Аллен КурцвейлШкатулка воспоминаний

Я стал обладателем шкатулки воспоминаний в 1983 году, на аукционе в Париже.

Мне всегда интересно выслушивать мнения людей, находящихся за пределами аукционного зала, о тех, кто находится в нем. Мужчины в строгих смокингах, пронумерованные деревянные трости, телефонные переговоры с Токио и Женевой! Люди рисуют в своем воображении электронные табло, сверкающие семизначными числами, удары молотка из слоновой кости и вежливые аплодисменты, когда какой-нибудь ханжа становится владельцем «бесценного» полотна, чтобы потом использовать его в качестве залога для покупки акций. Однако истинная атмосфера публичных торгов гораздо острее и напряженнее (за это, честно говоря, я и люблю аукционы).

В аукционных залах можно встретить ростовщиков в белых мягких мокасинах и сварливых вдовушек в туфлях от Селин (купленных на толкучке во время ежегодных распродаж). Все они бьются за какое-нибудь произведение искусства, выставленное на торги. Обычно ими движет одна цель – не дать другому получить то, что он хочет. Если посмотреть на витрины аукционного зала, то можно увидеть, что они помутнели от царапин, оставленных бриллиантовыми кольцами алчущих мужчин и женщин.

Примерно раз в неделю я охотно вращаюсь в этом дурном обществе, но не за тем, чтобы купить или выиграть, – хотя, должен отметить, редко отказываюсь от выгодных сделок, – а дабы расширить свои познания в области механики, живописи и истории рода человеческого. Именно так я и нашел шкатулку воспоминаний.

Приехал я рано, как и положено. Первым делом пролистал каталоги, прикрепленные к конторке. На аукцион было выставлено множество самых разных вещей: классическая мебель, вешалка с шубами, изделия из бронзы, маска племени догонов «девятнадцатого века», которой и десяти лет не дашь, на стенах – какие-то дешевые полотна. Выставили даже несколько электрических печатных машинок! Среди всего этого барахла, правда, выделялся один глобус. Каталог о нем никакой информации не давал. Я предположил, что модель земного шара выполнена в стиле ампир – его поддерживали черные с золотом кариатиды, а это вполне соответствует наполеоновскому времени. Глобус был действительно красив.

Я вышел из зала, решив поговорить с Буденом, продавцом предметов, имеющих отношение к науке, с которым я заключал сделку несколько лет назад. Буден разрешил мне воспользоваться его библиотекой (моя-то собственная осталась за много миль от Парижа). Выяснилось, что глобус действительно наполеоновской эпохи, и я вышел из магазина, сияя от радости и предвкушая победу.

Это было ошибкой. Мне не следовало идти к Будену до покупки глобуса. Вернувшись в зал после ленча, я обнаружил, что этот негодяй-торговец проверяет предложения, сделанные за день. Ему не потребовалось много времени, чтобы узнать – я вовсе не случайно пользовался его библиотекой. Ситуация накалялась. Появление Будена вызвало интерес еще одного покупателя, он, в свою очередь, привел друга, который, как оказалось, разбирался в глобусах. К тому времени, когда аукционист распродал все содержимое парижской конторы лондонских адвокатов (которая была источником этих печатных машинок и, отмечу, довольно милого парика) и принес глобус в зал, я оказался в компании еще четырех-пяти жадных покупателей, которые точно знали, что выставлено на продажу.

Торги начались спокойно, покупатели не показывали эмоций, что само по себе было плохим знаком. Три тысячи франков, три тысячи один, три тысячи два… И тут Буден выкрикнул: «Шесть тысяч!» Он поднял руку – и остальные покупатели присоединились к торгам с горячим рвением. Я тоже не отставал, но мой лимит был в скором времени исчерпан. Когда все закончилось, какой-то коротышка, не слишком уважаемый в обществе, торжествовал по поводу своего приобретения. Аукционист выставлял на продажу глупые безделушки, и знатоки своего дела покинули зал. Я уже собирался последовать их примеру, когда увидел… это.

В углу, за вешалкой с шубами, стоял предмет, который в каталоге описали крайне туманно, чего, собственно, и можно было ожидать: «Лот № 67. Шкатулка воспоминаний. 45 х 63 см. Происхождение неизвестно. XIX век».

Сначала я подумал, что даже сию расплывчатую дату проставили неверно. Передняя часть коробки была сделана из пузырчатого стекла, а это говорило о более раннем происхождении. Шкатулку запечатали, и я не мог посмотреть, что внутри, но выглядела она старой и пыльной. На задней стенке коробки стояли метки местных музеев. Я не стал изучать ящик обычным способом, мне вовсе не хотелось потерпеть фиаско, как произошло с глобусом. Я не проявил своего интереса, не пошел в библиотеку – доверился лишь самому предмету и его описанию. Выбор был очевиден.

Соперничество за коробку оказалось минимальным. И вот единственный удар молотка провозгласил вечный союз коллекционера и предмета. Меньше чем за минуту я стал обладателем небольшого и весьма причудливого осколка истории.

Мне потребовалось совсем немного времени, чтобы понять, какую ценную вещь я приобрел. Как только я заплатил две тысячи франков плюс шестнадцать процентов комиссии, в зал зашел невысокий крепкий мужчина. Увидев, что у меня в руках, он крепко выругался и припомнил имена как минимум четырех святых. Джентльмен оказался итальянцем.

