Сердце прощает

Георгий Иванович КОСАРЕВ

Сердце прощает

Роман

ОГЛАВЛЕНИЕ:

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

================================================================

Роман Георгия Косарева "Сердце прощает" посвящен героизму

советских людей во время Великой Отечественной войны,

мужественной борьбе нашего народа против гитлеровских

захватчиков.

================================================================

Глава первая

По дороге на станцию Зерновых застала гроза. Внезапный ветер вихрем пробежал по проселку, взъерошил придорожную полынь. Когда издали донесся глухой рокот грома, а в дорожную пыль сорвались первые капли, Игнат с досадой сказал:

- И откуда только надвинулось?

Марфа лишь ступила на шаг поближе к мужу. Шестилетний Колька, плотно сжав губы и крепко вцепившись в рукав отца, семенил рядом. И только Люба, пятнадцатилетняя дочь, невозмутимо шагала, будто ничего не замечая вокруг себя.

Игнат спешил на сборный пункт. Накануне он получил повестку, и еще с вечера было решено, что провожать его на станцию отправятся всей семьей.

- Делать-то что будем? - спросила Марфа. - Может, в лесу переждем?

- Дойдем, - успокаивающе ответил Игнат. - Недолго уж.

И они шли дальше мимо сочно заблестевших луговин, полями, среди зреющих хлебов, минуя перелески и рощи. Не в силах уберечь Колю от дождя, Игнат то и дело зачем-то оправлял на нем промокшую кепку. А гроза все бушевала. Вспыхивала молния, раскатисто и резко трещал гром, по проселку под уклон побежали кривые ручьи.

Марфа поминутно бросала взгляд на мужа, тяжело вздыхала, а сказать что еще могла сказать ему? За ночь вроде бы все было переговорено, и лишь просьбу беречь себя готова была повторять бесконечно.

На станцию пришли промокшие до нитки. Дождь утих, из-за порыхлевших туч проглянуло горячее солнце. Возле вагонов в людской суете голосили бабы да лихо, под переборы гармони, с частушками отплясывали парни. Игнат отметился в вокзальной комнате и вышел на платформу.

В мокром, потемневшем от воды платье, со слипшимися прядями волос, Марфа выглядела утомленной. Лицо ее осунулось, под глазами обозначилась синяя кайма. Видно было - крепилась изо всех сил. Но вот прошла минута, другая и, будто очнувшись от оцепенения, она крепко обвила руками мужа.

- Игнатушка...

- Ну что ты, что ты, - зашептал Игнат, - людей постесняйся.

Люба подошла к отцу и, прижавшись к нему, поцеловала в чисто выбритую, еще влажную после дождя щеку. Потом, не отрывая взгляда от отца, сказала:

- Без тебя будет плохо, папа.

- Знаю, - ответил Игнат и ласково коснулся пышных волос дочери. - Я буду вам писать.

- Хорошо, папа, пиши нам чаще, - сказала Люба.

- Игнатушка, да как же я останусь одна с ребятами?..

- Ну, хватит об этом, хватит, дети-то не грудные.

Марфа снова всхлипнула, прижала платок к дрожащим губам. Игнат поднял на руки сына.

- Ну, Коленька, ты-то у меня настоящий мужик, следи теперь за порядком.

- А ты, папа, кем будешь? Командиром?

- Там видно будет, сынка.

- А тебе дадут винтовку?

- И винтовку, и пушку, все дадут.

Игнат улыбнулся и хотел еще что-то сказать, но в этот момент раздались удары станционного колокола, просвистел резкий паровозный гудок, и перрон забурлил с новой силой.

- Береги, Марфа, ребят, - крикнул Игнат в толпу, вскочив на подножку вагона.

Стуча на стыках рельсов, поезд набирал скорость. А толпа двигалась следом, не хотела отставать от него. Но вот мелькнула будка стрелочника, а через две-три минуты исчез, скрылся за поворотом перрон с дорогими Игнату лицами.

* * *

С уходом мужа на фронт, надорвалось что-то в сердце Марфы, и в душе поселилась холодная ноющая тревога. Поздними вечерами зашелестит ли за окном листва, тронутая ветром, скрипнет ли наличник, а она уже прислушивается, и, бывает, чудится ей, что вот-вот стукнет калитка и как прежде войдет в дом ее Игнат. Усталая, далеко за полночь забудется коротким неспокойным сном. А утром - те же мысли. Смотрит на детей, а в глазах все он, Игнат. Кажется: куда она, туда и он, всюду сопровождает ее, советуется с ней, наставляет.

На память пришел совсем недавний случай. Явился Игнат домой с двумя полно набитыми сумками и с восторгом вздохнул:

- Ну вот, я и добрался!

- Ты что это приволок? - поинтересовалась Марфа.

Игнат не ответил и тотчас принялся выкладывать содержимое сумок на стол. Марфа смотрит и глазам своим не верит. Перед ней - отрезы разноцветного ситца, голубая косыночка, темно-вишневый полушалок, коричневые женские туфли, черные полусапожки с белыми ушками. Глядит на них Марфа, а у самой сердце так и замирает: "Неужто это мне?" А Игнат берет их в руки, хлопает подметкой о подметку и приговаривает:

- Смотри, какие добротные, износу не будет!

- А это мне? - указывая на ситец брусничного цвета с белым мелким горошком, спросила Люба, и ее карие глаза так и засветились.

- И это тебе, и это тоже, носи да новые проси, - передавая дочери подарки, говорит Игнат.

- А этот костюмчик неужто Коленьке? - удивляется Марфа.

- Конечно. Кому же еще?

- Да он же утонет в нем!

- Ничего, подрастет - износит, - смеется Игнат и вытряхивает из второй сумки длинные связки подрумяненных баранок и сушек.

- А ну, сынок, грызи да сил набирайся.

Коленька в одно мгновение хватает связку сушек, накидывает на шею и начинает весело кружиться по избе.

- А на какие же денежки ты все это купил? - спрашивает Марфа.

- На самые обыкновенные, трудовые.

- Да откуда их столько у тебя взялось? - допытывается Марфа.

- Откуда! - улыбается Игнат. - Я же горы кирпичные переворочал. Вот и тряхнул малость. Заработаю еще, не тужи. Заказов на кирпич у нас много. Только работай!..

- Спасибо, Игнат, - благодарит Марфа и, накинув на голову полушалок, проходит к зеркалу. И в профиль, и прямо рассматривает себя Марфа, любуется собой: то улыбнется, то подожмет губы. И кажется ей, будто помолодела она от мужниного подарка.

Люба с чуть приметной улыбкой со стороны посматривает на мать. Марфа замечает это и сконфуженно опускает глаза. Потом бережно берет полусапожки, заворачивает их в старый лоскут материи и прячет в сундук.

- Это куда же ты их убираешь? - протестует Игнат. - Надевай и носи.

- Успею, сношу...

...Вот и теперь нет-нет да и достанет она полусапожки с белыми ушками и опять вспомнит тот счастливый вечер.

Так шли дни за днями. Уже две недели минуло, как уехал Игнат, а весточки от него все нет.

В один из томительно жарких дней из района в колхоз "Заря" поступило распоряжение эвакуировать колхозный скот, сельхозмашины, хлеб. По дорогам тем временем уже мчались грузовики, тянулись подводы, шли усталые беженцы.

В полдень Марфа забежала к Василисе Хромовой. Сын ее, Виктор, учился вместе с Любой и дружил с ней. Подошла к Василисе и соседка Наталья Боброва, смуглолицая и бойкая на язык молодая вдовушка. Заговорили о войне, о своих надеждах и тревогах. Василиса пригорюнилась.

- Бабоньки, куда же я отсюда-то поеду? Мой-то тут похоронен. Буду здесь век свой доживать. А умру - рядом с ним пусть и положат.

- Говорят, уж больно лютуют фашисты, - сказала Марфа. - Давеча Витя твой был с Любой, и ужас что рассказывали. Неужто все правда?

- Кто знает, может, и правда, - ответила Василиса. - Я поэтому-то Витьку и не держу. Пусть едет к своим сестрам. Они выпорхнули из родного гнезда, пусть и этот летит. Он не маленький уж.

- Не знаю, как и поступить, голова кругом идет, - призналась Марфа. За Любку боюсь, надо бы куда-то ее отправить, да тоже страшно. Лучше держаться вместе.

- Может, и страшно, только молодежи здесь делать нечего, а там, в тылу, им работа найдется, - сказала Василиса.

Наталья махнула рукой:

- А я решила все-таки не уходить. Будь что будет. Разве угадаешь свою судьбу?.. Вон Сидор Еремин остается, Ефросинья его заартачилась. Если придут немцы, говорит, ну что ты для них? Мужик и мужик...

Дома Марфу ждало письмо. О себе Игнат писал скупо. Можно было понять только то, что он пока не воюет, а где-то в тылу проходит подготовку и ждет отправки на фронт. Главная забота его была о семье. "Забирай детей, Марфушка, и немедленно уезжай, куда хочешь, но только дальше, - писал он. - Не смотри на хозяйство, наживется еще. Детей вот увези".

- Что же делать-то? - посуровела Марфа, подала письмо дочери и вышла из избы. В сенях на глаза попалась провалившаяся половица. Разыскав обрезок доски и ржавый гвоздь, она обломком кирпича заделала дыру. Потом во двор отнесла охапку побуревшей прошлогодней соломы, давно уже валявшейся возле забора. "Сколько лет работали, сколачивали хозяйство, а теперь возьми и брось все, - с болью на сердце думала она. - Одних вон кур полтора десятка, корова, огород, каково оставить все это!"

Наутро, когда с запада донеслись частые взрывы, упорство Марфы надломилось. Она отвела корову соседке и скоро собрала самое необходимое в узлы.

Перед выходом все присели на скамью, минуту помолчали. Марфа перекрестилась на святых угодников, остававшихся висеть на своем месте в переднем темном углу. Наконец хлопнула дверь, щелкнула дужка висячего замка...

Не оглядываясь, Марфа, вместе с детьми, быстро шагала по дороге. Где-то на задворках тоскливо завыл пес. Безмолвно и будто с сожалением смотрели на них знакомые избы.

На окраине деревни навстречу им выбежал из своего двора Виктор. Он был босой, в рубашке с расстегнутым воротом. Поздоровавшись с Марфой, растерянно спросил:

- Как, вы разве уходите?

- Пора, - сказала Марфа.

- Пошли мы, - подтвердила Люба и, не спуская с него глаз, спросила: А ты разве остаешься?

- Нет, я тоже ухожу. Я сейчас, - сказал он и бросился к своему дому.

- Догоняй нас, мы тихонько, - крикнула ему вдогонку Люба.

Глава вторая

По небу плыли редкие белые облака. Как строгие дозорные парили коршуны. Изредка, словно из засады, налетал ветер и, увлекая за собой хвосты пыли, бросал их на устало растянувшиеся вереницы людей. А люди, подгоняемые надвигающейся опасностью, бесконечно шли по раскаленным от солнца дорогам.

В низинах веяло опьяняющим ароматом трав. Серебрились овсы на пригорках. Тяжело, будто отдавая земной поклон, гнулась долу золотисто-восковая рожь с побуревшими колосьями.

Марфа глядела на рожь и вздыхала. "Вот она какая - в рост человеческий!" С перекинутыми через плечо узлами утомленно плелась она по обочине, держа за руку загорелого Коленьку. Немного поодаль от нее, тоже нагруженные узлами, шагали Люба и Виктор.

На опушке перелеска, у небольшого ручья, вереница беженцев остановилась на отдых. Опустились на землю и Марфа с Коленькой. Люба с Виктором побежали к ручью и, черпая пригоршнями воду, жадно пили, умывались, стараясь охладить разгоряченные лица. И снова в путь. Опять скрипели груженные домашним скарбом повозки, перекошенные под тяжестью вещей ручные двуколки, тянулись пешеходы, неся на руках детей, узлы, сумки, разную хозяйственную утварь.

К полудню второго дня добрались до незнакомой станции.

Увидев, как из товарных вагонов проворно выскакивают и строятся красноармейцы, как бережно выводят лошадей, осторожно скатывают на землю пушки, Марфа подумала, что, может быть, зря все-таки снялась она с детьми с насиженного места, что, может, задержат врага и погонят его назад эти военные. Никто из беженцев, однако, не уходил обратно. Люди продолжали метаться от вокзала к поездам, от поездов снова к вокзалу, пытаясь узнать, когда и с каким составом они смогут уехать.

К вечеру станция все же несколько опустела. Части людей удалось разместиться в эшелонах, отбывших с промышленным оборудованием; маршем ушли с привокзальной площади воинские подразделения.

В полночь на железнодорожный путь был подан состав с товарным порожняком. На платформе появился дежурный по станции и объявил посадку. Очутившись с детьми в вагоне, Марфа облегченно вздохнула и опустилась на узлы. Когда же поезд тронулся, она прижала к себе сына, облегченно прошептала ему на ухо:

- Ну, сынка, слава богу, кажется, поехали! Теперь засыпай.

Скоро люди угомонились, и под стук колес раздался мирный храп... В третьем часу ночи поезд неожиданно остановился.

От толчка Марфа проснулась и обвела взглядом вагон. Стояла тишина, только чуть слышно попыхивал паровоз. Начинало светать. Прямо перед составом, недалеко от железнодорожного полотна, темной стеной простирался невысокий ельник. Пахло мазутом и хвоей. Марфа налегла плечом на дверь, приоткрыла ее пошире, а поезд все не двигался. Пассажиры заволновались. Марфа, беспокоясь, стала прислушиваться к разговорам. Низенький полный мужчина с окладистой бородой сказал:

- Поезд дальше не пойдет. Скорей всего, впереди разрушен путь.

- Как же так? Не пешком же дальше идти? - вполголоса проговорила Марфа и, обращаясь к полному мужчине, крикнула: - Эй, гражданин! Ты это правду говоришь насчет путей-то?

- Вы кого, мамаша? - спросили ее.

- А вон того, бородатого.

- Я не бородатый, а конопатый, - невесело пошутил тот и прибавил серьезно: - Раз паровоз пыхтит, а поезд не идет, значит, что-то с путями случилось, понимать надо.

Время тянулось томительно медленно. На бледно-зеленоватом небе разлилась утренняя заря. Подул ветерок. Зашелестела листва придорожного кустарника, защебетали в ельнике невидимые птахи.

И вдруг, заглушая эти мирные утренние звуки, послышался прерывисто-монотонный гул. Он то нарастал, то затихал, как будто где-то далеко по ухабистой дороге полз трактор. Но прошла минута, другая, рокот двигателей усиливался, и скоро всем стало ясно, что приближаются самолеты. Все с напряжением смотрели на небо. И вот, сотрясая воздух раскатистым гудом моторов, над головами людей появились три самолета с резко очерченными крестами на крыльях. Еще не отдавая себе отчет в том, что сейчас может быть, Марфа с любопытством разглядывала немецкие машины: "Вон какие они у них! Концы-то крыльев желтые..." А самолеты между тем, сделав круг, заходили уже на боевой разворот. И в тот же миг тревожно загудел паровоз, кто-то закричал:

- Спасайтесь!.. В лес!..

