решат — вызывать ли дежурных экспертов или оставить до понедельника. Как только появятся результаты — вас уведомят. — Он убрал пакет под мышку и добавил чуть мягче: — Но я почти уверен, что всё окажется безобидным. Обычно так и бывает.

ГЛАВА 03.

Стефан Эрдманн нашёл Андреа Маттиссен в лучах низкого апрельского солнца — она стояла на коленях перед клумбой, когда он вошёл в её маленький сад. Опираясь левой рукой на песчаный участок между двумя кустами, она сильно наклонилась вперёд и правой рукой в перчатке методично обрывала увядшие листья.

Эрдманн прошёл через передний двор, поскольку на звонок никто не отреагировал. Она ещё не заметила его, когда он остановился прямо за её спиной и произнёс:

— Какое необыкновенное зрелище.

Маттиссен вздрогнула и едва не рухнула лицом в кусты — лишь в последний момент успела упереться свободной рукой. Снизу вверх она метнула на него разъярённый взгляд.

— Господин Эрдманн! Что это значит? Вы с ума сошли — подкрадываться вот так?

— Госпожа старший комиссар на четвереньках… — Он протянул ей руку. — Разрешите помочь?

Маттиссен проигнорировала протянутую руку. Одним движением — куда более лёгким, чем можно было ожидать от женщины за сорок, — она выпрямилась и посмотрела на нового напарника с боевым блеском в глазах.

— Если вы считаете себя остроумным — напрасно. Что вам здесь нужно и с какой стати вы лезете в мою личную жизнь?

Эрдманн молча наблюдал, как она сняла резинку для волос, убрала несколько тёмных прядей с лица и снова собрала длинные волосы в хвост. Лишь после этого ответил:

— Дежурный по полиции пытался до вас дозвониться, а поскольку вы не брали трубку — позвонил мне. Я сказал ему: никаких проблем, я, разумеется, всегда готов к службе. — Он выдержал короткую паузу, с удовольствием наблюдая за ошеломлённым выражением на её лице. — Ваша машина стоит у дома. Вы не открывали. Вот я и подумал: загляну-ка в сад. И что же — нахожу вас на коленях.

На лбу Маттиссен залегли глубокие складки, и на мгновение показалось, что она вот-вот бросится на него. Но она вдруг замерла, поспешно потянулась назад к поясу джинсов — туда, где в маленьком кожаном футляре жил мобильный телефон. Вытащила его, взглянула на экран, несколько раз нажала на кнопку и с усталым вздохом опустила руку. Чувство вины было написано у неё на лице.

— Разряжен.

Он видел Маттиссен уже не раз — здоровался мельком в коридорах, — однако по-настоящему они начали работать вместе лишь три дня назад: в Особой следственной группе «Хайке» (BAO Heike), созданной после исчезновения Хайке Кленкамп.

Двадцатиоднолетняя дочь издателя «Гамбургской общей ежедневной газеты» не вернулась домой во вторник вечером после посещения паба. В среду утром Дитер Кленкамп позвонил своему другу — начальнику гамбургской полиции. Тот на всякий случай проинформировал руководителя 4-го отдела земельного уголовного розыска (LKA 4), криминального советника Яна Эккеса, хотя на столь раннем этапе прямой необходимости в действиях ещё не видел: никаких признаков преступления не было.

В подавляющем большинстве случаев молодые люди от пятнадцати до двадцати пяти лет через сутки весело объявлялись вновь — переночевав у друзей или досидев до утра на вечеринке, — и сами удивлялись панике, которую успевали поднять вокруг себя. Но здесь имелась подруга, которая провожала Хайке до дома и рассталась с ней всего в нескольких сотнях метров от особняка семьи Кленкамп. Она рассказала отцу Хайке, что его дочь была очень уставшей и хотела сразу лечь спать.

То, что пропавшая девушка — дочь издателя второй по величине гамбургской ежедневной газеты и личного друга начальника полиции Раймана, — придавало делу особую остроту. А когда в начале среды после обеда женщина, жившая всего в двухстах метрах по той же улице, позвонила в дверь городской виллы Кленкампов и передала домработнице сумочку Хайке — с кошельком, водительскими правами и удостоверением личности, найденными в живой изгороди перед её домом, — уже через несколько часов была создана BAO Heike под руководством первого старшего комиссара Георга Штормана.

В группу, помимо ещё шести сотрудников, вошли старший комиссар Андреа Маттиссен в качестве заместителя Штормана — и он, Стефан Эрдманн.

Трёх дней оказалось вполне достаточно, чтобы он окончательно убедился: Андреа Маттиссен, пожалуй, самая педантичная полицейская, какую ему доводилось встречать. Лишённая чувства юмора, судя по всему, не пьющая вовсе — если она не зарывалась в служебные инструкции и не наставляла коллег-мужчин, как им следует себя вести, то бегала по лесу или методично поглощала какую-нибудь здоровую еду. Она действовала ему на нервы — тем более что была выше по званию и давала это почувствовать при любом удобном случае.

То, что дежурный по полиции не смог до неё дозвониться лишь потому, что идеальная госпожа старший комиссар забыла зарядить телефон, — это ему почти доставило удовольствие.

— Со мной такого ещё никогда не случалось, — сказала она. — Позор. В чём дело? Хайке Кленкамп?

— Да. Нам нужно ехать в управление. Шторман уже там. Дежурный сказал — появилось что-то странное, похоже на зацепку. Больше я ничего не знаю.

— Я буду готова через две минуты, только переоденусь. — Она оставила его стоять и через террасную дверь исчезла в доме.

Эрдманн попробовал заглянуть через большое окно внутрь. Ему очень хотелось понять, как живёт эта женщина. Но солнце отражалось в стекле, и ничего не было видно. Да и стоял он слишком далеко. Скорее всего, её гостиная обставлена в стиле бидермейер — это бы ей подошло.

Он оглядел маленький сад — ещё по-зимнему голый, но ухоженный, — провёл взглядом по задней стене белого одноэтажного дома и двинулся к террасе с огромным окном. Может, всё-таки удастся заглянуть…

Не удалось. Не успел он дойти до края бежевых террасных плит, как Маттиссен уже снова стояла в дверях. Теперь на ней были чёрные джинсы и облегающий бежевый пуловер с вырезом-мысом; на руке висела коричневая кожаная куртка. Эрдманн против воли отметил, что одежда подчёркивает её спортивную фигуру и выглядит вполне прилично.

— Вы всё ещё здесь торчите, — сказала она и покачала головой, словно не верила собственным глазам. — Думаете, я оставлю террасную дверь открытой? Идите к парадному входу, я выйду через него. — И уже поворачиваясь, добавила: — Иногда даже старшему комиссару позволительно немного думать.

Эрдманн почувствовал, как в нём поднимается злость, и поймал себя на вопросе: а только ли её реплика тому виной? Он вышел из сада по узкой дорожке вдоль дома и оказался у парадного одновременно с ней. Маттиссен решительно направилась к серебристому «Гольфу» из служебного автопарка LKA — на нём она ездила всё то время, пока они работали вместе.

— Идёмте, поедем на моей. — Она кивнула в сторону обочины, где стоял чёрный «Пассат» Эрдманна. — Свою можете оставить здесь, я потом вас сюда же и привезу.

Эрдманн направился к водительской двери «Гольфа», но прежде чем он успел её открыть, Маттиссен уже устроилась на пассажирском сиденье.

Вот тебе и «потом привезу» — госпожа старший комиссар желает, чтобы я возил её в её же машине, — мелькнуло у него, хотя он сознательно обходил стороной тот факт, что по негласным правилам младший по званию за рулём сидит чаще. Пока он регулировал положение сиденья, до него с холодной отчётливостью дошло: он просто хочет злиться на Маттиссен.

— Ещё одно слово о нашем сотрудничестве, господин Эрдманн, — произнесла она ровно, когда он выехал с её подъездной дорожки на улицу.

Ага, вот оно. Он бросил быстрый взгляд в её сторону, стараясь придать лицу выражение невинного любопытства.

— Мне ясно, что я вам особенно не нравлюсь, и могу вас уверить — мне это совершенно безразлично. Я не рвалась в эту BAO, но наверху так решили. И то, что мы будем работать вместе, — тоже. Причём над делом, где в худшем случае речь идёт о человеческой жизни. Здесь нет места для игр в статус и тому подобного. Возможно, вы полагаете, что достаточно ходить в дорогих брендовых вещах, чтобы выглядеть как начальник. Это не так. — В подтверждение она демонстративно скользнула взглядом по его дизайнерским джинсам, светло-серому фирменному поло и дорогому антрацитовому пиджаку. — У меня больше опыта и выше звание, и я была бы вам очень признательна, если бы вы раз и навсегда это приняли — и хотя бы в моём присутствии воздерживались от колких замечаний и мелких выпадов. Рассматривайте это как серьёзную просьбу. На этот раз.

Эрдманн притормозил на перекрёстке и снова посмотрел на коллегу.

В первый момент ему хотелось сказать ей всё, что он думает — о ней, о её «опыте», о том, куда она может засунуть свои служебные инструкции вместе с самодовольством. И что его привычка следить за внешним видом не имеет ровно никакого отношения к профессиональной квалификации.

Но в ту же секунду он осознал: она вполне может создать ему серьёзные проблемы — нравится ему это или нет. И что, если не считать выпада насчёт одежды, всё сказанное ею было правдой. Они работают вместе, и важно не то, приятны ли они друг другу, а то, смогут ли найти девушку — и уберечь её от худшего, если её действительно похитили.

Хотя он так и не понял, почему над ним поставили именно Маттиссен. В свои тридцать восемь он был всего на четыре года моложе и имел достаточно опыта, чтобы…

— Итак, господин Эрдманн, каков ваш ответ? — прервала она его мысли, глядя прямо перед собой.

Он слегка наклонил голову и поджал губы — будто взвешивает предложение, от которого волен отказаться.

Наконец кивнул.

— Хорошо. Сосредоточимся на деле.

Убедившись, что дорога свободна, он тронулся. На душе было вполне сносно.

Но её правоты он так и не признал.

I.

Несколькими днями ранее.

Когда она пришла в сознание, спина горела огнём.

Словно открытие глаз запустило какой-то безумный механизм: пульс мгновенно разнёс невыносимую боль — от точки под левой лопаткой по всей спине, в причудливом, издевательском ритме — а затем с нечеловеческой жестокостью погнал её через всё тело.

Она лежала на животе, на узкой скамье — настолько узкой, что руки свисали по обе стороны. Где-то внизу они были связаны. Ноги тоже почти не двигались: что-то удерживало её за лодыжки.

Она не знала, сколько уже так лежит. Не имела представления, сколько раз сознание уходило в милосердную тьму, чтобы потом снова выбросить её в этот мир боли, холода и сводящего с ума страха.

Время утратило всякий смысл. Она хотела кричать — нет, она должна была кричать, — но из горла просочился лишь хрип, похожий на увядший лист, раскрошившийся между её растрескавшимися губами.

И снова на неё обрушилась паника — столь чудовищная, что породить её не мог бы ни один здравый рассудок. Горло сдавило, дышать становилось всё труднее, почти невозможно…

Она с хриплым стоном вскинула голову — так высоко, как только могла. Всё тело выгнулось в судороге, в которой слились воедино панический голод по воздуху и взрыв боли.

Пока откуда-то из последнего, ещё не разрушенного уголка сознания не донёсся голос, сказавший ей, что нужно успокоиться. Потому что это страх — именно страх — перехватывал дыхание.

Она замерла. Почувствовала, что дышать стало чуть легче, и медленно — очень медленно, потому что каждое движение обходилось адской ценой, — опустила голову.

Когда щека снова легла на твёрдую поверхность, она тихо заскулила, глядя в темноту. Думать словами она уже не могла — разум сам собой начал выдавать образы. Её мамы. Мамы.

Скулёж перешёл в плач — от отчаяния, от боли, от невозможности понять, как это вообще случилось с ней.

Скрип двери заставил её мгновенно умолкнуть.

Она окаменела.

Взгляд упёрся в щербатую кирпичную стену рядом — тусклый свет выхватил её из мрака, и теперь стена заполняла всё поле зрения.

Она прислушивалась в панике, пытаясь уловить за спиной, в той части своей тюрьмы, которую не могла видеть, звук шагов. Но слышала лишь учащающийся ритм собственного дыхания.

Она задержала воздух — и услышала, как сердце бьётся изнутри прямо в барабанные перепонки.

Она цеплялась за безумную надежду, что это чудовище пришло лишь взглянуть на неё. Что оно не причинит ей больше боли.

Только не новая боль. Пожалуйста, только не новая боль.

