Силач Мирек

Атмосфера в кафе была веселой, громко играла музыка, бармен только и успевал наполнять бокалы пивом, а официантка, словно колибри, быстро порхала от стола к столу. Кто-то сказал бы, что в этот вечер здесь было слишком шумно, но для здешних обывателей это была райская симфония. Нет криков, взрывов, плача и смерти – эти люди, пережившие ужасы войны, старались захватить часть своей безвозвратно растоптанной молодости. В зале кафе почти все евреи, многие из них узники варшавского гетто, они не понаслышке знают, что значит страдать. Но и веселятся они так, словно это последний день их жизни, так они приучены, делать все немного быстрее остальных, чтобы у них этого не отобрали.

В дальнем углу кафе расположилась компания из пятерых человек: трое девушек и двое мужчин. Они что-то бурно обсуждали и жестикулировали, впрочем, как и все здесь. Но было в этой компании что-то необычное, они горели духом состязательности. Женщины, хотя их сложно назвать женщинами, скорее это послевоенные девушки, со впалыми глазами и морщинами на висках. У них уже проступает седина, но они аккуратно ее закрашивают. Никто даже не посмотрел бы косо на них, особенно здесь, в старом городе Варшавы. Но они, прежде всего, девушки, им хочется выглядеть хорошо, ведь война закончена и жизнь нужно продолжать явно не с сединой на висках.

Девушки обступили парней так, что я видел лишь две короткостриженых головы. Они были красные словно вот-вот и сейчас взорвутся. Вены выступили по всему лицу, и я стал догадываться чем они занимаются. Подойдя ещё ближе мои предположения оказались верными – эти молодцы боролись на руках. Наверняка читатель сейчас ожидает прочесть описание двух мускулистых мужчин, которые давят на руки друг друга с такой силой, что у них лопаются сосуды в глазах. Два худых парня, особенно тот, что слева от меня вообще казался просто высушенным абрикосом, цвет тела ещё сохранился, но он был невероятно скукожен. Здесь и к гадалке не ходи, все становится ясно – бывший узник. Второй был немного полнее товарища, но пот, обильно выступающий по его сморщенному лбу, говорил о том, что у него силы уже на исходе. И действительно, узник, как я его назвал для себя с неимоверной силой давил на руку оппонента, тот не сдавался, но понимал, что инициатива безвозвратно утеряна. Ещё несколько десятков секунд он поборолся и громко крикнув уронил руку на стол.

– Мирек, ну ты даёшь, где ты этому научился так! – восторженно прокричал мужчина справа.

Мирек смущённо улыбнулся и обратил внимание на мужчину, стоявшего рядом с ними. Он прищурился и сконфузился, тогда уже и вся компания обратила на меня свое внимание и замолчала.

– Добрый вечер, я не хотел вас ни в коем случае отвлекать, просто я заинтересовался вашим поединком, это было очень захватывающе – быстро, словно оправдываясь, проговорил я.

После моей речи компания явно расслабилась, быстро спали оковы страха. Как не крути, но даже сейчас, спустя год после окончания войны в их глазах ещё тлел ужас того времени. Но как только все поняли, что я не несу зла, то сразу же расслабились.

– Желаю здравия, ну вы видели сколько мощи в его руках, это невероятно! –восторженно воскликнул соперник Мирека. Меня зовут Якоб, а это три моих сестры Элоиза, Агнешка и Каролина. Ну а этот силач – это Мирек. После этих слов сам силач вновь засмущался как ребенок и стал искренне улыбаться и отнекиваться. Сестры Якоба изредка украдкой поглядывали на меня, а потом и вовсе оставили нас, мужчин наедине.

– Как к Вам обращаться – спросил Мирек.

– Меня зовут Петр Рудковски, я местный репортёр, работаю в газете «Известия Варшавы». – ответил я.

– Ого, а как вы туда попали? – удивленно спросил Якоб.

– Я был детским писателем до войны, а сейчас не то, что журналистов, а мужчин почти не осталось, поэтому мне и дали работу. А вы, если не секрет сейчас кем работаете?

– Я каменщик, кладём сейчас плитку возле Warszawska Syrenka (Варшавской Сирены) – сказал Якоб.

– А что на счёт Вас, Мирек, чем вы занимаетесь? – поинтересовался я.