Марфа подскочила к Коленьке и спящего подхватила на руки. Только она хотела прыгнуть с сыном из вагона, как скрипнули колеса и состав тронулся.

- Рассыпайтесь по сторонам от вагонов! - раздавался мужской голос.

"А где же дочь?" - пронеслось в мыслях у Марфы, и она что есть мочи закричала:

- Люба, где ты?

Однако голос Марфы утонул в общем гомоне голосов, в стуке колес. И словно желая заглушить его окончательно, где-то совсем близко прогрохотал взрыв, за ним второй, третий... От грохота проснулся Коленька и, дрожащий, прижался к матери. Марфа крепко обвила его руками, припала к стенке вагона...

Тем временем Люба и Виктор с отчаянием смотрели, как удаляется поезд. Кинулись его догонять и услышали:

- Вы что, очумели?.. Ложитесь!

От страха и растерянности Люба словно оцепенела. Виктор потянул ее за руку и, распластавшись рядом с ней на землю, закричал:

- Смотри, поезд бомбят!

Издали хорошо было видно, как фашистские самолеты один за другим пикировали над эшелоном. Люба с ужасом принялась считать:

- Раз, два, три...

- Не поднимай голову, не поднимай! - кричал ей Виктор. Воздушная волна резким накатом обдала ее.

- Витя! - в отчаянии крикнула Люба. - Убьет наших! Что же делать?!

Лязгнув буферами, заскрежетав железом, поезд резко затормозил. От неожиданности Марфу вместе с Коленькой кинуло вперед, по вагонам покатились тюки, узлы, послышались крики. Марфа подалась в сторону и очутилась лицом к лицу с худенькой старушкой; та, не сводя с нее испуганных глаз, что-то бессмысленно бормотала. Марфа протянула ей руку, хотела помочь приподняться, но в это время раздался новый удар, вагон вздыбился, с треском повалился набок, и Марфу с Коленькой отбросило вначале назад, потом метнуло к оконцу, прибило в угол. Марфа увидела перед собой мутноватый просвет. Она потянулась к нему и боком, переползая через тюки, протиснулась вместе с Коленькой через полуоткрытую дверь на волю.

Вдоль железнодорожной насыпи виднелись нагроможденные друг на друга искореженные вагоны, торчали шпалы, разорванные рельсы. Пахло гарью и жженой резиной. Схватив Коленьку за руку, Марфа поднялась и побежала было прочь от этого ужаса, куда угодно, лишь бы подальше от невыносимых криков. Через минуту, однако, она остановилась. "А как же Любушка? Где она? Где Виктор?" Постояв немного и отдышавшись, она вернулась к своему разбитому вагону, кое-как разыскала среди чужих вещей свои узлы, оттащила их к придорожному дубку и напряженным взглядом стала искать среди суетившихся, обезумевших людей Любу и Виктора. "Где же они? Куда делись?"

Но вот с той стороны, откуда пришел эшелон, показались первые беженцы. Среди них Марфа заметила Виктора и Любу и громко окликнула их.

Люба кинулась к матери.

- Мамочка, Коленька, живы!..

- Мы-то живы, а там что творится, - ответила Марфа, утирая слезы, и кивком указала на разбитый состав.

...К полудню беженцы, оказав помощь раненым, начали растекаться в разные стороны. Тронулась в путь и Марфа с детьми.

От деревни к деревне уходили они все дальше на восток. Каждый день над головами проносились фашистские самолеты с желтыми полукружьями на концах крыльев. Иногда, чаще всего возвращаясь с бомбежки, вражеские самолеты снижались и начинали обстреливать из пулеметов бредущих по дорогам беженцев. С каждым днем все отчетливее слышалась и артиллерийская канонада.

Однажды на рассвете у опушки леса недалеко от места ночевки просвистели и разорвались два снаряда. Все кинулись в чащу. И вдруг у самой кромки леса путь их был прегражден замаскированными окопами.

Навстречу Марфе вышел советский командир, посмотрел на нее, на ребят и спросил:

- Откуда идете?

- Из села Кирсаново мы, - ответила Марфа.

Она рассказала про бомбежку эшелона, как немецкие летчики обстреливали их из пулеметов и спросила у командира, куда им идти. Командир указал дорогу и, заспешив, стал спускаться в землянку.

На следующий день они вышли на шоссейный тракт. По нему вереницей тянулись подводы, по обочинам шли группы пешеходов. И удивительно было, что люди двигались молча, словно потеряли дар речи, даже лица детей выражали молчаливую сосредоточенность. Марфа упросила одного из возниц посадить на подводу Коленьку, рядом с сыном уложила уцелевшие узлы. Сразу сделалось легче. Но движение вдруг прекратилось и стало известно, что впереди на магистраль вышли немецкие танки.

Свернув с шоссе к березовой роще, беженцы остановились на привал. Виктор разжег костер, вскипятил чайник. Марфа размочила в кипятке еще сохранившиеся засохшие куски хлеба и накормила Коленьку.

Виктор и Люба сидели друг против друга.

- Смотрю я на тебя и все думаю, - вполголоса произнес Виктор.

- Неужели сейчас обо мне можно думать? - притворно удивилась Люба.

- Ты красивая...

На щеках Любы заиграл румянец. Она опустила глаза и мягко сказала:

- Не говори, Витя, глупостей, не до этого.

Виктор сорвал поблизости от себя ромашку и принялся разглядывать ее лепестки.

- А у меня, Люба, нет от тебя никаких секретов.

...Беженцы не видели ни ожесточенных боев, ни грохочущих танковых колонн противника, но, обойденные ими с двух сторон, незаметно для себя очутились во вражеском тылу.

Исхудавшая от бессонных ночей Марфа со своими детьми и Виктором еще с неделю блуждали по лесам и, вконец обессилевшие, вернулись домой.

Глава третья

В селе много говорили о войне, но большинство жителей войны пока не видели; бои обошли деревню стороной. Однако скоро по проселочному тракту потянулись машины тыловых служб фашистского вермахта: крытые брезентом грузовики и автобусы, сопровождаемые запыленными бронеавтомобилями и группами мотоциклистов.

Однажды, свернув с тракта, в село прикатила черная легковая автомашина и грузовик с солдатами. Солдаты, держа винтовки наперевес, прошлись по улице, крича:

- Рус! Рус! Выходь-и! Рус!..

Из легковой машины вылез полный щеголеватый офицер и узкоплечий солдат в очках и с фотоаппаратом. Когда невдалеке собралось десятка два деревенских жителей, офицер обратился к ним с речью:

- Крестьяне, слушайте меня внимательно! - он говорил по-русски, но с сильным акцентом. - Теперь вы имеете свободу, крестьяне! Вы должны благодарить нашего фюрера и германское командование. Советский колхоз теперь нет, земля теперь... как это? принадлежит вам. Вы поняли меня, крестьяне?

Пока он говорил, узкоплечий щелкал фотоаппаратом.

- Кто поньял? - спросил офицер.

- Очень хорошо поняли, - выйдя из толпы, с иронией ответил седоволосый сгорбленный старик.

Офицер снисходительно улыбнулся, снова щелкнул фотоаппаратом. К старику подошел солдат и сунул ему в руки бумажный рулон.

- Да, да, это так нужно... всем плакат читать. Гут, - сказал офицер и сел в свою машину. Через минуту немцы покинули село.

...Оставшись за председателя колхоза, Сидор Еремин собрал сход. Чтобы лучше видеть односельчан, встал на широкий дубовый чурбак. Покручивая темные усы, Сидор негромко сказал, что, по его разумению, надо часть урожая засыпать в общественный амбар для будущего посева, а остальное разделить на корню по едокам.

Марфа смотрела на него и думала: "Вот так Сидор! С виду тихий да смирный, а на самом деле вишь какой смелый, бесстрашный".

Когда Еремин кончил говорить, Марфа не удержалась и первая крикнула:

- Правильно! Разделить хлеб по едокам, и все тут, пусть каждый запасается им, кто знает, что дальше будет. Без хлеба-то не проживешь!

Поддержали Сидора и другие колхозники. Без особых обсуждений так на том и порешили.

* * *

Марфа с Любой усердно убирали полегшую перезревшую рожь с тяжеловесным колосом. В ход пустили и старую заржавленную косу с березовым косовищем, и щербатый затупившийся серп. Снопы обмолачивали прямо в поле на истертом брезенте. Впрягались в двуколку и везли хлеб домой. Привыкшая к труду Марфа не страшилась работы, но страшное бродило совсем рядом.

По тракту продолжали проходить воинские части. В ясные дни на восток пролетали самолеты. У Марфы холодело в груди от их натужного прерывистого гула, перед глазами вставали искореженные вагоны, неподвижные изуродованные тела погибших.

Через неделю после сходки Сидора Еремина вызвали в немецкую комендатуру и стали допытываться, почему он, старшина колхоза, разделил на корню хлеб между крестьянами? Кто дал ему на это право? Почему он не подготовил хлеб для сдачи германскому командованию?

- Не я один, сообща решили, - отвечал Сидор и пожимал плечами с таким видом, будто хотел сказать: "Откуда мы знали, что у Германии нет хлеба? Она же богата, сильна... неужто нуждается в наших подачках?"

Сидора строго предупредили, что весь оставшийся на корню урожай должен быть убран сообща и до единого зерна сдан германским властям; если же он, Сидор Еремин, еще раз проявит неуважение к приказам немецкого командования - будет расстрелян.

В тот же день в село Кирсаново прибыл чиновник районной сельскохозяйственной управы Чапинский в сопровождении четырех солдат. Высокий, лысый, с аккуратно подстриженной черной бородой, похожий на дореволюционного приказчика или волостного писаря, Чапинский собрал колхозников на сход и объявил решение военного коменданта об уборке хлеба.

Марфа слушала его и возмущалась в душе: "Как же так, хлеб-то наш, а есть его будут они, немцы? Мы что же, теперь должны умирать с голоду?"

Чапинский, словно читая мысли Марфы, сказал с угрозой:

- Предупреждаю, не вздумайте хитрить и растаскивать хлеб! За невыполнение приказа будете отвечать головой! Да, да, мы не остановимся ни перед чем...

- Лучше бы спалить к чертовой матери весь этот урожай, чем убирать и кормить им насильников, - пробурчал себе под нос Сидор Еремин.

Виктор, стоявший рядом, спросил шепотом:

- Как ты сказал, Сидор Петрович?

- Говорю, грозой бы, что ли, или ураганом... - повторил Еремин.

- Это бы здорово! - сказал Виктор.

- Вам все понятно? - возвысил голос Чапинский.

Никто ему не ответил, а он упоенно продолжал:

- Вот и хорошо. И еще одно имею сообщить. Вашего председателя Еремина управа освобождает от обязанностей старшины сельхозпредприятия, или, по-вашему, колхоза. За самовольный раздел хлеба он по германским законам военного времени подлежит расстрелу, однако господин военный комендант счел возможным великодушно оставить его пока в качестве заложника номер один. - Чапинский косо бросил взгляд в сторону Сидора и медленно, отчетливо добавил: - Господин военный комендант назначил старостой в вашу деревню Якова Буробина. Вы его знаете, это ваш человек, - и он указал рукой на щуплого мужичка с маленькими бесцветно-водянистыми глазами.

Яков вышел вперед, снял старый картуз с блестящим лакированным козырьком и поклонился присутствующим.

Марфа с недобрым любопытством уставилась на него.

- Ну, чего впилась, аль не узнаешь? - не выдержав ее взгляда, сказал Яков.

- Как не узнаю, Яков Ефимович, ты же наш, местный!

- Ну, то-то, и не пяль глазищи, я ведь не какая-нибудь заморская птаха. - И, входя в свою новую роль хозяина селения и обращаясь уже ко всем, заявил с неожиданными властными нотками в голосе: - Слышали все господина Чапинского? Это приказ боевой, военный, по указанию фюрера. Завтра чем свет за работу. Пять пудов на каждого человека - вот норма. Принимать зерно буду лично сам. Понятно?

И опять собрание ответило гробовым молчанием.

- Ну, вот и прекрасно... А теперь - марш по домам! - скомандовал Чапинский.

* * *

Была уже полночь, а Борис Простудин все ворочался с боку на бок в постели и никак не мог заснуть. "Фашисты грабят страну, превращают нас в рабочий скот. И почему я должен на них работать? - с возмущением думал он. - Вот подберу себе надежных ребят и уйду в лес, буду воевать. Интересно, как посмотрит на это комсорг? Надо сейчас же выяснить..." Он соскочил с кровати и начал быстро одеваться.

- Ты куда? - спросил со своего места дед.

- Спи, дедушка, спи. Я на минутку к Вале Скобцовой, - ответил Борис и тут же скрылся за дверью.

Разбуженная резким стуком, Валя мигом подлетела к окну.

- И какому это бесу не спится ночами? - не поднимаясь с кровати, проворчала ее мать.

Стук повторился.

- Кто там? - спросила Валя.

- Это я, Борька.

- Безумный, и надо же так напугать! - раскрывая окно, сказала Валя. Что случилось?

- А ты разве не знаешь? Приказано завтра убирать хлеб и сдавать его немцам. Нам надо что-то делать.

- Ты просто сумасшедший. Об этом можно бы посоветоваться и завтра, не обязательно ночью.

- Есть у меня одна думка. Я считаю, оставаться в деревне сейчас вообще нельзя... Хочу уйти в лес.

- Один?

- Почему один? Найдутся и другие.

- Без всякой подготовки разве можно? Горячишься ты, Боря. В лес уйти не трудно, но будет ли толк?

- А здесь сидеть какой толк? Чего ждать и сколько ждать? Я давно уже готовлюсь, накапливаю оружие. Два раза ходил в Кукаринский лес, где шли бои. Удалось подобрать три винтовки, пистолет, несколько гранат, ящик патронов. Это что-нибудь да значит?

- А ты не врешь? - обрадованно спросила Валя.

- Странно! Не буду же я тебе креститься.

- Молодец, Борька, это просто здорово! Завтра же я посоветуюсь с ребятами.

- А с кем?

- С Виктором, с Любой...

- И с Нонной, тоже.

- Нет, Боря, с ней советоваться не буду. Не попутчица она нам. С ней надо быть осторожнее... Поговорю еще с Сидором Петровичем.

- Хорошо, - сказал Борис и, помедлив, добавил: - Значит, договорились?

- Договорились.