Куда делась мама?

Ведь только что она была здесь, она…

Сопение.

Вот оно — снова.

Прямо над ней.

ГЛАВА 04.

На дорогу до управления на площади Бруно-Георгес-Плац у них ушло чуть меньше двадцати минут, и большую часть пути они проделали молча. Эрдманн припарковал машину на стоянке рядом с главным входом, поправил внутреннее зеркало так, чтобы видеть собственное отражение, быстро проверил короткие чёрные волосы и оскалился. Он ненавидел, когда между зубами застревал хотя бы крошечный кусочек еды, и проверял это по нескольку раз в день — въевшаяся привычка, от которой он давно перестал пытаться избавиться. Затем вышел из машины и протянул ключи Маттиссен: в конце концов, именно она расписалась за «Гольф».

Шторман сидел вместе с дежурным по управлению полиции, старшим комиссаром Дитмаром Тевисом, за большим столом в оперативном зале BAO Heike, когда они вошли. Оба мужчины подняли глаза от нескольких фотографий, разложенных между ними.

Рядом с худощавым, подтянутым Тевисом руководитель группы выглядел скорее как степенный чиновник средней руки. Георг Шторман не был толстым — разве что немного полноватым; Эрдманн оценивал его примерно в девяносто — девяносто пять килограммов при росте в метр восемьдесят пять, — но всё в нём казалось вялым и нетренированным. Это впечатление усиливала бледная кожа и тёмный венчик волос, обрамлявший идеально круглую лысину. Он выглядел старше своих сорока восьми лет, и движения у него были такие же неторопливые, как и весь облик.

Только светло-серые глаза совершенно не вписывались в эту картину: острые, предельно сосредоточенные, они, казалось, фиксировали и тут же анализировали всё и всех вокруг. Каждый раз, когда Шторман смотрел на него, Эрдманна пробирало неприятное чувство — будто тот заглядывает ему прямо в голову. Или по крайней мере пытается.

— Добрый день, — произнёс старший комиссар Шторман и перевёл взгляд на Маттиссен. — Что случилось? Почему дежурный не смог до вас дозвониться?

— Аккумулятор телефона разрядился. Извините. — Щёки у неё слегка порозовели.

Шторман кивнул — медленно, с расстановкой.

— Аккумулятор. Понятно. — Он сделал паузу. — Конечно, это крайне неудачно, когда заместитель руководителя BAO ведёт активное расследование, находится дома и при этом совершенно недоступна. И вдвойне неудачно, когда именно на ней лежит вся ответственность за внешнюю работу группы — потому что руководитель занимается организацией и внутренней службой, и без того дел по горло, уж поверьте.

— Но я была дома. Весь день.

— Я тоже пытался дозвониться вам по стационарному, фрау Маттиссен, — вмешался Тевис.

— С начала второй половины дня я работала в саду. Видимо, просто не услышала.

— Ну что ж, в конечном итоге именно старший комиссар Эрдманн позаботился о том, чтобы вы сейчас оказались здесь. — Не дав Маттиссен возразить, Шторман указал на стулья напротив. — Присаживайтесь, пожалуйста. Похоже, в деле наметилось движение.

Он подвинул фотографии через стол.

— Взгляните-ка на это.

Эрдманн подтянул один из снимков к себе и чуть наклонился вперёд — потолочная лампа давала такой блик на глянцевой поверхности, что изображение почти терялось. Что это вообще такое? Криминальный роман? Какой-то Анонимус? Он не понимал, какое отношение это имеет к исчезновению Хайке Кленкамп.

Покосился на Андреа Маттиссен. На её фотографии была обратная сторона подрамника: края натянутого материала крепились к дереву металлическими скобами и выглядели странно. Первое слово, которое пришло ему в голову, — «не аппетитно».

— Если вы спрашиваете себя, какое отношение это имеет к дочери Кленкампа, — произнёс Шторман, — посмотрите на крупный план правого верхнего угла.

Маттиссен вытащила нужный снимок из стопки и положила так, чтобы Эрдманн тоже мог видеть. Он мысленно исправил «не аппетитно» на «отвратительно», когда разглядел тёмные комочки, свисавшие в нескольких местах по краю материала, — а материал этот почти наверняка был ещё довольно свежей шкурой животного.

— Это печать? Или татуировка? — негромко спросила Маттиссен, и Эрдманн проследил за её взглядом: на завёрнутом и прихваченном скобами крае виднелось что-то красное. Действительно похоже на фрагмент татуировки — хотя разобрать, что именно изображено, было невозможно.

— Думаю, да, — подтвердил Шторман и выдержал секунду. — И?

Эрдманн наблюдал, как Маттиссен поднесла снимок почти вплотную к глазам.

— Господи… это может быть… роза?

Шторман кивнул.

— Мы считаем это возможным. Коллега Тевис уже вызвал дежурного биолога — тот положил образец на стол в лаборатории. Кроме того, мы подключили эксперта по почерку.

Только слово «роза» наконец всколыхнуло в памяти Эрдманна описание, которое Дитер Кленкамп дал своей дочери. Татуировка на левой лопатке. Красная роза.

— Чёрт, — выдохнул он, не отрывая взгляда от фотографии. — Какого она размера?

— Примерно шестнадцать сантиметров в длину и двенадцать в ширину. — Тевис показал руками. — Сильно растянута и, насколько я могу судить, подвергнута какой-то химической обработке — возможно, консервации.

— А откуда она взялась?

Маттиссен обращалась к Тевису, однако ответил Шторман:

— Прислана курьером UPS студентке. Некая Нина, улица Гешвистер-Шолль, Эппендорф. Поезжайте к ней и поговорите. Постарайтесь выяснить, почему посылка адресована именно ей — какая-то связь должна быть. Отправитель на посылке указан, но он вымышленный: в Гамбурге нет ни такого имени, ни такой улицы.

Он подвинул через стол прозрачную папку с несколькими листами.

— Вот отчёт коллег, которые забирали посылку.

Маттиссен подтянула папку к себе и бегло перелистала.

— Есть ещё что-нибудь? Письмо? Требования?

— Если бы были требования, я бы вам, наверное, уже сказал, не так ли, фрау Маттиссен?

— Да, наверное, сказали бы. — Она встала, Эрдманн забрал папку. — Можем ехать?

Когда они направились к «Гольфу», Маттиссен протянула ключи коллеге.

— Я хочу изучить отчёт по дороге.

Эрдманн взял ключи и молча отдал ей папку.

Она продиктовала адрес, вытащила телефон из поясной сумки и подключила его к длинному зарядному кабелю, торчавшему из прикуривателя.

Эрдманн то и дело бросал быстрые взгляды в сторону, пока пробирался сквозь плотный поток машин. Он видел, как Маттиссен набирает номер, списанный с одного из листов на коленях. Через некоторое время она коротко бросила:

— Никого нет. — Набрала второй номер и снова поднесла телефон к уху.

На этот раз повезло. Уже через несколько секунд она заговорила:

— Добрый день, фрау Хартман. Это старший комиссар Андреа Маттиссен — звоню по поводу посылки, которую вы получили сегодня утром… Да, именно… Нет, я еду к вам с коллегой, мы хотели бы поговорить лично. — Короткая пауза. — А, понимаю, я только что пыталась дозвониться по стационарному… Праздник? Хм… Можно всё-таки ненадолго вас побеспокоить? Это не займёт много времени, но очень важно… Где — Хохаллее? Да… в Харвестехуде, хорошо. И как зовут вашего… Шефер? Дирк Шефер, понятно. Мы будем примерно через пятнадцать минут. До встречи.

Маттиссен опустила телефон на колени.

— Она у друга. Нужно ехать на Хохаллее.

— Я слышал. В отчёте есть хоть что-нибудь о том, почему посылку прислали именно ей? Есть ли у неё самой какие-то версии?

— Скажу, когда дочитаю. Могу начать прямо сейчас, пока вы везёте нас в Харвестехуде.

Надоедливая всезнайка. Он вполне мог бы срезать её подходящей колкостью, но сдержался — и напряжённо уставился на дорогу. Неудивительно, что Шторман её недолюбливает. Но тогда зачем он вообще включил её в BAO и сделал своей заместительницей? Это совершенно нелогично.

— Можно задать вам один вопрос? — произнёс он, и в ту же секунду мысленно поморщился, заранее предчувствуя её реакцию.

— Я читаю, господин Эрдманн, — тут же откликнулась она, не отрываясь от бумаг. Но уже через несколько секунд шумно выдохнула и посмотрела на него. — Ладно. Спрашивайте.

— Это касается Штормана. Вы давно его знаете?

Она замешкалась — совсем ненадолго, но Эрдманн это заметил.

— Почему вы хотите это знать? — Быстрый взгляд показал ему поднятые брови и складки на лбу.

— А почему вы отвечаете вопросом на вопрос?

На этот раз пауза была заметно длиннее.

— Да, мы знакомы довольно давно. Лет десять. — Она чуть помедлила. — Но мне всё равно интересно, зачем вам это.

Эрдманн пожал плечами.

— Просто так. Он руководитель BAO. Какой он?

— Какой он? — Маттиссен слегка повысила голос. — Господин Эрдманн, я не собираюсь обсуждать с вами начальника. А теперь, если позволите, я продолжу читать отчёт.

II.

Ранее.

— Пожалуйста, — прошептала она — и сама испугалась собственного голоса. — Пожалуйста… пожалуйста, не делайте мне больно. Я…

Слёзы хлынули волной, тело свело судорогой, она вскрикнула — и смолкла.

Хриплое дыхание. Теперь оно снова было совсем близко — у самого уха. Шёпот, такой тихий, что она едва разбирала слова, и такой жуткий, что она застыла:

— Глава первая.

ГЛАВА 05.

Они сидели напротив Нины Хартман за круглым обеденным столом.

Вокруг царил настоящий хаос. По всему просторному, со вкусом обставленному гостиному залу ковры были свёрнуты в рулоны и прислонены к стенам, мебель сдвинута к краям. На столе у длинной стены выстроилась целая армия бокалов, рядом теснились пустые миски разных размеров. Подготовка к вечеринке была в самом разгаре.

По правую и левую руку от Нины Хартман сидели Дирк Шефер — владелец этой, без сомнения, безумно дорогой квартиры — и его приятель Кристиан Цендер. Оба смотрели на вошедших с нескрываемым ожиданием. Нина представила их, когда Маттиссен и Эрдманн переступили порог.

Шефер — с длинными светлыми волосами до ушей и выразительной линией подбородка — показался Эрдманну типичным калифорнийским «солнечным мальчиком»: рост под сто восемьдесят пять, стройный, слегка расслабленный.

Кристиан Цендер был его полной противоположностью: заметно ниже ростом, худощавый, с вытянутым лицом, которое целиком подчинялось угловатой оправе без ободка — с невероятно толстыми стёклами. Два маленьких стеклянных кирпичика, соединённых тонкой проволокой посередине, делали его глаза неестественно огромными, придавая всему облику лёгкий налёт безумия.

Перед обоими стояли бутылки пива, и у Эрдманна сложилось ощущение, что это были уже далеко не первые за сегодня. Шефер предложил гостям выпить, однако и Маттиссен, и Эрдманн вежливо отказались.

Эрдманн украдкой наблюдал за студенткой: она нервно ёрзала на стуле и то и дело убирала пряди волос с лица. По его мнению, Нина была привлекательной молодой женщиной — не кукольно-красивой, но с интересным, живым лицом, за которым угадывался характер. Он с любопытством ждал, как поведёт себя Маттиссен, и поймал себя на мысли: сам бы он, наверное, сначала немного расслабленно поговорил с молодёжью — просто чтобы снять нервозность, а может, и страх от того, что девушку внезапно втянули во что-то серьёзное.

— Фрау Хартман, вы понимаете, речь идёт о посылке, которую вы получили сегодня утром, — начала Маттиссен — спокойно, деловито, почти холодно. Именно так, как он и ожидал. — Прежде всего нам необходимо понять, почему эта посылка была отправлена именно вам. — Она постучала указательным пальцем по отчёту, принесённому с собой и лежавшему перед ней на столе. — Согласно материалам, составленным сегодня утром нашими коллегами, у вас нет никаких предположений о том, кто мог бы вам это прислать?

— Вы уже выяснили, что это вообще за… штука? — перебил Шефер, не дав Нине ответить. — Фотографии с собой есть? Хотел бы взглянуть.

— Эта штука сейчас в лаборатории у биологов, — коротко ответил Эрдманн. — Фотографий нет. — Он демонстративно повернулся обратно к Нине Хартман. — Вы знаете женщину по имени Хайке Кленкамп?

