Сибирский Ледяной поход. Воспоминания

А. В. Ганин «Роль, выпавшая на мою долю… далеко не рядовая…»: Генерал-майор С. А. Щепихин и его мемуарное наследие

Сергей Арефьевич Щепихин происходил из семьи уральского казачьего обер-офицера единоверческого вероисповедания (единоверцы использовали в богослужении старый обряд, но являлись частью Православной церкви). Он родился в поселке Январцевском станицы Кирсановской Уральского уезда Уральской области 1 октября 1880 г.[1] в семье Арефия Петровича Щепихина и Марии Щепихиной (урожденной Щучкиной[2]). Арефий Петрович учительствовал в Январцевской школе до 1878 г., затем в 1881 г. окончил Оренбургское юнкерское училище по 1-му разряду подхорунжим и был произведен в хорунжие (по имеющимся данным, дослужился до подъесаула). В семье было двое сыновей — Петр, родившийся 4 октября 1877 г., и Сергей.

Сергей также избрал военную карьеру. Он окончил Оренбургский Неплюевский кадетский корпус (1898), Николаевское кавалерийское училище по 1-му разряду (1900) и Николаевскую академию Генерального штаба по 1-му разряду (1908), причем во всех этих учебных заведениях обучался вместе с будущим оренбургским атаманом А. И. Дутовым, с которым судьба не раз сведет Щепихина в Гражданскую войну.

В училище Щепихин стал портупей-юнкером[3], что присваивалось лучшим юнкерам. Более того, в училище Щепихину присудили учрежденную еще в 1879 г. премию генерал-адъютанта князя В. А. Долгорукова, полагавшуюся двум лучшим выпускникам по выбору педагогического комитета училища[4]. Балл Щепихина по всем предметам составлял 11,29, а средний балл — 11,28 из 12 возможных. Размер премии на 1900 г. составлял 256 руб. 50 коп., что было солидной суммой.

Свою офицерскую службу Щепихин начал в 19 лет в 1900 г. хорунжим во 2-м Уральском казачьем полку, командиром которого через 17 лет ему предстояло стать. В мирное время полк стоял в Самарканде.

Стремление к образованию, интерес к военной науке сопровождали Щепихина на протяжении всей его военной службы. В мае 1901 г. он был командирован в Ташкент для изучения телеграфного, гелиографного и подрывного дела; окончил на «отлично» курс обучения саперному делу[5]. В 1903 г. любознательный офицер прошел два этапа испытаний и поступил в Николаевскую академию Генерального штаба.

В конце мая 1904 г. Щепихин по собственному желанию отчислился из младшего класса академии[6], а уже в июне отчислился из полка в войско на так называемую льготу (3–4-летний обязательный перерыв в службе казачьего обер-офицера, вызванный необходимостью развертывания казачьих полков 2-й и 3-й очереди в случае войны). Высочайшим приказом от 1 июля он был произведен в сотники на вакансию за выслугу лет. В дальнейшем Щепихин состоял членом комиссии по освидетельствованию казаков, учрежденной при управлении атамана 1-го отдела войска, являлся помощником заведующего Горячинским сборным пунктом для обучения молодых казаков, а 10 октября получил назначение в 4-й Уральский казачий полк.

Щепихин участвовал в Русско-японской войне, в том числе в знаменитых кавалерийских набегах на Инкоу в декабре 1904 — январе 1905 г. и на Фукумынь в мае 1905 г., в сражениях при Сандепу и под Мукденом, в разведках к реке Ляохэ. За боевые отличия он был награжден орденами Св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость» и Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом, а также чином подъесаула (1905).

Вновь поступил в академию Щепихин в 1905 г. В период обучения он имел следующие результаты (табл. 1).

Таблица 1

Лучший результат в младшем классе Щепихин имел по военной администрации, инженерному делу и общей истории военного искусства. Хуже всего отвечал по артиллерии. При переходе на дополнительный курс получил следующие баллы (табл. 2).

Таблица 2

Лучшими результатами Щепихина в старшем классе были баллы по инженерному делу, военной администрации и практическим занятиям по тактике.

Средний балл за темы дополнительного курса для С. А. Щепихина был не очень благоприятен — 9,4 (см. табл. 3), тем не менее он сумел успешно окончить академию и при выпуске получил чин есаула.

Таблица 3

После цензового командования сотней (обязательное пребывание в должности для получения продвижения по службе) в 1-м Уральском казачьем полку (1908–1910) и прикомандирования к штабу Киевского военного округа Щепихин в мае 1911 г. был переведен в Генеральный штаб и назначен обер-офицером для поручений при штабе Омского военного округа с переименованием в капитаны[10].

Это был молодой, способный и деятельный офицер. Неудивительно, что летом 1912 г. штабом Омского военного округа ему было поручено совершить поездку в приграничный Тарбагатайский округ Синьцзянской провинции Китая для съемки и сбора сведений о дороге вдоль подошвы Тарбагатайского хребта: «Желательно было бы, чтобы Вы прошли из г[орода] Чугучака к Кузеуньскому проходу не обыкновенной дорогой по Эмильской равнине, а вдоль самой подошвы Тарбагатайского хребта, произведя попутно съемку и сбор сведений о проходимости и заселении ее»[11]. В экспедицию Щепихин отправился 14 июля 1912 г. с тремя казаками 3-го Сибирского казачьего полка, которые помогали ему в работе. По итогам поездки офицер составил не подлежавший оглашению подробный отчет. В нем содержались не только данные о географии, но и детальные сведения о китайских укреплениях, включая их обмеры. Щепихин существенно дополнил сведения, собранные во время прежних рекогносцировок[12]. В том же году вышла первая часть его военно-географического и статистического описания Омского военного округа, посвященная орографии и гидрографии района[13]. В 1914 г. увидело свет продолжение о путях сообщения округа, включая железные и грунтовые дороги, а также водные пути.

Об омском периоде Щепихин вспоминал: «Предшествующие войне тревожные годы, когда с часу на час возможно было ожидать конфликта с Австрией, я провел в тихом, „богом спасаемом“ городке Омске, где квартировал штаб округа того же наименования. Поэтому все те волнения и страхи, что переживали мои сверстники по Генеральному штабу, служившие в европейских округах, меня не коснулись: жизнь, штабная служба шли своей обычной чередой, — с утра до обеда в штабе, затем домашняя и, отчасти, общественная обстановка, т. е. изредка театр или кино в компании таких же „молодых генштабистов“, в нашем товарищеском кругу на домашней вечеринке, где собирались повинтить, попеть и немного потанцевать… а наутро снова за работу. Работал я в мобилизационном отделении, но в суть работы вникать не мог: давалась очередная ведомость, которую надо было „спланировать“, т. е. привести в надлежащий, приемлемый для старшего вид и только… на другой день иного сорта работа — проверить, дополнить, пересоставить какие-то таблицы с призывными ратниками и специалистами. Чтобы лежала у меня душа к такой работе, скажу откровенно, конечно, нет, — так отбыл свое дело и с плеч долой… ожидаю покорно следующую пачку… Так как в отделе я был младшим, то и не считался ни заместителем старшего адъютанта, ни кандидатом по занятию этой должности… на положении скорее писаря: ввиду особой секретности всех подобных дел, штабные писаря не допускались к бумагам отделения, а потому надобность в подобном моему „интеллигентном“ труде, безусловно, была. Ни умаляющего мое достоинство, ни тем более унизительного в подобном труде я ничего не находил: ведь шифруют же в Министерстве иностранных дел дипломатические депеши своего патрона молодые чиновники, будущие дипломаты… Надо через это пройти и баста!.. И я трудился. Не скажу чтобы с особым рвением, но и без ворчания и тем более без озлобления и зависти.

Все придет в свое время: через девять лет хочешь не хочешь, а будешь полковник Генштаба, а там видно будет… дорожка проторена не нами, но ясно, что для нас… если, конечно, не будет замечено ничего сверхпредосудительного (пьянство, например, что вообще среди офицеров Генштаба редкость, или не сойдешься с начальством). Но ведь каждый отлично понимает, что я ему поперек дороги к карьере не стою, не могу быть конкурентом, а следовательно, „сам живи и давай жить другим“ — эгоизм первой, самой либеральной степени.

По свойству работ в штабе округа вообще, а нашего, Омского, в частности, как захолустного и степного, приграничного со столь же захолустными государствами, как Китай и Монголия, никакой особой своей мобилизации мы не рассматривали, а вся работа шла на другие округа, поставщиками которых людского материала мы и являлись… это было какое-то расширенное по учету призыва запасных учреждение и все…

Бури политические, что проносились над западом, сюда достигали в сильно ослабленном, разреженном виде, потому на нашей работе почти не отражались. Если на западе было спокойно, то у нас мертвечина; когда же там раздавалось бряцание оружием, то нас засаживали за дополнительную переработку ведомостей, и дело ограничивалось двух-трех-часовым послеобеденным занятием. Вот и все разнообразие в „кипучей деятельности“.