Валя в темноте подала ему руку, а он, чувствуя, как остро заколотилось сердце, долго не выпускал ее из своей руки. Затем, пересилив себя, горячо прошептал:

- До встречи, Валя. - И, выпрыгнув через окно на улицу, скрылся в ночной мгле.

* * *

После того как Сидора Еремина объявили заложником, его не покидало ощущение, что вот-вот должна случиться какая-то непоправимая беда.

Вечером того же дня, когда приезжал Чапинский, Сидора на улице встретил Яков Буробин и усмехнулся ему прямо в лицо.

- Ну, вот и кончилось твое правление, Сидор Петрович. Теперь будешь плясать под мою дудку.

- Я век ни под чьи дудки не плясал и плясать не собираюсь, - сказал Сидор.

- Ишь, какой гордый! - нараспев произнес староста и уже совсем нагло заявил: - Теперь вся власть моя. Что захочу, то и будешь делать.

- Поживем - увидим, - сказал Сидор. - Я ведь не из тех, кого легко запрягают в любые сани.

- А я не из тех, кто отступает от своего, - сказал староста. - Если нужно, запрягу любого, и будет по-моему, сила-то на моей стороне. Но могу и по-хорошему.

- Это как же? - спросил Сидор.

- А вот как. Будешь помогать мне наводить порядок в деревне, смотреть за общественным хозяйством - возьму тогда на поруки.

- Не продаюсь, Яков Ефимович. Не на того нарвался.

- Спасибо за откровенность, но только не забудь - кто ты есть... Ты есть заложник, - многозначительно произнес староста.

"Плохое это слово - "заложник", - размышлял по дороге к дому Сидор. Видно, человеку с таким клеймом немцы в любую минуту могут пустить пулю в лоб или накинуть петлю на шею". Сидору вспомнился день третьего июля, когда в правлении колхоза он с другими активистами слушал по радио обращение товарища Сталина к советскому народу, призыв мобилизовать все силы для отпора врагу как на фронте, так и на временно оккупированной фашистами советской земле.

"Да, надо действовать, - думал Сидор. - Но как? С чего начать?"

И вспомнилось, как однажды, еще в первые дни войны, пришла к нему Валя Скобцева. "Я к вам, как к парторгу, - сказала она. - Мы, комсомольцы, хотим знать, что нам делать. Нельзя же сидеть сложа руки и ждать прихода оккупантов!" Тогда Сидору слова девушки-комсорга показались наивными. Он ответил ей, что немцы сюда, на Смоленщину, не дойдут, что вообще скоро их вышвырнут вон. Сидор крепко переживал необдуманный разговор со Скобцевой.

Не изгладился из его памяти и случай с Борисом Простудиным. Рослый, не по годам возмужавший, Борис рвался на фронт. Ему было неполных шестнадцать лет, и в военкомате ему, конечно, отказали. Борис обратился за помощью к Сидору. Но и ходатайство Сидора не помогло. Борис обиделся. А Сидор успокоил его: "Ничего, Боря, твое от тебя еще не уйдет. Вот видишь, - указал он на свою левую руку, - это в детстве на пилораме отхватило мне два пальца. Я тоже хотел бы пойти на фронт, но, видишь, тоже не берут".

Придя домой, Сидор скрутил "козью ножку" и сел к, открытому окну. На улице было уже темно. Задумчиво покуривая, он услышал неподалеку чьи-то шаги и насторожился. Было ясно, что кто-то подкрадывается к его дому. Но кто бы это мог быть? Он напряженно вгляделся в вечернюю темь и заметил человека, остановившегося почти напротив окна. Облокотившись на подоконник, Сидор негромко окликнул:

- Кто здесь?

- Сидор Петрович, это я, Виктор.

- Ты ко мне? Пройди к саду и обожди минутку.

Оказавшись рядом с Хромовым, Сидор озабоченно спросил:

- Что у вас стряслось?

- Ну как что, Сидор Петрович! Неужто мы и в самом деле собственный хлеб будем сдавать своим врагам?

- А что же поделаешь? - уклончиво-испытующе сказал Сидор. - Время такое, никуда не денешься.

- Хлеб не должен попасть в руки врага, - упрямо сказал юноша.

- А ты отдаешь себе отчет, какие могут быть последствия? Насколько это опасно?..

- А на фронте, наверно, еще опаснее, и все-таки...

- Это верно, - согласился Сидор и, немного подумав, добавил: - И все-таки надо отчетливо понимать, что немцы тогда не пощадят многих.

- Знаю, Сидор Петрович, вы меня не испытывайте. Сами их ненавидите, это же факт. Поэтому я и пришел к вам.

- Послушай, Витя, - понизив голос, сказал Сидор. - Вот ты верно заметил, что я ненавижу их, оккупантов, и тех, кто продается врагу. Но ведь одной ненависти мало. Уж если бороться, если биться с ними по-настоящему, то надо действовать с умом. Надо знать, на кого мы можем опереться, кто не струсит. Надо знать и тех, кто готов покориться или уже покорился фашистам, чтобы не налететь на предательство. Понимаешь? И надо умело направить ненависть большинства, умело сорвать уборку хлеба. Понимаешь ты теперь, как все это сложно?

- У нас есть верные люди, Сидор Петрович, - сказал Виктор.

Сидор смял недокуренную "козью ножку" и начал крутить новую. Потом он подал кисет Виктору. Тот неуклюже свернул себе цигарку и тоже закурил. Какое-то время они стояли молча, обдавая друг друга крепким дымом самосада.

- Ну, хорошо, Витя, - первым нарушил молчание Сидор. - Я все продумаю и потом сообщу тебе. Но только помни, осторожность - прежде всего. Это, пожалуй, сейчас, на первом этапе, одно из главных условий.

* * *

Виктор и Люба медленно шли по некошеной траве. Вечер был безветренный. Где-то за деревней лаял пес, да протяжно на чьем-то дворе мычал теленок.

- Я готов был прямо на поле задушить этого фашистского холуя, Якова Буробина, - сказал Виктор. - Он понукал меня, как будто я ему какой-нибудь батрак.

- Я же говорила, фашисты превратят нас в рабов, - сказала Люба.

- Не превратят. Еще посмотрим, чья возьмет.

- А что с ними сделаешь, Витя?

- Мы пока не в силах открыто отказаться от работы, но ведь может случиться гроза или ураган...

Люба не ответила сразу. Прищурив свои карие глаза, она задумалась.

- Ты догадываешься, о чем я говорю, Люба?

- Да, Витя. Об этом стоит поразмыслить.

- Мы уже все продумали.

- Кто это - мы?

- Как кто? Ребята - Борис, Валя...

...Ночь была теплая. Над горизонтом кое-где вспыхивали зарницы. Порывистый ветер тревожно шелестел травами, доносил тонкий медовый запах свежего сена.

Пожелав удачи Борису с Валей и условившись о последующей встрече, Люба и Витя свернули с дороги и очутились среди высокой густой пшеницы. Полновесные колосья шуршали, цеплялись своими колючими усами за одежду.

Искрящаяся полная луна, казалось, опрометью неслась по небу, то ныряя в мутные волнистые облака, то выкатываясь на темно-синие его просветы. И когда над полем разливался голубоватый лунный свет, друзья останавливались и укрывались в хлебах.

Около полуночи, миновав поле, Виктор и Люба вышли на проселок, вдоль которого стояло несколько копен сухого сена. Переведя дух, они осмотрелись.

- Вот здесь, с подветренной стороны, самое подходящее место, - сказал Виктор.

- Да, только давай быстрее, - прошептала Люба.

Схватив по охапке колючего сена, они начали разбрасывать его по кромке поля.

Когда же копна за копной исчезли с придорожного участка, по краю пшеничного поля в разные стороны протянулись две неровные темные полосы.

- Ну как, Люба, готово? - спросил Виктор, стараясь скрыть волнение.

- Только поскорее, - ответила она. - А потом сразу к оврагу и домой.

- Не беспокойся, - приободрил ее Виктор и, присев на корточки, чиркнул спичку.

Зажгла спичку и Люба, приблизила желтый огонек к клочку сена. Затем Люба подалась в левую сторону, а Виктор - вправо. Они еще несколько раз подносили горящие спички к темным полоскам сухого сена, а когда над полем, вдруг затрещав, взметнулся огромный жаркий язык огня и поле, озарившись багряным светом, загудело, кинулись бежать.

Они бежали, а позади, казалось, все выше и выше взвивалась огромная жар-птица с широко распластанными ярко-оранжевыми крыльями. С каждой минутой она все более разрасталась и озаряла полутемное небо. А по сторонам, словно не желая отстать от нее, поднимались все новые и новые горящие стаи. Ветер рвал их перья, разбрасывал по необъятному полю, превращая его в сплошную огненную массу.

Подбежав к глубокому оврагу, отделявшему поле от леса, Виктор и Люба остановились, чтобы перевести дух. Тяжело дыша, несколько секунд молча смотрели на поднимающееся зарево. Вдруг Люба вскрикнула:

- Смотри, за лесом горит!

- Значит, и у Борьки полный порядок, - радостно произнес Виктор и, схватив Любу за руку, бросился с нею бежать дальше.

Глава четвертая

Тревожно гудел обломок рыжей рельсы, подвешенный на суку старой липы. Яков Буробин коротко и зло бил молотком, отчего стальная болванка раскачивалась и издавала тягучий надсадный звон. При каждом ударе староста моргал белесыми ресницами и приговаривал:

- Хорьки вонючие, отребье голопупое, ни себе, ни людям!.. Сами беду накликали на свои дурацкие головы!

Тревожный звон, разрастаясь, сеял все больший переполох в селе. Выскакивая из подворотен, лаяли псы, на порогах изб плакали дети, испуганно переговаривались вышедшие на крыльцо женщины.

Появились немецкие автоматчики и начали сгонять жителей на пыльный деревенский пустырь.

Сидор Еремин, почувствовав недоброе, сказал жене:

- Ефросинья, это набатный звон, бежим, забирай скорее мать!

- Куда ж бежать? - растерялась Ефросинья.

- Немедленно с глаз долой! - Сидор уже натягивал на себя на ходу пиджак.

- Сынок, я останусь дома, - сказала его мать, Пелагея. - Мне семьдесят годков... куда я пойду?

- Мама, нельзя оставаться, пойми, я же у них заложник, ни мне, ни тебе от них не сдобровать.

- Меня-то за что они тронут? Ничего со мной не будет, - ответила Пелагея. И, подхватив свою березовую палку, засеменила на улицу.

Сидор с Ефросиньей торопливо вышли во двор и через заднюю калитку метнулись в огород.

- Ложись, - приказал Сидор жене и, повалившись в борозду, пополз меж рядов пахучей зеленой ботвы картофеля.

Ефросинья послушно следовала за ним. А рельс все продолжал гудеть, будоража жителей деревни.

Окруженные фашистскими автоматчиками, люди перепуганно жались друг к другу.

Люба, склонясь к Виктору, взволнованно сказала:

- Что же это? Что они хотят делать!

- Посмотрим, - ответил Виктор, устремив взгляд туда, где стоял немецкий офицер и за ним - угодливо согнувшийся староста.

С беспокойно бегающими глазами, чиновник сельскохозяйственной управы Чапинский слово за словом переводил речь офицера:

- Немецкое командование питает уважение к трудовому русскому человеку, - старательно выкрикивал Чапинский, - ко оно никогда, запомните это, никогда не позволит большевистским элементам подстрекать народ на бунт против великой Германии, пытаться ослабить ее мощь, подорвать боевую способность победоносной германской армии!..

Офицер, словно диктуя свою речь, делал короткие паузы, переступал с ноги на ногу в своих жестких, с высокими задниками блестящих сапогах.

- Предлагаю добровольно назвать тех, кто поджег хлеб, по праву принадлежащий нам, как победителям. Я спрашиваю: кто же поджег? Отвечайте!

На вопрос офицера никто не ответил. Люди испуганно смотрели на него и все чего-то ждали, на что-то надеялись. К ним приблизился Яков Буробин.

- Решайте, селяне, решайте, пусть повинится тот, кто содеял зло, а то будет поздно, страшная беда обрушится на ваши головы.

И снова жители села ответили молчанием.

- Господин офицер спрашивает: вы что, немые? - крикнул Чапинский.

Тогда из толпы выступил вперед тот самый сгорбленный седовласый старик, который однажды уже отвечал на вопрос приезжавшего офицера.

- Господин начальник, - сказал старик, - может, он, хлеб-то, сгорел от грозы, от молнии, такое бывало и прежде. Вот ведь в девятьсот десятом году, еще при царе Николашке, у нас сгорело все поле. Истинный господь! перекрестился старик. - А народ наш - что? Народ ни в чем и не повинен.

Толпа оживилась, послышались возгласы:

- Правильно!..

- Такое уже было...

- Не виноват никто.

- Стихийное бедствие, одно слово.

Офицер, выслушав перевод, вдруг побагровел и что-то возмущенно закричал, указывая пальцем на старца. Чапинский едва успевал переводить:

- Никакой грозы ночью не было! Была луна!.. Ты, старая русская свинья, русская собака, ты смеешь обманывать германское командование... укрываешь бандитов. Ты коммунист!

- Не, какой же я коммунист, - слегка оробев, сказал старик. - Я как есть, значит, это - беспартейный.

- Взять его! - по-немецки скомандовал офицер.

К старику подскочили два солдата и ударами прикладов столкнули его в сторону. Старик пытался что-то им сказать, похоже, стыдил, но его голос потонул в потоке грубой чужеземной брани.

- Неужели расстреляют деда Никиту? - тихо спросила Люба. - Витя, я больше не могу, я не выдержу...

- Ты что, в своем уме? - прошептал Виктор и дернул ее за руку.

- Построить всех в линейку! - через переводчика приказал офицер.

Когда крестьяне были выстроены, Чапинский перевел новое обращение офицера:

- Если в течение пяти минут не будут выданы преступники, возмездие упадет на ваши головы!

Толпа загудела, послышались вздохи, женский плач.

И вдруг шум стих. Из шеренги вышла, опираясь на белую березовую палку, Пелагея Еремина. Она подняла трясущуюся от старости голову и хрипло сказала:

- Я, это я хлеб подожгла. Своими руками... Потому не люди вы, а воры. Чтобы не ели наш хлебушек... Ироды!.. Не боюсь вас!.. Все сама, одна и спалила. Забирайте меня!

Десятки глаз односельчан устремились на Пелагею. Одни смотрели с удивлением, другие с восхищением, некоторые боязливо отводили от нее взгляд.

- Неужто это она сделала? - оборотясь к Марфе, сказала стоящая рядом с ней Наталья. - И кто бы мог подумать?

- Не знаю. Страх берет меня за нее, - ответила Марфа.

Чапинский перевел офицеру слова Пелагеи, а староста, трусцой подбежав к начальству и согнув спину, ехидно зашипел:

- Господин Чапинский, скажите высокоуважаемому господину офицеру, что эта старуха - мать Сидора Еремина, вашего заложника, большевика... Но не она подожгла хлеб, я ручаюсь, не она. Дальше своего дома Пелагея не ходит.