Нина покачала головой.

— Нет, простите. Кто это?

Эрдманн бросил взгляд на Маттиссен, и та начала объяснять:

— Хайке Кленкамп, по всей видимости, была похищена во вторник вечером. Она дочь…

— …Дитера Кленкампа, — встрял Цендер. — Сам господин «Ежедневная Газета», тип баснословно богатый. Так что, если бы я кого-то похищал — выбрал бы маленькую Кленкамп, не раздумывая. Богатая и весьма аппетитная. Pecunia non olet — деньги не пахнут. — Он победно ухмыльнулся Шеферу, но тот никак не отреагировал, за что Нина одарила его тихим благодарным взглядом.

— Девушке двадцать один год, — произнесла Маттиссен тоном, не оставлявшим ни малейших сомнений в её отношении к услышанному. — Если её похитили, её жизнь в опасности, и прямо сейчас она, скорее всего, переживает смертельный ужас. Сомневаюсь, что она оценила бы ваш юмор. Я — точно нет. Куда больше меня интересует другое: откуда вы знаете Хайке Кленкамп?

— Я? Да я её, собственно, и не знаю. Видел пару раз на вечеринках, понял, кто она такая. Кажется, она только поступила — бизнес или что-то в этом роде. В «HAT» прочитал, что пропала.

— А вы, господин Шефер? — Маттиссен переключилась на друга Нины. — Вы знакомы с Хайке Кленкамп?

— Нет, — без колебаний ответил тот. — Слышал о ней, но лично не встречался.

— И я её тоже не знаю, это точно, — подхватила Нина Хартман, возвращая внимание Маттиссен к себе. — Я изучаю немецкий язык и литературу, иногда пишу статьи как внештатный автор для «HAT». После окончания хочу пройти там стажировку. Я знаю, что издатель — Кленкамп, но о том, что у него есть дочь, понятия не имела. И я совершенно не понимаю… какое отношение её исчезновение имеет к посылке, которую я получила сегодня утром?

— Прошу прощения, но на данный момент мы не вправе говорить многого. Как уже упомянул мой коллега, подрамник сейчас в лаборатории. Мы ждём результатов. Пока рассматриваем все возможные версии, в том числе связь этой посылки с исчезновением девушки. Но раз вы пишете для «Гамбургской актуальной ежедневной газеты» — это уже точка соприкосновения. Даже если вы убеждены, что не знаете Хайке Кленкамп.

— Но почему? — снова вмешался Шефер.

— Почему — что? — Эрдманн почувствовал, как терпение понемногу истекает: эти встречные вопросы начинали действовать на нервы.

— Почему вы считаете, что посылка может быть связана с похищением? И зачем эта штука в лаборатории? Что конкретно вы там ищете?

— Отпечатки пальцев, например.

— Отпечатки пальцев? У биологов? — Шефер приподнял бровь. — Я не криминалист, но, по-моему, биологи занимаются скорее анализами — ДНК и всё такое?

— Вы правы. Мы также анализируем материал, на котором написано начало этого романа.

Дирк Шефер коротко усмехнулся.

— Ах да, Нина и правда думает, что это может быть…

— Дирк, пожалуйста… — Нина посмотрела на него почти умоляюще, и тот виновато пожал плечами, замолчал.

— В последние дни не было ничего необычного, помимо этой посылки? — Маттиссен снова обратилась к Нине. — Может, вы с кем-то познакомились? Или поступали странные звонки?

— Странные звонки? Что вы имеете в виду?

— Госпожа старший комиссар хочет знать, не звонил ли тебе злой дядя, Нина, — снова подал голос Цендер. Он театрально прижал ладони к щекам и распахнул глаза как можно шире. Сквозь толстые линзы он теперь и вправду выглядел как человек, переступивший тонкую черту. — Тот… писатель-кожаный-криминальный-преступник.

Эрдманн покосился на Маттиссен и заметил, что та ошарашена не меньше его. Он искренне надеялся, что странное поведение парня — не более чем результат послеобеденного пива.

— Извините, — произнёс Цендер, и тон его неожиданно сменился на почти серьёзный. — Но мне кажется несправедливым, что вы задаёте нашей Нине вопросы, не объясняя, в чём вообще дело. Ведь должны же быть причины, по которым вы думаете, что она как-то связана с этим похищением.

— Мы сообщили фрау Хартман всё, что можем сообщить на данный момент, господин Цендер. — Голос Маттиссен стал заметно жёстче. — Если вы продолжите вмешиваться, мы продолжим беседу с ней наедине — в управлении.

— Ладно, ладно. — Он отмахнулся и с видом мученика покачал головой. Но в следующую секунду, судя по всему, передумал: наклонился вперёд, опёрся предплечьями о стол и уставился на следователей с неожиданной сосредоточенностью.

— Manus manum lavat. Рука руку моет. Как вам такая идея — для разнообразия? — Он переводил взгляд с Маттиссен на Эрдманна, потом на Нину, которая явно не понимала, к чему он клонит.

Эрдманн гадал, что вытворяет этот франт — и главное, зачем.

— Если вы хотите что-то узнать от Нины, она имеет полное право знать, в чём дело. Вы должны…

— Крис. — На этот раз Нина Хартман сама его перебила. На лице у неё ясно читалась неловкость. — Хватит. Я могу говорить за себя.

— Знаю, но дай мне закончить. — Он снова повернулся к Маттиссен. — Должно же быть что-то, что связывает похищение Хайке Кленкамп с этой штукой, которую получила Нина. Вы же не увидели утром этот подрамник и тут же решили: «О, это точно связано с делом Кленкамп», правда?

Эрдманн почувствовал, как раздражение поднимается в нём тёмной волной.

— То, что мы думали и делали, вас не касается, господин Цендер. Похищение вас не касается, и вопросы, которые мы намерены задать фрау Хартман — если мы когда-нибудь до них доберёмся, — тоже вас не касаются. Мы опрашиваем её как свидетеля, поэтому у неё…

— …нет права отказаться от дачи показаний, поскольку она не является подозреваемой. Знаю, я будущий юрист. — Цендер поднял палец. — Однако, возможно, здесь применимо право на отказ от дачи сведений по параграфу 55 Уголовно-процессуального кодекса — если своими показаниями она рискует подвергнуться уголовному преследованию. Только Нина этого не знает, потому что вы не объяснили ей суть дела. И право это вы ей тоже не разъяснили. Contra legem.

Эрдманн закатил глаза. Будущий юрист. Только этого ему не хватало. Но потом он вспомнил о татуировке Хайке Кленкамп — розе — и о том, что будет значить, если окажется…

— Эта девушка исчезла почти четыре дня назад. Возможно, фрау Хартман владеет той самой зацепкой, от которой зависит — выживет Хайке Кленкамп или умрёт. Господин Цендер.

Вечная ухмылка сползла с лица Цендера. Эрдманн отчётливо увидел, как самоуверенность покидает его — медленно, точно воздух из проколотого шара.

— Я лишь хочу, чтобы вы объяснили Нине, во что её втягивают, — голос Цендера утратил требовательный тон, стал заметно спокойнее. — Что это за рамка? Нина сказала, выглядело очень странно, похоже на… кожу.

Прежде чем Эрдман успел что-либо ответить, вмешалась Маттиссен:

— Возможно, свиная кожа. Мы пока не знаем.

Она смотрела Цендеру прямо в глаза, но тот выдержал её взгляд лишь несколько секунд.

Сопляк, — подумал Эрдманн.

Маттиссен перевернула страницу отчёта и снова подняла взгляд на Нину Хартман.

— Итак, ещё раз. Вы не знаете Хайке Кленкамп — и исключено, что вы учились с ней в одной школе? Состояли в одном клубе, организации? Ничего подобного?

— Но как я могу это знать наверняка? Я только могу сказать, что лично с ней не знакома.

— Хорошо. А в последние дни — были какие-нибудь необычные встречи, звонки, что-то, что показалось вам странным?

— Нет. Всё как обычно.

— И вы совершенно уверены, что не знаете никого, кто писал или собирался написать роман? Криминальный? Может быть, кто-то пытался что-то опубликовать и получил отказ?

Эрдманн заметил, как девушка на мгновение замерла — едва уловимо, почти неслышно.

— Ну… по крайней мере, мне об этом ничего не известно. — Она выпрямилась и расправила свитер. Ему это показалось или она вдруг стала неуверенной?

— Подумайте ещё раз, — сказал он негромко. — Это может оказаться очень важным. Вы совершенно уверены?

Прежде чем кивнуть, она быстро взглянула на Шефера.

— Да. Совершенно уверена.

Маттиссен уже открыла рот, чтобы задать следующий вопрос, — но её прервал звонок мобильного. Она спокойно поднялась, достала телефон из кармана и вышла из комнаты, коротко бросив: «Да». Эрдманн уже собирался продолжить опрос самостоятельно, однако Маттиссен вернулась почти сразу — с изменившимся лицом.

— Идёмте. Нужно ехать. — Она произнесла это ему, затем повернулась к Нине Хартман: — Большое спасибо за помощь. Мы ещё свяжемся.

Эрдманн дождался, пока они спустятся на пролёт ниже — подальше от двери квартиры Дирка Шефера, — и только тогда спросил:

— Кто звонил? Что случилось?

Маттиссен остановилась и посмотрела на него.

— Дежурный. В городском парке нашли труп. Женский. — Она выдержала короткую паузу. — Кому-то срезали кожу со спины.

ГЛАВА 06.

Труп обнаружили в лесном массиве, раскинувшемся вокруг планетария и спортивной арены. Она сидела всего в нескольких метрах за линией деревьев — на покрытой мхом земле, спиной прижавшись к стволу так плотно, что с опушки её не было видно. Голова свесилась вперёд, подбородок опущен к груди, густые рыжевато-русые волосы. Они ниспадали по обеим щекам, словно тёмные занавеси, отгораживая осунувшееся лицо от остального мира. Она была обнажена.

Эрдманн с трудом мог определить её возраст — лицо почти не просматривалось, — но казалось, ей ещё не исполнилось тридцати.

Когда Маттиссен в подъезде на Хохаллее сообщила ему, что погибшая, по всей видимости, не Хайке Кленкамп, он ощутил нечто похожее на облегчение. Теперь же, глядя на покрытое ссадинами и грязью тело, он спрашивал себя: с какой стати он вообще позволил себе этот миг облегчения? Какая, в сущности, разница, как звали эту молодую женщину и кто её родители? Перед ним на холодной земле сидел человек, которого убили с нечеловеческой жестокостью.

— Что вы уже можете нам сказать? — спросила Маттиссен молодого врача, присевшего на корточки у тела и внимательно осматривавшего руки погибшей.

Тот поднял голову.

— Она мертва как минимум двое суток, трупное окоченение уже частично прошло. На шее следы, характерные для удушения тонкой верёвкой или проволокой. С высокой степенью вероятности смерть наступила не здесь. Трупные пятна сосредоточены преимущественно спереди, распределены довольно равномерно, с характерными участками давления на груди и бёдрах. Это означает, что после смерти она долгое время пролежала на животе — на гладкой поверхности, но никак не на лесной почве.

Он сделал паузу и уставился на мёртвую женщину, словно пытаясь извлечь из памяти что-то ускользающее.

— Можно взглянуть на спину? — спросил Эрдманн.

— Кто-то срезал с неё кожу — грубо, неумело, и при этом глубоко изрезал всю поверхность спины.

Эрдманн видел, как молодого врача потрясло увиденное. Недолго ты в этом деле, — подумал он, пока врач осторожно наклонял верхнюю часть тела погибшей вперёд, придерживая за плечо. Эрдманн сделал два шага и оказался сбоку-сзади от женщины; Маттиссен зашла с другой стороны.

Открывшееся зрелище было чудовищным.

От плеч до бёдер кожа была содрана. Местами разрезы уходили так глубоко в мышечную ткань, что обнажился позвоночник — желтоватый, выступающий из тёмной, неровной массы. Медицинские познания Эрдманна ограничивались тем минимумом, что необходим для первичной оценки трупа, но даже он понял: эти увечья нанесены кем-то, кому было совершенно безразлично, что именно он делает. Вся поверхность производила впечатление ободранной заживо; в одном месте к высохшей мышечной ткани прилипли комки мха и грязи. Правая лопатка выступала бледным костяным гребнем, а из-под неё торчал маленький обломок ветки.

— Господи, — тихо произнесла Маттиссен. — Кто вообще способен на такое?

— Я задаю себе этот вопрос каждый раз, когда осматриваю жертву убийства. Но то, что здесь… — Эрдманн хотел отвернуться — казалось, он не выдержит ни мгновения дольше. Но в эту секунду врач вернул верхнюю часть тела на место, к стволу. — Есть ещё кое-что, на что вам следует посмотреть.

