Щепотка перца в манной каше

Глава 1. Дембель

Если два года пить чифирь и много курить, зубы становятся неприятного коричневого цвета. Обычной зубной пастой отчистить их невозможно. Поэтому целую неделю перед дембелем пытался отбелить зубы пищевой содой. Позади были два года службы во Внутренних войсках. «Кто не был, тот будет, кто был — не забудет 730 дней в сапогах» — этот зарифмованный «шедевр» уже много десятилетий пишется на первой странице почти каждого дембельского альбома, мой не был исключением. Я прослужил, правда, 760 дней, благодаря ротному собаке-командиру, который задержал меня тут в заваленной снегами Архангельской области. Моя должность была — начальник КПП на жилой зоне особого режима. Трудно мне досталась эта должность, много усилий пришлось приложить, чтобы сесть в это мягкое, удобное кресло. Зато целый год я не знал, что такое устав и строевая подготовка.

В моем распоряжении находились два подчиненных — часовой КПП и специалист собако-розыскной службы. Мы втроем дружно несли службу и жили вместе в течение последнего года. Все сообщение зоны с внешним миром проходило через нас. Мы проверяли машины, проезжающие через ворота исправительно-трудового учреждения, вели строгий пропускной режим зэков и военных. Как сейчас помню день, когда я заступил на свое последнее дежурство. Рядовой Шералиев заварил чифирь. Мы глотнули темную, густую, как растительное масло, жидкость и начали работу.

У ворот уже стояло несколько машин, которым надо попасть в зону. Я вызвал собачника — Серегу Окунева, он взял своего свирепого пса, и мы вышли к воротам. На нас были надеты черные овчинные полушубки, валенки. Шапки, как и положено дембелям, держались на затылках. Оружие мы не взяли. Прикрывать нас должен был Шералиев, он уже забирался на вышку, на ходу вставляя в автомат магазин с патронами. Шералиев — «салабон», около года всего прослужил, поэтому огонь мог открыть при малейшем признаке опасности. Не привык он пока еще к полосатым жителям нашего учреждения. Я сам на первом году всегда загонял патрон в патронник, думая, что так быстрее смогу выстрелить. Ерунда это. Если зэки захотят тебя грохнуть, подколят, ты и не заметишь, как он рядом оказался. Большие специалисты там сидят. Полосатики…

Мы открыли тяжелые внешние ворота, скользящие по рельсам, и запустили первую машину — это водовоз. Он проехал метров десять и остановился перед внутренними воротами, внешние мы всегда в таких случаях закрывали. Грузовик оказывался запертым в шлюзе. Серега спустил собаку, овчарка привычно выполняла свою работу. Обнюхала машину снаружи, оббежав ее кругом, запрыгнула в кабину, повела носом — все в порядке. Серега взял ее на поводок. Теперь была моя очередь. За два года я приобрел большой опыт и знал, кто из «водил» на что способен. Для меня было главное, чтобы не провезли в зону оружие, а водку, чай, сигареты я иногда пропускал, хоть это тоже строжайше запрещалось. Но ведь там, за забором, тоже люди сидят, и покурить хотят, и чифирнуть. Договор с зэками был такой: «водила» показывал все запрещенные к ввозу предметы, я имел право забрать кое-что, но не более десятой части того, что он везет. Половину из этой десятины мы отправляли в караул, вышкарям. Вторая половина была наша, то есть моя, Серегина и Шералиева. Если зэк что-либо скроет от меня, и я сам найду у него в тайниках что-нибудь запретное, мы заберем все. Честный, джентльменский договор.

Но я отрабатывал в тот день последнюю смену и потому осматривал машины менее тщательно, чем обычно, уделяя внимание только возможному провозу оружия. От этого зависила жизнь моих товарищей.

Если с первой машиной все было в порядке, то со второй творилось явно что-то неладное. Во-первых, ее водитель вел себя подозрительно: он вызывающе поглядывал на меня через стекло кабины и даже нагло ухмылялся (такое редко случалось и, как правило, заканчивалось плохо). Во-вторых, когда машина подъехала к внешним воротам, Серегина собака повела себя тревожно — шерсть у нее на спине приподнялась, пес показывал зубы и глухо рычал. Все это не предвещало ничего хорошего.