Офицер на этот раз побелел от гнева. Чапинский еще более старательно переводил с немецкого:

- Вы все вздумали меня морочить, - говорит господин офицер.

- Нет, я не позволю, - подчеркивает господин офицер, - чтобы каждая русская старушка водила меня за нос... Гражданин Еремен, два шага вперед!..

- Еремин здесь? - вероятно, от себя спросил Чапинский.

Крестьяне насторожились, взглядом стали искать Сидора. Но прошла минута, другая, а Еремин не показывался.

- Нету здесь Еремина, высокоуважаемый господин офицер, - доложил староста и виновато осклабился. - Никс...

- Никс?.. Приказываю найти его и доставить ко мне! - по-немецки прокричал офицер. - А ее, - указал он на Пелагею, - взять.

Солдаты швырнули Пелагею к деду Никите. Пелагея по-прежнему казалась невозмутимой и только повторяла:

- Ироды, я же сожгла хлеб. Я сама, одна. Чего же еще надо от людей?

Офицер в сопровождении унтера и не отстававшего от них Чапинского пошел вдоль строя. Через каждые три, четыре шага он останавливался, вытягивал руку, обтянутую тонкой кожаной перчаткой, и показывал на одного из деревенских.

- Рус! - угрюмо произносил унтер.

- Выходи! - приказывал Чапинский.

Офицер встал возле Марфы. Взгляды их скрестились. Он уже приподнял руку, разгибая указательный палец, но в этот момент между Марфой и Натальей вперед протолкнулся Коленька. Офицер что-то недовольно буркнул себе под нос и ткнул в грудь стоящей по другую сторону от Марфы пожилой женщине, известной в селе богомолке Агафье.

Оказавшись затем напротив Любы и Виктора, офицер чуть приподнял брови. Люба отвернулась в сторону. Но офицер не спускал с нее глаз, потом быстро сказал угрюмому унтеру:

- О, она прелестна, эта русская фройлейн! Не так ли, Герберт? Она могла бы скрасить суровую жизнь германского офицера в России... А этого, кивнул он в сторону Виктора, - отправим на работу в Германию...

Когда отбор заложников был закончен, офицер объявил через переводчика:

- Итак, я верен себе. Вы убедились, что я не пускаю слов на ветер. Вы не захотели выдать преступников, теперь за них своими головами ответят они. - Он небрежно махнул рукой в том направлении, где, скучившись, в окружении автоматчиков стояли отобранные им из строя люди. После этого, не снимая перчаток, он вынул из кармана батистовый платок, отер вспотевший лоб и назидательно добавил: - Имейте в виду все, а ты, староста, в особенности, так мы будет поступать всякий раз, когда будут нарушаться приказы нашего командования.

Яков Буробин низко, покорно склонил голову. Офицер, точно сбросив с себя тяжелую ношу, распрямил плечи с узкими серебряными погонами и с усмешкой сказал:

- А теперь к Еремину.

Двери и окна в доме Сидора Еремина были открыты. Солдаты осмотрели двор, перерыли все вещи и не нашли ничего, что показалось бы им достойным внимания. В избе пахло древесным дымком и свежеиспеченным хлебом. На чисто выскобленном столе стоял желтый самовар. Возле него лежал забытый второпях ситцевый фартук. Офицер потянул воздух носом и брезгливо сморщился.

- Фу, хижина дикарей! - пробормотал он по-немецки, затем, сощурив глаза, глянул на старосту и строго спросил вдруг по-русски: - Где есть этот... Ерьемин?

Стянув с себя одну перчатку, он дотронулся до самовара и мигом отдернул руку.

- Сокрамент! - выругался офицер. - Он есть горячий! - И продолжал по-немецки: - Еремин не мог успеть далеко уйти. Скорее всего он прячется где-нибудь в норе под своим домом... Быстро, огонь!

Когда офицер вместе с Чапинским и старостой покинули избу, солдаты щелкнули зажигалками, подожгли бумагу и сунули ее под пучки соломы, свисавшей с крыши. Огонь побежал по сухой кровле, пахнул первыми мутно-желтыми струями дыма. Через пять минут рыжее, с золотистым отливом пламя охватило весь дом.

...Склонившись над Любой, Марфа ласково приговаривала:

- Доченька, милая, что с тобой? Ну, успокойся! Я тебе дам капель.

- Не надо, мама, не хочу капель, - сквозь слезы ответила Люба. - За что они расстреляли бабушку Пелагею, деда Никиту?.. За что? Они же не виноваты...

- Что им, дочка, наши слезы, наша кровь? Поступают с народом, как со скотиной. Истинные ироды... Но слезами горю не поможешь.

Люба приподнялась на постели и, как когда-то в детстве, уткнулась матери в грудь. Марфа нежно прижала ее к себе.

За стеной дома послышался шорох, потом тихий стук в ставню. Люба вытерла слезы и, встав, направилась к окну. Потом, увидев в сумерках Виктора, вышла из избы.

Легкий ветерок шелестел повядшей травой, потускневшими листьями березок. Пахло пылью и едкой гарью. Из-за закрытых окон домов долетал приглушенный скорбный плач женщин и детей.

- Слышишь? - спросила Люба.

- Да, плачут, - сказал Виктор.

- Что же мы наделали!.. Уж лучше бы вражины жрали наш хлеб, только бы не трогали людей...

Они двинулись к околице и какое-то время молчали. Казалось, Виктор тоже был подавлен и не находил, что ответить. Но когда поравнялись с крайней избой, он тихо, но твердо сказал:

- Понимаешь, они убили не только наших. В Выселках, в Губино немцы расстреляли поголовно чуть ли не всех жителей. Там хлеб не горел. Это только ведь предлог - хлеб. Деревню Куркино всю сожгли, а жителей угнали неизвестно куда.

- Откуда я знаю, что там было? - вздохнула Люба.

- А как на тебя смотрел этот гад? - сказал Виктор и порывисто-безотчетно притянул девушку к себе: в эту минуту он видел перед собой только ее глаза.

- Оставь меня. Как тебе не стыдно?

Виктор виновато произнес:

- Люба, я же тебя люблю. Скажи, а ты... ты любишь меня?

Люба вздрогнула и еще больше потупилась. Сколько мучительных и волнующих раздумий осталось у нее позади в ожидании этой минуты, этих сладких, желанных слов, окутанных для нее непроглядной тайной! И как же горько было то, что эта минута, этот первый робкий поцелуй вместе со словами о любви пришли к ней одновременно с огромным горем, обрушившимся на жителей родной деревни. Перед ее глазами, как и прежде, стояла ссутулившаяся Пелагея - мать Сидора, - и Любе мнилось, будто она не сводит с нее укоризненного взгляда. Она снова вздрогнула.

- Что с тобой, Любушка?

- Пусти! Разве ты забыл Пелагею, деда Никиту? - дрожащим голосом сказала она.

Виктор, стараясь унять стук своего сердца, сдавленно сказал:

- Как же не помнить... Кажется, кто-то крадется, - вдруг прибавил он. - Ты слышишь?

Раздвинув ветви орешника, они уставились в вечернюю мглу, туда, откуда уже четко доносились шаги. Скоро перед ними вырос человек с какой-то бесформенной ношей в руках.

- Кто идет? - негромко окликнул Виктор.

Человек от неожиданности остановился и словно замер. Но вот, бережно опустив ношу на землю, он пристально вгляделся в кусты и ответил:

- Виктор, это я, Сидор. Подойди ко мне.

Прижавшись к юноше, крепко держась за его руку, Люба прошептала:

- Что с ним? Куда это он?

Виктор вместе с Любой вышли из орешника. Когда они приблизились к Сидору, они увидели на бровке тропы, под тонкими ветками ивняка, сухонькое безжизненное тело Пелагеи. Лицо ее было обращено в их сторону и в темноте казалось светлым застывшим пятном.

- Тихо, - предупредил Сидор. - Надо похоронить... Фрося уже на кладбище, могилку копает.

Виктор растерянно смотрел на мертвую Пелагею, на Сидора. Еремин чуть-чуть откашлялся и снова взял мертвое тело матери на руки.

- Давайте вдвоем, - предложил Виктор.

Сидор молча кивнул, и они понесли покойницу вместе. За ними с опущенной головой шагала Люба. "Я преступница, - думала она. - Я виновата в гибели Пелагеи, деда Никиты и других..."

Ночь была теплой и душной. Чистое с вечера небо заволокло тучами. На окраине кладбища, над бугром свежевырытой земли стояла недвижно, опершись на лопату, Ефросинья. Заслышав приближающиеся шаги, она обернулась. Лопата в ее руках звякнула о камень.

- Сидор, это ты? - спросила она и, не дожидаясь ответа, шагнула навстречу мужу.

Сидор и Виктор подошли к могиле и осторожно опустили тело Пелагеи на землю.

Ефросинья склонилась над мертвой свекровью и тихо запричитала:

- Маменька, несчастная, и за что только они тебя убили? Чем ты провинилась?..

Сидор, опустившись перед матерью на колени, достал носовой платок и отер им лицо покойницы. Виктор и Люба стояли с поникшими головами.

Над могилой подул резкий ветер. Затрепетали листья берез, скрипнула раз и другой надломленная ветвь.

- Прощай, мама! - сказал Сидор. Он поцеловал холодный лоб матери. Ефросинья сняла косынку и прикрыла лицо Пелагеи.

С кладбища они вышли на проселок к селу. Некоторое время шли молча, как будто остерегались разбудить кого-то своими голосами. На перекрестке дорог Сидор остановился и сказал:

- Ну что ж, ребятки, прощайте, нам теперь в другую сторону, - и он указал рукой куда-то в темное мглистое поле.

Люба подавленно спросила:

- Куда же вы пойдете ночью-то?

- Свет не без добрых людей, - ответил Сидор и, немного помедлив, шепнул Виктору: - Скоро свяжусь с тобой... О нас не беспокойтесь, не пропадем, - твердо добавил Сидор и, махнув рукой, зашагал вместе с женою по едва различимой стежке в темное поле.

Глава пятая

Две недели Игнат Зернов пробыл на учебном пункте. Нелегкими показались ему эти дни после размеренной домашней жизни.

Деревянные казармы, палатки, наспех вырытые землянки были переполнены, а люди все прибывали. Но никто не обращал на это внимания, оно было приковано к фронту.

В короткие передышки между занятиями по боевой подготовке уставший Игнат пытался представить себе бои, которые велись против фашистов на близком ему Западном направлении. Тревожные размышления невольно возвращали его к довоенной жизни, к семье, к детям: "Где-то они теперь? Как живут? Как себя чувствуют? Ушли ли на восток? А вдруг остались на месте?" Последняя мысль заставляла больно сжиматься сердце. Ведь враг, добравшись до селения Игната, мог лишить его семью не только угла и хлеба: сама жизнь дорогих ему людей была под угрозой.

Когда из запасной бригады стали отбывать первые маршевые роты, Игнат с завистью смотрел на отъезжающих. Но вот настал день, когда был объявлен приказ об отправке и его подразделения.

...Паровоз, напряженно пыхтя, тащил за собой длинный состав красных товарных вагонов. Рыхлый серый дымок вился позади паровозной трубы и таял в безоблачном небе. Красноармейцы, опираясь на дверные перекладины, молча смотрели на мелькающие мимо поля с неубранным созревшим хлебом, на крестьянские избы, сиротливо проглядывающие в зелени садов, на пестроцветные луга, на светлые лиственные рощи, на темные хвойные чащобы.

Чем дальше удалялся поезд на запад, тем острее ощущалось дуновение войны: шли встречные санитарные поезда, переполненные ранеными; по обе стороны железной дороги зияли воронки от разрывов авиабомб; громоздились под откосами исковерканные обгоревшие вагоны.

Не доезжая до станции Рославль, эшелон разгрузился. Сводная колонна, выслав походное охранение, в пешем порядке двинулась к линии фронта. Теперь путь их лежал по проселочным дорогам, по перелескам, через поля...

С полной боевой выкладкой, Игнат шел правофланговым. На его буром от загара лице выступили крупные капли пота, запыленные брови казались седыми. Скатка новой колючей шинели остро терла шею. Он проводил ладонью по натертому месту, стараясь уменьшить боль, но кожа от этого еще больше саднила.

Волнения и тревоги будоражили душу Игната. Где-то уже совсем близко бушевала война, и ему хотелось зримо представить себе ее, оценить свои силы.

На рассвете маршевая колонна прибыла в назначенный пункт. Рядовые и сержанты были распределены по подразделениям бывшего мотострелкового полка, отведенного после тяжелых боев на частичное переформирование в армейские тылы. Где-то, в десятке километров, время от времени доносились приглушенные расстоянием перекаты пулеметных очередей и грохот артиллерии. С самого утра почти весь полк встал на рытье окопов и оборудование огневых точек. В работу включилось и пополнение.

Сняв гимнастерку, Игнат с крестьянской основательностью прилежно резал лопатой землю, сильными размашистыми движениями отбрасывал на бровку слежавшийся на поверхности суглинок. Чем глубже становился окоп, тем тревожнее делалось на сердце Игната. Он чувствовал, как неотвратимо приближается то, к чему он упорно готовил себя. Первый бой! Каков он будет? Что принесет он ему, Игнату?

Во время перекура он разглядывал пахнущую глиной красно-желтую стенку окопа и мысленно перенесся домой, на кирпичный завод, к своему станку-прессу. Машинально взял со дна кусок глины и, разминая в руках ее, как тесто, подумал: "Да, кирпичики из нее были бы хорошие, что и говорить, только строй дома да дворцы..."

В раздумье Игнат не заметил, как к нему подошел командир батальона, капитан, кряжистый человек лег тридцати пяти. Оглядев Игната с ног до головы, спросил:

- Новичок?

- Так точно, товарищ капитан.

- Понятно. - Капитан еще раз смерил Игната оценивающим взглядом. - В армии служить приходилось?

- По срочной два года в пехоте, - доложил Игнат.

- Очень хорошо, это пригодится, - сказал капитан. - Похоже, из крестьян?

- Как вам сказать, родился в крестьянской семье, жена колхозница, а сам рабочий.

- Хорошо. Значит, по-рабочему будешь бить фашистов. - Командир батальона взял у Игната лопату и принялся разравнивать и уплотнять землю, выброшенную на бровку окопа. - Вот так надо, - бруствер тоже защита, глядишь, все лишняя пуля-то в нем и застрянет... Сейчас наша главная задача зарыться в землю. Ясно? - проговорил он и, отряхнув руки, двинулся по траншее дальше.

- Видал, какой наш комбат? - кивнул в сторону удаляющегося капитана загорелый боец с холодными глазами и глубокой ямкой на подбородке.