Он обхватил голову мёртвой за виски, осторожно приподнял и прижал затылком к дереву. Затем вопросительно взглянул на обоих детективов.

Эрдманн всё понял сразу. Поперёк лба чем-то острым были выцарапаны узкие раны — почерневшие, слегка вздувшиеся по краям, но совершенно отчётливые: две цифры, соединённые дефисом.

1-2

— Это вам о чём-нибудь говорит?

Маттиссен долго изучала раны, прищурившись.

— Один — два… Нет. Совершенно ни о чём. А вам, господин Эрдманн?

— Хм… Может, что-то религиозное? Какой-нибудь псих с отсылкой к библейской главе?

Маттиссен снова взглянула на лицо женщины и покачала головой.

— Нет, вряд ли. В таком случае он бы указал Евангелие.

Врач медленно опустил голову погибшей.

— Всё остальное — после вскрытия.

Эрдманн отвернулся и принялся осматривать ближайшие окрестности, скользя взглядом по земле в поисках любой детали, которой здесь не должно было быть. Весь бурый ковёр из прошлогодних листьев был усеян мелкими обломанными ветками. Кое-где плотный слой прерывался пучками молодой травы, которая тянула свои острые стрелки вверх, словно стараясь поймать хоть один из светлых пятен, что весеннее солнце бросало сквозь ещё не сомкнувшуюся молодую листву высоко над головой.

Прямо у ствола, наполовину обвиваясь вокруг него, лежала верёвка — неподвижная, как тело мёртвой змеи. Вероятно, тело привязывали к дереву ещё до того, как его обнаружили.

Словно прочтя его мысли, Маттиссен спросила:

— Кто её нашёл?

Голос её снова звучал ровно и твёрдо.

Эрдманн поднял голову и только теперь заметил человека в белом защитном комбинезоне, подошедшего к его коллеге. Лицо было знакомое — он видел его несколько раз на местах преступлений, — но имя куда-то улетело.

— Мужчина с собакой. Он там, за ограждением, рядом с санитаром.

Незнакомец указал в сторону: пожилой господин сидел в открытом багажнике «скорой» и что-то взволнованно объяснял мужчине в белом халате и оранжевой сигнальной жилетке. У ног старика на земле сидел пёс. Издалека Эрдманн решил, что это такса.

— Займитесь им, пожалуйста, — бросила Маттиссен и повернулась обратно к человеку в комбинезоне.

Эрдманн направился к «скорой».

Мужчина лет семидесяти пяти явно пребывал в состоянии шока. Человек в сигнальной жилетке — как выяснилось, не санитар, а врач — попросил задавать вопросы как можно осторожнее.

Когда Эрдманн заговорил, старик долго не реагировал. Потом медленно поднял пустой взгляд. Запинаясь, он подтвердил то, о чём и без того догадывался Эрдманн: да, тело было привязано к дереву той верёвкой, что теперь лежала рядом. Едва договорив, мужчина разрыдался. Врач шагнул вперёд, заслонив его собой. Эрдманн понял: продолжать сейчас бессмысленно. Он кивнул и вернулся к Маттиссен.

Менее чем через час они уже сидели в оперативном зале BAO Heike. В отличие от прошлого раза почти все места были заняты. Шторман собрал всю группу; большинство лиц Эрдманн знал давно. Кроме того, за столом находился криминальный советник Ян Эккес — руководитель LKA 4. Маттиссен и Эрдманн вошли последними — их вызвали в тот момент, когда они уже собирались покинуть место обнаружения трупа. Взгляды присутствующих скользнули по ним, пока они занимали два свободных стула.

По знаку Штормана Маттиссен доложила всё известное на данный момент. О спине погибшей она сообщила кратко: кожу срезали крайне неумело.

— Кроме того, на лбу выцарапаны цифры: один, дефис, два. Пока мы не имеем ни малейшего представления, что это означает. Фотографии будут в ближайшее время.

Эрдманн заметил, как один из сотрудников напротив вздрогнул при упоминании цифр. Это был комиссар Йенс Дидрих — долговязый мужчина лет тридцати, вокруг глаз и рта которого всегда словно таилась готовая вспыхнуть усмешка. Эрдманн знал его примерно два года — с тех пор, как тот появился в уголовном розыске. Дидрих явно хочет что-то сказать. Но Шторман опередил его.

— Только что пришло подтверждение из лаборатории: материал на подрамнике — однозначно человеческая кожа. Сравнение ДНК ещё займёт время, однако татуировка даёт нам веские основания полагать, что этот фрагмент принадлежал Хайке Кленкамп. Связь между ней и погибшей в городском парке очевидна. Таким образом, перед нами уже, по всей видимости, не просто похищение, но и убийство. Поэтому криминальный советник Эккес выделяет нам дополнительных сотрудников LKA 4.

Пока Эккес перечислял имена тех, кого передаёт в группу, Эрдманн украдкой поглядывал на Дидриха. Тот явно колебался. Но когда Эккес откинулся на спинку стула, Дидрих выпрямился.

— Послушайте, это, может, прозвучит натянуто, но вся эта история — с цифрами, с кожей… Я когда-то читал криминальный роман. Там были похожие убийства: женщины, с которых срезали кожу со спины, и цифры на лбу. Читал давно, названия не помню. Знаю только, что отложил книгу страниц через пятьдесят — не понравилась.

— Что значит «натянуто»?! — Маттиссен явно оживилась. — Далеко не первый случай, когда преступник черпает идеи из книг. Может, хотя бы автора вспомните?

— Нет. К сожалению, тоже нет.

Шторман подался вперёд.

— А подрамник в том романе тоже фигурировал?

Дидрих на секунду задумался.

— Да, почти уверен… Но, повторяю: я довольно быстро бросил читать. Всё казалось чересчур вычурным.

— Как видим — не слишком, — негромко произнёс Эрдманн.

В нём затеплилась слабая, почти неосторожная надежда: через эту книгу можно выйти на след. Он взглянул на часы, потом на Маттиссен, затем на Штормана.

— Сейчас чуть больше четырёх. Предложение: позвонить в книжный магазин и попробовать установить название и автора. Если коллега Дидрих расскажет продавцу всё, что помнит, тот вполне может опознать книгу.

— Хорошо. Займитесь этим немедленно, — кивнул Шторман и обвёл взглядом остальных. — Коллега Маттиссен тем временем доложит о беседе со студенткой. Кто-то сразу после этого садится за компьютер и просматривает базу на предмет похожих дел. И ещё: двое из вас едут к семье Кленкамп, осматривают комнату или квартиру Хайке — дневники, записи, компьютер. Возможно, там найдётся зацепка.

Эрдманн встал и вышел из зала. Дидрих шёл за ним почти по пятам.

Несколько минут спустя они уже сидели перед компьютером в кабинете Эрдманна. С первого же звонка дело сдвинулось. Выбрали филиал крупной книжной сети — он стоял первым в онлайн-справочнике. Дидрих в двух словах изложил суть и перечислил всё, что удержала память. Через минуту он просиял.

— Да… да, точно… теперь вспомнил. Верно. — Он схватил ручку и вывел на бумажной подложке, в одном из немногих свободных промежутков между чужими пометками: Das Skript / Christoph Jahn. (Сценарий / Кристоф Ян)

— А у вас эта книга есть в наличии?.. Понятно, жаль… Когда можно получить, если заказать?.. В понедельник после обеда… Хм… Да? Конечно… И как они называются?

Он снова взялся за ручку. Эрдманн наблюдал, как под названием книги появляется новая строчка: Die kleine Bücherecke — и адрес. Дидрих поблагодарил и повесил трубку.

— Книга называется «Das Skript». У них её нет, но продавщица подсказала: есть маленький книжный магазин неподалёку — «Die kleine Bücherecke». Она хорошо знает хозяйку; та, похоже, большая поклонница этого автора, и вполне вероятно, что нужный экземпляр у них найдётся. Кстати, автор живёт в Гамбурге.

— Любопытно. — Эрдманн перенёс все данные в блокнот и поднялся. — Позвони туда, узнай, есть ли книга в наличии. И сразу спускайся в оперативный зал.

III.

Ранее.

Боль была повсюду. Она заполнила всё — не оставила ни единого уголка, куда можно было бы отступить. Но в какой-то момент разум всё же пробился сквозь волны паники и позволил ей снова думать.

Это чудовище сделало с ней что-то ужасное. С её спиной.

Она не хотела умирать. Лихорадочно, отчаянно перебирала в уме, что можно предложить в обмен на жизнь. Всё. Абсолютно всё — лишь бы не умирать. Раньше она никогда по-настоящему не думала о смерти. О том, что однажды её просто не станет. Что она исчезнет. Навсегда.

Почему мама не может прийти сейчас и обнять её?

Пожалуйста. Пожалуйста, мама. Приди и помоги мне.

Может ли боль в смерти быть сильнее, чем сейчас? Может ли она вообще быть ещё сильнее?

Она начала скулить — и осознала это, лишь услышав собственный голос. Нет. Мама не придёт. Она не знает, где её дочь. Никто не знает. Никто.

А вдруг всё-таки найдут? Вдруг рядом есть люди?

Не раздумывая, она закричала. Вложила в крик весь воздух, что нашёлся в лёгких, — ощущая, как боль мгновенно вспыхивает, становится нестерпимой, — и всё равно продолжала кричать.

— Я здееесь! Помогиииите!

И тут же — другая мысль, острая, как удар: а если чудовище услышит? Если вспомнит, что с ней ещё не всё закончено?

Крик оборвался. Перешёл в жалобный стон и угас.

Она слышала собственное дыхание — короткие, громкие, частые толчки, каждый из которых вонзался в спину раскалённой стрелой изнутри. Только бы оно не услышало. Только бы нет.

Она вздрогнула.

Какой-то звук…

ГЛАВА 07.

Книжный магазин «Die kleine Bücherecke» притаился в районе Хоэлюфт-Вест, на первом этаже углового дома — из тех старых гамбургских построек, что умеют хранить чужие тайны. Торговый зал занимал около ста квадратных метров: почти квадратное пространство, со всех сторон стиснутое стеллажами. В дальнем углу стояли три бистро-столика с деревянными стульями, а рядом на тумбе — кофемашина полного цикла и пёстрый ряд разноцветных чашек.

Когда Эрдманн вошёл следом за Маттиссен, из глубины зала к ним обернулась молодая женщина. Она стояла перед одним из стеллажей; у ног её примостилась корзинка с книгами. Медно-рыжие волосы до подбородка были подстрижены в аккуратный боб, и эта стрижка лишь подчёркивала сердцевидный овал лица. Эрдманн прикинул: около тридцати, рост метр семьдесят, пожалуй, чуть полновата. Женщина шагнула навстречу с улыбкой — почти робкой, словно извиняющейся.

— Добрый день, могу я вам помочь?

— Добрый день. Я старший комиссар Маттиссен, это мой коллега, старший комиссар Эрдманн. Фрау Мириам Хансен?

Улыбка погасла.

— Да. — Она перевела взгляд на Эрдманна, и тот невольно отметил, насколько ярко-зелёными были её глаза — почти неправдоподобного оттенка. — Это вы… я только что с вами разговаривала?

— Нет, с моим коллегой. — Эрдманн потянулся во внутренний карман куртки за записями. — Речь идёт об одной книге.

— О той, о которой спрашивал ваш коллега? «Das Skript» Кристофа Яна? Да, у меня есть. Это для вас лично или…

— Не могли бы вы принести её? — перебила Маттиссен, не дав Эрдманну ответить.

Неужели она ему не доверяет — даже в том, чтобы что-то сказать гражданскому лицу по текущему делу?

— Да, конечно, одну минуту. — Мириам Хансен повернулась и направилась к стеллажу у столиков. — Может, хотите кофе?

— Нет, спасибо, — сказала Маттиссен.

— Да, с удовольствием, — одновременно ответил Эрдманн.

Молодая женщина на секунду обернулась.

— Значит, кофе?

Эрдманн кивнул.

— Но сначала, пожалуйста, найдите книгу. — Взгляд, которым Маттиссен одарила коллегу, был красноречивее любых слов. Эрдманн с трудом удержался, чтобы не высказать ей прямо здесь всё, что думает.

— Вот она. — Мириам Хансен вернулась с томиком в руках, и Эрдманн шагнул вперёд, забирая книгу. Обложка — чёрная как смоль, с названием, набранным во всю ширину крупными зелёными хромированными буквами. На слове «Skript» распласталась женская фигура, повернувшись к зрителю обнажённой спиной.