Наш разговор прервали сёстры Якоба, которые принесли нам каждая по два бокала пива. Вот почему они так быстро ретировались.

– Вы не против составить нам компанию, журналист Петр? – добродушно спросил Якоб.

– Конечно, с радостью, я думаю, нам будет о чем поговорить – ответил я.

Сестры, вновь улыбаясь упорхали ближе к барной стойке, где собралось с десяток женщин, которые что-то обсуждали.

– Скажите, а что они там обсуждают? – спросил я у мужчин.

– Ищут своих мужей и рассказывают успехи за прошедшее время. Женщине важно чтобы ее поддержали такие же, как и они, оставшиеся одни. Впрочем, эта поддержка нужна сейчас всем нам – задумчиво проговорил Мирек.

– Это точно, Мирек, так вы не ответили кем вы работаете сейчас, или это секрет? – я продолжил расспрашивать.

Мирек вновь засмущался и закурил сигарету. К пиву до сих пор он так и не притронулся, казалось, что он был чем-то сильно озабочен и эти мысли не давали ему покоя. Я заметил, как несколько раз, когда мы с Якобом замолкали он открывал рот, в надежде что-то сказать, но быстро конфузился и продолжал безмолвие. Но мое журналистское чутье подсказывало мне, что как раз таки Мирек может мне рассказать что-нибудь интересное.

Сейчас редакция разрывалась от писем с историями от людей, которые пострадали от нацистов во время войны. Но, не преуменьшая их значимости и полученной боли, мы не могли публиковать такие письма. Мы искали как раз таки историю человека, которого муки и лишения сделали сильнее и позволили ему стать совершенно иной личностью. Мы искали героя, который своим подвигом вдохновил бы людей и помог им восстановиться, а не вспоминать лишний раз об всех ужасах, что закончились совсем недавно.

И вот кафе, где я встретил молчаливого и худощавого силача было уже третьим за сегодня по счету. Сколько историй я не выслушал, но не одна мне не подошла. И вот я решил, что эта компания станет последней на сегодня и уж как будет так будет.

– Если вы действительно журналист, то вы должны обязательно написать о Миреке в газете. Он парень скромный, но в его руках страшная сила. Все, кто сидят в этом заведении уже были повержены Миреком и не раз. Если не верите мне можете спросить любого попавшегося вам посетителя – похлопывая товарища по плечу сказал Якоб.

Действительно, обойдя несколько столиков и узнав о способностях Мирека я убедился в том, что никто так и не смог его победить во всем старом городе. Но в виду его характера об этом он не любил распространяться, поэтому и слухи о таком силаче вяли на корню. Вернувшись к столику Мирека и Якоба, я заметил, что первый выпил все два бокала, видимо он готовился к чему-то и набирался храбрости.

– Мирек, ты не хочешь говорить, чем ты занимаешься сейчас, хорошо, а до войны чем ты занимался? – поинтересовался я.

– Я работал на ферме – как будто стыдясь ответил он.

– Здесь, у нас? – переспросил я.

– Да, тут недалеко – сухо ответил он.

И вновь повисло неловкое молчание. Мирек ломал пальцы и волновался. Его большой лоб покрылся испариной, и я решил сам навести его на разговор.

– Мирек, мне кажется, что вы хотите мне что-то рассказать?

– Да, но я не знаю стоит ли, вызовет ли у вас это интерес.

– Конечно вызовет, работа у меня такая – с улыбкой ответил я.

– Вот-вот Мирек, поговори с журналистом, расскажи ему о своей силе и о тебе напишут в газетах – порекомендовал Якоб.

– Если можно, я бы хотел поговорить с вами в более тихом месте. – неожиданно заявил Мирек.

– Намек понят, я пойду послушаю девчонок, но ты лишнего ничего не ляпай. Ну, бывайте! Если что, Мирек, я буду здесь до полуночи. – сказал Якоб и попрощавшись с нами направился к девушкам.

– Идемте за мной – сказал Мирек, мы вышли из заведения и направились к замковой площади. Вечерняя, июньская Варшава была прекрасна. Даже после войны она сохранила свой невероятный дух. Мы молча прошлись по площади, и я уже заволновался не передумал ли Мирек рассказывать историю.

– Давайте присядем здесь – сказал он и мы уселись на лавочку под газовым фонарем.