«Похоже, не удастся мне спокойно уйти на дембель…» — пронеслось у меня в голове. Но уж нет: лажануться в последнюю свою смену — этого я не допущу.

Дальше я действовал, как отлаженный бездумный автомат: я остановил грузовик, приказал водителю вылезти из кабины и встать на колени, а руки положить на затылок.

— Шералиев, при малейшем его движении — стреляй на поражение! — крикнул я на вышку.

Странно, но зэк, даже стоя на коленях, продолжал улыбаться. Собака, спущенная с поводка, тут же бросилась на дверь кабины грузовика с противоположной от водительского места стороны и яростно залаяла.

— Серега, сходи-ка за пушкой на всякий случай, — сказал я собачнику.

Серега быстро вернулся с автоматом и, передернув затвор, взял кабину под прицел. Я обошел грузовик кругом, посмотрел снизу — вроде бы все нормально… Но собака продолжала лаять. Тогда я рывком распахнул вторую дверцу кабины и резко отпрыгнул в сторону, открывая Сереге сектор для огня. Из машины никто не выскочил на меня с заточкой в руке, там вообще никого не было. Зато на сиденье лежало что-то в большом холщовом мешке. Сквозь грубую материю проступала кровь…

Этого только не хватало! На последнем дежурстве — и ЧП… Теперь я могу еще на неделю здесь зависнуть: придется писать рапорты, ждать, пока приедет комиссия. У меня не было никаких сомнений: в мешке — труп. А что же еще может прятать в окровавленной тряпке уголовник, мотающий четвертый срок?

— Что в мешке? — строго спросил я у водителя.

— Возьми да сам посмотри, — нагло ответил он и усмехнулся, обнажив железные фиксы.

Я осторожно заглянул в мешок. Там лежали куски мяса!

— Зачем же ты его расчленил?! — воскликнул я, не удержавшись.

— Так он ведь полтонны весил! — ответил зэк.

— Кто?! — Мне не приходилось встречать человека, весящего хотя бы даже четверть тонны.

— Лось, кто! Мужики на лесоповале лося поймали в ловчую яму. А это — тебе подарок на дембель, лучшие части из сохатого, — и он уже открыто заржал.

— Что же ты сразу не сказал, змей?! — возмутился я, одновременно чувствуя огромное облегчение.

— Сюрпризом хотели, повеселее чтоб было.

— Считай, что сюрприз у вас получился — меня чуть кондратий не хватил, — признался я.

— Может, застрелить его за такие шутки? — Серега ткнул водителя стволом заряженного автомата в живот.

Урка сразу посерьезнел, и это очень развеселило и обрадовало Серегу. Юмор на зоне одинаковый и у зэков, и у солдат. Своеобразный, может быть, несколько мрачноватый юмор пенитенциарных учреждений.

Мы с Серегой закончили работу, у ворот не осталось ни одной машины. Закрыли зону, поставили ворота на сигнализацию. Для прохода остался узкий коридор, двигаться по которому можно, только имея специальный пропуск, за этим зорко следил Шералиев.

Я отправился спать. Последние дни в армии тянутся мучительно долго, я убивал время сном.

Проспав несколько часов, я встал и начал собираться домой. Вытащил из сумки «гражданку» — джинсы, свитер, зимнюю куртку и ботинки. Переоделся и посмотрел на себя в зеркало: ну что же, смотрюсь нормально: возмужал за два года, повзрослел.

В форме служащие Внутренних войск на дембель не рискуют ехать, особенно из тех мрачных мест. В поезде Архангельск-Ленинград большинство пассажиров составляли освободившиеся уголовники. И желтые буквы ВВ на краповых погонах приводили их в бешенство. Бывали смертельные случаи. Дембельнувшихся ВВшников, рискнувших все-таки отправиться домой в форме, находили зарезанными под железнодорожной насыпью.