— Спасибо. И… кофе я выпью как-нибудь в другой раз. — Он покосился на Маттиссен, ожидая колкости, но та уже переключилась на продавщицу.

— Правда, что вы поклонница этого автора?

Светлые щёки молодой женщины тронул румянец.

— О да. Я прочитала все его книги, а с тех пор как он живёт в Гамбурге — видела его уже несколько раз.

— На авторских вечерах?

— Нет, к сожалению. Кристоф больше не проводит публичных чтений. После того как закончил «Das Skript», он так и не выпустил ни одной новой книги. Та история тогда…

— Кристоф? — Эрдманн вскинул бровь. — Какая история?

— Ах, вы не знаете? Я думала, раз вы из полиции…

— Какую именно историю вы имеете в виду? — ровно повторила Маттиссен.

— Ну… четыре года назад один сумасшедший воспроизвёл преступление из романа Кристофа. В мельчайших деталях. Убийство.

Эрдманн почувствовал, как внутри всё вспыхнуло — острое, почти болезненное предчувствие. Он поднял книгу и коротко качнул ею в воздухе.

— Что? Из этого романа? Из «Das Skript»?

Мириам Хансен покачала головой.

— Нет-нет. Он тогда ещё не вышел. Из «Der Nachtmaler» (Ночной художник) — криминального романа, который предшествовал «Das Skript».

Эрдманн быстро переглянулся с Маттиссен и прочитал в её взгляде то же самое, что ощущал сам. Наконец-то. Зацепка.

— Вы помните тот случай? — обратился он к коллеге.

Маттиссен медленно покачала головой.

— Нет. Странно — обычно я должна была бы помнить такое…

— Это было не здесь, — тихо перебила продавщица. — В Кёльне. До того как Кристоф переехал в Гамбург. Я думаю, именно это и стало главной причиной его отъезда.

— Подождите. — Эрдманн шагнул чуть ближе. — Он жил в Кёльне — и там же было совершено преступление по сюжету его романа?

— Да, насколько я знаю. Об этом писали все газеты. И здесь, в Гамбурге, тоже — Кристоф довольно известен.

Маттиссен чуть пожала плечами.

— Я, признаться, его не знаю. Преступника поймали?

— По-моему, нет.

— А действие романа происходит тоже в Кёльне?

— Нет. Все романы Кристофа разворачиваются в Кирстхайме. Это вымышленный город — где-то в глубине Германии, которого нет ни на одной карте. Кристоф придумал его специально для своих книг.

— Понятно. А «Der Nachtmaler» у вас есть в наличии?

— У меня есть все его книги. — В голосе Мириам Хансен промелькнула нотка гордости. — И расходятся они неплохо.

— Сколько романов он написал?

— Четыре.

— Будьте добры, дайте нам и «Der Nachtmaler».

— Конечно.

— И ещё, — добавила Маттиссен, — сколько экземпляров «Das Skript» у вас осталось?

— Кажется, три.

— Берём все.

Когда Мириам Хансен вернулась с книгами, Маттиссен снова взяла слово:

— Как вы познакомились с автором?

Щёки молодой женщины залились румянцем — на этот раз куда заметнее.

— Ох, это уже довольно давно было. — Она опустила глаза, теребя корешок книги. — Когда я узнала, что Кристоф переехал в Гамбург, написала ему на сайт. Через несколько дней он очень мило ответил. Мы какое-то время переписывались, а потом он предложил встретиться за кофе. С тех пор иногда видимся.

— Сколько ему лет?

— Чуть больше пятидесяти.

— Семья есть?

— Нет. Он разведён. Живёт в Фольксдорфе — с домработницей. Замечательный дом на краю леса, с большим садом.

— Вы бывали у него? — спросил Эрдманн.

— Да, несколько раз. На кофе и даже на ужин.

— Большое спасибо за помощь, фрау Хансен, — сказала Маттиссен. — Похоже, вы довольно близко знаете автора. Мы можем связаться с вами повторно, если возникнут вопросы?

— Разумеется, с удовольствием. Если захотите поговорить с самим Кристофом — я могу ему позвонить.

— Спасибо, пока не нужно. Не могли бы вы написать ваш личный адрес и номер телефона?

Через несколько минут они вышли из «Die kleine Bücherecke» с пакетом, в котором лежало пять книг Кристофа Яна: четыре экземпляра «Das Skript» и один «Der Nachtmaler». Мириам Хансен хотела отдать их бесплатно, но Маттиссен настояла на оплате и аккуратно убрала чек.

— Что скажете? — спросила она, когда они шагали мимо череды маленьких палисадников к «Гольфу», припаркованному метрах в ста у обочины. — Я чертовски хочу добраться до этих книг. — Она кивнула на пакет. — И до того дела в Кёльне.

Когда Эрдманн вырулил на дорогу, Маттиссен вытащила из пакета «Das Skript» — он успел заметить это краем глаза — и принялась листать первые страницы. Сам он всё ещё думал о разговоре с продавщицей. То, как она говорила о Яне — это уже давно вышло за рамки читательского восхищения. И то, что она уже несколько раз бывала у него дома…

— О Господи!

Он посмотрел на Маттиссен. Та застыла, не отрывая взгляда от раскрытой страницы — в глазах плескался неподдельный ужас.

— Что? Что там?

— Посмотрите сами. — Она повернула книгу к нему.

С первого взгляда он не успел ничего прочесть, но сразу увидел: на правой странице ровный поток набранного текста рассекали несколько слов, вписанных от руки.

Неужели это то, о чём он подумал?

Эрдманн прижался к обочине и остановил машину. Вгляделся в страницу — и холод пробежал между лопаток. Напечатанный текст оказался словом в слово тем же, что и на куске кожи, натянутом на подрамник.

А слова, вписанные от руки, складывались в три строки:

ЧИТАТЕЛЬ.

Криминальный роман.

Анонимус.

ГЛАВА 08.

— Чёрт возьми, — буркнул Георг Шторман.

Он захлопнул книгу и швырнул её на письменный стол — прямо перед Маттиссен и Эрдманом, стоявшими по другую сторону.

— Вы уже знаете что-то подробнее о содержании? Это действительно так, как говорил Дидрих? Насколько точно совпадают факты с тем, что в книге? И нужно ли нам исходить из того, что преступник и впредь будет строго следовать тексту?

Он смотрел Маттиссен прямо в глаза. Она выдержала его взгляд — ни единого движения, ни тени растерянности.

— Как вы знаете, книги мы получили буквально только что.

— Да, разумеется. — Шторман откинулся на спинку кресла. — Но ведь могло быть и так, что вы читали их по дороге сюда — время-то поджимает. Похоже, я слишком многого от вас ожидал.

Очередной укол. Эрдман не был самым большим поклонником Маттиссен — это было бы преувеличением, — но то, как Шторман с ней разговаривал, выходило за всякие рамки. Что бы между ними ни произошло в прошлом, это не должно было выплёскиваться сюда, на работу. Надо будет поговорить с ней об этом позже. Они работают вместе всего несколько дней — но они всё-таки команда.

— Я уже поставила двух коллег на кёльнское дело, — ровным голосом сказала Маттиссен. — Они запрашивают материалы и прямо сейчас входят в курс дела по открытым источникам. Тогда преступника не поймали — так что вполне возможно, что он последовал за Яном в Гамбург и теперь здесь инсценирует преступления из следующего романа.

Короткая пауза.

— Надеюсь только, что автор не слишком разошёлся с количеством жертв.

— По крайней мере, одно преимущество у нас есть.

И Шторман, и Маттиссен вопросительно посмотрели на Эрдмана. Тот указал на книгу.

— Ну как же — у нас есть инструкция, по которой он действует. Если преступник действительно строго следует оригиналу, то скоро мы будем знать, что он сделает дальше.

Маттиссен едва заметно скривила губы.

— Коллегам в Кёльне это, судя по всему, особо не помогло.

— Вы уже знаете, когда именно это произошло? — Шторман снова впился взглядом в Маттиссен, и Эрдману на мгновение почудилось, что тот в глубине души надеется — нет, даже хочет, — чтобы она ответила отрицательно.

— Мы на связи, — быстро сказал он вместо неё. — Думаю, коллеги уже получили информацию.

Шторман помедлил секунду, затем коротко кивнул.

— Хорошо. Продолжайте работать. Каждая минута на счету — вы это понимаете.

Когда они вдвоём шли по коридору к лестнице, Эрдман всё-таки решился — хотя и понимал, что момент выбран хуже некуда.

— Что вообще происходит со Шторманом? Что он имеет против вас?

— С чего вы взяли, что он имеет против меня что-то?

Тон оказался далеко не таким резким, как он ожидал, — скорее усталым, почти придавленным. Они дошли до лестничной клетки, и Эрдман остановился.

— Да ладно вам. Это же очевидно.

Маттиссен тоже остановилась и обернулась. Какое-то бесконечное мгновение они смотрели друг на друга; казалось, она взвешивает, насколько можно ему открыться. В конце концов она опустила взгляд и уставилась на свои туфли.

— Это не рассказать в двух словах. Может быть, как-нибудь в другой раз.

Значит, он не ошибся в своих предположениях.

Когда двумя этажами ниже они вошли в оперативный зал, их встретил лихорадочный гул работы. Большинство коллег собирали информацию о Кристофе Яне и о старом кёльнском деле — кто-то в базах данных, кто-то в архивах газетных статей. Ещё трое, среди них Дидрих, разбирали «Сценарий»: выписывали всё, что казалось важным, читали онлайн-рецензии и фиксировали имена рецензентов.

Дидрих доложил, что уже обнаружены пугающие совпадения — но также и одно весьма существенное отличие: в отличие от реального кёльнского случая, в романе Яна первая посылка с жутким содержимым отправлена не студентке, а в редакцию ежедневной газеты.

— И все последующие посылки тоже идут в редакцию, — добавил он.

— Все последующие? — переспросил Эрдман, и в его голосе слышалось что-то близкое к растерянности.

— Да. Преступник одновременно держит в плену нескольких женщин — чтобы у него всегда было достаточно кожи. — Дидрих на секунду замолчал, словно сам ещё не свыкся с этими словами. — Это отвратительно.

— То есть он удерживает не только Хайке Кленкамп и ту женщину, которую мы нашли сегодня утром, но, вероятно, и других?

— Похоже на то. К сожалению.

Короткая пауза.

— Кстати, цифры на лбу жертвы — «один» и «два» — означают, что на коже этой женщины будут написаны первая и вторая главы, — продолжил Дидрих.

— А что с Хайке Кленкамп? — спросила Маттиссен.

— Судя по всему, она предназначена для названия книги и номеров глав.

— Номеров глав?

— Да. Один, два и так далее. Каждый номер — на отдельной странице.

— Господи… Кто вообще способен придумать такое? — Маттиссен медленно покачала головой. — А в книге эта женщина — аналог Хайке Кленкамп — на этом этапе ещё жива?

— Мы пока не дочитали так далеко, но по роману он не убивает её сразу. Он отрезает кусок кожи со спины лишь тогда, когда собирается начинать новую главу.

— Он… он сдирает с неё кожу заживо? — Маттиссен посмотрела на Дидриха так, словно надеялась услышать опровержение. Тот лишь кивнул — с мрачным, закрытым лицом.

— Боже мой. Мы должны остановить этого психопата. Как можно скорее.

Она попросила адрес и телефон писателя и распорядилась немедленно звонить при любых новых сведениях. Затем вместе с Эрдманом вышла из здания.

Сначала Маттиссен хотела позвонить Яну заранее — убедиться, что он дома. Но Эрдман убедил её приехать без предупреждения: так они увидят его первую, неподготовленную реакцию на известие о том, что спустя годы после кёльнской истории ещё один его роман, судя по всему, стал шаблоном для нового преступления.

Фольксдорф — район, который за обилие старых деревьев иногда называют одной из «лесных деревень» Гамбурга, — находился примерно в пятнадцати километрах от полицейского управления. После получаса с лишним в городских пробках, почти без разговоров, они подъехали к аккуратному белому одноэтажному дому, слегка отступившему от тихой улицы и укрытому за высокой стриженой изгородью из лавровишни.

Эрдман припарковался у обочины. Они прошли через широкие кованые ворота — обе створки приветливо распахнуты — и двинулись по мощёной дорожке, которая посередине раздваивалась: одна ветка вела к гаражу справа, другая, более узкая, — к входной двери.

Газон по обеим сторонам сиял неожиданно сочной для этого времени года зеленью. Круглые клумбы горели ярко-жёлтым огнём пасхальных нарциссов, обступавших рододендроны и тянувшихся к бледному весеннему небу.