– Я расскажу вам чистую правду и ни раз не солгу. Верить мне или нет решать только вам, но мы, люди прошедшие, Мирек замялся и продолжил: мы не можем врать и приукрашивать о тех событиях.

– Мирек, не волнуйтесь, я верю в вашу искренность и внимательно вас слушаю.

– Вы будете записывать?

– Да.

Хорошо. Меня зовут Мирек Шмиленьски, я родился в пригороде Варшавы в 1921 году. В школу не ходил, знаете, было не до этого. Мать растила меня одна, братьев и сестер у меня не было, поэтому я часто был предоставлен сам себе. Все время уделялось нашей небольшой ферме, которая приносила хоть малый, но постоянный доход. А в эти сложные времена, это было очень важно. Мама волновалась, что я не получаю школьного образования, поэтому по воскресеньям я ходил к нашему местному ксендзу, который учил меня минимальному курсу грамоты. Но учеником я был слабым, да и все это мне было неинтересно.

– Знаете – Мирек закурил сигарету и продолжил, к учебе нужно привыкать с детства, а когда у тебя день начинается в пять утра с кормёжки скота, то вечером как бы ты не хотел, но об учебе ты думать просто не можешь.

Поэтому я быстро забросил хождения к ксендзу и просто уходил на это время к реке, где гулял в одиночестве. Иногда я доходил до небольшой фермы семьи Шиманьских. О них ходили слухи, что они были настолько скупы, что даже своим детям запрещали гулять в обуви, чтобы она лишний раз не изнашивались. Знаете, Мирек задумался над словом и замолчал. Это как собиратели, они тянут все в дом, но этим не пользуются. И вот когда я подходил к их двору, то часто видел такую картину: родители с детьми тащат со свалки какие-то обломки старого стола и ведра, банки. Кажется, ну зачем им все это? Тогда это вызывало у меня лишь смех, но, как бы это странно сейчас не прозвучало – это спасло мне жизнь.

Мама умерла в 1937, она не застала всего того ужаса, о котором вы сами прекрасно знаете. Вся работа по хозяйству легла на мои плечи, и знаете, я не мог справиться. Хоть опыта и желания у меня хватало, но вот я был крайне, как это сказать… Он уставился на фонарь и замолчал.

– Мирек, вы со мной? – встревожено спросил я.

– Да, простите, просто я часто ухожу в себя по привычке, это от, впрочем, я ещё расскажу – сказал собеседник и продолжил рассказ.

Мне пришлось продать несколько коров и одну свинью чтобы облегчить работу. Средства от них мне здорово помогли продержаться, у меня даже получилось прикупить немного мебели. Но, как оказалось, все это было зря. 39-ый год – пришли немцы и день за днём у нас отбирали все больше и больше. Я начинал солить и прятать мясо, но пытливые немецкие собаки находили и его. Нацисты часто бывали у меня и заставляли им давать мясо, молоко, яйца. Тогда ещё к нам относились как к людям, каким никаким, но людям.

Но, я все понимал, к чему идёт это дело. Все чаще и чаще ночью звучали выстрелы, а утром немцы собирали трупы по дороге. Мы жили в состоянии беспрерывного страха, многие бежали, но я не мог бросить хозяйство, которое в наследство мне оставила мама. Начались чистки евреев, многих увозили в лагеря, а здоровых на работы, но и там их потом убивали. Помните, я говорил, что к нам тогда относились как к людям, теперь же мы были словно назойливые комары, которые жутко мешали жить нацистам. Они жутко возненавидели нас и убивали всех, кто даже просто давал нам стакан воды. Все местные, кто имел право не носить белую полосу на рукаве, при виде нас начинали вопить и звали местную полицию. Я уже оставил свой дом и прятался в лесах, благо тогда была не сильно холодная осень, но вот зима нагрянула очень неожиданно.

Я жил в землянке под огромным корневищем выломанной сосны, огонь разводить было нельзя, еды не осталось, даже корешки откопать не было возможности, все замёрзло. Это были ужасные дни, ночью и днём постоянные выстрелы. Немцы усиленно искали нас, и лес, в котором я был, не стал исключением. Они рыскали с собаками и предлагали сдаться взамен на тепло, еду и поездку рабом (работу) в Германию. Они прекрасно знали, что нас в лесу много, поэтому искали с особым остервенением. Тех, кого находили не расстреливали на месте, а привязывали к деревьям, где бедолаги замерзали насмерть.