"Почему-то про таких, с ямкой на подбородке, говорят, что будет вдовым", - мимоходом подумал Игнат и ответил:

- Комбат как комбат. Вроде деловой.

- Деловой - это да, но со странностями, - с усмешкой произнес боец, судя по выгоревшему и обтрепанному обмундированию, уже побывавший во фронтовых переделках. - Для нашего капитана, видишь, все хорошо, что поп, что попадья. Ты рабочий - хорошо, я крестьянин - тоже хорошо. Третьего дня нас немец тряханул так, что полбатальона полегло, а он опять говорит хорошо, здорово, братцы, мы им дали.

- А может, и правда дали? - сказал Игнат.

- Если бы дали, то они не лезли бы. А го ведь прут и прут, удержу нет.

Игнат посмотрел прямо в холодные глаза бойца и спросил:

- На фронте давно?

- Вторая неделя к концу подходит.

- Ну и как они, фашисты? Какие из себя?

- Какие? - усмехнулся боец. - Скоро сам посмотришь... Лучше давай рой. Тебе эта работа в охотку.

Пролетела короткая летняя ночь. Растаяла серая дымка, и на редких облаках, ярко играя, разлилась утренняя заря.

Окопавшись на отведенном участке, полк, казалось, замер, притаил дыхание.

С заспанными глазами и помятым лицом Игнат чуть приподнялся над бруствером и, найдя просвет меж маскировочных ветвей кустарника, стал всматриваться в даль. Перед ним простиралась безлюдная равнина с редким молодым березнячком и с темно-зеленой травой. Еще дальше виднелся овраг с заросшим густым кустарником на противоположном его склоне. Где-то высоко над головой, тревожно крякая, пролетали утки, в мелколесье пели птицы, стрекотали кузнечики. В душе Игната бродили еще переживания и заботы минувшего дня, а наступившее утро несло уже новые волнения.

Осмотрев огневые точки на участке, командир взвода младший лейтенант Лавров остановился возле Игната.

- Что обнаружили на местности? - спросил он.

- Пока ничего подозрительного.

- Продолжайте наблюдать!

- Есть продолжать наблюдать, - строго по уставу ответил Игнат.

Младший лейтенант задержал на нем одобрительный взгляд, хотел что-то сказать, но в этот момент в воздухе послышался нарастающий металлический свист, и через секунду оглушительный грохот. Пестрый фонтан земли вперемешку с огнем и дымом вырос посреди равнины, прямо напротив Игната. И не успела осесть эта обожженная, продымленная земля, как впереди, коротко просвистев, вновь прогрохотало, и новый фонтан разрыва сверкнул перед глазами Зернова. Оглушенный Игнат, втянув голову в плечи и прижавшись к стенке, хотел было спросить командира взвода, продолжать ли обзор местности или переждать обстрел, но Лаврова уже не было рядом. Игнат все же решил, что надо продолжить наблюдение, и, перебарывая себя, опять глянул вперед, в просвет меж маскировочных веток. Широкая равнина с молодым березнячком, откуда только что доносилось разноголосие птиц, покрылась уже черно-рыжими оспинами воронок. Снаряды продолжали рваться вокруг, несколько раз что-то тяжелое шлепалось на бруствер, срезая будто бритвой ветки орешника, натыканные в землю, и обдавая Игната сухой глинистой крошкой.

Но вот как-то вдруг грохот артобстрела оборвался. Игнат ощутил кисловатый запах дыма и погребной дух сырой прелой земли. Он с облегчением и радостью снял пилотку, стряхнул песок, рукавом протер затвор винтовки, которую все время загораживал собой, и в эту минуту услышал неподалеку сдавленный стон. Игнат шагнул в сторону по окопу и увидел комвзвода Лаврова, который стоял во весь рост и смотрел в бинокль. У его ног боец с санитарной сумкой забинтовывал голову другому бойцу, лежавшему на боку на дне окопа.

- Зернов, на место! - не отрываясь от бинокля, приказал младший лейтенант.

Игнат, удивленный, попятился, выглянул из окопа, и только теперь до слуха его долетело рокотанье моторов.

- Танки прямо! - хрипло крикнул Лавров.

Игнат посмотрел прямо перед собой и почувствовал, как холодком схватило его сердце. По равнине, ломая молодой березняк, катились темные машины, а между ними мелькали зеленоватые фигурки немецких солдат. "Вот оно, главное!" - подумалось Игнату, он сжал зубы и просунул винтовку меж уцелевших веток, нашел упор в бойнице бруствера и стал ждать команду.

- Не трусишь, Зернов? - раздался рядом голос младшего лейтенанта. Сейчас должны ударить наши пушки... Взвод! - крикнул возбужденно он. - По вражеской пехоте...

Открыли огонь противотанковые пушки. Звонкие удары выстрелов сливались с грохотом разрывов: вероятно, били с близкого расстояния прямой наводкой. Головной танк, нестерпимо блестевший траками гусениц, качнул хоботом орудия и как будто подпрыгнул - и в ту же секунду раздался длинный скрежет металла. Соседняя машина с черно-белым крестом на броне - Игнат это видел - круто затормозила, чтобы объехать беспомощно осевший на один бок головной танк, - и вдруг задымила, заворочала башней, и в следующее мгновение неправдоподобно яркие языки огня откуда-то снизу лизнули черно-белый крест.

Рядом с Игнатом очутился Цыганюк, обросший черными щетинистыми волосами красноармеец из одного с ним отделения.

- Танки справа! - долетел хриплый крик Лаврова. - Приготовиться!..

Игнат увидел справа, в сотне метров от траншеи, два танка, которые вели на ходу огонь по артиллеристам, и повернул вправо свою винтовку.

- Гранаты! - кричал младший лейтенант. - Пехоту отсекать... Огонь! Огонь!

Цыганюк со связкой гранат подался вперед, а Игнат стал ловить в прорезь прицела винтовки зеленые фигурки фашистов и нажимать на спусковой крючок. Он стрелял и думал: "Чему быть, того не миновать".

Прижимаясь грудью к прохладной стенке окопа, Цыганюк не сводил глаз с медленно ползущего на траншею танка. В полуметре от него цокнули, вонзившись в насыпь бруствера, пули, он невольно отпрянул, но тут же, смерив взглядом расстояние до отполированной землей, мелькающей в его глазах гусеницы танка, метнул навстречу ей связку гранат и упал ничком на дно окопа. Он слышал, как над его головой оглушительно прогрохотало, потом до него донесся частый звонкий стук металла о металл, будто пневматическим молотком били по листу железа. Он нутром чувствовал, что смерть в эту минуту отступила от него, и проворно поднялся на ноги.

- Есть, есть один!.. - закричал он и осекся - прямо на него поднимался второй танк.

- Ложись! - крикнул Лавров.

Цыганюк увидел, как комвзвода бросил гранату, и в тот же миг из длинного черного орудия танка полыхнул свет, и Цыганюк успел только зажмуриться. На него навалилось что-то тяжелое и дважды сильно тряхнуло. "Неужели конец?" - мелькнуло в его сознании. Но тут же услышал далекий осипший голос младшего лейтенанта:

- Все... Захлебнулись гады!..

Вечером, после эвакуации раненых, младшего лейтенанта Лаврова срочно вызвали в штаб полка. Наскоро построенный блиндаж был освещен желтым огоньком коптилки. На самодельной скамье у стены сидело несколько командиров. За столом трое, сдвинув головы над картой, что-то озабоченно обсуждали. Узнав командира полка, Лавров бросил ладонь к виску и доложил:

- Товарищ майор, младший лейтенант Лавров прибыл по вашему приказанию.

- Добро, - подняв голову и внимательно посмотрев на него, сказал командир полка и опять склонился над картой.

Через минуту он взглянул на часы, распрямил спину и, обращаясь сразу ко всем присутствующим, сказал:

- В вашем распоряжении, товарищи, ровно полчаса... Совещание окончено. Прошу всех по своим местам... Вы, младший лейтенант, - обернулся он к Лаврову, - давайте сюда, поближе. Садитесь.

Командиры, откозыряв, один за другим покинули блиндаж, а Лавров, чуть робея, подошел к столу, на котором была расстелена карта-километровка.

- Садись, младший лейтенант, - повторил майор, узколицый, с темными вислыми бровями, и сел сам. - Мне докладывали о вашей умелой и упорной обороне... Два танка подбили. Верно?

- Так точно, товарищ майор!

- Молодцы твои ребята! - Майор слегка сдвинул брови. - Вам, товарищ Лавров, со своим взводом предстоит выполнить сложную задачу... Обстановка требует, чтобы полк отошел на новый рубеж. Будете прикрывать отход полка. Ясно?

- Ясно.

Майор зорко глянул из-под кустистых бровей на Лаврова.

- Вы что кончали?

- Досрочный выпуск училища... двадцать восьмого июня аттестовали. Вот дали один кубик, - сказал, смущаясь, Лавров. - Вообще-то я учитель по профессии, но военным делом увлекался всегда, занимался в кружках Осоавиахима.

- Ну, вы можете считать себя вполне военным человеком и грамотным командиром. Это вы сегодня убедительно доказали... Так вот, товарищ младший лейтенант, я уже распорядился усилить ваш взвод людьми, выделил вам дополнительный ручной пулемет, боеприпасы... Учтите, если немец обнаружит наш отход - бросит следом танки. Поэтому ведите непрерывный беспокоящий огонь, рассредоточте людей так, чтобы у противника не возникло никаких подозрений... Словом, действуйте, как положено в этом случае.

- Сделаем все возможное...

- Немцы могут и не заметить нашего передвижения. Тогда к утру мы займем новый рубеж обороны, - продолжал майор и снова глянул на наручные часы. - Сейчас двадцать три часа пять минут... Сверили свои? Если со стороны противника все будет тихо - в два ноль-ноль можете сняться и следовать по маршруту... - Он взял у Лаврова раскрытую планшетку и легким пунктиром нарисовал стрелку, обращенную острием на северо-восток. - О выполнении задания доложите мне лично.

- Слушаюсь.

- Иди, Лавров... Ни пуха, как говорится. - Командир полка вышел из-за стола и протянул руку младшему лейтенанту. Тот быстро пожал ее.

С наступлением полной темноты подразделения бесшумно оставили позиции, на которых ожесточенно дрались с врагом в первую половину дня, и начали отход. Лишь командиру полка было известно, что главный удар немцы наносили севернее в полосе обороны соседней армии, и снова глубоко вклинились в расположение наших войск. Теперь, чтобы не дать противнику развить успех, на северо-восток подтягивали несколько стрелковых частей и измотанную непрерывными боями кавалерийскую бригаду...

Вернувшись в расположение взвода, Лавров собрал командиров отделений и каждому поставил задачу. По мере того как пустели траншеи, оставляемые соседними стрелковыми подразделениями, усиленный группой автоматчиков взвод Лаврова расползался в темноте и в тиши тревожной июльской ночи. В полночь младший лейтенант обошел все посты, проверил, как установлен новый ручной пулемет на правом фланге, и вернулся в свой окоп, где была оборудована площадка для Станкового пулемета и ниша для боеприпасов. Здесь он застал несколько бойцов, которые тихо разговаривали между собой, а с его появлением умолкли. Это его насторожило.

- Как самочувствие, друзья?

- А к чему об этом спрашивать? - с раздражением, как почудилось Лаврову, ответил один из бойцов. - От этого самочувствие не улучшится.

- А может быть, и улучшится, - возразил Лавров.

- Все нормально у нас, товарищ командир, - спокойно, низким глуховатым голосом сказал немолодой красноармеец.

- Верю, что нормально... Не спускайте глаз с немцев. Нам осталось здесь пробыть всего два часа.

Бойцы промолчали, и Лавров подошел к первому бойцу.

- Кто тут у нас затосковал так?

- Это я, рядовой Косолапый, - вполголоса доложил боец и, вероятно, по привычке добавил: - Это у меня такая фамилия - Косолапый.

- Ну как же, знаю вас и по фамилии, и в лицо, не первый день вместе воюем...

Взвившаяся неподалеку немецкая ракета осыпала едким светом мгновенно оцепеневших людей, и Игнат Зернов увидел у бойца, назвавшегося Косолаповым, темную ямку на подбородке. Игнат узнал в нем того красноармейца, который вчера рядом с ним рыл окоп и жаловался, что ему тошно.

Когда ракета, прошипев и рассыпавшись на излете, погасла и стало вроде еще темнее, Игнат тронул Косолапого за плечо:

- Ты, друг, вот что, ты скажи лучше командиру прямо: страшновато... Товарищ младший лейтенант такой же человек и поймет, не осудит. Всем, может, страшновато, а что поделаешь...

- Конечно, я понимаю, - тихо произнес Лавров. - Надо перебарывать в себе страх, не падать духом, тогда и смерти меньше будешь бояться.

- А верно, товарищ командир, что мы все должны здесь умереть? неожиданно спросил еще один боец, и Лавров понял, что до его прихода люди обсуждали этот вопрос.

- Товарищ Цыганюк, кажется? - справился Лавров. - Вы?

- Цыганюк, - подтвердил боец.

- Вы, товарищ Цыганюк, будете представлены к правительственной награде за то, что подбили фашистский танк, мне об этом сказал командир полка... - Лавров прервал себя, прислушался и договорил: - Но на войне, конечно, не только награждают, на войне и умирать людям приходится... А вообще-то, Цыганюк, откуда у тебя такие скорбные мысли?

Боец помялся с ноги на ногу и шепотом ответил:

- Неравные силы, товарищ командир, вон их сколько! - махнул он рукой в сторону немцев. - А там, где сила, там и верх. Разве нам удержать их, если попрут?

- Обязаны удержать, Цыганюк, обязаны. Знаешь, что говорил в таких случаях Суворов?

- Нет, не знаю.

- Русские воюют умом, а не числом. Умом - значит, умением. Ясно?

- Да это как не ясно.

- Остается меньше двух часов. У нас и пулеметы и автоматы... да и гранаты имеются, Цыганюк. Гранатами ты хорошо действуешь. Все понял?

- Понял, товарищ командир... А вы не хуже политрука разъясняете.

- Спасибо за похвалу. А теперь по местам, ребята.

Ночь была темной, мглистой. Немцы по-прежнему кидали над своим передним краем осветительные ракеты. В их холодном мертвящем зареве четко обозначались контуры двух подбитых и полусожженных танков, груды развороченной земли, изуродованный, иссеченный стальными осколками березняк. То тут, то там потрескивали короткие автоматные очереди, порой, будто проснувшись, басовито отстукивал тяжелый пулемет, и снова, оставляя за собой дымный хвост, взвивался слепящий шар осветительной ракеты.