Эрдман нажал на латунную кнопку звонка справа от массивной деревянной двери. Открыли почти сразу.

Женщине было, вероятно, под пятьдесят. Тёмные, чуть волнистые волосы до плеч, кое-где тронутые серебром. Тёмное платье, поверх него — ослепительно белый фартук с кружевной отделкой по краям. Лицо округлое, почти без макияжа. Именно так, наверное, и должна выглядеть домработница, — мелькнуло у Эрдмана. Она смотрела на них с дружелюбной, слегка любопытной улыбкой.

— Добрый день. Чем я могу помочь?

Маттиссен представилась, назвала Эрдмана и спросила, можно ли поговорить с Кристофом Яном.

— Да, он дома. — Женщина отступила в сторону. — Проходите, пожалуйста. Вы по поводу его нового романа?

Маттиссен быстро переглянулась с Эрдманом.

— Нет, это по служебному вопросу.

Женщина провела их через небольшую прихожую в просторную гостиную. Задняя стена почти полностью состояла из стекла и открывала широкий вид на деревянную террасу и большой, очень ухоженный сад. Тёмные массивные шкафы и витрины с книгами придавали комнате основательность; в тяжёлом коричневом кожаном гарнитуре Эрдман безошибочно узнал классический «Честерфилд».

— Присаживайтесь, пожалуйста. Я скажу господину Яну, что вы здесь. Могу предложить что-нибудь выпить?

Оба отказались. Домработница, не теряя улыбки, вышла.

— Разве хозяйка книжного магазина не говорила, что он уже много лет как бросил писать? — Эрдман опустился в кресло напротив дивана, у светлого мраморного столика. Маттиссен обошла стол и села на диван.

— Видимо, всё-таки решил вернуться. Сейчас и спросим.

Ждать пришлось недолго.

В гостиную вошёл Кристоф Ян — высокий, худощавый, с коротко стриженными совершенно седыми волосами. Эрдман не жаловал бороды, однако вынужден был признать: короткая седая борода шла этому человеку и придавала его лицу необыкновенную выразительность. Шон Коннери, — подумал он, когда Ян подошёл к Маттиссен и протянул руку.

— Добрый день. Я Кристоф Ян. Хельга сказала, что вы из полиции — по служебному делу?

Маттиссен поднялась.

— Да. Я главный комиссар Маттиссен, это мой коллега, старший комиссар Эрдман.

Ян поздоровался и с Эрдманом, затем опустился в свободное кресло и снова обратил взгляд на Маттиссен.

— Чем могу помочь?

— Несколько лет назад в Кёльне кто-то инсценировал убийство из вашего романа «Ночной художник». Преступника тогда не поймали. А теперь всё указывает на то, что здесь, в Гамбурге, происходит нечто подобное — на этот раз по вашему «Сценарию».

Глаза Яна расширились.

— О нет…

Он медленно провёл рукой по лбу.

— Что именно случилось?

Маттиссен кивнула Эрдману. Тот изложил всё по порядку: похищение, посылка, которую получила студентка, убийство. По мере того как Эрдман говорил, лицо Яна бледнело. Когда прозвучало про цифры на лбу мёртвой женщины, Ян прижал ладонь ко рту и выдохнул:

— Всемогущий…

Эрдман не мог бы объяснить почему, но что-то в этом жесте казалось ему чуть слишком нарочитым. Слишком выверенным.

— Верно ли, что в вашем романе одну из похищенных женщин не убивают сразу — ту, на чьей коже пишут название книги и номера глав?

— Да. — Ян говорил медленно, словно подбирая слова. — Преступник отрезает у неё каждый раз лишь небольшой кусочек кожи — ровно столько, чтобы хватило на страницу, на которой затем пишет номер очередной главы.

Маттиссен чуть подалась вперёд.

— Мы считаем, что Хайке Кленкамп — именно эта женщина. Её похитили в среду, а название романа пришло студентке в субботу утром. Есть ли у вас предположение, почему преступник именно здесь отступил от вашей книги? И… сколько у нас времени, чтобы найти госпожу Кленкамп живой?

Ян уставился в пространство перед собой.

— Господин Ян?

— Да… я… простите. — Он потёр висок. — Я действительно потрясён — вы, наверное, можете себе представить. В романе преступник каждый день отправляет в редакцию по две страницы. Главы короткие — шесть, восемь страниц. Значит, новый номер главы ему нужен каждые три-четыре дня.

Он замолчал — на несколько секунд словно выпал из реальности, — потом собрался. И снова у Эрдмана появилось это смутное, необъяснимое ощущение.

— Значит, это не затянется надолго, пока… ну, вы понимаете.

Ещё пауза.

— Почему посылку отправили именно этой студентке — не знаю. В книге преступнику важно привлечь внимание к своему роману. Боже мой, сама мысль, что всё это…

— Расскажите нам о преступнике из вашей книги, — попросила Маттиссен. — Что это за человек и каков его мотив?

В этот момент дверь гостиной приоткрылась, и в проёме появилась Хельга.

— Может быть, теперь всё же предложить вам что-нибудь? Воды, кофе?

— Спасибо, Хельга, мне пока ничего не нужно, — сказал Ян.

Эрдман и Маттиссен тоже отказались. Домработница тихо закрыла за собой дверь.

Ян перевёл взгляд на Маттиссен.

— На чём мы остановились?

— На преступнике из вашего романа.

— Ах да. Простите — эта история совершенно выбила меня из колеи. — Он немного помолчал, собираясь с мыслями. — Это неудачливый писатель. Его первый роман отвергли все издательства — даже самые мелкие. Он зол. Он считает себя непризнанным гением и хочет, чтобы его книга получила то внимание, которого, по его убеждению, заслуживает. На первом плане у него вовсе не убийство молодых женщин. Они ему безразличны — он использует их, точнее их кожу, лишь как сенсационный способ протолкнуть своё творение в прессу. Он хочет доказать миру, как преступно его недооценили.

— Считаете ли вы возможным, что тот же человек, который четыре года назад в Кёльне инсценировал преступление по мотивам «Ночного художника», последовал за вами в Гамбург? — спросил Эрдман.

— Не знаю. Теоретически — всё возможно. Но тогда не было никаких писем.

— Писем? — переспросила Маттиссен. — Каких писем?

— Фанатских. Вы что, об этом не знаете? Это должно быть в материалах дела. В моих романах следователи всегда внимательно читают дело.

— Мы пока не успели ознакомиться с кёльнскими материалами, — сказал Эрдман, и в голосе его промелькнуло лёгкое раздражение. — К тому же информация из первых рук нередко ценнее бумаг. Вы как опытный автор знаете: многое в протоколы попросту не попадает. Так что же за письма?

— За несколько недель до той страшной истории я начал получать целую серию писем. Каждый день — новое. Содержание неизменное: что я лучший автор криминальных романов, что люди слепы и ещё не поняли этого, что мои книги обязаны возглавлять списки бестселлеров. Все письма заканчивались одинаково: «Ваш самый большой поклонник». Сначала я не придавал им значения. Но со временем мне стало не по себе, и я сообщил в кёльнскую полицию. Те, правда, ничего не могли сделать, пока были только письма.

Он сделал паузу.

— В какой-то момент — должно быть, примерно через четыре недели после первого письма — всё внезапно прекратилось. Мы уже решили, что этот безумец отступился, но спустя несколько дней мне доставили ещё одно — последнее — письмо. Его содержание сводилось к единственной фразе: «Я позабочусь о том, чтобы ваши книги оказались там, где им надлежит быть». Подпись, как и прежде: «Ваш самый преданный поклонник».

Через два дня обнаружили тело женщины. Убийца сначала оглушил её ударом, затем задушил, а после — покрыл обнажённое тело масляной краской с ног до головы. В точности как в моём «Ночном живописце».

— Что именно подразумевалось в том последнем письме?

Ян опустил взгляд на свои ладони.

— Эту чудовищную историю, разумеется, растрезвонили по всей прессе. Во всех газетах были напечатаны отрывки из «Ночного живописца» — те самые сцены, которые убийца воспроизвёл в реальности.

Он сделал короткую паузу, и ни Эрдманн, ни Маттиссен не стали его торопить.

— Вы ведь знаете, каковы люди. Все вдруг заинтересовались книгой, её раскупали как одержимые. Радио- и телеведущие обрывали мне телефон, каждый хотел взять интервью. Начались бесконечные домыслы и спекуляции.

Через две недели после убийства книга стояла на восьмом месте в списке бестселлеров «Шпигеля», а ещё неделю спустя — уже на втором. Именно там, где мой самый преданный поклонник и хотел её видеть.

Маттиссен уставился на писателя с нескрываемым недоверием.

— Этот сумасшедший убил человека ради того, чтобы ваша книга попала в список бестселлеров?

— Похоже на то. Воистину великий фанат.

— Хм, — протянул Эрдман. — А как обстояло дело с другими вашими книгами? Насколько я понимаю, к тому моменту у вас уже были и другие романы. Они тоже хорошо продавались?

Ян снова долго смотрел на ладони.

— Не так хорошо, как «Ночной художник». Видимо, я меньше соответствую массовому вкусу, чем думал этот поклонник. «Ночной художник» продавался великолепно, однако многие из тех, кто его купил, не захотели читать остальное. Он какое-то время держался в списке бестселлеров, а тиражи других книг выросли ненадолго — потом ажиотаж схлынул.

— Правда, что вы после этого перестали писать? — спросила Маттиссен.

— Не сразу. Я как раз работал над «Сценарием» и обязан был выполнить контракт. Но когда рукопись была закончена — всё, точка. — Ян говорил ровно, но за этой ровностью угадывалось что-то давно перегоревшее. — Вы, наверное, не можете себе представить, что происходит с человеком, когда вещи, рождённые в его воображении, с такой жестокостью становятся реальностью. С одной стороны — это означает, что придуманные преступления оказались достаточно убедительны, чтобы их начали копировать. С другой — та женщина в Кёльне могла бы быть жива сегодня, если бы я не написал подробную инструкцию к её убийству. После этого я не хотел и не мог больше писать. Мысль о том, что кто-то снова возьмёт одну из моих книг как руководство к действию, была невыносима.

Эрдман смотрел на него не отрываясь.

— И всё же, похоже, именно это сейчас и происходит.

Ян медленно провёл растопыренными пальцами по седым волосам.

— Боже мой. Это просто ужасно.

— Вам о чём-нибудь говорит имя Петер Доршер?

— Конечно. Именно это имя преступник в «Сценарии» использует как отправителя посылок.

— Не только в романе. В реальности тоже. — Маттиссен сделала паузу. — Господин Ян, нам очень нужна ваша помощь.

Ян резко поднял голову.

— Моя помощь? Я писатель, а не полицейский. В чём же должна заключаться эта помощь — хотите, чтобы я сказал вам, что делать дальше?

— Нет. Нам достаточно, если вы мысленно пройдётесь по книге шаг за шагом и подумаете, что из неё может помочь нам поймать этого человека. Вы написали эту книгу — вы знаете её лучше всех.

— Да, к сожалению, именно так в данном случае и приходится говорить. Хорошо. Если хотите — помогу.

— Тогда начнём с главного: что в вашем романе преступник сделает следующим? Есть ли что-то, в чём мы можем его опередить?

Ян напряжённо думал, машинально поглаживая бороду.

— Женщины, которых в романе похищают и убивают, — все примерно от двадцати пяти до тридцати. Их исчезновение, как правило, не сразу бросается в глаза: они живут одни.

Пауза. Рука снова прошлась по бороде.

— Дальше в книге выясняется, что к тому моменту, когда в редакцию приходит первая посылка — та, с названием, — уже похищены три женщины. Преступник создаёт себе запас. Поверхностная обработка кожи — процесс трудоёмкий, он требует времени, а ему нужно каждый день отправлять по две новые страницы. Если реальный преступник строго следует книге, то прямо сейчас у него в плену несколько женщин. И начиная с сегодняшнего дня он станет каждый день убивать одну из них, снимать кожу со спины, обрабатывать её так, чтобы можно было растянуть и писать на ней.

— Это подтверждает то, что мы и предполагали, — сказала Маттиссен, обернувшись к Эрдману. — Несколько женщин. И одна уже мертва.

— Но это, к сожалению, ещё не всё. — В голосе Яна появилась осторожность, почти нерешительность. — В книге…

Он осёкся.

— Говорите, — сказал Эрдман.

— В книге он уже убил и следующую женщину. Он предъявит её на следующий день после смерти — то есть завтра. И каждый раз перед тем, как убить очередную из них, он произносит одну фразу: «Теперь ты увидишь». С его точки зрения все, кто отверг его рукопись, — слепы.

