Сердце знает горе души своей

Сердце знает горе души своей, и в радость его не вмешается чужой (Притч. 14, 10)

Я, когда прочёл этот стих из притчей Соломоновых, был поражён. Стих входил в явное противоречие с поговоркой, известной не только у нас на Руси: горе разделённое – половина горя, радость разделённая – двойная радость.

Притчи Соломоновы, в первый раз, я прочёл где-то в конце 1995 года. Потом ещё, и не раз, перечитывал. За книгой Притчей Соломоновых, в Библии, идёт книга Екклесиаста, авторство которой приписывают Соломону. Она тоже поражает своей мудростью. Но мой рассказ не о мудрости. Мой рассказ о горе. О горе, самом страшном в жизни любого человека – смерти мамы ….

1

Прощание славянки

и каждый сердца гулкий тук,

в моих висках взорвётся болью,

и горечь слёз, смешавшись с кровью,

замкнёт по нервам жизни круг

В феврале заболела мама.

Я приехал в гости субботним днём, в начале мая. От остановки до родительского дома минуты две ходьбы. Я подошёл к калитке и что-то шевельнулось под сердцем. Обычно, в эти дни, мама занималась либо огородом, либо палисадником; но ни в палисаднике, ни на огороде я её не увидел.

Сходил в туалет. Постоял на дворе, как бы в ожидании, разулся на крылечке и зашёл в дом.

В доме родительском было две комнаты. Одну из них, побольше, мы называли залом, другую спальней. Прихожая и кухня, сени, кладовка, верандочка.

Когда перешагиваешь порог в прихожую, сразу видно – есть ли кто на кухне. Кухня по левую руку от двери. Никого. Стою в прихожей и прислушиваюсь. Тишина. Кухня от прихожей отделяется дверным проёмом, но двери нет. Мама навешивала шторку, но кухня самая посещаемая комната и шторка всегда была сдвинута влево, и перехвачена шнурком с петелькой, зацепленной к гвоздику, вбитому прямо в стену. Проём в зал, из прихожей, был пошире и тоже без двери, и тоже зашторенный, но уже двумя, которые зимой мы просто раздвигали, чтобы тепло от печи на кухне шло и в зал. А летом шторки были сдвинуты. Назойливые мухи конечно находили щели, но хотя бы не летали роями туда-сюда.

Я заглянул в зал. В зале стол, диван и тумбочка с телевизором, который ловил несколько каналов, но более-менее нормально показывал только один. Отец днём отдыхал на диване, а ночью спал. На диване отца не было, значит на работе.

Стаж у отца более пятидесяти лет. Сорок из них он проработал на тракторе. А когда вышел на пенсию, где-то года через три стал работать кочегаром в деревенской бане. Вышел, конечно, громко сказано. Помню как мама уговаривала его оформить пенсию, а отец ни в какую. В итоге мать сама собрала все необходимые бумаги, и сама и оформила отца на пенсию. Проблема, при оформлении отца на пенсию, оказалась очень серьёзной: у отца не было паспорта. Он может и был, но либо потерялся, либо просрочен. Отец же в отпуск, и не раз, ездил по путёвкам на курорты. А при оформлении пенсии нужен паспорт. А паспорта нет. Нет паспорта – нет пенсии. Мама рассказывала, что в паспортном столе, в райцентре, ей подсказали – Принесите свидетельство о рождении мужа. Легко сказать: паспорта то не нашли, а свидетельства и тем паче. Мы то в Сибири, а отец родом с Волги. Ну маме ещё раз подсказала сердобольная паспортистка – Так напишите письмо матери вашего мужа, если ещё живая, она вам и вышлет свидетельство. Отец с 30 года. Пенсионером, формально, стал в 1990 году, а бабушка Таня – в мир иной – ушла в 1988. Тупик. Паспортистка ещё раз помогла: составила запрос и мама отправила его заказным письмом в Нижнюю Орлянку, Сергиевского района (Самара, а тогда Куйбышев). Через какое-то время пришёл ответ: такой здесь не рождался. Мама рассказывала, но я уже мало что помню. Но свидетельство о рождении отца ей всё же прислали. Девичья фамилия мамы – Гавриленко, а её родители (мои бабушка и дедушка) родом откуда то из под Харькова. Но мама родом уже сибирячка. Отец частенько «обзывал» маму хохлушкой за её упрямство. А мама тож в долгу не оставалась, и «обзывала» отца кацапом и москалём. А свидетельство о рождении отца пришло из Башкирии. Помню как мама подшучивала – Я то думала ты кацап, а ты башкир.