Правда, и тут некоторые пытались втирать очки начальству и засиживались в штабе дольше обыкновенного; но чем были заняты, того никто точно не мог сказать… вид „ревнующего“ к службе сослуживца, к тому же обвесившего свой стол плакатами вроде „время — деньги“ или „сделали свое дело и уходите“, „потеря времени — смерти подобна“ — надписями, ни к чему не обязывающими ни сослуживцев, ни самого автора такой плакатной энергии, — подобная инсценировка никому не мешала и в глаза не била… По крайней мере, не настолько ее пример был заразителен, чтобы находились последователи. Известное разнообразие вносили в нашу жизнь „полевые поездки“ с целью дополнительных рекогносцировок путей в приграничных районах. Эти поездки, помимо своего живого интереса, давали нам хорошую практику в работе Генерального штаба и, кроме того, заслуженный отдых от зимнего сидения в душных канцеляриях. Помню одну, особо интересную, выпавшую на мою долю поездку — с целью разведки сети проходов в горном хребте Ала-Тау: пять из этих проходов были исследованы и нанесены на карту, а два я должен был впервые исследовать и нанести на кроки. Совершенно неожиданно я очутился в роли нашего знаменитого исследователя приграничных горных массивов Генерального штаба полковника Пржевальского[14]: когда-то и он блуждал по этим горным ущельям, где я теперь наслаждался дикой природой, охотясь на маралов, диких коз и баранов, и даже несколько раз мне посчастливилось видеть вблизи и на свободе диких лошадей, носящих имя знаменитого исследователя.

По возвращении с поездки мы, обычно около двух-трех месяцев, работая дома по вечерам, составляли описание своих летних экскурсий, сдавая их в печать — штаб округа ежегодно выпускал очередные номера своего „сборника“, где и находили надежное пристанище наши „маршруты“.

Если бы не притягательная сила этих летних экскурсий, я бы, по всей вероятности, не ожидая трехлетнего стажа, начал бы просить о переводе в Европу: чувство какой-то отчужденности от кипучей деятельности, опасение отстать в своем развитии и знаниях по своей специальности и, наконец, малокультурное существование и, наоборот, наличие личных и имущественных интересов там, в Европейской России, — все это вместе взятое меня тянуло вынырнуть поскорее из „омского болотца“…»[15]

В Омске 26 октября 1912 г. 32-летний капитан Генерального штаба Щепихин женился на 24-летней вдове штабс-капитана новогеоргиевской крепостной артиллерии Александре Киприановне Ерофеевой (урожденной Ефремовой). Супруга будущего генерала родилась в Херсоне в семье подполковника 10 ноября 1888 г. и в 1906 г. окончила киевскую Фундуклеевскую гимназию. Поручителями жениха и невесты были сразу несколько офицеров-генштабистов. Среди них[16] полковники Н. К. Бражников, В. Г. Козаков, П. Н. Шифрин, капитан М. А. Хрущев[17].

Жизнь в Омске Щепихин характеризовал как растительную, далекую от практики военного дела[18]. Амбициозный 33-летний офицер стремился к иным перспективам и, как он отмечал, опасаясь «„проморгать“ большую войну»[19], перешел на службу в Киевский военный округ. Этот округ пользовался популярностью в среде военных интеллектуалов. Считалось, что здесь генштабисты могли расширить свои профессиональные знания под руководством авторитетных начальников. Не последнее место в мотивах Щепихина занимал и карьерный вопрос — офицеры Киевского округа при военном министре В. А. Сухомлинове (ранее — начальнике штаба, помощнике командующего и командующем войсками округа) успешно продвигались на высокие посты в армии. К тому же с этим округом Щепихин был давно связан: здесь он отбывал ценз командования сотней, а затем состоял в прикомандировании к штабу округа. В итоге с января 1914 г. он получил должность обер-офицера для поручений при штабе Киевского военного округа.

Когда началась Первая мировая война, офицеры Генерального штаба из округа в связи с географической близостью получили назначения на Юго-Западный фронт. Щепихин стал временно исполняющим должность штаб-офицера для поручений при отделе генерал-квартирмейстера штаба 3-й армии Юго-Западного фронта. В годы войны служил в штабе 3-й армии.

Командование ценило Щепихина. В июле 1915 г. отмечалось, что к чину полковника офицер «представляется за „блестящую“ организацию службы связи между штабом армии и частями войск и за личную организацию связи 25 ноября 1914 года, под сильным огнем»[20].

В аттестации от 16 июня 1916 г., составленной генерал-квартирмейстером штаба 3-й армии генерал-майором А. А. Посоховым, отмечалось: «Исполнительный, энергичный, твердый и большой воли офицер, самостоятельный с широкой инициативой, развитой и отлично понимающий военное дело.

Каждое поручаемое ему дело ведет прекрасно, не нуждаясь в указке. Заведывая службой связи в армии, поставил ее прочно и надежно. Легко справляется с нею при всех самых трудных положениях и внезапных перегруппировках.

По свидетельству начальников, видевших его в боевой обстановке, храбр и находчив.

В общем — отличный, достоин выдвижения на должность начальника штаба дивизии и командира казачьего полка вне очереди»[21]. Начальник штаба 3-й армии генерал А. К. Баиов подтвердил такую оценку: «Вполне согласен. Очень знающий, энергичный и способный офицер Генерального штаба»[22]. Документ в качестве начальника штаба 2-й Туркестанской казачьей дивизии заверил будущий противник Щепихина по Гражданской войне, а впоследствии Маршал Советского Союза Б. М. Шапошников (в эту дивизию входил полк, который Щепихин принял в командование в 1917 г.).

В августе 1916 г. Щепихин был произведен в полковники. За отличия он был награжден мечами к орденам Св. Станислава 2-й степени и Св. Анны 2-й степени, а также орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом.

Уже в эмиграции Щепихин писал о своем жизненном пути: «Биография, как и каждая биография лица, принадлежащего к служилому сословию, — краткий послужной список, т. е. перечисление занимаемых должностей в армии, мало говорящих для широких кругов о связанной с этими должностями деятельности»[23]. Во многом это справедливо.

В 1916 г. Сергей Арефьевич выразил желание перейти на преподавательскую работу в Новочеркасское казачье училище, но позднее от тыловой службы отказался[24]. С 16 марта 1917 г. для ценза командовал 2-м Уральским казачьим полком, причем добивался назначения именно в казачий полк. Стремясь получить в командование полк (что являлось обязательным условием для последующего производства полковника Генерального штаба в генерал-майоры), Щепихин настаивал, просил задержать другие назначения. Настойчивость офицера в вопросе получения полка была столь велика, что генерал-квартирмейстер Ставки генерал А. С. Лукомский даже просил сделать ему внушение (позднее слово «внушение» смягчили, исправив на «указание») о недопустимости таких действий[25]. Сам Щепихин в ноябре 1916 г. требовал установления строгого порядка назначений, «прекратив совершенно путь личных ходатайств»[26], хотя точно так же задействовал все связи.

Офицеры штаба армии были далеки от политики. О негативных явлениях в воюющей стране Щепихин узнал лишь в период отпуска: «Последний мой отпуск из штаба армии открыл мне глаза на общее внутреннее положение в России. Начинался третий год войны. Естественно, что до армии доходили отголоски тех событий, что происходили по всей России, и мы, штабные работники, вели по этому поводу нескончаемые разговоры. Питались мы, конечно, слухами, хотя при штабе фронта и штабе армии и выходили листки-газеты, но они носили строго официальный характер. В них искать ответа на мучившие нас вопросы не приходилось.

Редко, очень редко до нас доходили так называемые оппозиционные газеты, вроде „Речи“ милюковской или „Русского слова“, да кто-нибудь из проезжавших через штаб лиц „освежал“ наши впечатления рассказами очевидца, причем мы, как слепые, не могли относиться критически к этим повествованиям. Одни брали их на веру, другие, пряча, как страус, свою голову под крыло, отметали все те „инсинуации“, что гуляли по всей России, не оставляя своим разлагающим вниманием даже и членов царского дома… Мы даже склонны были иногда шутить, не изжив еще впечатления от сознания могущества всего государственного строя: поговорят, поговорят наши либеральные круги, да тем дело и кончится, — рассуждали некоторые из нас. Нас нисколько не поражало и то, что говорилось совершенно откровенно: в военных-де кругах нарастает конституционное настроение: что и это не худо, по крайней мере, с головы нашего монарха снимут тяжелое бремя ответственности за всякую мелочь, и это может только укрепить его авторитет. Мы и слухи о готовящемся военном перевороте встречали совершенно спокойно: знали и были убеждены, что при подобном выходе из положения (а выход надо было найти, так идти дальше невозможно) особа государя останется в полной неприкосновенности…»[27]

О своих переживаниях в связи с Февральской революцией Щепихин вспоминал: «Будучи по рождению уральским казаком, я, как офицер Генерального штаба русской армии, с самого начала войны служил на должностях по Генеральному штабу и мало соприкасался со своими станичниками.