В карман куртки я положил выкидной нож, изделие зоновских мастеров. Это была сильная вещь — рукоятка, отделанная костью, идеально совпадала со сжатой в кулак кистью, образуя с рукой единое целое. Точно под большим пальцем находилась кнопка. Если на нее нажать — пружина, спрятанная в рукоятке, стремительно и хищно выбрасывала стальное, убийственное лезвие, которое автоматически захватывалось фиксатором. Получалось элегантное, но в то же время смертоносное оружие. Немалый эффект вызывало визуально-шумовое действие. Клинок выскакивал как молния, с коротким, пугающим щелчком. Кроме этой чудесной вещи я вез с собой только фотоаппарат и дембельский альбом.

Я позвал Серегу, и мы стали готовить праздничный стол — отвальную. Из зоны мне принесли подарок на дембель — твердокопченую колбасу, шпроты, две бутылки «Столичной». С урками у меня сложились хорошие отношения, они уважали меня за спокойный беззлобный характер. Я находил в некоторых из них интересных собеседников, многому учился у этих повидавших жизнь людей. С солдатами у меня тоже было мало конфликтов, дедовщиной я никогда не увлекался. Это пристрастие, чаще всего, деревенских парней, для которых служба в армии — самое яркое впечатление в их бедноватой событиями и декорациями сельской жизни. Вот они и стремятся получить за два года максимальное количество эмоций, особенно на втором году службы, когда обретают неограниченную власть над «салабонами».

Понемногу стали подтягиваться гости. Пришли мои однопризывники. Вид у них был соответствующий — ремни болтались на яйцах, гимнастерки были расстегнуты до пупа, зимние шапки отутюжены и подкрашены кремом для обуви, сапоги с наращенными каблуками, голенища собраны в гармошку. Дембеля одним словом. Серега с Шералиевым нажарили картошки с мясом, нарезали колбасу, открыли консервы. Сели пить водку. Тосты — за ДМБ, за гражданскую жизнь, за баб. За душевным разговором время пролетело незаметно.

Позвонил писарь из казармы, сообщил, что меня вызывает командир роты. Я отправился в канцелярию оформлять демобилизацию. Мне выдали проездные документы, сделали отметку в военном билете. ВСЕ! Я гражданский человек! Утром еду домой, в Питер.

Последнюю ночь я провел с однополчанами в каптерке. До утра мы не спали, подстегивая себя чифирем и водкой. На рассвете я сел в поджидавший меня грузовик и выехал за ворота части по направлению к ближайшей железнодорожной станции. До нее было километров сорок. На дембель я ехал один.

Министерство обороны транспортирует своих солдат, отслуживших положенный срок, в вагонах общего типа. Я подошел к начальнику поезда и доплатил ему за проезд в купейном вагоне. В купе я забрался на верхнюю полку и сутки, отделяющие меня от Питера, проспал молодецким сном, изредка только просыпаясь и выходя курить в тамбур.

Домой сразу я не поехал, а взял такси и приказал водителю покатать меня по родному, любимому городу. В огромном мегаполисе и за одну неделю может поменяться очень многое, а за два года, что я не был здесь, поменялось вообще все. Я сидел в такси, смотрел в окно и не узнавал своего города. Люди одеты были совершенно не так, как одевались в год моего призыва, даже лица горожан как будто изменились. Я не узнавал многих улиц из-за обилия рекламы или строительных лесов. Появилось много новых зданий. Два года я не видел ни одной особы женского пола — вживую, я имею в виду. В нашей части было несколько порнографических журналов. С их помощью я, как и все солдаты, возбуждал свою эротическую фантазию во время занятий онанизмом. Здесь же, в Питере, сексапильные создания заполняли улицы. Молодые, приветливые и, как мне казалось, доступные.

— Ух ты! Это ж надо, ну ё моё! — непрерывно повторял я, находясь в состоянии, близком к шоку. Других слов мой мозг не находил в своих уголках, отвечающих за членораздельную речь, я, видимо, здорово отупел за два года, проведенных на севере. «Надо бы поработать над увеличением словарного запаса», — дал я сам себе задание.

«Водила», как и все профессиональные таксисты, был хорошим психологом. Очевидно, понимая мое настроение, он не торопясь вел машину и не лез с разговорами. Через час он доставил меня к отчему дому, на Гражданку.