Дверь в спальню была прикрыта. Я подошёл и открыл дверь. Мама лежала на кровати.

– Сынок, приехал. А я вот болею.

Я присел на край кровати. Мама взяла мою руку и расспросила про жену и внучек. Потом, помолчав, рассказала про болезнь. У меня защемило сердце и к горлу подкатил противный комок. Сколько я себя помнил, с самого раннего детства, мама не болела. Может быть и болела, но вспомнить я не смог.

– Что ж я лежу, сынок, пойдём хоть чаю с дороги попьёшь – мама встала и мы прошли на кухню. И было видно, что каждый шаг причиняет ей боль …

Через полчаса пришёл на обед отец и стало веселее.

Утром, в воскресенье, отец на кухне колдовал над чаем. Мешать ему в это время было очень опасно; мог и обматерить под горячую руку. А получилось вот что: я подошёл к рукомойнику, он у нас стоял в углу, в прихожей, и намылив руки и лицо, хотел умыться. Но вода закончилась. Мама стояла рядом, опираясь на косяк дверного проёма и увидев, что воды нет, сказала – Отец, налей воды в умывальник, кончилась.

– Пусть сам нальёт, ты же видишь – я чай завариваю!

– Да у него руки мыльные.

Схватив ковш, и набрав воды из-под крана на кухне, отец подбежал к умывальнику и одним движением опрокинул ковш в бачок. Всё произошло очень быстро и мама не успела сказать, что с бачка не снята крышка. Крышка была стеклянная и отец, в спешке, не заметил её.

Я прямо ощутил это напряжение, зависшее в воздухе, но сдержаться не смог и засмеялся. Беззвучно, одними глазами, смеялась мама. Виновато улыбнувшись и беззлобно ругнувшись, засмеялся папка и пошёл за водой.

В конце августа, стоя за кульманом на работе, я вдруг отчётливо осознал, что зимовать отец будет один. Меня обволокло тоской, которую невозможно выразить словами, выпал из руки карандаш и я застыл, уставившись взглядом в полотно ватмана, не видя его. Мама заготавливала на зиму варенье, и я всегда увозил с собой от родителей баночку малинового или смородинового. Но в этом году всю собранную ягоду я увёз в город …

Кто так бережно готовил меня к неизбежному? Кто?

Было вот ещё что – со мной. Мама заболела в феврале, а в марте заболел я. Но болезнь моя была какая то странная. Я ложился спать, и если лежал на спине или на правом боку, то засыпал без проблем. Но если ложился на левый бок, у меня где-то в области солнечного сплетения начинала проявляться боль, сначала едва ощутимая, но нараставшая, и если я не поворачивался на спину, боль становилась невыносимой. Но как только я поворачивался и ложился на спину – боль, также медленно, отступала и минуты через три-четыре исчезала полностью. Я терпел с неделю, но ничего не менялось, и я пошёл к терапевту. Выслушав меня, измерив давление и прощупав мой живот, пожала плечами – Ничего не нахожу.

– И что делать? – спросил я

– Давайте сделаем ЭКГ и УЗИ органов брюшной полости – выписала направления – Когда будет готово, подойдете без записи.

В то время – это был 2000 год – мне и ЭКГ, и УЗИ сделали за несколько дней.

И вот я сижу перед терапевтом, а она читает заключения и поднимает глаза – Да у тебя прям как в сказке.

Не помню, выписывала она мне что-нибудь или нет. Боль прошла где-то через четыре месяца и больше не проявлялась. Уже потом, когда мамы не стало, я осознал – что это было.

Разрывающий ложе сна.

Так истончалась и рвалась «пуповина» родовой связи между мамой и мной, первенцем.