Мне только что исполнилось 36 лет, я был физически крепок, обладал значительным опытом и знаниями в своей специальности, — вот почему я так и рвался на самостоятельную и ответственную роль командира полка.

Только что прогремевшая революция меня не смущает: смена власти давно назрела и нами обсуждалась достаточно спокойно и признавалась полезной, дабы благополучно завершить войну.

Штаб 3-й армии, где я служил с самого начала войны, спокойно реагировал на первые раскаты революционной волны: налицо были перед нами все признаки, что дальнейшее течение революции пойдет в тех же спокойных тонах, как и начало.

Правда, штаб армии также отдал дань времени: были организованы комитеты, приступившие к работе над новыми и сложными деталями революционной обстановки. Встречались на пути этой работы небольшие шероховатости, неизбежные во всяком сложном и новом деле, но все улаживалось к общему согласию.

Некоторый диссонанс вносили нахлынувшие в армию агитаторы извне, по-видимому, имевшие какие-то свои, тщательно пока скрываемые цели, но они, по-видимому, не находили отклика в армейской толще и благополучно отбывали восвояси несолоно хлебавши: общий уровень всех служащих штаба армии был достаточно высок, и это помогало хорошо разбираться во всех деталях обстановки.

„Господин генерал“ — вместо „ваше превосходительство“, „да“ и „нет“ вместо традиционных „так точно“ и „никак нет“ — резали привычное ухо кадрового состава, но все это были такие мелочи и пустяки, что за ними трудно было подозревать идущее разложение.

На второй день по отречении государя от престола мне было приказано привести к присяге все команды и воинские части, подчиненные непосредственно генералу-квартирмейстеру.

Начал я с мотоциклетной команды, где, как мне казалось тогда, вольнодумство могло проникнуть значительно глубже и задолго до революции.

Мое положение было до некоторой степени щекотливое по следующей причине: месяца полтора тому назад, когда революцию предвидели лишь единицы, мне пришлось прибегнуть к дисциплинарным мерам в отношении некоторых чинов именно мотоциклетной команды, а именно я перед строем „сорвал“ нашивки с одного плохо отличившегося своим поведением унтер-офицера.

Было темно, и команду построили для принесения присяги в помещении. Подхожу к строю, встречают, как обычно, по уставу.

Мое вступительное слово, разъясняющее цель моего посещения и важность наступившего момента, принято весьма тепло и серьезно.

Присяга прошла благополучно, и вот, проходя по строю, я замечаю на некоторых чинах команды огромные красные банты.

— Почему вы одели это не установленное уставами украшение? — спрашиваю одного.

— Чтобы выразить свое сочувствие революции, — был ответ.

— Значит, по-вашему выходит, что кто не имеет этого украшения, тот менее сочувствует, — допытываюсь я… По рядам проходит иронически сочувственный шепот, и смущенный бантоносец сам без моего приказа осторожно снимает бант и прячет его в карман.

Я отхожу перед середину строя и громко, тоном приказа, говорю: „Завтра при процессии политической панихиды по жертвам революции нам всем разрешается нести плакаты и знамена, и тогда можете украшать себя и бантами…“

На другой день я прибыл на парад-панихиду и увидел, что далеко не все солдаты украшены бантами, но плакатов было достаточно, правда, по своему содержанию все плакаты были довольно мирного характера, вызывающих на размышление не было. Это, скорее, была дань моменту — какая-то революционная повинность, как мне доложил начальник команды, человек весьма неглупый и наблюдательный…

Во время самого шествия на могилы, когда пришлось сойти с автомобиля, чины команды весьма трогательно меня оберегали от натиска толпы, оцепив скрещенными руками»[28].

2-й Уральский казачий полк входил в состав 2-й Туркестанской казачьей дивизии, дислоцировался на фронте по Огинскому каналу, а позднее — в районе Молодечно — Полоцк — Вязьма. На новом месте служба весной — в начале лета 1917 г. была не слишком беспокойной. Как отмечал Щепихин, «жизнь полка протекала мирно: казаки бездельничали, пасли своих лошадей и все внимание свое обратили на дела хозяйства: как бы, избави Бог, их не надули, не обвесили.

Мне лично такая жизнь была противна, но она была спокойна. Чтобы занять несколько от безделья казаков, я, в согласии с полковым комитетом, которому тоже начинало претить сплошное ничегонеделанье, при котором казаки надоедали комитетчикам своими нудными приставаниями, чтобы поразнообразить время, составил расписание занятий в пешем строю. Начдив занятия эти утвердил, и мы приступили к выполнению расписания: 3–4 часа в день, по-моему, не могли повредить здоровью казаков…

Кроме строевых занятий мной были организованы широко и беседы офицеров с казаками на темы текущего момента; знакомили их с историей войска и отдельных полков и с бытовой стороной прочих казачьих войск.

Я лично не упускал ни одного случая говорить с офицерами на разные темы, и каждое, самое мизерное, происшествие в полку мной детально обсуждалось в присутствии всего командного состава полка. Это давало мне возможность быть в курсе дела настроений не только рядовых казаков, но и офицеров.

Широко были организованы и развлечения: каждый день на площади местечка играл оркестр полковых трубачей, и все молодое население выходило потанцевать с казаками. Были устроены скачки, городки и прочие состязания на призы. Последние щедро мной выдавались из полковых средств.

Офицеры и казаки участвовали в этих состязаниях на равных основаниях.

Мирная, спокойная жизнь налаживалась»[29].

Блестящей была аттестация Щепихина по должности командира полка, данная 30 июля 1917 г. командующим 2-й Туркестанской казачьей дивизией генерал-майором Ф. Ф. Абрамовым: «Полком командует с 10 апреля [1]917 г. достаточно уверенно и твердо. В боях за этот период полк не был. В хозяйственную часть полка вникает пока мало. Дисциплинированный; с офицерами корректен, в требованиях настойчив. Отличный. Удостаивается зачисления на должность к[оманди]ра казачьей бригады»[30]. Генерал И. З. Одишелидзе по аттестации от 2 сентября 1917 г. считал Щепихина достойным выдвижения на должность начальника штаба корпуса[31].

В июле 1917 г. обстановка в полку осложнилась, тем не менее Щепихин смог удержать часть в подчинении. Следующий непростой период был связан с выступлением генерала Л. Г. Корнилова в конце августа 1917 г. Щепихин вспоминал: «Нам всем предоставлялось избрать путь между Корниловым и Керенским… Но при какой тяжелой обстановке приходилось делать этот выбор.

Все шаги Корнилова против Керенского были выполнены с соблюдением сугубой конспирации, даже от тех элементов, на которые должен был рассчитывать Корнилов. Все дело спасения Родины, как громко несколько окрестили выступление Корнилова руководители его, взяла в свои руки кучка неопытных молодых офицеров Генерального штаба Ставки и фронтовых штабов.

Организация выступления во многом страдала дилетантскими промахами, которые дали себя чувствовать в первые же дни… когда корниловское выступление сорвалось, мы в армии сразу это почувствовали: комитеты начали подымать голову, и ко мне направлены были разного характера запросы.

— Почему господа офицеры снова собираются в отдельный союз?..

— Зачем был командирован в штаб фронта подъесаул Потапов?..

Эти запросы показывали, что комитет был лучше меня информирован в истинных целях этих обоих фактов; но до поры до времени молчал, выжидая, чем закончится вся эта „офицерская затея“.

Если на первый вопрос я по совести мог ответить почти полным незнанием, то по второму я был к этому моменту совершенно ориентирован: прикрыв вызов офицера (Потапова) командировкой на пулеметные курсы, штаб фронта, вернее „союз офицеров“, имел целью использовать собранных офицеров для задач того же, ставшего теперь пресловутым, выступления.

В какое положение ставился и я лично, и особенно Потапов после неудачи корниловской затеи?.. и это у нас, в казачьих частях, где известные грани взаимоотношений казаков к офицерам не были перейдены. Чего же надо было ожидать там, в толще армейской солдатской массы?

Там сразу начали отрывать головы, мстя за мимолетный свой страх перед жестким приказом Корнилова и в то же время опасаясь за будущее свое существование.

Почти одновременно с запросами моего комитета я получил и телеграмму Керенского, на которую надо было как-то реагировать.