Вразвалочку он подошел ко мне и спросил, сколько я отдал за шкатулку. Я пожалел его и поэтому ответил. Нет, не совсем так. Конечно же, я понадеялся, что он откроет мне некую тайну моего приобретения. Узнав цену, джентльмен вспомнил еще нескольких святых, а затем стал просить, вернее, умолять продать ему шкатулку. Естественно, я отказался. В течение нескольких минут он называл суммы, во много раз превосходящие ту, что я заплатил. Позже я объяснил ему, что приобрел эту вещь не ради наживы, но буду рад любой информации, касающейся природы шкатулки. Будь пришелец завсегдатаем аукциона, он бы отказался мне помочь или попытался бы извлечь выгоду из ситуации. К счастью, он читал лекции по истории искусства и вдобавок оказался сговорчивым человеком.

– Вы когда-нибудь слышали о memento hominem? – спросил джентльмен. Он проглатывал некоторые звуки, и потому его слова прозвучали так: «Вы када-нить слышли о memento omeenem?»

– Memento hominem? – У меня были лишь смутные догадки на этот счет. – Часы и черепа – это люди без рук.

Он меня поправил:

– Вы путаете с memento mori, записями о смерти, обнаруженными на старых картинах и надгробиях в Европе.

Джентльмен объяснил, что memento hominem не напоминает нам о смерти, а, скорее наоборот, фиксирует отдельные моменты жизни. Каждый предмет в коробке обозначает какое-то важное событие в жизни составителя. Непонятно, по какому признаку отбираются предметы. Это могут оказаться самые обычные вещи, с которыми мы постоянно имеем дело в быту. Также он сказал, что особую популярность эти шкатулки приобрели в Швейцарии и Франции в конце восемнадцатого – начале девятнадцатого века. Пребывая в крайне возбужденном состоянии, он заявил, что у моего приобретения очень интересная, если не сказать странная история.

Я был крайне удивлен.

– И вы знаете, что это за история?

– Да, знаю…

И он рассказал, как однажды наткнулся на необычную книгу – увлекательную биографию, написанную во времена Французской революции. Книга имела странную композицию и называлась «Клод Пейдж: хроники инженера». В ней указывался список вещей, хранившихся в шкатулке, которую я только что купил. Проще говоря, мое приобретение было самым непосредственным образом связано со знаменитым французским гением-инженером доиндустриальной эпохи.

– Выдающийся человек! К тому же мученик – его казнь оказалась не менее трагичной, чем казнь Марии Антуанетты, и ознаменовалась гораздо более странными событиями.

Незнакомец пообещал дать мне на время свою книгу. Я поблагодарил его, попрощался и пошел к себе на квартиру, держа в руках лот № 67.

Дома я тщательно исследовал шкатулку, просветил ее двумя мощными фонарями, но не хотел открывать хотя бы несколько часов. Что за сила жила в этих предметах? И почему их заточили в темницу? Быть может, это предостережение? Или, наоборот, приманка? Что за причудливый мир таился за стенками ящика?

В конце концов я решил вскрыть шкатулку. Сделав это, я почувствовал, как история, которой было не меньше двухсот лет, вырвалась на свободу. Я вдохнул пыль, запертую в ящике долгие годы, – будто выпил крепкого варева, что готовили мои кельтские предки. Думаю, именно в этот момент на меня и подействовала магия шкатулки.

Я очень аккуратно извлек из нее предметы. Первой оказалась маленькая деревянная куколка – позже я узнал, что это манекен. Он сидел, скрестив ноги, в правом верхнем отделении ящика. Кажется, я рассматривал его как минимум час. Далее последовала простая пуговица, сделанная из рога какого-то животного, размером с монету в один франк. Затем – большая раковина, банка, высушенный овощ и еще несколько вещей. Я расставил их все на столе и уставился на пустую шкатулку, источенную червями. Скоро я почувствовал, как предметы «беседуют» друг с другом и со мной тоже.

В течение последующих шести лет я искал информацию и восстанавливал давно забытое, пытаясь раскрыть тайну жизни Клода Пейджа. Я консультировался с экспертами института Уэлком и Смитсоновского университета, а также, конечно, посещал Французскую национальную библиотеку. Но чаще я просто часами сидел и смотрел на шкатулку и предметы в ней. Вглядывался то в один, то в другой отсек, искал возможные связи между ними, думал.

Сейчас, собрав все свои записи воедино, я поражаюсь тому, сколько времени потратил на изучение этой реликвии. Зачем? Объяснить не могу. Думаю, все сводится к простому: я увидел вещь и захотел раскрыть ее тайну. Желание превратилось в одержимость. Одержимость в классическом, дьявольском значении слова – «стремление владеть чем-либо безраздельно». Только теперь не я владею шкатулкой, а она владеет мной.

Для кого-то, возможно, эти предметы не имеют никакого значения. Но не для меня! Так почему же пуговица, или раковина, или банка заслуживают подобного внимания? Чтобы найти ответ на этот вопрос, наберитесь терпения и прочитайте книгу.

Загрузка...