В редкие минуты наступавшей вслед за тем полной тишины и сгустившейся мглы до слуха Лаврова долетало отдаленное громыхание артиллерийской канонады. Оно доносилось не то с востока, не то с северо-востока. Вероятно, бои там не прекращались и в ночное время. Лавров тревожился в душе и за свой полк, и за вверенных ему людей, которых надо было привести после выполнения задачи в расположение своего батальона.

Когда погасла очередная немецкая ракета, Лавров подумал, что пора дать о себе знать; полное молчание с нашей стороны противник мог истолковать двояко: или как подготовку к контратаке, по меньшей мере - к разведке боем, или как попытку уйти от соприкосновения с противником, оторваться от его головных сил; в обоих случаях враг мог перейти к активным действиям, а этого как раз и не следовало допускать.

- Товарищ Цыганюк, ну-ка дай по своему сектору заградительный, медленный с интервалами огонь, - приказал Лавров.

- Есть! - ответил с явным облегчением боец, который, по-видимому, не прекращал томиться от сознания того, что у немца здесь огромное превосходство в силах, и от своего бездействия.

Цыганюк, крепко сжав рукоятки, повел станковым пулеметом из стороны в сторону. Резкий гулкий треск, пульсирующие огоньки выстрелов "максима" были восприняты взводом как команда открыть по врагу огонь. Тотчас звонко проговорил на правом фланге ручной пулемет "Дегтярева", пропели короткими прерывистыми очередями автоматы, неспешно застучали по всей линии винтовки. Немцы, будто того и ждали, ответили шквалом плотного ружейно-пулеметного огня. В небо взлетело сразу около дюжины ракет. Длинная дугообразная строчка трассирующих пуль протянулась к тому месту, где стоял "максим" и за ним Цыганюк со вторым номером и командир взвода Лавров.

Как только огонь немцев поутих, Лавров приказал перетащить станковый пулемет на запасную площадку, а ручной пулемет переместить на левый фланг. Просвистела и остро рванула, выбросив столбик земли у самого бруствера, немецкая мина. Еще одна светящаяся трасса пуль пронеслась к основной пулеметной площадке, и еще, дважды просвистев, разорвались неподалеку от нее немецкие мины.

Прижавшись к передней крутости окопа, Лавров глянул на часы. Минут через пятнадцать следовало повторить обстрел немцев, потом еще разок, и, если все будет нормально, можно сниматься.

Время тянулось медленно. Второй раз на огонь взвода немцы реагировали спокойнее; вражеский миномет молчал. Но вот появились первые признаки приближения рассвета - на фоне серого мглистого неба прочертился силуэт одиночной ели в логу, - и Лавров передал по цепи приказание отходить.

Перекинув за плечи раму станкового пулемета, Цыганюк шел напряженной порывистой походкой и тяжело дышал. Его давно не бритое лицо блестело от пота. Он отирал его ладонью, и тогда на лбу и на щеках появлялись грязные следы от его пальцев.

- Слава богу, кажется, выбрались из ада, - сказал он своему соседу, бойцу с ямкой на подбородке, по фамилии Косолапый. - Понимаешь, не чаял уж света белого увидеть...

- А ты что думаешь, теперь рай ждет нас? - с какой-то угрюмой отрешенностью и в то же время с жгучим укором спросил Косолапый.

- Рай не рай, а страха такого не будет. Когда немцы прошлым утром с танками двинулись на нас, и то не было так жутко, как в эту ночь. Тогда нас было сколько?.. Дрались почти на равных.

- Помирать сильно боишься, вот тебя и изводит страх, - внушительно заметил Горбунов, сутуловатый красноармеец с черной родинкой чуть пониже правого глаза.

- Тоже мне герой!.. Ты-то не боишься смерти? - сказал Цыганюк.

- Почему не боюсь? Я тоже хочу жить. Только от этой старушки, брат, все равно никуда не денешься!

- Будет каркать-то! - Цыганюк суеверно сплюнул в сторону. - Любишь ты болтать, Горбунов.

- Не болтать, а пофилософствовать малость действительно люблю.

- Неужель - философ?

- А что ж здесь такого. Родись я, скажем, лет на десять позже, я бы, может, после этой войны еще немного поучился и стал бы Гегелем в квадрате.

- Кем, кем?

- Гегелем. Был такой небольшого росточка худосочный человек, а мыслитель гигантский. Он, брат, все мог объяснить и не как-нибудь, а научно, диалектически. И войну считал даже закономерной, правда, немецко-прусскую, захватническую.

Горбунов поправил лямки вещмешка и, повернувшись лицом к Цыганюку, спросил:

- Вот, кстати, ты читал историю Древнего Рима?

- Нет.

- А историю Византии?

- Что-то не помню.

- Наверно, и историю Киевской Руси не читал! - сокрушенно произнес Горбунов.

- Пошел ты от меня к черту со своей историей! - разозлился Цыганюк.

- Ну, нет, это, брат, совсем плохо, - стоял на своем Горбунов. Получается, вроде ты и на свете не жил. Почитай, советую. И будет тебе казаться, что ты перешагнул через целые столетия. Тогда и собственная жизнь будет тобой по-особому восприниматься.

- Эка куда хватил! - хрипло рассмеялся кто-то из бойцов.

А Горбунов строгим тоном продолжал:

- Мир строго закономерен, говорил Гегель. Фейербах дополнил его: "Не только закономерен, но и материален". Вот и получается, что каждое явление в мире с точки зрения исторического процесса является определенной закономерностью.

- Ничего я из твоей философии не понял, - пробурчал Цыганюк. - И вообще, Горбунов, брешешь ты все, сочиняешь, непонятно для чего.

- Да ты, видать, и вправду даже историей никогда не интересовался, с удивлением сказал Горбунов.

- Нам не до истории. У батьки было пятнадцать десятин земли, так ее требовалось обрабатывать. А забрось землю - она и зачахнет, как дитя без присмотра. Это до тебя доходит?

- Уткнулся, значит, носом в землю... - сказал Горбунов.

- А ты, философ, поосторожнее насчет земли. Хлеб-то на чем растет, знаешь? - с сердцем отпарировал Цыганюк.

- Земля, конечно, землей, но без политики, без истории тоже нельзя. По законам философии материя вечна, но каждое отдельное явление имеет причину, начало и конец... Я к чему все это? Надо же представить себе, чем кончится эта заваруха? Когда? Что будет дальше? - Горбунов обернулся к Цыганюку лицом. - Вот Гитлер сейчас свирепствует, а надолго ли он завелся, а? Я тебя спрашиваю?..

- Да откуда же я знаю? - подавленный напором "философа" уже помягче ответил Цыганюк.

- А это очень важно понять. Тогда и воевать будет не так страшно и умереть, коль придется, тоже, - заключил Горбунов.

- Воевать - пожалуйста, умирать - не обязательно, - подвел черту и Цыганюк.

- Конечно, не обязательно, - вступил в разговор Игнат. - Жулик, который лезет в чужой дом, и сам рискует головой. Так вот свернуть ему надо шею, фашисту, я имею в виду, чтобы не зарился на чужое добро... А свою голову по возможности не подставлять, я так понимаю.

- Это правильно, - подхватил Косолапый.

- Все одно, не хочу умирать, - вновь кисло произнес Цыганюк.

- Да ты, видно, думаешь, все мы так и рвемся туда? - Горбунов указал рукой на землю.

- У каждого своя судьба, - сказал Цыганюк.

- Судьба? - возразил Горбунов. - Когда я родился, разве мой отец или мать могли подумать, что моя судьба будет в какой-то степени зависеть от сумасшедшего Гитлера? Да и он-то, Гитлер, был тогда вроде безумного бродяги. Кто о нем тогда что-либо знал? А вот вскочил, как гнойный нарыв на теле немецкого народа, ну и дает о себе знать. И при чем же тут твоя или моя судьба?.. Вот если говорить насчет долга перед Родиной, так это другое дело. Когда чужеземные захватчики хотят уничтожить Родину, наших близких, меня и тебя, то здесь мы обязаны постоять и за свою страну, и за себя, а если потребуется - не поступиться и своей жизнью.

Боец Косолапый вдруг с воодушевлением закивал головой.

- Правильно! - сказал он. - Это очень правильно, я согласен.

- А я ничего не знаю, - промямлил Цыганюк.

- И опять ничего не знаешь, а вернее, не хочешь знать, - сказал Горбунов и отошел от него.

Растянувшись по лесу, взвод шел гусиной цепочкой. Младший лейтенант Лавров, следуя во главе отряда, часто поглядывал на компас, останавливался, прислушивался. Рассвет все больше пробивался в чащу. Война, казалось, отступила далеко назад.

В четыре часа утра вновь загрохотала артиллерийская канонада. Послышались частые разрывы снарядов и мин. Лавров догадался, что немец бьет по оставленным ими пустым траншеям, и усмехнулся. Неожиданно слева по направлению движения взвода раздался знакомый натужный рев немецких танковых моторов. Лавров дал команду остановиться.

- Где же полк, товарищ командир? Идем больше двух часов, - сказал кто-то.

Лавров поднес раскрытый планшет близко к глазам, с трудом различил пунктирную стрелку на карте, потом внимательно посмотрел по сторонам, глянул на компас.

- Полк должен быть где-то близко. Если даже, допустим, отход продолжался около трех часов, - мы вот-вот должны выйти к своим позициям... Осталось километра полтора-два до границы этого лесного массива, потом будет поле, а за ним - наши.

- А немцы не упредят нас? - вроде рокочут их танки да и пушки бьют в той стороне, куда идем.

- Поживем - увидим... Шагом марш! - скомандовал Лавров.

Через полчаса взвод вышел на северо-восточную опушку леса. Уже совсем рассвело. Накрапывал мелкий дождик. Гул танковых моторов и грохот артиллерийского огня здесь слышался еще отчетливее. Из-за туманной мороси невозможно было разглядеть, что творилось на другом конце вытоптанного, пересеченного неглубокими овражками поля, но то, что совсем где-то близко завязывался большой бой, было несомненно.

Пока Лавров размышлял, как ему вести своих людей дальше, один из бойцов вскарабкался по ветвям на вершину молодого дуба и крикнул сверху:

- Товарищ младший лейтенант, вижу немецкие танки... севернее, в конце поля, за перелесьем... Вижу горящий танк!

Лавров стал смотреть в бинокль. Он тоже увидел красно-черный, горящий язык пламени и темную рокочущую в дождевой мороси цепь танков, развернутых в боевой строй, а мысли тем временем все тверже принуждали: "Надо продвигаться через поле строго на восток, пока бой не охватил и этого участка обороны".

- Взвод, за мной! - приказал он и побежал к зеленеющей впереди балке. "Лучше бы сперва разведку выслать", - мелькнуло у него в голове, но менять что-либо было уже поздно. Он с размаху прыгнул в кусты орешника и остановился как вкопанный. Сразу за оврагом простиралась низина, вся перепаханная снарядами и минами. Очевидно, тут недавно отгремел бой, может быть, даже при участии его, Лаврова, полка. Он оглянулся, чтобы проверить, все ли бойцы успели перебежать к оврагу, и в этот момент один из отделенных сипло прокричал:

- Товарищ командир! Немцы...

Над головами людей ветром пронеслась очередь пуль.

- К бою!.. Ложись! - подал команду Лавров. - Занимай оборону!

Он понял, что взвод отрезан от своих, оказался в тылу врага, и теперь ему, командиру, предстояло принять ответственное решение: или с боем, но вслепую прорываться дальше на восток, или отойти снова в большой лес и тщательно разведать обстановку.

Немцы между тем усилили обстрел. Просвистело и разорвалось несколько мин, а затем словно из-под земли выросла группа ведущих на ходу огонь автоматчиков в рогатых касках.

- Огонь! - скомандовал Лавров. - Цыганюк, что с пулеметом?

Цыганюк с лихорадочной поспешностью пытался вставить пулеметную ленту, но у него что-то не ладилось. Снова зачастили острые, с грохотом разрыва мины.

- Товарищ лейтенант, обходят! - опять прокричал командир первого отделения, доставая из подсумка зеленую ребристую гранату-лимонку.

Лавров оглянулся. Короткими перебежками, огибая балку с севера и с юга, двигались немецкие солдаты.

- Цыганюк, огонь!

Пулемет гулко застучал, посылая длинные очереди в сторону залегших впереди автоматчиков. Мины тем временем продолжали рваться вокруг. Пулемету следовало менять позицию, и только об этом Лавров успел подумать, как разрыв сверкнул в нескольких метрах от Цыганюка, на склоне оврага. Лавров видел, как взрывной волной Цыганюка отбросило в кусты...

Силы были слишком неравны. Лавров принял решение отходить в лес, пока немцы не окружили взвод, благо до лесной опушки рукой подать - не более двухсот метров. Он передал по цепи приказ: поотделенно, перебежками, не прекращая огня, отходить к опушке леса, - и пополз к умолкнувшему пулемету. Однако его опередили сразу двое бойцов. В одном из них он сразу узнал новенького - Зернова, другой был из "старичков" - Косолапый.

- Мы прикроем, товарищ командир! - возбужденно сказал Косолапый и ловко щелкнул замком.

- Что с Цыганюком? - крикнул Лавров.

- Может, ранен? - сквозь возобновившийся стук выстрелов услышал Лавров голос Зернова.

И опять вблизи от пулемета сверкнул разрыв. Зернов взмахнул руками и ткнулся ничком в землю.

- Уходите, товарищ командир, спасайте остальных! - севшим голосом прокричал Косолапый, повернул пулемет на север и дал очередь по перебегающим там немцам.

Новая грохочущая вспышка разрыва заставила Лаврова прижаться к земле, а когда он поднял голову, ни пулемета, ни бойца на прежнем месте не было. Лавров увидел лишь обожженную по краю ямку...

Он отходил последним, отстреливаясь из нагана, ложась, отползая в сторону и опять вскакивая на ноги для очередной перебежки.

* * *

Игнат лежал ничком, безмолвно, без единого движения. Окружающий мир долго был за пределами его чувств. И вдруг, как сквозь сон, ощутил он, что на него навалилась нечеловеческая тяжесть. Она придавила его к чему-то острому и обжигающему, не давала возможности пошевелиться. Еще в полузабытьи он напряг силы и попытался руками дотянуться до лица, но руки оказались непослушными. Тогда он попробовал открыть глаза, но и веки плохо подчинялись ему, будто были чугунными. И сколько он ни старался, он не мог увидеть ничего, кроме двух огненных пятен, мелькавших не то внутри его глаз, не то перед глазами. Пятна то уменьшались в размерах, то увеличивались, рассыпались на золотые извилистые нити или угасали совсем, и он погружался в тягостную беспросветную мглу.

Неожиданно среди черного мрака всплыли две светящиеся точки, постепенно они делались все ярче и будто два огненных шара подкатывались к нему. Потом ему почудился какой-то скрежет, и по телу пробежала холодная дрожь.