Миреку тяжело было об этом говорить. Он весь словно прирос к лавочке, курил сигарету одну за другой, трещал пальцами и тревожно поглядывал на меня. Если бы я увидел впервые этого человека я посчитал бы его скорее сумасшедшим нежели силачом, победившим всю старую Варшаву. Мирек сам понимал это, поэтому иногда брал паузу и приходил в себя. В это время я делал пометки в своих записях. Я все ждал чего-то необычного.

– Извините меня, об этом сложно говорить. С вашего позволения я продолжу – попросил Мирек.

– Конечно, я дальше слушаю вас – сказал я максимально располагающим тоном.

Находиться в землянке было крайне опасно. Немцы нашли почти всех, меня спасало лишь то, что над моей землянкой был разбросан порох, а это сбивало овчарок с толку. Но у меня не было еды, можно было бы пережить все, но голод, он сводил меня с ума. Иногда в долгие темные ночи, когда я слышал пробегающее животное я мечтал, как словлю его и съем живьём. И так каждый день, да, вода была, но на ней долго не протянешь. На шестой день без еды я обезумел окончательно и, я отрезал себе волосы и съел их. Мне неважно было что я буду жевать и глотать, я практически полностью обезумел и был готов воткнуть себе нож в горло и закончить на этом. Но, меня нашли, точнее, меня сдали мои из последних соседей. Они продали меня за сигарету и чашку горячего чая от немцев. Я не виню их, тяжелое было время.

Когда меня вывели на свет, то я моментально потерял сознание. И очнулся я у дерева, привязанный к нему веревкой. Знаете, в тот момент я испытал самый сильный страх за всю свою прожитую жизнь. Я слышал, как вопили замерзающие насмерть и звали на помощь. От этого и так холодная кровь холодела в жилах, а тут я оказался на их месте. Мороз начал греть меня, и я понял, что это конец, он стал обжигать мои ноги, словно я сидел на раскаленной сковородке. Мне сильно хотелось спать, но я понимал, что тогда точно не выберусь. Но мне повезло, немец, что привязывал меня оказался пьян и не смог сильно меня привязать. Спустя час я смог освободиться.

Вы не представляете, насколько я был счастлив, я забыл, что не ел шесть дней и провел практически голышом больше часа на морозе. Но радоваться было рано, ведь что-то нужно было делать дальше. Одежды в землянках не оказалось. Оставаться в лесу я не намеревался, да и первое что мне взбрело в голову это пойти на ферму Шиманьских, у нас их называли «шимы». Она находится не так далеко от моей землянки и если я буду быстро бежать, то возможно доберусь туда, не успев отморозить себе конечности, думал я так тогда.

Мне казалось, что я бежал вечность, наверное, не меньше десятка раз я падал в ледяной снег. Силы уменьшались настолько стремительно, что я уже после получаса бега не смог даже стоять. Меня мучала сильнейшая одышка, безумно хотелось спать. Если бы я продолжил стоять, то погиб бы, но превозмогая себя я побежал дальше.

– Петр, вам точно это интересно слушать? Я ещё рассказываю все это как-спонтанно так – виновато спросил он.

Мирек, я вас уверяю, все отлично, мне очень интересно, что было дальше, продолжайте – попросил я.

– Я постараюсь меньше прерываться – сказал Мирек. А тем временем наступила глубокая ночь, на небе появились облака и застелили собой звёзды. Оставшуюся часть историю Мирек смотрел только на них, словно меня не было с ним и в помине.

Всё-таки я сумел добраться до фермы «шимов». Я не знал есть ли хозяева на месте, так как они не были евреями, то я боялся, что они могут меня сдать местной полиции. А вы знаете, она вела себя хуже нацистов. Я перелез через забор и забрался в сарай к корове. Укрывшись сеном, я провел там всю ночь, прячась за огромной тушью коровы и благодаря этому я не замёрз. Поэтому теперь я не ем говядину, это животное спасло мне жизнь, и я никогда не притронусь к его плоти как к еде.