И я решил убить двух зайцев.

Передо мной ни на минуту не переставала гореть та свеча, которая, как маяк, освещала пути, по которым я мог и должен был вести тех „наших сыновей“ — по выражению стариков круга, в отношении которых я дал известные обязательства войску своему, Родине.

Я должен их привести на Урал в добром здоровье, как-то лавируя между подводных камней.

Я дал свою подпись под ответом Керенскому, который был мной же составлен так: „Уральский полк осуждает авантюру Корнилова, поднявшего знамя разъединения между командным составом и солдатской массой в тяжелое время, переживаемое фронтом… и мы всецело стоим на платформе Керенского — война до победного конца с сохранением всех завоеваний революции“.

Такая редакция и моя подпись, во-первых, ставили точку над „i“ в нашем отношении к моменту, а во-вторых, подтвердили, что между мной и казаками нет разногласий.

Все были довольны и успокоились.

Корниловское движение как-то прошло мимо нашего офицерства, и оно было задето некоторым невниманием к своей массе и даже пренебрежением: потому и мои офицеры нашли мой ответ Керенскому вполне солидным и правильно отражающим наши настроения: мы от Керенского не отшатнулись в тяжелый для него момент, но не выказали и отрицательного отношения к выступлению Корнилова, так как о нем нас никто не осведомил и не приглашал (если не считать вызова подъесаула Потапова в штаб фронта) принять участие… Все выступление прошло мимо нас, не задевая никак…»[32]

Щепихин пришел к выводу, что «корниловское выступление, даже и оно, лило воду на большевицкую мельницу: оно, прежде всего, нанесло удар непоправимый авторитету власти; затем оно спутало карты планомерной и уже налаживающейся работы правительства, а самое главное, оно указало на полное бессилие не только возглавителей подобных авантюр, но и их противников. А кто же, спрашивается, выиграл — одни большевики, т. е. третьи лица»[33].

Как и многие другие офицеры, Щепихин тяжело переживал революционный развал армии, вмешательство комитетов в боевую жизнь и начавшиеся преследования командного состава. «Офицеры продолжали испивать свою горькую чашу до конца, и ни одного голоса в их защиту не поднялось, даже из среды либеральной нашей интеллигенции», — позднее отмечал он[34]. До последней возможности Щепихин старался поддерживать дисциплину в полку. В воспоминаниях он подчеркивал, что «нужно было особое озверение, какие-то исключительные обстоятельства, чтобы простые казаки смело перешагнули через станичную грань, разорвали бы семейный уклад и посягнули на своих офицеров»[35]. В конце сентября 1917 г. Щепихин отправился в отпуск в Киев, чтобы ликвидировать дела и забрать оттуда свою жену Александру Киприановну. На фронте обстановка ухудшалась, назревали перемены, в связи с чем разумнее было держать семью при себе.

2-м Уральским казачьим полком Щепихин прокомандовал вплоть до демобилизации, причем сам же стал выборным командиром полка. Между тем разложение армии прогрессировало. Неудивительно, что поездка в ноябре 1917 г. в штаб Западного фронта для организации легальной отправки полка домой принесла лишь разочарование и усталость. Как вспоминал сам Щепихин, «вагоны брались с бою, ехать приходилось в толпе и давке, а в штабе фронта была форменная разруха. В штабе, когда-то очень стройно работавшем, хозяйничали большевики, а офицеры Генерального штаба были на положении черных рабов. Корпели над какими-то демобилизационными планами, как будто войне уже и конец… Все ходили без погон, всюду грязь, мерзость и запустение.

Вот картинка тогдашней работы большого штаба русской армии периода развала.

Кабинет начальника демобилизационного отдела штаба фронта Генштаба полковника Соллогуба: сам полковник в ультрадемократической одежде сидит над какой-то ведомостью. В разговоре со мной смущенно-вежлив — говорит, а сам все как будто извиняется за свое присутствование здесь. Уже многие из высшего командного и штабного персонала исчезли: кто был вычищен новой властью, а кто подобру-поздорову удрал. Уже тогда, в первых числах ноября, была какая-то инстинктивная тяга на юг, в казачьи области, как у перелетных птиц.

Но много из молодежи и пооставались. Почему? Да вот нашли себе оправдание, по указке сверху — от начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Бонч-Бруевича — надо оставаться на местах, иначе не только разбегутся (как будто штабной офицер может удержать за фалды дезертирующих солдат!!!), но и имущество все ценное пропадет. Додумались, когда спасать!! Просто это был элемент наименее устойчивый в моральном отношении, и этика им непонятна. Некоторые тогда же решили ужиться с новой властью; и к таким принадлежал и мой собеседник п[олковник] Соллогуб.

Во время нашего разговора с глазу на глаз… Соллогуб все время косился на соседнюю дверь, из которой и появился без стука, без какого бы то ни было жеста стереотипной вежливости, растерзанного вида солдат под сильным хмельком. Кивнув нам головой, сел на письменный стол офицера, прямо на разложенные бумаги и карты, и начал развязным тоном повествовать, как они хорошо провели ночь, кутя (пьянствуя) в обществе сестер милосердия… Он, видимо, был счастлив от пережитого, от того, что может сообщить эти пошлости, точную копию с виденного им до революции, в роли штабного писаря; копию, много теряющую от сравнения с оригиналом, так как брали за образец одну грязь, не заботясь, да и не умея прикрасить ее… хвастал, наслаждался этим. Затем, как бы невзначай, бросил, что много работы и нет ли чего подписать: оказался комиссаром штаба фронта… т. е. почти главнокомандующий.

Боже, Боже, до чего мы все пали: на месте блестящего Брусилова, тонкого в обращении Рузского, грубовато-добродушного умницы Деникина и еще других прекрасных офицеров и начальников — какой-то неизвестный хамльтон… Брр… Меня всего коробило… и по уходе комиссара я сейчас же ушел, ничего не добившись от безвластных и загнанных в подполье генштабистов, моих однокашников по академии»[36].

Обстановка продолжала ухудшаться, поэтому для поездки в Ставку через полмесяца Щепихину пришлось брать с собой казаков. «Одному без казаков мне теперь пробраться не удалось бы — офицеров вылавливали уже и расправлялись с ними по-зверски. Погоны нам пришлось спрятать под кожаные куртки. Даже кокарды мы сняли в Смоленске, так как солдаты сильно косились на эту эмблему царской власти. Я всю дорогу в оба конца из теплушки не вылезал, и все необходимое доставали сами казаки»[37]. В Могилеве Щепихину и его спутникам удалось встретиться с новым Верховным главнокомандующим Н. В. Крыленко. Просьба касалась отправки полка домой в связи с отсутствием фуража, однако вопрос так и не решился.

Пришлось договариваться с местными советами в Смоленске и Вязьме. Разрешение на отправку было получено, причем полку при помощи хитрости удалось сохранить оружие, сдав вместо такового бракованное и запасное. В конце января 1918 г. Щепихин, выполняя указ Войскового правительства, с полком выехал в Уральское казачье войско с зимней стоянки в районе Вязьмы (станция Дурово). Неудивительно, что возвращение с полком домой воспринималось мемуаристом как поездка «по завоеванной стране»[38]. Обстановка была напряженной ввиду попыток задержать казаков и неоднократных требований различных местных властей сдать оружие и выдать офицеров. Требования сдачи оружия выдвигались в Вязьме, Туле и Саратове. Красноречивый эпизод: после того как казаки продали лошадей дивизионной артиллерии, Щепихин выступил с яркой речью о том, что важно спасти орудия, а затем разрыдался[39].

2 февраля 1918 г. полк прибыл в Уральск, где был встречен начальником штаба войска и членами Войскового съезда. В тот период уральские казаки еще не выступили против большевиков. Тем не менее предпосылки будущего конфликта уже сложились. Консервативное войско не желало поступиться своими традиционными привилегиями. Кроме того, Уральск превращался в центр, куда стекались различные антибольшевистски настроенные элементы: представители поволжской буржуазии и купечества, а также оренбургские беженцы — участники антибольшевистского выступления атамана А. И. Дутова, вынужденные отступить из-под Оренбурга.