— Где он оставит тело? — почти одновременно спросили Маттиссен и Эрдман.

— В Кирстхайме — городе, который я придумал для своих романов, — посреди застройки протекает узкая речушка, через неё перекинуты два моста. Он оставляет тело под одним из них.

— Прекрасно, — с горечью произнёс Эрдман. — Очень удобно — в городе с наибольшим количеством мостов в Европе.

Ян удивлённо посмотрел на него.

— Вы говорите это таким тоном, будто я виноват в том, что этот безумец выбрал именно Гамбург.

— Думаю, это уже даёт нам отправную точку, господин Ян, — сказала Маттиссен, поднимаясь. Эрдман последовал её примеру. — Спасибо за помощь. Не могли бы вы оставаться на связи в ближайшие дни? Есть ли у вас мобильный телефон?

Ян кивнул, поднялся, подошёл к комоду из тёмного полированного дерева, выдвинул ящик и вернулся с визитной карточкой.

— Вот, по этому номеру я всегда доступен. Только, пожалуйста, не передавайте его никому. Не хочу, чтобы меня беспокоили фанаты.

Прежде чем Маттиссен успела ответить, Эрдман сказал:

— Не знаю, насколько глубоко вы погружались в эту тему при работе над книгами, господин Ян, но позвольте вас заверить: у полиции нет привычки раздавать номера телефонов людей, с которыми она работает в рамках действующего расследования.

— О, понимаю. — Ян изобразил великодушный жест. — Похоже, я ненароком задел вашу профессиональную честь. Простите.

Маттиссен протянула ему свою визитку.

— Если вам придёт в голову что-то, что может быть нам полезно, — звоните сразу. Здесь и служебный, и мобильный. Мы в любом случае будем на связи.

Она кивнула Эрдману и направилась к выходу. Эрдман на секунду задержался и тоже вложил в руку Яна свою карточку.

— А если моя коллега не будет на связи — звоните мне.

Бросил взгляд на Маттиссен — та стояла в дверях и смотрела на него с тяжёлым, непроницаемым выражением лица.

— И последний вопрос, господин Ян: на что вы живёте? По-прежнему на доходы от книг?

— Э-э… в общем, да.

— Разве доходов от одной-единственной книги, которая побывала в списке бестселлеров, хватает на всю жизнь?

— Ну, не то чтобы другие мои книги вообще не продавались. Но если отвечать прямо: нет, от денег, заработанных на «Ночном художнике», к сожалению, мало что осталось.

— Ваша домработница упомянула, что вы работаете над новым романом. Это правда?

— Да. Уже несколько месяцев. Мне нужен постоянный доход.

Маттиссен неторопливо обвела взглядом гостиную — словно оценивая.

— Могу себе представить, что дом в этом районе стоит недёшево.

— Я его унаследовал. Тётя завещала. Сам бы я вряд ли мог себе такое позволить. Изначально даже думал продать. Но после той истории в Кёльне этот дом стал для меня возможностью всё бросить и начать здесь, в Гамбурге, с чистого листа.

— Понятно. — Маттиссен сделала едва заметную паузу. — Что ж, мы с вами свяжемся. И пожалуйста, подумайте: нет ли в вашем романе чего-то, что могло бы помочь нам поймать убийцу. Как автор криминальных романов вы наверняка обладаете особым чутьём на такие вещи.

Кристоф Ян проводил их до прихожей. Когда за ними закрылась тяжёлая дверь и они снова оказались на мощёной дорожке среди нарциссов, Эрдман почувствовал, что воздух снаружи кажется чище, чем там, внутри.

Когда они сели в машину, Эрдман покачал головой.

— Господи. Как вообще можно додуматься до таких идей?

— А как можно додуматься до того, чтобы воплощать фантазии писателя в реальность?

На это у Эрдмана ответа не нашлось.

Он смотрел сквозь ветровое стекло на аккуратный белый дом, на распахнутые ворота, на дорожку, по которой они только что прошли.

— «Теперь ты увидишь». — Он произнёс это вполголоса, почти себе под нос. — Что за бред. Как вы думаете, что будет со «Сценарием», когда пресса узнает, что похищение Хайке Кленкамп — это инсценировка по мотивам этой книги?

— Я понимаю, к чему вы клоните. — Маттиссен смотрела прямо перед собой. — Скорее всего, то же самое, что четыре года назад с «Ночным художником». Книгу будут раскупать как сумасшедшие, она станет бестселлером. А господин Ян очень хорошо заработает.

Эрдман кивнул.

— Именно.

Он завёл двигатель. Машина тронулась, и белый дом в зеркале заднего вида стал уменьшаться — пока не исчез за поворотом.

ГЛАВА 09.

Едва машина тронулась с места, Маттиссен набрала дежурного по управлению — сухо, по-деловому справилась о текущем положении дел, потом переключилась на Штормана и доложила ему о разговоре с Яном.

После этого она умолкла. Лишь изредка из её уст вырывалось короткое «Да, поняла». Эрдман смотрел на неё искоса и видел: разговор с начальником не доставляет ей ни малейшего удовольствия.

— Труп пока не опознан, — сообщила она, закончив разговор. — К сожалению, ДНК-анализ кусочка кожи с рамки тоже потребует времени. Дитер Кленкамп давит через своего друга — начальника полиции. Тот устраивает ад Шторману, а Шторман сливает раздражение на меня.

Она на мгновение умолкла, глядя на мелькающие за окном огни.

— Если бы мы хоть на шаг продвинулись! Почему, например, именно эта студентка получила посылку сегодня утром? Какая-то связь ведь должна быть. В любом случае я позабочусь, чтобы за её квартирой установили наблюдение. Ян говорил, что в его романе преступник каждый день отправляет в газету по две страницы. Так что вполне возможно, госпожа Хартман теперь будет получать почту ежедневно.

— Завтра это будет проблематично, — заметил Эрдман. — По воскресеньям почты нет. Даже посылок от UPS.

— Именно. Если преступник хочет придерживаться оригинала, ему придётся что-то придумать. И нам стоит проверить: есть ли в романе доставка в воскресенье — и если да, то каким способом.

Эрдман задумался о Нине Хартман, о том, что она говорила, о той едва различимой нити, которая, быть может, и была ключом ко всему.

— Ну, какая-то связь всё-таки есть — пусть и через несколько ступеней. Она сказала, что иногда пишет статьи для «HAT», а издатель «HAT» — отец похищенной.

— Да, верно. Но это всё равно не объясняет, почему именно ей прислали этот мерзкий кусок романа, инсценированный по книге Кристофа Яна.

Некоторое время они молча смотрели на дорогу. Наконец Эрдман спросил:

— Она, кстати, упоминала, какого рода статьи пишет для «HAT»?

— Нет. Да я и не понимаю, какое это может иметь значение. Неважно, политические или экономические — почему именно ей досталась эта посылка? Если бы она в какой-то статье так крепко наступила кому-то на больную мозоль, что тот пошёл на подобные крайности, он бы похитил её саму, а не дочь издателя газеты, где вышла статья.

Эрдман поразмыслил — и не мог не согласиться.

— И всё же мне любопытно, что она писала. Что скажете, если мы ей позвоним?

Он покосился на Маттиссен. Та бросила взгляд на часы, светившиеся на приборной панели.

— Скоро семь. Возможно, вечеринка её парня уже началась. Посмотрим.

Она провела пальцами по экрану телефона.

— Номер у меня ещё остался… а, вот он.

Через несколько секунд она заговорила:

— Да, госпожа Хартман, это снова главная комиссар Маттиссен. Слышу, что вечеринка уже в разгаре… нет, всё в порядке, я прекрасно вас понимаю. Вы сегодня днём упоминали, что писали статьи для «Гамбургской ежедневной газеты». Не могли бы вы уточнить, какого они были характера и для какого раздела?

Короткая пауза.

— А, понятно. Хорошо, пока всё. Большое спасибо, мы с вами свяжемся.

Она опустила телефон в подстаканник между сиденьями.

— Она пишет для раздела «Стиль жизни» «HAT». О студенческой жизни Гамбурга, модных барах, трендах в одежде и тому подобном. Так что это тоже нам ничего не даёт.

Маттиссен коротко вздохнула — устало, почти беззвучно.

— У нас пока очень мало данных, а время поджимает. Шторман будет в восторге.

Эрдман подумал о руководителе оперативной группы «Хайке» и о той странной, почти осязаемой напряжённости, которая, судя по всему, давно сложилась между ним и Андреа Маттиссен.

— Что скажете, если мы заедем перекусить? Я сегодня вообще ничего не ел — желудок уже воет.

Она на секунду задумалась.

— Хорошо. Но потом мне нужно вернуться в управление. Пицца?

— Отличная идея.

Пиццерия «У Тони» была заполнена лишь наполовину. Наплыв начнётся часом-двумя позже, — решил про себя Эрдман, окидывая взглядом зал. Они выбрали столик на двоих в небольшой нише, отгороженной бамбуковой ширмой.

Официант появился у их стола в то самое мгновение, когда они опустились на стулья, — точно ждал за ширмой. Сияющая улыбка, рукопожатие: сначала Маттиссен, потом Эрдману — и торжественное: «Добро пожаловать в Bella Italia». На стол легли два меню в тиснёных коричневых обложках. Они заказали минеральную воду, и мужчина, вполне способный оказаться самым настоящим итальянцем, с достоинством удалился.

Маттиссен выбрала салат, Эрдман остановился на пицце «Диавола».

Когда официант принял заказ и скрылся, Эрдман откинулся на спинку стула.

— Теперь расскажете, что происходит между вами и Шторманом?

Она обхватила стакан обеими ладонями и уставилась в него — неподвижно, словно в хрустальный шар.

— Почему вас это так интересует? Вы уже не раз ясно давали понять, что думаете обо мне и о том, что я ваша начальница в оперативной группе. Зачем мне рассказывать личное именно вам?

— Потому что мы напарники. Потому что Шторман — наш общий начальник. Потому что я вижу: то, что между вами происходит, влияет на работу. И потому что считаю, что имею право знать — в чём дело и насколько это ещё скажется на службе. Понимаете?

Их прервал официант, появившийся с салатом и дымящейся пиццей. Когда они снова остались одни, Маттиссен произнесла:

— Я понимаю, что вы имеете в виду, господин Эрдман, но…

— А как насчёт того, чтобы перейти на «ты» — как принято между коллегами?

Она умолкла. Долго смотрела на него тем самым трезвым, чуть настороженным взглядом, который с первого дня раздражал Эрдмана. Но теперь он спокойно выдержал его — не отводя глаз.

— Удивляюсь, — сказала она наконец, и по её губам скользнула тень улыбки — едва заметная, почти случайная. — Я думала, вы меня вообще терпеть не можете.

Эрдман усмехнулся.

— Кто сказал, что вы ошиблись?

Он поднял стакан с водой.

— Ну так как? Андреа?

Маттиссен взяла свой стакан и поднесла к его.

— Хорошо. Стефан.

— За то, чтобы мы поскорее взяли этого психа.

Они отпили по глотку — почти торжественно, словно чокнулись шампанским — и принялись за еду.

— Так что там у тебя со Шторманом? — спросил Эрдман, разрезая пиццу на восемь аккуратных кусков, как торт. — Почему он так странно себя с тобой ведёт?

Маттиссен глубоко вздохнула.

— Ладно. Вкратце. Когда я примерно десять лет назад пришла в уголовку, меня прикрепили к опытному сотруднику — ты это знаешь. Он был очень доброжелателен, буквально нянчился со мной. За короткое время я многому у него научилась; рядом с ним было спокойно — я знала: если что-то пойдёт не так, он рядом.

Она сделала паузу, словно собираясь с духом.

— Когда проработали вместе примерно четыре месяца, мы по наводке от населения проверяли одного мужчину из Дульсберга — его машину якобы видели недалеко от места преступления. Когда он открыл нам дверь и услышал, кто мы, то оказался очень вежлив и пригласил войти. Мы… мы оба его недооценили.

Она воткнула вилку в листья салата, но не притронулась к нему.

— В гостиной он вдруг оказался у меня за спиной и выхватил мой пистолет из кобуры на поясе. Он, видимо, разбирался в оружии: прежде чем мой напарник успел среагировать, снял его с предохранителя и выстрелил. Не знаю, почему он на этом остановился, но мне повезло — он лишь оглушил меня, прежде чем сбежать. Через несколько дней его задержали на дорожном контроле в Бремене. Мой напарник был тяжело ранен. Через два дня он умер от последствий огнестрельного ранения.

Она снова провела вилкой по тарелке — медленно, бесцельно.