Встречали меня радушно. Отец, мать и брат. Мы с отцом выпили водки, и он стал выяснять, что я собираюсь делать дальше, какие у меня планы в гражданской жизни.

Работать, как работает большинство, меня не прельщало. Само слово «работа» ассоциировалось у меня с заводским гудком, серой, безликой массой пролетариата, покорно бредущего каждый день в шесть утра на опостылевшую каторгу. Не верилось, что кому-то может нравиться профессия слесаря или фрезеровщика. Один наш сосед по лестничной площадке постоянно всем напоминал о своих трудовых заслугах.

— Я тридцать лет на одном заводе отработал! — твердил он избитую фразу всех пролетариев.

Ну и чем тут хвастаться? Тем, что три десятилетия, как послушный невольник, простоял на одном месте, выполняя одну и ту же монотонную, тупую работу? Ничего он в своей жизни не видел, зачем и жил, спрашивается. Нет, не желал я быть пролетарием. А другой, более интересной работы мне никто не предлагал, у меня ведь не было профессии. В армии я получил только не очень нужную в гражданской жизни специальность — снайпер. Не в киллеры же мне идти…

И я решил продолжить семейную династию — стать врачом. Хотя и это мне казалось проблематичным. Я всегда боялся крови. Стоматология тоже не подходила: пораженные кариесом зубы не вдохновляли. Была, правда, в медицине одна дисциплина, заинтересовавшая меня. Психиатрия. Вот уж это действительно чудесная профессия! Мне всегда нравились сумасшедшие люди. Они живут в своем мире, плевать им на наши социальные законы; правила человеческого общежития и устоявшиеся догмы не для них. Любой шизофреник намного интереснее здравомыслящего обывателя, который после работы валяется на продавленном диване в мерзких тренировочных штанах и ржет над тупыми остротами из телевизионной передачи «Аншлаг».

Я один раз лежал в дурдоме и с уверенностью могу сказать, что там гораздо интереснее, чем на каком-нибудь светском приеме, где я тоже бывал не раз. В психиатрическую лечебницу я попал в первые же дни службы в армии, еще до присяги. Я отказывался брать в руки автомат, объясняя это тем, что я буддист и противник насилия. Это, конечно, было вранье, я просто не хотел быть ментом и охранять зэков. Будучи асоциальным типом, я испытывал симпатию к уголовникам, презирающим закон. Урки казались мне свободными, способными на поступок людьми, сильными личностями. Потом-то я убедился, что лишь очень немногие из них на самом деле являются таковыми. Ну так вот, оружие брать я отказался, и ротный дал команду сержантам, чтобы они объяснили мне мою неправоту. Результатом было то, что я лишился переднего резца и приобрел взамен него множество гематом по всему телу.

— Ну что, надумал Родине служить? — спросил меня ротный на следующий день.

— Служить бы рад, прислуживаться тошно, — неуместно процитировал я в ответ классика.

Ротный взял листок бумаги, быстро на нем что-то написал, вызвал посыльного, отдал ему записку и приказал отвести меня в медсанчасть.

— Записку врачу передашь, — процедил капитан.

Из санчасти я, как барин, уехал в карете скорой помощи. В дурдом.

Военная психушка располагалась в поселке Кувшиново. Там меня принял дежурный врач, похожий на спившегося Чехова. Бородка клинышком, очки, майорские погоны, запах перегара.

— Так вы, значит, буддист? — тихим проникновенным голосом спросил эскулап.

— Так точно! Буддист, — доложил я.

Психиатр вызвал медсестру и сказал ей:

«Проведите его для начала по легкой схеме».

Грузная медсестра проводила меня в душевую. После того, как я помылся, мне выдали казенную пижаму и отвели в палату.

— Откуда, земляк? — осведомились у меня сумасшедшие, находившиеся в комнате.

— Из Питера — осторожно ответил я.

— Заходи, твоя койка вот здесь, — объявил мне старший по палате.

— Откуда из Питера? — заинтересовался один из больных.

— С Гражданки, — вежливо ответил я.

— А я из Купчино, проспект Славы, — обрадовался земляк.

Он отвел меня в сторону и сказал: «Смотри поосторожней будь — здесь половина стукачей. Так что лишнего не болтай».