Будучи старшим из уральских казаков-генштабистов, Щепихин по прибытии был назначен 1 февраля 1918 г. председателем военной комиссии войска. Затем, с 15 марта 1918 г., Щепихин возглавил штаб Уральского казачьего войска, приняв этот пост от полковника Б. И. Хорошхина. Скромность и здравый смысл порой изменяли Щепихину-мемуаристу в оценке своего вклада в укрепление обороноспособности войска. Чего стоит фраза из его работы «Уральское казачье войско в борьбе с большевиками»: «Как только во главе штаба войска стал специалист, свой же природный казак-уралец и офицер Генерального штаба, бывший командир одного из полков, вернувшихся с фронта, полковник Щепихин, работа по организации вооруженной силы войска сразу встала на твердую позицию»[40]. Впрочем, в разгар событий Щепихин сознавал свою неподготовленность и в апреле 1918 г. записал в дневнике: «А я сам кто? Вчерашний старший адъютант штаба армии, специализировавшийся на целой отрасли огромного армейского механизма. Правда, эта специальность выработала во мне некоторые организаторские навыки, но для масштаба Гражданской войны всего этого слишком недостаточно»[41].

29 марта советская власть была низложена в Уральске, ее руководители казнены, а 5 апреля Войсковой съезд объявил мобилизацию казаков от 19 до 55 лет и фактически возглавил борьбу казаков с большевиками. Была создана Уральская армия, действовавшая на войсковой территории от Каспийского моря до Илецкого городка. Войсковой съезд еще весной 1918 г. объявил об автономии области, а летом признал власть самарского Комуча, от которого казаками было получено оружие[42].

В Уральске, несмотря на высокий пост, Щепихин буквально нищенствовал. О своем материальном положении по прибытии в войско он вспоминал: «Я в войске был как чужак — у меня не было ни кола, ни двора, а потому надо было запастись крышей и пищей. Первое я нашел в доме купца, сына известного местного богатея Макарова — лесопромышленника.

А пищу, я полагал, предоставит мне, как своему начальнику штаба, войско, положив скромный, но обеспечивающий паек.

Имущество мое осталось в Киеве и пропало в местных складах, разграбленных разными правительствами, у которых была одна общая черта, всегда фактически и аккуратно осуществляемая в первую голову по приходу к власти, — это ограбление всего того элемента, который в данный момент не был с ней.

Жаль было, но пришлось в первую голову распроститься со своим конем боевым — продал его самолично (денщиков и вестовых не полагалось, а средств нанять такового не было) на базаре казаку, а через несколько дней увидел моего „Орлика“ в санной запряжке казака-рыботорговца, нового хозяина моего коня… Что же, это тоже жизнь и ее гримасы: войско возлагает на меня тяжкую повинность — организовать защиту войска, но никто не думает о моем обеспечении самым примитивным.

Через два дня я явился в помещение Круга, или, как он тогда… сам себя называл — „Войскового съезда“ — хозяина и распорядителя судьбой войска.

И приступил к своей сложной, ответственной работе…»[43]Для поправки дел Щепихин был вынужден подрабатывать в местной газете и сочинять воззвания[44]. Позднее, в Самаре, он приобрел дешевую соломенную шляпу и сапоги у пленного австрийца-сапожника. По утверждению самого Щепихина, пост начальника штаба войска он оставил 25 мая 1918 г.[45]В послужном списке дата иная — 22 мая. Щепихин получил назначение в военную комиссию по обороне войска, но фактически занимался прежними оперативными вопросами[46].

Антибольшевистское движение расширялось, чему способствовало выступление против красных Чехословацкого корпуса в конце мая 1918 г. Ближайшим к Уральску крупным антибольшевистским центром стала Самара, занятая противниками большевиков 8 июня 1918 г. Именно там возникло правительство Комитета членов Всероссийского Учредительного собрания (Комуча).

Летом из-за конфликта с депутатами уральского Войскового съезда и его председателем Г. М. Фомичевым Щепихин был вынужден уехать в Самару в качестве представителя Уральского войска при Комуче (с 5 июля 1918 г.). 25 июля последовало назначение военным представителем казачьих войск при штабе Чехословацкого корпуса. Затем, 10 августа, офицер получил ответственный пост начальника полевого штаба Поволжского фронта Народной армии Комуча при командующем полковнике (впоследствии — генерале) С. Чечеке. На этом посту Щепихин пытался организовывать оборону от красных в Поволжье, что имело свои сложности, в том числе связанные с отсутствием должного единства в антибольшевистском лагере. Как впоследствии вспоминал сам офицер, «это была лишь попытка, паллиатив, на практике выродившийся в весьма странный орган: штаб оперативный русский не занимался операциями русских войск (уральцев, оренбур[г]цев и т. д.), так как эти войска выполняли свои задачи, по распоряжению своих правительств, и распоряжения Самары только терпелись, но не исполнялись. Русские части собственно Комуча были так малочисленны, так разбросаны и столь тесно действовали с чешскими войсками, что вряд ли вызывалась необходимость в особом громоздком оперативном штабе. В результате этот штаб (носивший наименование весьма громкое — штаб командующего Волжским фронтом) являлся лишь вспомогательным органом генерала Чечека; с ним Чечек разрабатывал те мелкие операции, которые потом давались на исполнение мелким единицам.

В этом оперативном штабе сосредоточились сведения о противнике, организовывалась разведка, разрабатывались общие оперативные планы, но все это носило характер весьма теоретический, формальный. Сведения собирались совершенно случайно: чешская разведка свои данные не считала обязанной передавать в русский штаб. Контрразведки ограничивались очень узким радиусом работ, не выходя за пределы Самары и ближайших к ней районов. Оперативные планы широкого масштаба тонули в тех мелких операциях, которыми почему-то занято было главное командование»[47].

Интересно, что Щепихин в августе 1918 г. писал на белый Юг генералу М. В. Алексееву: «Пользуюсь случаем приветствовать Вас и всех Ваших доблестных сотрудников, прибытия коих мы все ожидаем с самым живым нетерпением, которое вызвано не только военной, но, пожалуй, в большей степени и политической конъюнктурой»[48]. Очевидно, речь шла о неоднозначном отношении офицеров к Комучу.

Затем Щепихин занимал пост начальника штаба Самарской и Уфимской (с 8 октября 1918 г.) групп войск, а 25 декабря 1918 г. был произведен в генерал-майоры. В тот период он сработался с командовавшим этими группами генерал-майором С. Н. Войцеховским. По оценке Щепихина, Войцеховский «оказался очень деликатным, любезным, но застенчивым; последнее у него глубоко было скрыто напускной суровостью и нелюдимостью»[49].

Производство в генералы совпало с назначением Щепихина начальником штаба Западной армии белых. Этот пост генерал занимал в первой половине 1919 г., в том числе и в ходе весеннего наступления колчаковских армий. Командовал армией известный артиллерист генерал М. В. Ханжин. На армию возлагалось нанесение главного удара Восточного фронта белых по красным. Щепихин разработал план наступательной операции армии, во время которой белым удалось добиться наиболее впечатляющих успехов в сравнении с другими армиями фронта. При этом взаимоотношения высшего командного состава колчаковских войск оставляли желать лучшего. В частности, Щепихин был враждебно настроен по отношению к Ставке и лично к ее начальнику штаба генералу Д. А. Лебедеву, которого считал находящимся не на своем месте выскочкой (к Лебедеву он отрицательно относился еще со времен Первой мировой войны). Разумеется, все это влияло на боевые операции.

Судя по всему, Щепихин обладал необходимыми офицеру Генерального штаба аналитическими и прогностическими способностями. В частности, он высказывал опасения в связи с возможным контрударом красных, что вскоре и произошло. Сохранилась одна из его резолюций по этому поводу: «Переговорите со Ставкой, чтобы надавили на Оренбургскую армию в смысле разведки (особенно тайной). Недопустимо, чтобы при столь широком и быстром наступлении не было сведений, кто и куда отходит, какие силы там. Конечно, оренбургское казачество не совсем еще обольшевичилось, в чем я сильно сомневаюсь. Сведения эти необходимы мне, чтобы решить вопрос, обеспечен ли наш левый фланг при наступлении на линию Оренбург — Бузулук или же мы именно должны идти на него. Если не 6[-м] корпусом (что теперь с очевидностью отпадает), то Беловым; но здесь важно решить, как направлять Белова: 1) кулаком на Оренбург, 2) кулаком на Бузулук или же 3) ввиду невыясненности держать этот кулак между этими направлениями. Только при неполучении ответа от Оренбургской армии мы будем вынуждены двигать Белова третьим способом. Признаюсь, весьма невыгодным, ибо кулак сзади опоздает наверно на оба пути. Двигать же его решительно на Бузулук при неизвестности на Оренбургском фронте — можно получить удар в левый бок»[50]. Речь шла о действиях Южной группы Западной армии под командованием генерала П. А. Белова (ранее Белов носил немецкую фамилию и имя Г. А. Виттекопф, которые сменил в годы Первой мировой войны в связи с антигерманскими настроениями в России). Опасения Щепихина вскоре подтвердились, а белые получили мощный фланговый удар Южной группы советского Восточного фронта под командованием М. В. Фрунзе, переломивший ход всей операции.