— Конечно, было служебное расследование. Меня полностью оправдали — в том числе благодаря показаниям напарника, которые он успел дать перед смертью.

— Мне очень жаль, — сказал Эрдман.

Он выждал паузу, прежде чем спросить:

— А Шторман тут каким боком?

Маттиссен подняла голову. Её глаза поблёскивали от влаги — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы это было заметно.

— Мой напарник тогда — тот, кого застрелили из моего оружия, — звался Дитмар Шторман. Он был старшим братом Георга Штормана.

— Чёрт, — вырвалось у Эрдмана.

В одно мгновение он не только понял поведение руководителя оперативной группы, но и — кажется — нашёл объяснение педантичности Маттиссен: её железному следованию инструкциям, её болезненному стремлению делать всё на сто процентов правильно.

— Но если даже твой напарник тебя оправдал…

— Георг Шторман всё равно обвинил меня в смерти брата. И в каком-то смысле он прав. Если бы я была внимательнее…

Она отпила воды.

— В общем, я попросила о переводе. Георг Шторман работал в том же отделе, и я хотела избавить и его, и себя от необходимости видеться каждый день.

Мы потеряли друг друга из виду. За последние десять лет я сталкивалась с ним довольно редко — два-три раза на выездах, несколько раз в управлении, — и мне всегда удавалось устроить так, чтобы мы не пересекались напрямую.

Правда, время от времени случались странные совпадения: мне доставались паршивые дежурства или самые неприятные дела.

Она криво усмехнулась.

— Ну а несколько дней назад меня откомандировали в оперативную группу «Хайке» заместителем руководителя. Шторман запросил меня лично. И причина может быть только одна: он хочет меня опозорить. Хочет показать всем, что я некомпетентна и что тогда именно я виновата в смерти его брата.

— Если он сводит личные счёты в рабочее время и тем самым мешает расследованию, то скорее сам доказывает собственную некомпетентность, — заметил Эрдманн.

Она коротко засмеялась — невесело, почти беззвучно.

— Да. Ты так считаешь. А он, думаю, придерживается совсем другого мнения.

— Почему ты не отказалась от должности его зама?

— Он бы решил, что у меня нечистая совесть. Или что я его боюсь.

— А ты боишься?

Она задумалась — по-настоящему, без спешки. Потом покачала головой.

— Нет. Я знаю, что тогда не блистала. Но то, что произошло, не имело отношения к некомпетентности. Скорее всего, это могло случиться и с гораздо более опытным коллегой. Такого просто никто не мог ожидать.

— Хорошо, что ты это так видишь.

Она снова издала тот же короткий безрадостный смешок.

— Результат бесконечных бесед с полицейским психологом.

Они ели молча. Тишина между ними была уже другой — не колючей, а просто тихой.

Потом зазвонил телефон Маттиссен. Разговор длился около двух минут; Эрдман в это время неторопливо доедал пиццу, делая вид, что не прислушивается. Наконец она опустила трубку и посмотрела на него.

— Анонимный звонок в управление полиции. Женщина, на фоне — музыка. Продиктовала интернет-адрес и имя пользователя: «Doktor S.» Сказала, чтобы мы его проверили. Это платформа, где люди публикуют короткие рассказы и истории. Коллеги посмотрели — под этим ником опубликованы две короткие истории.

— И? Чем это нам поможет?

— Интересен сам пользователь. По адресу электронной почты коллеги быстро установили личность.

— Да — и?

— Тексты принадлежат Дирку Шеферу. Это парень Нины Хартман.

IV.

Ранее.

Её затуманенные болью чувства уловили: где-то позади открылась дверь. Медленно — световой луч вполз в комнату, словно вор, нащупывающий путь в темноте.

Услышав приближающиеся шаги, она закрыла глаза.

Может, чудовище оставит её в живых, если она его не увидит? Может, тогда не будет повода убивать? Ведь она ничего не знает… ведь она не сможет дать описание. Может быть…

И вот снова — это тяжёлое дыхание. Прямо над ней. Ей казалось, что чудовище изучает её спину. Ледяной сквозняк пробежал по тому месту, откуда исходила невыносимая боль.

Только не снова.

— Пожалуйста… не надо, — прошептала она.

В ожидании боли она инстинктивно затаила дыхание и стиснула зубы. Но через несколько секунд судорожно глотнула воздух — ей показалось, что она задыхается. Это снова страх сдавил ей горло железными пальцами.

Рядом появилась рука со стаканом воды. Другая легла ей на лоб, запрокинув голову назад; край стакана коснулся губ. Только когда первые капли упали на язык, она поняла, как мучительно хотела пить. Она глотала жадно, захлёбываясь, вода текла по подбородку на грудь — но она не останавливалась, пока стакан не отняли.

— Чтобы ты ещё немного оставалась свежей, — тихо произнёс голос прямо у её уха.

Разум вцепился в эти слова, в этот голос — что-то кричало ей изнутри, билось о стенки черепа, требуя внимания. Но она не могла ухватить смысл: голова вдруг стала свободной, и подбородок с глухим ударом опустился на твёрдую поверхность. Она застонала; во рту расплылся металлический привкус крови.

А потом перед ней выросла тёмная тень.

Она с трудом подняла голову. Фигура была одета в бесформенный тёмный, блестящий комбинезон. Взгляд её медленно пополз вверх — по молнии, мимо воротника, вдоль подбородка. Наконец она посмотрела чудовищу прямо в лицо.

И замерла.

Широко распахнув глаза в полном, ошеломляющем ужасе, она едва слышно выдохнула:

— Вы?

ГЛАВА 10.

Они заказали ещё по одному напитку у вечно улыбающегося официанта. Ресторанный шум обтекал их стол, не касаясь.

— Как думаешь, Дирк Шефер сознательно это от нас скрыл? — Эрдман вопросительно взглянул на Маттиссен.

— Не знаю. Вопрос в том, скрывали ли они это оба. — Она задумчиво покрутила бокал в пальцах. — Сегодня днём я заметила, что Нина Хартман очень странно посмотрела на своего парня, когда я спросила, знает ли она кого-нибудь, кто пишет роман.

— Да, я тоже обратил внимание. Думаешь, она что-то вспомнила, но промолчала?

— Возможно. Но судя по тому, как складывается картина, кто-то копирует преступления из романа Яна. Значит, этот человек, скорее всего, не имеет никакого отношения к писательству как таковому.

— Но Нина Хартман этого знать не могла. Думаешь, она решила, что её парень как-то замешан?

Маттиссен пожала плечами.

— Кто знает. Завтра мы снова на них надавим. Но, как я уже говорила, я сомневаюсь, что рассказы Шефера для нас принципиально важны.

— Только бы этот будущий господин адвокат снова не оказался рядом. — В голосе Эрдмана проступило раздражение. — Иначе я не поручусь за себя, если этот дятел опять примется без умолку вмешиваться.

Она усмехнулась.

— Да, этот Цендер — весьма занятный тип.

Некоторое время они молчали. Пауза была из тех, что не тяготят, — каждый думал о своём. Наконец Эрдман произнёс:

— Интересно, кто была эта анонимная звонившая. Ты говорила, дежурный упомянул музыку на фоне?

— Да, именно так он описал.

— Как на вечеринке?

— Не знаю. — Маттиссен чуть прищурилась. — Ты имеешь в виду день рождения Шефера? Думаешь, Нина Хартман анонимно сдала своего парня?

Эрдман отложил приборы на опустевшую тарелку и промокнул губы бумажной салфеткой.

— Ну, она ведь до сих пор убеждена, что к делу причастен кто-то пишущий. Какая ещё женщина, кроме неё, могла решить, что мы ищем начинающего романиста? И кто, кроме неё, мог знать, что Шефер выложил свои истории в сеть? Ты сама видела её взгляд сегодня днём.

— Видела. Но всё равно не могу представить, что это была она. Что-то здесь не сходится. Хотя разберёмся.

— Может, на сегодня хватит? — предложил Эрдман.

Маттиссен немного помолчала.

— Хорошо. Но сначала заедем в управление. Я хочу взять материалы по кёльнскому делу и просмотреть их дома.

— Меня они тоже интересуют. — Он слегка наклонил голову. — Тогда я последую мудрому примеру своей начальницы и тоже возьму копию. Может, она меня ещё и похвалит.

Маттиссен приподняла брови.

— Похоже, у тебя до сих пор проблема с тем, что я женщина.

— Нет. Не с тем, что ты женщина. А с тем, что заместителем руководителя оперативной группы стала ты, а не я.

По её лицу было видно, что она не понимает, всерьёз он это или нет. Только когда Эрдман широко ухмыльнулся, она тоже покачала головой — с улыбкой, которую всё же не смогла удержать.

— Ладно, господин мачо. Но я не люблю терять время. Если ты возьмёшь кёльнское дело, я заберу экземпляр «Сценария» и сегодня ночью его одолею.

Почти через час они припарковались у дома Маттиссен. Выходя из машины, Эрдман поймал себя на мысли: не пригласит ли она его зайти — хотя бы на один стакан? Но прежде чем эта мысль успела оформиться во что-то большее, Маттиссен уже повернулась к нему.

— Завтра в восемь? Заедешь сюда?

Значит, нет.

— Да, конечно. Воскресное утро дома всё равно довольно унылое.

— Хорошо. Надеюсь, завтра мы сдвинемся с места. Хорошего вечера.

— И тебе тоже… Андреа?

Она остановилась и обернулась с вопросом во взгляде.

— Ты, конечно, сложная, — произнёс он. — Но… ты ошиблась.

— Что? О чём ты?

— Когда ты думала, что я тебя вообще не выношу, — ты ошиблась.

По её лицу медленно прошла улыбка, и Эрдману показалось — или не показалось? — что на щеках у неё обозначился лёгкий румянец.

— Спасибо. До завтра.

Она отвернулась и пошла к двери.

— Ну, по крайней мере — в части «вообще», — добавил он вполголоса с ухмылкой и направился к своей машине.

Полчаса спустя он открыл дверь своей трёхкомнатной квартиры на втором этаже в Аймсбюттеле. Связка ключей привычно звякнула о дно стеклянной миски на витрине в прихожей. Пиджак отправился на вешалку. Эрдман прошёл на кухню, сунул папку с кёльнскими материалами за пояс брюк, достал из холодильника бутылку пива и снял со шкафчика над раковиной стакан.

Пить из бутылки — не его стиль. Вопрос принципа.

Вооружённый таким образом, он устроился на кожаном диване. Папка легла на журнальный столик. Он открыл бутылку, неторопливо наполнил стакан и после долгого, с удовольствием сделанного глотка уставился на тёмный экран телевизора.

Включить бы его. Просто так. Дать картинке обволакивать себя.

Странное желание — он обычно терпеть не мог телевизор. Но мысли уже сами собой потянулись к Юлии. Как это нередко случалось в последние месяцы: он думал о каком-нибудь раздражающем пустяке — и неизменно вспоминал её. Телевизор, который бормотал у неё за спиной с утра до ночи. Её страсть к покупкам — вещи, которые она никогда не использовала, исчезали сразу после покупки в ящиках и шкафах, точно в бездонных могилах. Покупать ради самого процесса покупки. Ради ощущения, а не ради предмета.

Он отпил ещё.

Где бы они ни появлялись вместе, он замечал завистливые взгляды женщин и откровенно оценивающие — их мужчин. Юлия была на семь лет моложе. Когда они познакомились, ей только исполнилось двадцать два, и он страшно гордился тем, что именно эта женщина — с той ослепительной улыбкой, с той красотой, что заставляла оглядываться на улице, — выбрала его. Он только-только пришёл в уголовный розыск, жизнь казалась сбывшейся мечтой, а первые месяцы с Юлией и вовсе походили на сплошной праздник, от которого слегка кружилась голова.

Через полгода он сдал свою маленькую двушку и переехал к ней в стометровую квартиру в Аймсбюттеле — всего в двух кварталах от той, где живёт сейчас.

Первый совместный год они «притирались» — Юлия именно так и называла непрекращающиеся споры. Обычно он что-то в ней критиковал, но суть была в другом: Юлия ощущала себя счастливой лишь тогда, когда день складывался по её сценарию. Шопинг с подругами, затем неспешный визит в модное кафе на Бинненальстере, не менее двух часов в фитнес-клубе и — по возможности — ужин в хорошем ресторане вечером.

Его полицейской зарплаты на такой образ жизни хватило бы от силы на две недели. Но Юлия Пригель была дочерью профессора доктора Герхарда Пригеля — владельца и главного врача частной клиники косметической хирургии. И отец не жалел ничего для своей единственной дочери: ежемесячно переводил ей суммы, о размере которых Эрдман так и не узнал.