Как только начало светать я перебрался в дальнюю часть сарая и спрятался за ящиком с отходами. Но время шло, и никто не приходил доить корову. Я боялся самолично начать доить ее ночью, так как она могла бы начать шуметь, поэтому, уже ждал утра. Но, как я уже говорил, никого не было. Солнце уже поднялось к десяти часам, и я не выдержал. Нашел какую-то консервную банку, подоил туда корову и выпил это теплое молоко. Этот вкус, он не сравниться ни с чем! Оно было такое обжигающе вкусное, лучше этого молока я ничего в жизни не пил. Я принялся раз за разом доить эту несчастную коровку пока полностью не насытился. Я подбросил ей сена и решил выйти на улицу, ведь я всё ещё был нагим и мне было очень холодно.

На улице не было никаких следов, на снегу виднелись лишь мои у сарая и маленькие следы, наверное, от собаки. Я пробрался в дом, двери были открыты, и это было странно. Пройдя немного дальше, я очутился на кухне и от увиденного меня резко стошнило. Трупы были навалены друг на друга, на полу замёрзла лужа крови. Там было все семейство и ещё двое человек. Я попытался найти хоть что-нибудь из одежды, но не нашел вообще ничего. Видимо они продали все до последней нитки, чтобы было чем кормить корову и детей. Не считайте меня мерзавцем, но мне ничего не оставалось как снять одежду с хозяина, она то ему все равно не нужна. Я обыскал дом и нашел лишь спрятанных в двери два кусочка сахара, я не стал их есть и положил себе про запас.

Я помню все это, поймите, я помню словно это было сегодня утром, я бы хотел стереть это из памяти, но так и не смог. В одежде я стал чувствовать себя немного лучше и даже позволил себе немного поспать на хозяйской постели. Но как же мне в очередной раз повезло, что я не заснул окончательно. Я услышал немецкую речь за окном. Сначала отдаленно и я не поверил этому, думая, что это сон. Но когда я высунулся в окно то увидел пятерых немцев с собакой. Собака, боже, как же я тогда ненавидел и боялся их. Я принялся метаться по дому как обезумевший. Я хотел прикинуться трупом и лечь вместе со всеми, но меня настолько сильно тошнило от них, что я не мог долго подавлять в себе эти позывы. Я продолжил метаться как загнанный зверь и случайно зацепился за что-то в полу и упал. Немцы были совсем рядом, но видимо, они этого шума не услышали. Это был подпол и тут я понял, почему трупы были как раз у него. Евреев нашли там, заставили вылезти и расстреляли вместе с хозяевами. Срочно, нужно лезть туда, мелькнула у меня мысль, и я начал пытаться открыть люк. Трупы придавили его так словно не хотели меня пускать. Я приоткрыл его немного, просунул в проем бляху от ремня и принялся открывать дальше. Я отломал ручку, точнее вырвал ее вместе с гвоздями, но не теряя надежды, я всё-таки смог поднять ещё немного этот люк и просунуть туда ногу. Потом я как змея, пролез туда полностью и свалился во что-то мокрое и вязкое. А буквально через секунд десять в дом уже зашли немцы.

Мирек взял паузу и попросил меня немного пройтись. Мы шли по ночному городу, и я вглядывался в лицо этого человека, какой же он всё-таки смельчак. Он так отчаянно боролся за свою жизнь и победил, интересно, что же он расскажет дальше. В любом случае я твердо решил, что этот рассказ уж точно подойдёт для публикации. Только нужно будет его явно подсократить, потому Мирек слишком детально всё описывает. А он все шел, курил и молчал, он явно пролистывал в памяти эти моменты. Это было отчётливо видно, иногда он съёживался, словно от холода и дёргался от любого минимального шума.

– Я забился на ощупь в угол этого подпола как мышь и старался даже дышать очень тихо – продолжил Мирек. Немцы зашли в дом и начали что-то громко обсуждать. Я немного знаю немецкий и понял, что сюда кого-то нужно поселить. Они долго ходили по дому, видимо что-то искали, потом подошли к трупам и ещё раз их расстреляли. Я чуть было не закричал от страха, пули рикошетили и в подпол, но меня не задели. Зато после себя они оставили много дырочек недалеко от люка, и туда пробивался свет. По ощущениям полчаса стояла тишина, но я не решался вылезти наружу. Наоборот, я забаррикадировался, во внутреннюю ручку люка я вложил найденную на земле доску, и теперь снаружи только ру…