20 мая 1919 г. пост начальника штаба Западной армии занял генерал К. В. Сахаров. В прощальном приказе по штабу Западной армии № 64 на следующий день Щепихин писал:

«По воле Верховного правителя и Верховного главнокомандующего я покидаю пост начальника штаба Западной армии.

Покидаю дорогих моему сердцу сотрудников с глубокой верой в славное будущее Западной армии, возглавляемой близким мне по духу штабом.

Желаю всем сохранить бодрый дух и спокойное сердце для грядущих тяжелых трудов.

Из-за идеи вы начали трудную неблагодарную борьбу с большевизмом, — идейно, не гонясь за материальными выгодами, вы ее и продолжайте с полным сознанием правды своего дела.

Бог, совесть и разум вам помощь»[51].

29 мая 1919 г. Щепихин с супругой из Уфы отправился в Омск[52] для получения нового назначения. Уже 16 июня он занял пост начальника снабжений Южной армии под командованием генерала П. А. Белова (в послужном списке, однако, указана другая дата — 22 мая 1919 г., что едва ли верно, так как армия была создана днем позже). Отъезд к месту нового назначения сопровождался переживаниями генерала из-за супруги: «Перед самым назначением и отъездом в Южную армию из Омска я получил от жены и ближайшего доктора самые точные заверения, что через семь-восемь м[еся]цев я буду счастливым папашей.

Небо казалось тогда не столь мрачным, чтобы срочно протестовать. Я склонил голову перед судьбой.

Жена расставаться не пожелала и выехала со мной на Челябинск — Полетаево. Неизвестность полная, что меня ожидает в Южной армии, и желание заранее, предварительно устроить помещение для не совсем здоровой жены вынудило меня ее временно оставить в районе Полетаева: через несколько дней я, по обстоятельствам службы, должен был выехать снова (вернуться) на магистраль для осмотра заводов и мастерских (по должности нач[альника] снабжения армии Белова), захватить жену и с ней уже водвориться в Южной армии на устроенное (благоустроенное), хотя, конечно, и временное, пепелище.

Но судьба играет человеком: я потерял связь с женой, как потеряла связь с главным фронтом и Южная армия»[53].

Находясь в Южной армии, Щепихин стал свидетелем драматического отступления армии с Южного Урала в Степной край летом — осенью 1919 г. Вместе с армией он проделал путь до города Атбасар Акмолинской области.

Развал Южной армии привел Щепихина к разочарованию в перспективах дальнейшей борьбы. Впоследствии он написал об этом: «Итак, трагедия, завязавшаяся на берегах моей родной реки Урала, кончилась.

Она очень характерна для всего Белого движения в Сибири. Сколько легкомыслия, бравады; сколько напрасных жертв. Какие самолюбия. И как мало истинных чувств и настоящего бодрого, здорового дарования.

Мы видели, как коренная ошибка, состоящая в пренебрежении важным участком общего стратегического фронта, приводит к крушению самые лучшие замыслы.

И гибнут не только люди, но, что еще важнее и значительней, гибнет вера в успех.

Мы видим, как в сложном механизме управления армией один промах цепляется за другой и к каким это приводит результатам.

Мы видели, как сами руководители подчас склонны несерьезно относиться к своему делу, обманутые туманом ложных стратегических мыслей.

И результат налицо: армия, с таким трудом в муках зарожденная, гибнет без остатка в кратчайший срок без надежды когда-либо оживить свои дряблые мышцы.

Мы видели, как быстро распадаются непрочные, механически спаянные организмы Гражданской войны.

И мы теперь знаем, к чему приводят коренные ошибки в организации этих организмов — „числом поболее, ценою подешевле“.

Как в калейдоскопе перед нами проходит целая серия маленьких наполеонов, с огромным честолюбием, с великим само- и себялюбием и с весьма ограниченными дарованиями.

Мы видели, как вместе с мусором, лишь обременявшим организм армии, гибнут и лучшие люди, и лучшие, высшие организмы. Как затягивает всех без остатка общий развал, тина, в которой неталантливый полководец и сам увязает, и тянет в трясину то чистое, прочное, твердое и воодушевленное, что одно могло бы еще спасти положение.

Как трагически легкомысленно высшее руководство с отвагой, достойной лучшего применения, обволакивает свой лучший материал чуждым Белому движению суррогатом, вверяя судьбу этого конгломерата, уже разъедаемого гангреной с самого начала заражения, бесталанным военачальникам.

Какое, наконец, поразительное пренебрежение человеком с его индивидуальной и общественной психологией.

Сколько здесь формализма и нежизненного подхода к самым живучим вопросам.

Какое пренебрежение врагом, как результат самого острого непонимания существа Гражданской войны»[54]. И подводил неутешительный для белых итог: «Стихийно (читай — случайно) Белое движение зародилось, судьбой суждено ему было так же стихийно, от стихийных причин, и погибнуть»[55].

7 октября 1919 г. Щепихин был зачислен в распоряжение генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего армиями Восточного фронта. Щепихин дал емкую характеристику этого периода истории Белого движения на Востоке России: «Всей своей натурой не выношу позорное зрелище всякого рода эвакуаций, да еще несвоевременно начатых: тогда порядок вырывается из рук начальника тыла и эвакуация протекает чисто стихийно, тогда она отвратительна и к ней более приложимо наименование — „бегство“»[56].

Несмотря на генеральский статус, Щепихин в Омске столкнулся со сложностями в обеспечении себя и супруги продуктами, одеждой и даже жильем. Супруга генерала в период его службы в Южной армии вернулась в Омск, жила в вагоне Щепихина, откуда ее выселили, когда связь с Южной армией пропала (что, вероятно, усугублялось известиями о массовых сдачах белых в плен на Южном Урале). Затем свой вагон ей предоставил друг Щепихина генерал С. Н. Войцеховский. Денег у нее не было, приходилось продавать вещи и влезать в долги.

Высокий чин приехавшего супруга не облегчил положение. 29 октября 1919 г. генерал записал в дневнике: «Мой личный адъютант каждый вечер таскает с солдатами охапки дров из чужого склада. С продуктами и того хуже: единственное спасение питаться всякой дрянью в ресторане.

Одеться было так дорого, что все надежды я возлагал на магазин „Вольного экономического офицерского общества“… Говорили, что надо где-то кого-то „подмазать“, но ведь не мог же я, в самом деле, прибегать к подобным мерам»[57].

27 октября 1919 г., согласно послужному списку, Щепихин был назначен начальником штаба Омской отдельной группы войск под командованием генерала С. Н. Войцеховского. Последний, будучи боевым товарищем Щепихина, пригласил его к себе на службу в штаб. 10 ноября Щепихин стал начальником штаба Сибирской группы армий, которая 15 ноября была переименована во 2-ю армию. Во время последовавшего отступления Щепихин принял участие в Сибирском Ледяном походе в Забайкалье. В период похода беременная супруга Щепихина потеряла ребенка.

К этому времени относится предположительно связанный с именем Щепихина инцидент[58]. В городе Татарске, где при эвакуации белых творился хаос, исполняющим обязанности начальника гарнизона подпоручиком И. А. Михеевым и начальником уездной милиции Н. И. Степановым 18–19 ноября были расстреляны шесть политических заключенных местной тюрьмы. Сделано это было якобы по устному приказу начальника штаба 2-й армии, т. е. Щепихина. Со слов Михеева, приказывалось расстрелять всех 16 заключенных, но он остальных пожалел и отпустил. В ходе расследования выяснилось, что исполнители расстрела Михеев и Степанов в те дни сильно пьянствовали, пребывая в маловменяемом состоянии. Свидетельства Михеева содержат внутреннее противоречие: в своем рапорте он не упоминал о каких-либо указаниях штаба армии о расстреле, а говорил лишь о приказе проводить эвакуацию. На допросе показал: «Я и решил ликвидировать арестованных и оставить город»[59]. Дежурный генерал штаба 2-й армии генерал-майор М. Н. Фукин, на которого также ссылался Михеев, показал, что никаких приказаний насчет арестованных не давал. Отдавался ли в действительности Щепихиным устный приказ о расстреле, неизвестно, и в дневнике он об этом не упоминает.

После смерти генерала В. О. Каппеля 26 января 1920 г. Войцеховский стал главнокомандующим Восточным фронтом белых. Щепихин 28 января занял пост его начальника штаба. В эмиграции генерал утверждал, что находился на этом посту с 26 декабря 1919 по 20 марта 1920 г., а затем стал начальником штаба войск Дальнего Востока[60]. Однако это не соответствует действительности.

В Забайкалье Щепихин с 27 февраля 1920 г. стал начальником штаба командующего войсками Российской восточной окраины. 27 апреля 1920 г. он получил знак отличия военного ордена «За Великий Сибирский поход» под номером 4. Его супруга, ехавшая вместе с отступавшей армией, в тот же день получила знак 2-й степени под номером 13 (нумерация была единой для всех степеней)[61].