Ещё вспоминаю тот день в конце сентября. Я на выходные приехал в деревню, и мы с мамой что-то делали в палисаднике. Я уже не помню из-за чего я заупрямился. Мама попросила один раз, а я упираюсь. Второй раз, а я опять гну своё и вижу слёзы, скатывающиеся по щекам мамы … она плакала беззвучно .. даже всхлипывания отдавались болью … У меня внутри всё перевернулось … Пишу сейчас и вижу … и не могу сдержать слёзы …

Где-то в середине августа я возил маму в Новосибирск, в клинику в Ленинском районе. Наверное делали МРТ. Я смутно помню заключение, какое-то лекарство прописал врач, проводивший обследование, я вроде бы его купил, но слова из заключения – метастазы 4-й стадии – вертелись и вертелись в голове. Я, тогда, не знал, что это означает. Мелькала мысль про рак, но я отметал это. А когда шли от остановки до клиники, мама, хоть и с трудом, прошло почти полвека, узнала где мы. Мама с 1949 года по 1953 работала на заводе «Сибсельмаш», и по этим улицам ходила с подругами. Это был последний раз, когда мама была у меня, в городе. Вечером мама попросила, чтобы я принёс в тазике воды в комнату. Она хотела помыть ноги, но не смогла наклониться. И вот она сидит со слезами на глазах от обиды за свою беспомощность, и я встаю на колени, и мою маме ноги … и слёзы душат-душат меня … Ещё помню как папка, когда мы вернулись в деревню, прочитав заключение, выдаёт своё —Да это рак …

Недели за две до праздника 4 ноября (2000 года) мне приснился сон.

2

Сон

Приснилась моя квартира. Я, жена и дети. Я иду в зал через прихожую и в это время стучат в дверь. Я подхожу и открываю дверь. Там Сашка, мой друг из детства. О, Юрка – говорит он, и протягивает руку, и мы здороваемся. И он заходит, и за ним вваливается целая толпа каких-то людей. Кого-то из них я узнаю, кого то нет. И они сразу направляются в зал, и усаживаются за стол, и начинают гулеванить. А я стою в проёме прихожей, прислонившись к косяку, и молча взираю на эту толпу, на эту гулянку и где-то на подсознании осознаю, что ко мне это никакого отношения не имеет. А когда, через какое-то время, до меня доходит, что моих детей в квартире нету, подходит жена и, накидывая на плечи платок, говорит – Ну я пойду – и уходит. А толпа всё гулеванит, и одни встают и уходят, а приходят и садятся за стол другие. А следующим кадром я среди толпы в прихожей, люди одеваются, жмут мне руку и начинают уходить, рядом со мной в кружок стоят три бабушки и между нами вьются ребятишки, и кто-то из гостей зовёт их, и ребятишки исчезают, и … и я просыпаюсь.

Сон оставил какое то гнетущее впечатление, и я этот сон носил в себе, и никак не мог расслабиться и отвлечься.

…

Это произошло в октябре 1995 года, через два дня после моего дня рождения, когда мне исполнилось 40 лет. Страх смерти у меня проявился очень рано, Я помню как плакал, прижимаясь к маме и говорил сквозь слёзы, что не хочу умирать. Я учился в первом классе. Мама прижимала меня к себе, гладила мою голову, но утешить не могла. Это происходило вечером, перед сном и мама укладывала меня и я засыпал. А утром надо было собираться в школу, завтракать, идти в школу, друзья, уроки, перемены, и я погружался в водоворот своих детских забот, и это отвлекало меня. Но раз в два-три месяца на меня наползал этот страх – страх смерти, и я застывал, осознавая своё бессилие и неспособность хоть как-то повлиять на неизбежное. Помню своё смятение летом 1984 года: иду по Красному проспекту, солнце, шелестят листьями тополя, воробьи скачут-порхают, о чём то чирикают между собой, а я замираю от мысли, холодной как вечная мерзлота – меня не будет, а воробьи вот также будут порхать, купаться в пыли и чирикать … Помню какую-то статью, в какой-то газете, в которой давались советы, как побороть в себе этот страх – страх смерти. Прочёл. Попробовал. Голый вассер.1 У меня был трактатик, в том октябре 1995 года. В трактатике что-то было написано про Христа. Подробностей не помню. Но когда читал, споткнулся на фразе о бессмертии. Говорилось там ещё о грехе, и был образец коротенькой молитвы покаяния. И переклинило меня, и сознание моё всё возвращалось и возвращалось к этой фразе о бессмертии, и молитве покаяния. Оговорюсь сразу: ни в коем случае сейчас, здесь я не пытаюсь навязать своё религиозное мировоззрение. Я лишь рассказываю о том, через что я лично прошёл. И всё. А концовка того, о чём я сейчас рассказываю, вас вообще поразит. В тот день я был дома один: жена на работе, дети в школе. И я сам в себе и сам-себе говорю: ну а почему не попробовать. И перечитав несколько раз ту молитву покаяния, и запомнив, встаю на колени и начинаю проговаривать текст заученной молитвы. И когда начинаю проговаривать слова о признании себя грешником, вдруг осознаю, что во мне что-то происходит и будто тяжесть наваливается … а когда произношу слова просьбы о прощении, откуда то сверху, с правой стороны за спиной нисходит – Встань, прощён ты. Не голос, я точно ничего не слышал, слова эти словно проявились на каком-то ментальном плане. Я понимаю, что выражаюсь коряво, но подобрать других слов я не могу. Я встал и замер. Что-то произошло, что-то изменилось. Но что именно? Я не мог понять. Да, когда я поднимался с колен, ощущения тяжести не было, и вообще было ощущение лёгкости. Мне снова трудно подобрать сравнение, но я всё же попытаюсь: если кто ходил в турпоходы, тот помнит ощущение, когда после длительного перехода сбрасываешь с плеч рюкзак … Или вот ещё такое: я бегал на лыжах, когда пройдёшь небольшое расстояние и снимаешь лыжи, то никаких особых ощущений нету. Но если пробежишь километров десять и снимаешь лыжи … ощущение необыкновенное, ты делаешь шаг – без лыж – а ноги взлетают как пушинки и никакой тяжести от тела. Я не был в невесомости, но именно это сравнение и напрашивается. И радость. И была радость, причину которой, как не пытался, я так и не смог в себе определить. С этим ощущением – необычайной радости – я и заснул в тот день. Проснулся утром и первое ощущение – радость. Проснулся в радости. И в радости прошёл и весь этот день. И только к вечеру я осознал: в чём причина моей необычайной радости.