— Тебя самого-то за что сюда? — спросил я.

Питерского душевнобольного звали Алексей. В «дурку» его отвезли после политинформации. Речь там шла об империалистических хищниках, американской военщине. Алексей заявил, что никакой Америки вообще не существует. Это фантом, плод воображения советской пропагандистской машины. Замполит опешил, и в ответ только глупо улыбался и тыкал указкой в глобус.

— Вот же ведь написано: Соединенные Штаты Америки, — не совсем уверенно утверждал он.

Алексей в ответ выразил сомнение в том, что Земля вообще имеет форму шара.

— Кто это видел-то? Юра Гагарин? Так вы его самого, наверное, в дурдом упрятали, а по телевизору сказали, что разбился, когда он правду людям хотел рассказать, — наступал Алексей.

— Юра-то действительно разбился, а вот ты точно в дурдом поедешь, — пообещал замполит и сообщил, кому следует, об этом инциденте.

Алексея отвезли в Кувшиново.

— Версия твоя слабовата, — заметил мне новый знакомый, когда выслушал мою историю. — Раскрутят тебя в момент, могут посадить или действительно дураком сделают. Возвращайся лучше присягу принимай, — посоветовал мне Алексей.

— Ты сам-то что же не сдаешься? Признайся, что Земля круглая, — сказал я.

— Нельзя. Мне надо вчистую из армии списаться. Меня американский вызов дома ждет, — прошептал мне на ухо Алексей.

— Ее же не существует, Америки-то! — подковырнул я его.

— Вот я съезжу и проверю, — хитро улыбаясь, ответил мне диссидент.

На следующий день меня вызвали к врачу, специалисту по буддизму. Тот красочно расписал мне перспективы, ждущие меня, если я и дальше буду исповедовать миролюбивую религию.

— Если комиссия признает тебя симулянтом, ты поедешь в дисбат. Если ты действительно сумасшедший, получишь волчий билет, с которым даже дворником не устроишься, — объяснил мне дружелюбно настроенный врач.

— Можно мне подумать? — спросил я.

— Думай. До завтра, — ответил доктор.

Вернувшись в палату, я посоветовался с земляком и решил отречься от буддизма. Меня подержали еще несколько дней и точно ко дню присяги доставили обратно в часть. Там я получил автомат АК-74 и десять нарядов по кухне, чтобы закрепить лечение. С тех пор у меня не было рецидивов психических заболеваний. Да, слово — вот оружие психиатра в борьбе с душевными недугами. Врач из Кувшиново излечил меня за несколько минут профессиональной беседы. Так вот, воодушевленный его примером, я тоже решил стать психиатром, чтобы помогать людям разбираться в себе.

До вступительных экзаменов в медицинский институт оставалось полгода и я, по совету отца, устроился на подготовительные курсы. Но много времени уделять учебе я не мог — наверстывал упущенное в армии время: пьянствовал с бывшими одноклассниками, которые в это же время вернулись из армии, знакомился с девушками, просто болтался по Питеру, впитывая в себя его мрачную, сильную энергию. У каждого человека есть особые энергетические зоны, где он себя хорошо чувствует. Для меня это прежде всего Петропавловка, Александро-Невская лавра, район станции метро «Чернышевская». Здесь легко и приятно находиться. Купчино и Ржевка-Пороховые это, напротив, места с жутковатой, тяжелой энергетикой. За всеми этими занятиями я и не заметил, как накатило лето и пришла пора поступать в институт. Экзамены я сдал на троечки, но этого хватило. Я как демобилизованный солдат имел льготы и был зачислен на первый курс.

Нас, недавних еще абитуриентов, собрали в актовом зале и разбили по группам. В моей группе оказалось еще двое дембелей — Мераб Махарадзе и Анатолий Кердяшкин. Анатолия почему-то все сразу невзлюбили и, переделав его фамилию, за глаза называли Пердяшкин, хотя ощутимых проблем с газообменом у него не наблюдалось.

Мы втроем вышли покурить и, чтобы придать себе значительности, стали врать друг другу о службе в армии и крутости, которую там проявляли.

На пе…