Днем ранее, приказом войскам Российской восточной окраины № 197а от 26 апреля 1920 г., Щепихин был уволен с поста начальника штаба в шестимесячный отпуск для лечения за границей[62]. Формулировка являлась формальностью — генерал вспоминал, что оставить армию ему пришлось «из-за политических разногласий» с атаманом Г. М. Семеновым[63]. Отпускной билет Щепихина датирован 30 апреля того же года. В документах отмечено, что Щепихин увольнялся в отпуск за границу на полгода — по 30 октября 1920 г.

Уже 6 мая 1920 г. Щепихины вместе с генералом С. Н. Войцеховским выехали из Читы в белый Крым, куда Щепихин прибыл во время эвакуации белых. Маршрут пролегал через Харбин и Шанхай, далее морским путем через Суэцкий канал. Щепихин с супругой эвакуировались в Турцию и прожили в Константинополе до конца апреля 1921 г.[64]

Об эмигрантском периоде жизни С. А. Щепихина известно немного. 23 мая 1921 г. Щепихины за свой счет прибыли в Чехословакию. Поселились в Збраславе под Прагой (ныне — в черте города). Сохранилось описание дома, где жили Щепихины, оставленное их соседом, выдающимся философом Н. О. Лосским: «В Збраславе мы жили на набережной Влтавы в доме, принадлежавшем Ф. Прохазке. Часть нижнего этажа была отдана под ресторан, а остальные комнаты сдавались внаем, так что дом этот был подобием отеля и назывался „Velka Hospoda“. В „Velka Hospode“ комнаты сдавались по цене сравнительно дешевой, и многие русские эмигранты перебывали в нем: кроме нас там в различные периоды жили инженер-путеец Николай Николаевич Ипатьев (в доме которого в Екатеринбурге был убит государь Николай II и его семья) с женою, московский промышленник Евгений Павлович Свешников с семьею, проф. Ефим Лукьянович Зубашев с женою, В. В. Водовозов с женою Ольгою Александровною (дочерью профессора Введенского), проф. А. В. Фроловский с женою, генерал С. А. Щепихин с женою и сыном»[65]. Причем Щепихины перебрались из «Гран-пансиона» с плачевными бытовыми условиями именно в две комнаты Ипатьевых. Пансион, в котором разместилась семья, стал центром русской культурной жизни — здесь эмигранты устраивали литературные и музыкальные вечера («Збраславские пятницы»). Щепихин сотрудничал с кружком по изучению мировой войны при Русском народном университете[66].

Первое время Щепихины сильно бедствовали. Генералу приходилось зарабатывать на жизнь в качестве служащего и заведующего мастерской, контролера в ресторане[67]. Позднее (с 1925 г.) Щепихин смог устроиться бухгалтером в Русский заграничный исторический архив в Праге (РЗИА), где трудился порой даже сверхурочно (поскольку приезжал из Збраслава на работу с опозданием)[68]. Помогал (в том числе с трудоустройством) друг семьи генерал С. Н. Войцеховский, оставшийся и в Чехословакии на военной службе и занимавший руководящие посты в чехословацкой армии. Щепихин работал и в организации «Памятник освобождения», занимаясь военно-историческими исследованиями.

28 марта 1922 г. у Щепихиных в Праге родился сын Вадим (1922–1987). Незадолго до смерти, однако, вдова генерала призналась, что его настоящим отцом являлся генерал С. Н. Войцеховский, но ни Щепихин, ни Войцеховский об этом не знали[69].

По оценке советской разведки, данной летом 1924 г., Щепихин считался благорасположенным к эсерам[70]. Щепихин якобы был избран главой общества «Армия и народ», являвшегося скрытой формой офицерского союза. Членом правления организации также избрали эсера, полковника Ф. Е. Махина[71]. По-видимому, в силу социалистических симпатий отношения с военными организациями белой эмиграции у Щепихина не складывались. Так, в сентябре 1932 г. он вступил в Русский общевоинский союз, однако затем выбыл из него по рапорту штабс-капитана князя Б. А. (?) Сидамон-Эристова[72].

Щепихин был в числе эмигрантов — участников анкетирования по вопросам казачества, чьи ответы были опубликованы в сборнике «Казачество. Мысли современников о прошлом, настоящем и будущем казачества», увидевшем свет в Париже в 1928 г. В своей статье Щепихин подчеркнул значимость казачества в деле огосударствления имперской периферий[73] и отметил, что верит в будущее казачества.

Генерал Е. И. Балабин вспоминал о Щепихине, которого знал еще по училищу: «Встретил я его в Чехословакии, в Праге, в 1934 году. Это был старый, больной, израненный и не совсем нормальный генерал. Встретились мы с ним как родные»[74]. Отметим, что в 1934 г. Щепихину было 54 года, а израненным его считать не приходится.

Тем не менее возраст и болезни давали о себе знать. В одном из писем в июне 1940 г. Щепихин отметил, что исчезновение сына лишило их с женой «совершенно энергии даже в смысле аккуратности в переписке»[75]. По-видимому, речь шла о каком-то непродолжительном эпизоде, поскольку после этого сын Щепихиных прожил долгую жизнь. Щепихин писал, предлагая РЗИА еще одну рукопись: «Теперь я крайне нуждаюсь в деньгах, т. к. в настоящее время нахожусь в больнице и не в силах ничего предпринять сам… Это письмо пишет под мою диктовку жена»[76].

Умер С. А. Щепихин 18 марта 1948 г. после тяжелой болезни и похоронен на Ольшанском кладбище в Праге, однако могила генерала, по всей видимости, утрачена (усилия автора этих строк, равно как и других энтузиастов, разыскать ее успехом не увенчались)[77].

Гражданская война предопределила судьбу старшего брата Щепихина Петра. Петр Арефьевич сражался в рядах уральских казачьих частей, а в начале 1920 г. при отступлении казаков в Туркестан умер от сыпного тифа[78].

Трагически сложилась судьба друга Щепихина генерала С. Н. Войцеховского. В эмиграции он достиг высоких постов в чехословацкой армии, являлся даже военным министром подпольного чехословацкого правительства. В мае 1945 г. генерал был арестован контрразведкой Смерш и вывезен в СССР, где осужден на десять лет исправительно-трудовых лагерей. Войцеховский не смог пережить это новое испытание и умер в 1951 г. в Озерном исправительно-трудовом лагере (Тайшетский район Иркутской области)[79] — практически в тех местах, через которые за 31 год до того вел подчиненные ему войска во время Сибирского Ледяного похода.

Несмотря на материальные затруднения, С. А. Щепихин в эмиграции находил возможность заниматься литературным и научным трудом. Он знакомился с рукописями РЗИА и поступавшей в библиотеку архива литературой, в том числе советской. Все это способствовало успешной работе Щепихина над воспоминаниями.

Щепихин отдавал себе отчет в субъективности суждений и оценок непосредственных участников событий, в зависимости эмигрантов от общественного мнения тех стран, в которых они нашли пристанище, в наличии политической конъюнктуры во многих публикациях. В одной из своих рукописей он отметил, что «правдивую историю… мы еще долго будем ожидать, и не нам, не нашему поколению, суждено ее писать»[80]. Вместе с тем он подчеркивал огромную значимость каждого правдивого свидетельства осведомленного современника: «каждое воспоминание приобретает особую ценность, если оно предназначается не для печати, а лишь для хранения на неопределенное время. Такое задание развязывает руки автору, делает его почти свободным в выражении своих мнений и дает ему возможность высказать ту свою правду, которая весьма ценна для будущего историка»[81]. В этом Щепихин оказался абсолютно прав.

Оставленное генералом мемуарное наследие уникально. Свои воспоминания он писал на основе дневников и подготовил по-настоящему монументальный, хотя и разрозненный, мемуарный свод о событиях Первой мировой и Гражданской войн. В целом, его произведение можно если не поставить в один ряд с «Очерками русской Смуты» А. И. Деникина, то, по крайней мере, выделить как не менее впечатляющее по своему охвату.

Сохранились следующие мемуарные работы Щепихина: «Тридцать два месяца в штабе 3-й русской армии», «Штаб 3-й армии в Великую войну», «С полком в революцию», «Уральское казачье войско в борьбе с коммунизмом», «Уральское казачье войско в борьбе с большевиками», «Под стягом Учредительного собрания» (единственная мемуарная работа на русском языке, которую Щепихин опубликовал при жизни[82]), «Южная армия Восточного фронта адмирала Колчака (июль — октябрь 1919 года)», «Сибирь при Колчаке», «Семеновщина», «Конец Белого движения в Сибири», «Каппелевцы в Чите в 1920 году или японская интервенция». В переписанном виде сохранились выдержки из дневника Щепихина за январь — апрель 1918 г., а также копия дневника за период конца 1919 — начала 1920 г. Судьба подлинников и остальных дневников, положенных в основу многочисленных мемуарных работ генерала, неизвестна.