Страх смерти исчез.

Я не поверил самому себе и попытался представить-подумать о том, от чего раньше меня сковывало всего и погружало в полную безысходность. Радость. И никакого страха. Вообще. Поражённый произошедшим, я всматривался в себя, но только радость высвечивалась, заполняя всё моё существо. И я смирился, осознав, что произошло необъяснимое. Я принял эту радость, и жил в ней целых двенадцать лет.

Страх смерти вернулся в 2007 году, где-то за полгода до того дня, когда не стало отца.

В первый раз, ощущение того, что за мной кто-то наблюдает проявилось в начале лета 1976 года. Отучившись два года в вузе, я бросил учёбу весной 1976 года и устроился на работу. Но к друзьям в общаге института ездил регулярно. Вот и в тот выходной день я решил съездить к друзьям в общагу. Был видимо июнь, сессия. И вот я иду от остановки по тропинке через пустырь перед общагой, и вдруг вижу себя, идущим, сзади справа откуда-то сверху … Длилось это пару секунд, и по инерции я ещё шагнул и … замер. И обернулся. Никого. Даже сейчас вспоминаю, сердце участилось.

А 31 мая, 1996 года произошло самое загадочное в моей жизни. Я накануне дочитал книжку какого-то хирурга (вроде бы американца, но не уверен). Книжка по объёму (и формату) небольшая, страниц на 60. В этой книжке описывалось, на основании евангелий, через что пришлось пройти Христу, но описывалось с точки зрения профессионала-хирурга. Это очень тяжёлое описание. Но отвлечься я не смог и прочёл зараз. Я не помню как заснул. А с утра следующего дня, 31 мая, всё прочтённое навалилось на меня и, как кадры из фильма, прокручивалось и прокручивалось перед внутренним взором. Я садился за стол, а меня гнетёт прочитанное, и я встаю, и иду в комнату, пытаясь чем-то себя занять, но замираю от ощущения, что эти пытки проходят и через меня. Я пытался отвлечься, пытался что-то читать, но гнёт внутри нарастал и к концу дня достиг пика: у меня было ощущение, что плачет всё моё тело, истекая слезами. Перечитал и понимаю, что даже близко не смог передать, то что испытал тогда. И вот я лежу на спине в кровати, двенадцать часов ночи. Рядом посапывает жена. За окном темнота. Закрываю глаза, но сон не приходит и я открываю глаза и смотрю в потолок. И вдруг потолок начинает медленно поворачиваться, морщится и исчезает и проявляется чёрная воронка в которую меня засасывает. Я обмираю от ужаса происходящего, но ничего не могу сделать. Я помню как нарастал по мощности низкий гул, когда меня затягивало в эту чёрную воронку. И в то же время я абсолютно отчётливо осознавал, что никуда на самом деле моё тело не перемещается, что я лежу на кровати и рядом со мной спит жена, и что гул этот слышу только я. Само погружение туда длилось не более двух секунд: я стою на земле, ночь, вокруг рощица из каких то деревьев .. и я не выдерживаю, и шепчу – Господи и … и в следующее мгновение мой взгляд упирается в потолок. Я, боясь шевельнуться, перевожу дух и в следующее мгновение всё повторяется: воронка, в которую меня затягивает с нарастающим по мощности гулом, отчётливое осознание, что моё тело никуда не перемещается, ужас, сковывающий всё моё существо и проявление там. Второе погружение тоже длилось не более двух секунд, и в этот раз я увидел что стою на тропинке в той же рощице, и услышал как шелестят листья на деревьях, и успел разглядеть облака