Сознание Игната исподволь прояснялось. С огромным трудом он приподнял голову и увидел изломанный кустарник, свежую, обожженную по краям воронку в земле, свой, почерневший от крови рукав. "Я ранен?" - подумал он и почувствовал, как голова его снова налилась свинцовой тяжестью и перед глазами все поплыло.

Опять будто в дреме он услышал непонятную речь, но открыть глаза не хватило сил. Кто-то резко пнул его ногой в бок, обшарил карманы брюк, сиял наручные часы. Затем его тяжело ударили по голове, и он вновь провалился в удушливую темь.

Сколько пролежал без сознания, Игнат не думал. Преодолевая ноющую боль, он приподнялся и неуклюже сел на землю. Его левая рука беспомощно повисла вдоль туловища. Он попробовал приподнять ее другой рукой и едва не вскрикнул от пронзившей его острой боли. Переждав минуту, Игнат достал из кармана гимнастерки индивидуальный пакет и стал неуклюже перевязывать левое предплечье. Конец бинта надорвал зубами, подтянул раненую руку к груди, подвесил ее неподвижно к шее.

Боль, кажется, чуть утихла. Но захотелось пить. Он поискал глазами свою флягу, пошарил вокруг себя здоровой рукой - фляги не было. Не было почему-то и винтовки рядом. На мгновение его охватило чувство страха - как он оправдается перед командиром? - и вдруг вспомнил, что командир приказал всем отходить в лес, бойцы побежали обратно к опушке, и в эту минуту его и Косолапого накрыло миной... А может, немцы уже прочесали овраг, его, Игната, сочли убитым, а винтовку унесли как трофей? Наверно, не он один был тогда ранен или сражен наповал в этом овражке...

Посидев еще немного и чуть окрепнув, Игнат медленно поднялся на ослабевшие ноги, постоял с полминуты, преодолевая головокружение, и побрел к лесу. Теперь вся надежда была на то, что родной лес укроет пока от врага, даст хоть чуток войти в силу. Он подумал, что в лесу наверняка встретит кого-нибудь из своего взвода, напьется воды, а еще лучше кипяточку. Его рану перевяжут по всем правилам. А ночью взвод обязательно соединится с главными силами полка; они, бойцы, если надо, по-пластунски проползут через все захваченное и укрепленное немцами поле.

Размышляя так, Игнат добрел до опушки леса, узнал даже тот молодой дуб, на который на рассвете взбирался боец-разведчик. "Где же наши? - с внезапной тоской подумал он. - Ведь один я пропаду". Он подобрал валявшуюся возле дерева сухую палку и, опираясь на нее, заковылял вдоль опушки в восточном направлении, чувствуя затылком своим теплые лучи заходящего солнца.

Было уже далеко за полночь, когда силы снова покинули Игната. Он опустился возле какого-то деревца, опять закружилась голова, и он повалился на правый бок лицом на влажную, холодную от росы траву. Последнее, что он слышал - это как будто невдалеке прокукарекал петух. А может, это только почудилось...

...Пробуждение на этот раз было отрадным, обнадеживающим. Игнат увидел, что над ним склонились лица двух деревенских мальчиков-подростков.

- Дядь, а дядь, проснись! - ломающимся баском говорил один из них. Ты ранен? Откуда ты?

- Петь, а может, он оглох от разрыва бомбы? - с беспокойством сказал второй, веснушчатый, белокурый паренек.

- Нет, Сергунчик, боец, видно, ослабел от потери крови, - авторитетно сказал первый, круглолицый, чернявый, с маленькими карими глазами и коротким вздернутым носом.

- Что же нам делать-то с ним? - растерянно произнес Сергунчик. Может, сходить за дедушкой, он же врач?

- Надо тащить домой, - сказал Петя. - Здесь оставлять нельзя. Могут опять появиться немцы, застрелят враз.

- Он тяжелый, до дома не дотащим.

- Айда за носилками, - предложил Петя, и, не дожидаясь согласия дружка, припустил к деревне. Сергунчик помчался за ним.

...Аксинья, мать Пети, была немало встревожена, увидев, как ее сынок вместе с товарищем опрометью понеслись через огороды к лесу, волоча за собой носилки.

Накинув старый жакет, она поспешила вслед за ними и настигла ребят в тот момент, когда они затаскивали на грязные, в засохшей земле, деревянные носилки немолодого красноармейца. Аксинья так и ахнула.

- Что вы делаете, бесенята! Он же весь в крови, перебинтованный, а вы катаете его, как чурбак!

Аксинья наломала березовых веток, застелила дощечки носилок, накрыла раненого жакеткой и тогда уж огородами и задворками притащила его с ребятами к себе в дом.

Уходя за врачом Терентием Петровичем, дедом Сергунчика, строго предупредила ребят:

- Об этом никому ни слова. Узнают изверги - всех нас порешат, запомните.

Оставшись в избе одни, ребята зашли за занавеску, куда положили раненого, и снова стали тихонько допытываться:

- Дядь, а дядь, ты слышишь нас? Не бойся, мы свои. Откуда ты, скажи?!

И вдруг к их удивлению раненый приоткрыл глаза и сдавленно сказал:

- Пить, дайте пить...

Петя зачерпнул в ведре ковш воды, поднес его бойцу. Игнат чуть приподнялся, оперся на правую руку. Струйка воды пролилась ему на грудь, стекла по шее за ворот, а он все пил.

Глава шестая

Дул холодный пронизывающий ветер. Уже не видно было грачей, умолк птичий гам. Только желтогрудые синицы, печально попискивая, порхали среди низких кустарников да неугомонные вороны громко каркали, пугливо перелетая с вершины на вершину оголившихся берез. Зачахли последние осенние цветы, опустели поля, не горели они яркой зеленью озимых всходов, на обочинах разбухших от дождей дорог коряво торчали колючие головки репейника.

По лесным тропам, по бездорожью, укрываясь от врага, тянулись на восток обессиленные, голодные окруженцы. Война раскидала их по лесам и болотам и, шагнув огненной чертой фронта далеко вперед, оставила их во вражеском тылу.

Многие гибли, и никто не знал об их могильных холмиках. Другие, не выдержав бессонных ночей, голода, постоянной опасности быть захваченными фашистами в лесу, искали себе пристанище на хуторах и в лесных деревнях. Враг не щадил и таких, уже безоружных. Как на диких зверей устраивал облавы на окруженцев, при малейшем сопротивлении вешал, расстреливал, загонял за колючую проволоку лагерей для военнопленных...

Утренний рассвет еще не коснулся окна Марфиного дома, а она уже давно лежала с открытыми глазами. Осенняя пора усиливала тоску, навевала тяжелые думы об Игнате, о жизни, которая принесла ей вдруг столько страданий и тревог. "Ах, Игнатушка, если бы только знал, как мне тяжело без тебя! Где ты, мой родной? Плохо тебе в такую пору. Поди весь промок, а может, и простыл... Вон какая непогодища-то!.."

Марфа раздумывала, а тело пробирала дрожь и слезы сами по себе подступали к глазам. Вдруг она услышала стук в окно.

- Марфа, ты что, или все спишь? - кричала с улицы Василиса Хромова. Наши военные пришли, беги скорей к Авдотье в дом, там они греются.

Словно ветром подхватило Марфу. На ходу она накинула пальто и бегом прямо на край села, куда уже спешили и другие бабы. Мысли Марфы, опережая ее, летели вперед, манили слабой надеждой: "Может, там есть и те, кто встречал на войне Игната, может, принесли от него долгожданную весточку..."

Она рывком распахнула дверь в избу, и перед ней предстали окруженцы, давно не бритые, с осунувшимися лицами и запавшими глазами. Марфа смотрела на них, а у самой от волнения, от жалости к этим людям, таким же, возможно, как и ее Игнат, сильно колотилось в груди сердце.

Наталья Боброва первой пригласила к себе на постой жгучего брюнета с густой смолянисто-черной бородкой и с легкой руки окрестила Мироном, хотя по-настоящему звался он Илларион, а фамилия его была Цыганюк.

Марфа стояла в нерешительности: брать или не брать в дом человека. "Пойдут сплетни, бабы будут языки чесать, а Игнат придет - начнутся шушуканья". Она раздумывала, а сама не спускала глаз с окруженцев, будто кого-то высматривала. "Отказать в приюте человеку, когда он в беде, просто подло. Если бы Игнат так же вот попросил крова, а ему бы отказала какая-нибудь женщина, то я бы прокляла ее, плюнула бы ей в лицо при встрече..."

Марфа подошла к одному, заглянула ему в лицо и несмело спросила:

- Как, соколик, зовут-то тебя?

- Кузьмой, - отозвался тот, - а по батюшке Иванович. Говорят, не совсем красивое имя, а по мне все равно. Как нарекли родители, так, значит, и называюсь.

В словах Кузьмы Марфа уловила то неброское человеческое достоинство, которое ей всегда нравилось в людях. Желая приободрить пришельца, она сказала:

- Что вы! Разве ваше имя плохое? Вот со школы еще помню: тоже в войну, в давние времена был такой Кузьма, а на всю Русь и сейчас еще славится.

Окруженец улыбнулся и тихо ответил:

- То ведь был Кузьма Минин, богатырь, а я, Кузьма Васильев, незадачливый вояка...

- Сперва незадачливый, а после, может, будете и удачливый, приветливо сказала Марфа.

Осели на временное жительство в деревне, кроме Цыганюка, Васильева, и другие ополченцы.

* * *

Несмотря на жестокую расправу, учиненную в селах и деревнях, где сгорел на корню хлеб, то тут, то там вспыхивали новые пожары, выводились из строя продовольственные склады, скотосборные базы, маслодельные заводы. Но с каждым разом все пуще свирепствовали каратели.

Знали об этом и в лесу, в небольшом отряде Сидора Еремина, и действовать старались подальше от деревни.

...Ночь была безлунная, темная. Шли к мосту осторожно, цепочкой. Миновав поле, заросшее сорняками, вышли оврагом к реке.

Пробираясь берегом в зарослях ольхи, Сидор останавливался, прислушивался. Все было как будто спокойно. Доносился лишь плеск воды, да где-то позади, в глухом ельнике, ухал филин.

- Ну, вот и добрались, - сказал Сидор и показал рукой на чернеющий впереди мост. - Действовать будем, как договорились. Валя и Люба останутся здесь и будут следить за дорогой. Мы с Виктором и Борисом перейдем на ту сторону реки.

Парни спустились под мост; Сидор отошел от дороги и притаился возле кустов.

- Была бы мина, и отпали бы все лишние хлопоты. В два счета справились бы, - тихо произнес Борис. - Он высвободил пилу из жесткой мешковины, и она тонко прозвенела, врезавшись зубьями в деревянную опору.

Скоро упали один за другим отрезки опор. Виктор толкнул чурбаки вниз по насыпи, они с шумом покатились и бултыхнулись в воду.

Люба и Валя лежали на земле и не спускали глаз с дороги.

- Где-то сейчас отец? Каково ему там на фронте! - с грустью сказала Люба.

- Здесь тоже нелегко, - вздохнула Валя.

- Чу!.. - перебила ее подружка. - Слышишь?

- Кажется, кто-то едет по дороге. - Пригнувшись, она побежала к мосту.

В это время Виктор и Борис, переводя дух, заворачивали в мешковину пилу и настороженно прислушивались. Внизу по-прежнему журчала вода, раздался всплеск рыбы, и ничто не напоминало об опасности. Вдруг Борис вскинул голову и сказал:

- Кто-то бежит.

Виктор глянул наверх, и в этот момент послышался встревоженный голос Любы:

- Ребята, где вы? Едет кто-то.

- В кусты, быстро! - приказал Сидор.

Откуда-то издалека уже четко доносилось ровное цоканье конских копыт и тарахтенье повозки. Через минуту она въехала на мост и, миновав его, остановилась. Из пяти находившихся на ней мужчин трое соскочили на землю и перекинули за плечи винтовки.

- Полицаи! - прошептал Борис.

- Полицаи, - подтвердил Сидор. - Только спокойно...

Трое прошлись взад-вперед, разминая ноги, и один из них пробасил:

- Ну, вот и приехали. Задача вам ясна?

- Чего тут может быть неясного, - ответил второй осипшим тенорком.

- Слушай, старшой, а что так приспичило охранять эту старую висячую галошу? - спросил третий.

- Ничего не знаю. Раз приказано - будем охранять.

- Я слышал, будто будет проезжать какая-то важная шишка, - сказал осипший.

- Прекратить болтовню! Нам не положено знать, - осек его старший и повернул к повозке. - Мы едем дальше, вернемся часам к шести утра, а вы тут смотрите в оба.

- Яволь! Бывайте здоровы! - почти одновременно ответили ему полицаи и прищелкнули каблуками.

Когда повозка скрылась из виду, один из полицаев сказал:

- И дали же нам работенку... торчи здесь, как столб, под открытым небом.

- Служба есть служба, - отозвался сиплый тенорок. - Говорят, появились партизаны, все партейцы.

- Ненавижу их, большевиков, всех перевешал бы... Цепляются, заразы, за старое, не понимают, что Германия пришла с новым порядком.

- Пока не истребим партизан, порядка у нас не будет, - сказал другой и, облокотившись на перила моста, мечтательно продолжал: - А все ж таки приятно, Матвей, что все так повернулось. Хотя и торчим здесь и дрожим... ночи-то вон какие прохладные...

- Да уж и пора - конец сентября, - сказал Матвей, и, подойдя к своему напарнику, предложил: - Ты пойди в порядке предосторожности к тому берегу, а я здесь осмотрюсь.

- Пойдем вместе.

- Робеешь?

- Да нет, вдвоем веселее.

- Нет, робеешь... А ты сообрази, кому мы здесь нужны? Ну, а чтобы нам до утра не стоять столбами, я облюбую подходящее местечко в кустах. Будет и обзор хороший и укрытие... вроде блиндажа. Советую и тебе.

- Сидор Петрович, что же делать-то? - тихо спросил Виктор.

- Тише. Сейчас поглядим, - прошептал Еремин.

Проводив напарника через мост, полицай вернулся на прежнее место, немного постоял на дороге, а потом решительно направился к кустарнику. В тот момент, когда он вытянул руку, чтобы раздвинуть колючие ветки молодого ельника, Сидор стремительным движением накинул ему на голову плащ-палатку, а Виктор и Борис схватили полицая за руки. Несколько секунд спустя полицай лежал на земле.

- Готов, - глухо произнес Сидор.

- Что будем делать с другим? - шумно дыша, спросил Виктор.

- Возьми пока винтовку полицая и следи за мостом, - сказал Сидор. Вернется тот, и того придется кончать...

Прошло некоторое время, и второй полицай, осмотрев мост у противоположного берега, возвратился к своему напарнику. Свернув цигарку и закурив, окликнул его:

- Матвей, ты где?

- Здесь я, иди, - негромко ответил Сидор из кустов.