В связи с материальными трудностями Щепихин нередко дублировал свои рукописи в разных редакциях и продавал их различным эмигрантским архивам. В результате его материалы оказались как в РЗИА в Чехословакии (и после Второй мировой войны попали в СССР, а ныне находятся в собрании Государственного архива Российской Федерации), так и в Гуверовском архиве в США. Все это предопределяет значительную сложность изучения мемуарного наследия Щепихина.

Для понимания характера оставленных генералом свидетельств представляет интерес его обращение в РЗИА: «Предлагаемая вниманию архива моя рукопись является первым залпом той цепи событий Гражданской войны на Востоке России, участником коих я был.

Роль, выпавшая на мою долю во всех описываемых событиях, далеко не рядовая, а потому и мои записи в дневниках носят зачастую характер не детализации событий, а общих зарисовок (полотен) переживаний, настроений и самого хода этих событий.

Детали, безусловно, для истории не менее важны, но я по своему положению являлся достаточно крупным руководителем и участником в описываемые периоды Гражданской войны, а потому, естественно, и мои мысли тогда, заносимые на страницы дневников, касались предмета en gros[83], оставляя детали на долю тех распоряжений (приказов, телеграфных и телефонных разговоров) и специальных документов (сводок, листовок и т. п.), которые одни могут правдиво их выявить (если они где-либо сохранились), но которые в то же время, по существу своему, являются лишь результатом, развитием тех общих картин, которые зарисованы в моих дневниках и, в их производной, моих рукописях.

Поэтому я бы хотел заранее предупредить лиц, знакомящихся с описываемыми периодами, от предвзятого мнения, что в рукописях много общих рассуждений, которые легко заподозрить, что они ведутся post factum[84]: общие рассуждения неизбежно должны были иметь место, так как из этих общих идей уже выявлялись и те частности, конкретные распоряжения, которые выливались в форме определенных документов.

За недостатком свободного времени (не материала) я, к сожалению, лишен возможности одновременно предложить рукопись по всем периодам эпохи Гражданской войны.

Кроме того, одно из звеньев этой эпохи естественно выпадает, так как соответствующая этому частному периоду рукопись мной предложена одновременно с этим для напечатания в имеющем появиться в недалеком будущем „сборнике Волжского движения“[85].

Этот период, второй и следующий за предлагаемой архиву рукописью, касается событий, связанных только с деятельностью „Комуча“ в Самаре.

Третий период, который я также предполагаю предложить архиву, обнимает события от падения „Комуча“ до оставления Омска войсками адм[ирала] Колчака, т. е. период „Колчаковщины“. И четвертый период — анабазис чешских и белых русских войск через всю Сибирь.

Во втором периоде (Комуча) я являлся начальником штаба войск Поволжского фронта.

В третьем („Колчаковщина“) — начальником штаба, а одно время начальником снабжения одной из армий фронта адм[ирала] Колчака[86].

В четвертом — начальником штаба войск белых, т. н. „каппелевцев“»[87].

Судьба родного Уральского войска в эпоху Гражданской войны волновала генерала и в эмиграции. В 1933 г. Щепихин добивался от управляющего РЗИА разрешения работать с документами, касавшимися истории уральского казачества[88]. Просьба была отклонена. При этом сам Щепихин предлагал архиву приобретать различные документальные материалы по истории Гражданской войны в Уральском казачьем войске[89]. Подобная несправедливость вынудила Щепихина осенью 1933 г. обратиться с повторной просьбой к управляющему РЗИА: «На поданное мной заявление с просьбой разрешить для моих трудов пользование некоторыми документами (рукописями), в свое время приобретенными в собственность архива, последовал отказ.

В архив мной проданы были разновременно несколько рукописей, которыми, я это знаю, пользуются некоторые лица с неизвестной мне целью. Право на это было дано этим лицам администрацией архива при условии согласия на то автора, т. е. моего.

Я в свое время заявил, что ничего не имею ни за, ни против, так как рукописи проданы мной в полную собственность архива и последний волен распоряжаться ими включительно до напечатания таковых.

В настоящий момент, раз отказано мне в пользовании архивными документами, то и я, с[о] своей стороны, если это имеет значение, не могу дать своего согласия на использование моих рукописей (бывших моих) для каких бы то ни было целей частными лицами»[90].

Несмотря на трудности с доступом к архивам, Щепихин посвятил истории уральского казачества несколько произведений. Это хранящиеся в личном фонде Щепихина в Государственном архиве Российской Федерации воспоминания «С полком в революцию» (написаны в 1928 г.), посвященные периоду командования Щепихиным 2-м Уральским казачьим полком[91], недатированные воспоминания «Уральское казачье войско в борьбе с коммунизмом», составленные по дневнику автора[92], а также выявленный нами в Гуверовском архиве в США объемный мемуарно-исследовательский труд «Уральское казачье войско в борьбе с большевиками». Последнее произведение было завершено Сергеем Арефьевичем в мае 1935 г.

Составленные по дневнику воспоминания «Уральское казачье войско в борьбе с коммунизмом» посвящены периоду осени 1917 — весны 1918 г., свидетелем и участником событий которого Щепихин и был, находясь в должности начальника штаба войска. В отличие от них, мемуарно-исследовательский труд «Уральское казачье войско в борьбе с большевиками» охватывает всю историю участия уральских казаков в Гражданской войне, касаясь в том числе тех событий, о которых Щепихин знал лишь понаслышке.

Последняя работа имеет подзаголовок — «Исторический материал для исследования периода гражданских войн в России, собранный генералом русской службы, по происхождению уральцем С. А. Щепихиным». Эта рукопись содержит семь глав (краткий исторический очерк Уральского казачьего войска; переживания уральских казаков в первые месяцы революции (по дневнику Щепихина); подготовка Уральского войска к борьбе с большевиками; первый период борьбы (оборонительный) (июнь 1918 — март 1919); снова власть Войскового атамана; последние дни Уральской армии; исход уральцев с родины зимой 1920 г.). Кроме того, в работе имеются многочисленные отступления, включающие свидетельства очевидцев и документальные приложения. В мае 1935 г. рукопись была продана генералом Гуверовскому архиву «в полную собственность библиотеки имени Хувера[93]» за 150 долларов.

Щепихин был квалифицированным офицером-генштабистом, ярым противником большевиков. Эмигрантские мемуары Щепихина в определенной степени позволяют судить и о характере их автора. Работы Щепихина пронизаны пессимизмом и критикой. Подчас не стесняясь в выражениях, генерал бичевал командный состав белых, подмечал разнообразные промахи военного строительства. Репутация критика существующих порядков закрепилась за Щепихиным еще в период Гражданской войны[94]. Однако эта критика не всегда была объективной и обоснованной. В ряде случаев чувствуется обида человека, которого не оценили по достоинству. Наиболее ярок пример, когда Щепихин осудил штаб Южной армии за то, что его офицеры мало выпивали[95]. Нетрудно предположить, что, если бы офицеры штаба пили много, Щепихин осудил бы их и за это. Характеристики друга и однокашника Щепихина по корпусу, училищу и академии атамана Дутова полны желчи и исключительно негативны. Думается, это тоже не случайность. Щепихин, несомненно, более способный к военному делу, не сумел достичь той всероссийской известности, какой добился его менее талантливый товарищ. По-видимому, это и побудило Щепихина вспомнить нелицеприятные для Дутова эпизоды из их общего прошлого, вплоть до детских прозвищ, ябедничества и использования Дутовым связей отца при продвижении по службе, представить будущего атамана серой личностью без каких-либо способностей[96]. Критической оценки Щепихина удостоился и атаман Уральского казачьего войска В. С. Толстов. По мнению мемуариста, Толстов был человеком резким, темпераментным, но безграмотным, приведшим уральцев к гибели.

Мемуары Щепихина, несмотря на их субъективность, порой чрезмерный скептицизм и саркастичность автора, являются одним из важнейших и практически не введенных в научный оборот источников по истории Гражданской войны на Востоке России. Воспоминания написаны трудночитаемым почерком, что предопределяет значительную сложность работы с ними. К сожалению, ошибки памяти, путаница в именах, отчествах и фамилиях встречаются в них достаточно часто. Тем не менее это не снижает ценности источника. Хочется надеяться, что эти важные свидетельства осведомленного участника событий Первой мировой и Гражданской войн в обозримом будущем станут общедоступными в полном объеме.