на чёрном небе .. и я не выдерживаю и шепчу – Господи и … и в следующее мгновение мой взгляд упирается в потолок. Я пытаюсь перевести дух и в следующее мгновение всё повторяется ещё раз. В это, третье погружение, я разглядел через деревья огонёк костра, разглядел каких-то людей и даже услышал говор, но разобрать слов не смог … и опять Господи, одними губами, и всё кончилось. Самое ужасное для меня было в том, что я был абсолютно беспомощен и никак не мог повлиять на происходящее. И даже отчётливое осознание того, что на самом деле моё тело никуда не перемещается, нисколько не ослабляло ужас. Я уже не помню сейчас, как долго я не мог заснуть, поражённый произошедшим. А утром и весь день размышлял над тем, что это было? И где я был, там? Понимаете, да? Моё отчётливое осознание того, что на самом деле моё тело никуда не перемещалось, тем не менее не помешало мне осязать и землю под ногами там, и понимать, что стою я на тропинке в рощице, и слышать шелест листьев и говор … Единственное, в чём я не сомневался, произошедшее связано с переживаниями после прочтения книжки. Но где я там был? Мысль, что я был там, у той пещеры, где был погребён Христос – мне показалась самой убедительной, последовательной и логически связанной с моими переживаниями. Ещё одна мысль, что я был у пещеры, а Христа там уже не было – повергла меня в благоговейный трепет. Я попытаюсь описать это ощущение – благоговейного трепета. Не тело, хотя ощущаешь именно телом, а всё твоё существо, словно наполняется чем-то. Чем? Это надо испытать, передать словами невозможно. В принципе. Таких слов просто не существует в языке человека. Чтобы убедить читателя в том, что я здесь ни в коем случае не навязываю своего религиозного мировоззрения, скажу это сразу и сейчас: от Христа я отрёкся в 2006 году. Обряд водного крещения в общине евангельских-христиан баптистов я прошёл в начале августа 1996 года. А осенью 2003 года я из этой общины ушёл. Через год выбросил библию. Через два года стал употреблять матерную лексику. Через три года отрёкся от Христа, и где-то через полгода вернулся страх смерти.

Уйти из общины, которая восемь лет была тебе как семья, не так просто, как я тут написал. Дело в том, что когда ты становишься членом церкви, после обряда крещения, и пресвитер, и братья, и сестры новообращённому какое-то время постоянно напоминают, что посещение собраний в доме молитвы, если и не защищает полностью от греха, но хотя бы предостерегает. Но дело то в том, что когда начинаешь регулярно ходить на собрания и всё ближе узнаёшь окружение, тем ближе тебе эти люди (братья и сестры) становятся. И через какое то время ты уже и сам начинаешь об этом говорить новообращённым. Община, в которую я ходил, не была зарегистрирована, и должен сказать, что когда мне пришлось побывать в другой общине, евангельских-христиан баптистов, но зарегистрированной, впечатление осталось очень угнетающее: было ощущение какой-то затхлости.

Религиозный фанатизм. Для кого то это как экзотика. А я через это прошёл. Но мой религиозный фанатизм совсем не тот, о котором, возможно, кто-то сейчас подумал. Суть религиозного фанатизма в общинах евангельских-христиан баптистов, и не только у нас, в России, глубже, чем понимание этого феномена обывателем, и человеком неверующим. В первую очередь, когда ты начинаешь регулярно по…