Полицай, ничего не подозревая, пошел на голос. Сидор вскинул пистолет... Грянули один за другим два выстрела, и тот замертво рухнул на землю.

Оттащив полицаев от дороги, парни перебежали мост к оставшимся опорам. Срезав последнее бревно, они выскочили наверх, опасаясь обвала, однако мост продолжал висеть.

- Странно, не рушится, - сказал запыхавшийся Борис.

- Нужна небольшая встряска сверху, и тогда все будет в порядке. Теперь уже повозка с полицаями не проедет.

- Ну, как? - спросил Сидор, увидев поднимающихся по насыпи ребят.

- Ваше приказание выполнено, - по-военному ответил Борис.

- Тогда пошли, время не терпит.

- А как насчет важной "шишки", которая должна здесь проследовать? спросил Виктор.

- "Шишка" теперь и без нас нырнет на дно, можно не сомневаться, усмехнулся в темноте Сидор.

- А где наши девчата?

- Я их уже проводил к лесу.

Пройдя с километр, Сидор внезапно остановился.

- Вы, ребята, что-нибудь слышите?

- Гул какой-то. Может, автомашина? - прислушиваясь, спросил Виктор.

- Точно, идет машина, - сказал Борис. - Может, вернемся?

- А мы и отсюда определим, что там будет, - ответил Еремин.

Ждать долго не пришлось. Через минуту раздался со стороны реки треск, сквозь грохот послышались крики, и все стихло.

Несмотря на удачи, которые сопутствовали крохотной группе, Сидор Еремин все сильнее ощущал ее оторванность, уязвимость в стихийных действиях. Надежной связи, вот уже который месяц, не было ни с партизанскими отрядами, ни с партийным подпольем района. Связь эту надо было наладить как можно скорее. И он решился.

...Была уже густая темень, когда Сидор вошел в знакомое село и постучался в закрытые ставни Семена Комова. Последние годы тот работал агрономом в колхозе; в начале пробежавшего лета был выдвинут на партийную работу в район, но сдать дела новому агроному так и не успел, - бесследно исчез из своего села перед приходом немцев.

Еще летом, до пожара в поле, Сидор наведывался в село Комова, к его матери, по оглохшая старуха несла такую несуразную околесицу, что он, раздосадованный, тут же распрощался с ней, так ничего и не узнав о Семене. Но все это время Сидор чувствовал, что есть здесь какая-то закавыка. Он был убежден, что не мог Комов пропасть просто так, исчезнуть сам по себе...

На этот раз, разглядев Сидора, старуха молча впустила его в калитку. И, едва он переступил порог, навстречу ему быстро вышел Семен.

- Ну, вот и нашел меня, - сказал он улыбаясь. - Проходи, проходи... Я знал, что ты появишься.

Семен был низкого роста, с крупным лицом. Волнистые светлые волосы его были аккуратно зачесаны назад. Из-под густых бровей пытливо смотрели светло-серые улыбающиеся глаза. Сидор глядел на него и думал: "Всю жизнь с улыбкой. Неужто и война не изменила его характер? Такой и помирать будет с улыбкой. Ему все ясно: никаких ни тайн, ни загадок в жизни. А рос ведь басурман басурманом, первый голоштанец на селе". Семен словно прочитал его мысли:

- Да, Сидор, бежит времечко. Всякое с тобой пережили. А помнишь, как проводили первую большевистскую посевную? Пригоршнями семена собирали. Пахали на клячах... Я как сейчас помню Авдотьин рекорд. Не баба была, а сущая чертовка. И кобыленка-то у нее чуть держалась на ногах. Ветер подует - того и гляди упадет. И на тебе - рекорд, целых полгектара отмахала, а дело все оказалось в пол-литре водки. Напоила она свою лошадку и та, бедняжка, рванула на рекорд. Если бы Акулина не раскрыла тайну, то так Авдотья и вошла бы в историю рекордсменкой. И смех, и грех. Жалко только кобыленку - издохла через три дня... Да что это я тебе рассказываю? Небось не хуже меня все помнишь.

- Еще бы не помнить! - сдержанно улыбнулся Сидор. - Ведь мы тогда за этот "рекорд" по выговору заработали.

- Да, - вздохнул Семен и уже серьезно сказал: - Слышал я, горе у тебя большое... Палачи, только и можно сказать. Идут на все, лишь бы сделать покорными наших людей. Вот и придется теперь все силы класть на эту борьбу.

Семен насупил брови, отбросил назад сползшие на лоб волосы. В эту минуту Сидор, кажется, впервые увидел своего приятеля хмурым и озабоченным. Некоторое время они сидели молча, поглощенные собственными мыслями. Потом также молча закурили. Мать Семена вышла с ведром на улицу и по чистому полу разлился холодный воздух. За окнами завывал пронизывающий осенний ветер. Семен плотней задернул шторы на окнах и прибавил света в лампе. Затем, глубоко затянувшись самокруткой и пуская вверх струю синего дыма, сказал:

- Ну, давай, дружище, говори, как живешь, чем занимаешься?

Семен, судя по выражению его лица, ждал откровенного и исчерпывающего ответа, но Сидор ответил коротко:

- Живу, как бобыль бездомный, мотаюсь от деревни к деревне, прячусь у знакомых, в лесу, того и гляди схватят.

- Ну, и как же ты - так и будешь все время прятаться?

- А что же остается? Было бы хоть оружие, тогда другое дело...

- Это правильно, - согласился Семен, - но ты, наверное, знаешь пословицу: "Один в поле не воин".

- Почему один? Было бы оружие, и люди нашлись бы, - возразил Сидор и придавил окурок.

Семен тоже потушил недокуренную цигарку и, став еще строже лицом, сказал:

- Послушай, Сидор, есть для тебя одно дело.

- Говори. За тем к тебе и пришел.

Семен побарабанил пальцами по столу, словно собираясь с мыслями.

- Видишь ли, Сидор Петрович, я ведь также на нелегальном положении... Формирую райком... понимаешь сам, подпольный. Получил на то мандат обкома. Так вот, есть решение ввести тебя в состав райкома.

Сидор недоуменно пожал плечами.

- Помилуй, Семен... Образование - семь классов, в районе лицо неизвестное.

- Вот это сейчас и нужно. Если бы тебя знал каждый в районе ручаюсь, через неделю фашисты вздернули бы Сидора Еремина на горькой осине. Так ведь?

- Так-то так, а все же эта должность не для меня. Не справлюсь.

- Это тоже не довод, Сидор, знаю я тебя и твои способности. В армии ты служил, оружием владеешь. Знаешь район, все ходы его и выходы. Да и в партии состоишь наверное с десяток лет.

- Скоро двенадцать, - уточнил Сидор.

- Ну вот, а это что-то значит. Потом как-никак ты колхозный организатор. Подумаем, как и с чего начать. Оружие у нас есть, есть кое-какое и продовольствие. Теперь дело за людьми. Надо будет формировать группы, отряды, восстанавливать связь с коммунистами, мобилизовать комсомол. В районе оказалось много окруженцев. Надо ставку делать и на них. Люди военные, обстрелянные, они могут быть ядром наших вооруженных отрядов. Вот так, дружище! Как смотришь на это?

Сидор задумался и не ответил.

- Я понимаю, решиться трудно, - помолчав, сказал Комов, - но что поделаешь, идет борьба не на жизнь, а на смерть...

Глава седьмая

Староста Яков Буробин, в новом овчинном полушубке, в заячьей шапке, неуклюже протиснулся в дверь избы. Низкий и подвижный, с раскрасневшимся на стуже лицом, Степан Шумов проследовал за ним, бухнул настывшей дверью. Клуб морозного воздуха с ног до головы окатил Цыганюка, примостившегося у лавки за починкой валенок. Старая керосиновая лампа, висящая посреди избы, качнулась и замигала. Наталья подбежала к ней, убавила фитиль, чтобы не закоптилось стекло.

- Здравья желаем! - вкрадчиво произнес староста, снимая шапку.

- Спасибо, коль от сердца, - ответила Наталья и тут же поснимала с гвоздей, набитых на стене возле двери, обиходную домашнюю утварь.

- Ехали к Фоме, а попали к куме, - наигранно весело проговорил Степан и, подхватив Старостин полушубок, повесил его на высвободившийся гвоздь.

- Милости просим, проходите! - с улыбкой пригласила Наталья, но на лице ее можно было прочесть тревогу и недоумение: чего, мол, явились к ней эти бесы?

- Нам бы посудинку, - попросил староста, - ну, там пару стакашков, что ли, - пояснил он и, вынув из внутреннего кармана распахнутого пиджака литровую бутыль самогона, поставил ее на стол. Потом бесцеремонно уселся на лавку, бросил любопытствующий взгляд на Цыганюка, с лукавой ухмылкой посмотрел в лицо хозяйке. Наталья, приняв равнодушный вид, подала два граненых стакана. Степан взял один из них и, словно отогревая озябшие руки, стал катать его в ладонях.

- Надо бы и закусить, - сказал он, - у нас ведь самогонка, а не чай, ее, окаянную, без закусона и не проглотишь.

- А у меня, милок, не харчевня, закусок про запас не держу, ответила Наталья.

- Ладно, - сказал ей Яков. - Тащи огурцов и свинины, другого просить не будем.

В голосе старосты Наталья уловила не просьбу, а прямой приказ. "Откажи ему, - подумала она, - добра не будет". Насупив брови, она ничего не ответила и тотчас вышла в сени.

Когда Наталья скрылась за дверью, Яков вновь бросил заинтересованный взгляд на Цыганюка, спросил:

- Ну, как, парень, дела? Сыт, здоров, прижился?

Цыганюк поднял на него глаза.

- Я же не собака, жить где-то надо.

- И то правильно, - сказал староста, - человек - это не скотина! На зиму и ее загоняют в хлев... Но это я так, промежду прочим интересуюсь. Хотя мне по моей должности и полагается знать, как живут людишки во вверенном мне селе.

Цыганюк промолчал, а староста, словно желая замять неприятное впечатление от своих последних слов, предложил:

- Кончай работу, подсаживайся к столу.

- Надо валенок залатать, зима на дворе.

- А куда тебе ходить-то? - усмехнулся Степан Шумов. - Бабенка тебя пригрела хорошая, кровь с молоком, приютился у ее юбки и знай сиди.

- Что я, без рук, без ног, что ли? - огрызнулся Цыганюк. - Надо мне и в мир выходить.

- И это правильно, - подтвердил староста. - Какая бы она ни была хорошая, а жить на бабьих харчах один срам. Надо и самому работать, присматривать что-нибудь подходящее.

- С подходящим-то тяжеленько в такое время... Война идет, - поспешил поправиться Цыганюк.

- Для кого идет, а для тебя кончилась, и неплохо. Вон какую подцепил себе цацу! Хоть она и вдова, а, поди, лучше любой девки, - ухмыльнулся староста и, положив на край стола расшитый атласный кисет, принялся вертеть самокрутку. - Да, чего и говорить, подвезло, подвезло тебе, парень. Это не просто баба, а конфетка.

Появившаяся в дверях Наталья улыбнулась, игриво-укоризненно бросила:

- Снаружи-то мы все, как конфетки, только изнутри ядовиты. Да и откуда тебе, Яков Ефимович, знать, какая я?

- Знаю, - решительно заявил староста. - Мне шестой десяток, в людях разбираюсь.

- Одно слово, в выборе кумы я не ошибся, - по привычке съехидничал Степан. - Дворянка она, Яков Ефимович, и все тут, чего и говорить, сразу видно - голубой крови.

- Тьфу, болтун! - с ужимкой произнесла Наталья и поставила на стол миску соленых огурцов, потом выложила из матерчатого свертка небольшой, домашнего копчения, свиной окорок.

Степан, запустив руку в широкий карман брюк, достал нож и принялся резать свинину на ровные продолговатые кусочки. Он резал и приговаривал:

- Добрый был хряк, породистый и, видать, будет скусный, съедобный.

"Спьяну-то тебе и крыса будет съедобна", - неприязненно подумала Наталья и вышла в чуланчик за хлебом.

Староста тем временем откупорил бутыль с мутноватым самогоном и в третий раз обратился к Цыганюку:

- Хватит, хватит работать, тащи себе стакан и давай к столу.

Цыганюк отставил в сторону валенок.

- Спасибо, я непьющий.

Наталья положила хлеб на стол и, ласково уставившись на своего постояльца, посоветовала ему:

- Садись, Мирон, развлекись чуток, от дум избавься...

Сама того не подозревая, Наталья попала в самую точку. Как только переступили порог Яков Буробин со своим помощником, сердце Цыганюка почувствовало неладное. Он уже много слышал о старосте и не представлял себе, как он, Цыганюк, вчерашний красноармеец, вдруг сядет с немецким старостой за один стол и будет говорить обо всем, что накопилось в душе... Было над чем задуматься Цыганюку.

- Коли вы уж так настаиваете, могу и присесть, - сказал он и придвинул свой круглый чурбан к столу.

- Вот так-то оно лучше! - удовлетворенно заметил староста, наливая самогон в поставленный Натальей третий стакан. - Ну что же, выпьем за твое здоровье, Наталья, за твой гостеприимный дом!

Яков и Степан мигом опорожнили стаканы и, морщась, стали хрустеть огурцами.

- Злая, собака, аж жгет, как перец, первач настоящий. Вот ведь вроде и деревенской выпечки, а городской не уступит ни в коем разе, - балагурил Степан.

Цыганюк все еще колебался. Лицо его было бледным, взгляд неспокойный.

- Что это ты ломаешься, как красная девица! - сказал ему Яков. - Пей, не раздумывай.

- Пей, брательник, пей, тоска пройдет! - нараспев проговорил Степан. - По себе знаю - пройдет... В кабаке родился, в вине крестился.

- Теперь хочешь не хочешь, а выпить надо, - сказала Наталья и присела рядом с Цыганюком. Тот взял стакан и, ни на кого не глядя, молча выпил бьющую в нос сивушным перегаром жидкость.

- Ну как? - осведомился староста. - Прошла?

- Как видите.

- Ничего, это только поначалу затруднительно, - сказал Яков и обратился к Наталье: - Может, и ты с нами выпьешь?

- Ой, что вы! - отмахнулась Наталья, но тут же, словно что-то взвесив в уме, придвинула к себе пустой стакан Цыганюка. - Разве только чуть-чуть, просто попробовать.

- Ну, как это попробовать! - возразил Степан. - Надо выпить по полной, наш век не так уж и долгий.

Староста, однако, налил Наталье полстакана. Она спокойно выпила самогон, обтерла влажные раскрасневшиеся губы рукавом и с аппетитом принялась есть податливую с мороза свинину.

- Горько, правда? - подмигнул ей Степан.

- Уж как не горько, - с усмешкой ответила Наталья.

- А когда обнесут тебя чаркой, и того бывает горше...