Слабость, как фактор развития

Один товарищ навсегда останется для меня незабвенным, потому что он задал мне такую загадку, которую я тщетно старался разрешить в течение многих лет. Дело было в гимназии, в австрийской гимназии, и, следовательно, каждое воскресенье нас водили в церковь и заставляли там петь. Старшие, насколько возможно, уклонялись от этой обязанности: одни видели в пении религиозных гимнов нечто несовместимое с их юным атеизмом, другие, как будущие корпоранты-студенты, считали ниже своего достоинства петь вместе с старыми богомолками. И только тот, упомянутый выше коллега, пел с начала и до конца службы. Он не пропускал ни одной ноты. Он пел с таким наслаждением и усердием, которые были прямо непонятны для нас остальных: ведь этот неутомимый певец мог бы привести столь же решительные доказательства в пользу атеизма, как дерзновенный Людвиг Бюхнер, не стремился он и стяжать пением благоволение; а самое главное — у него не было голоса! То-есть, вернее сказать, у него был ужаснейший голос, такой дубоватый, каких я не слыхал во всю мою жизнь. Итак, зачем же он пел? Этот вопрос беспокоил меня, пока я, отбыв испытание на зрелость, не потерял из виду этого несчастного певца. И не мало же был я смущен, когда несколько лет спустя в один прекрасный день прочитал в газетах, что он с большим успехом выступал в одном концерте. Еще через несколько лет сделался известным исполнителем в операх Вагнера. Да как же это оказалось возможным с таким именно голосом, который имел мой товарищ? Еще много раз вставала передо мною и мучила меня эта загадка, но я так и не приближался к ее разрешению. Наконец, я нашел его там, где меньше всего стал бы искать: именно, в работе «Studie über die Minderwertigkeit von Organen» («К вопросу об органических недостатках»), изданной венским врачом, д-ром Альфредом Адлером. Прочитав эту книгу, характеризующуюся незаурядной смелостью мысли, я понял, что мой школьный товарищ так хорошо поет теперь роль Гагена в Байрейте именно потому, что раньше он столь жестоко расправлялся с Deutsche Messe Шуберта.

Это покажется парадоксом. Но ведь новые истины обычно кажутся карикатурой, — по крайней мере для тех, кому всякое уклонение от простых линий привычного представляется уже неприятным искажением. Адлер же как раз и позволяет себе одно из таких уклонений. Он утверждает, что органические дефекты нередко становятся причиной высокого развития соответствующих органов.

Эта гипотеза является последним выводом из ряда исследований, к которым Адлера навела, повидимому, потребность заменить «темное понятие» болезненного предрасположения более ясным. Он нашел при этом, что причину, почему заболевает тот или иной определенный орган, почти всегда приходится искать в его природных недостатках. Особенно характерный признак органического недостатка Адлер открывает в том, что соответствующий орган по своему строению и деятельности является не вполне развитым. Нечего и говорить, что дефектный, следовательно, характеризующийся пониженной способностью к деятельности и к сопротивлению орган не так легко выдерживает борьбу с болезнетворными силами, со всех сторон окружающими организм, как вполне развитой орган; следовательно, в этой борьбе скорее возможны его повреждения или даже полное разрушение. Но возможно также, что на продолжительное время, если не на всю жизнь, органические недостатки будут тем или иным способом изглажены и уравновешены, и даже больше, чем просто изглажены. Адлер утверждает, что «органы относительно пониженного совершенства способны развиваться до большого совершенства,чем нормальные органы».

Когда я прочитал это положение, я тотчас же вспомнил своего гимназического товарища, который столь усердно распевал из воскресенья в воскресенье. Кому не доводилось самому наблюдать подобных случаев, тот по всей вероятности вспомнит школьный пример: заику — Демосфена, который, преодолев свой недостаток, сделался величайшим оратором Греции.

Адлер напоминает, что «редко еще у кого-либо найдешь такое скопление голосовых недостатков и дегенеративных признаков в формах рта, как у ораторов, актеров и певцов». Он указывает дальше, что исследование, произведенные до сих пор глазными врачами в школах живописи, дали тот результат, что до 70% учащихся страдают теми или иными ненормальностями глаза. Примеры дает ему и музыкальный мир: «Музыканты нередко страдают болезнями уха или страдали таковыми в детстве. Классический пример — Бетховен; у Моцарта, говорят, было ненормальное ухо». Адлер сообщает еще, что в своей медицинской практике он неоднократно мог констатировать тот факт, что музыкальное чутье и тяжелые болезни уха уживаются друг с другом.

«Здравый смысл» филистера, конечно, тотчас же спросит с улыбкой сострадания: итак, чтобы сделаться знаменитым певцом, надо быть только совсем безголосым? В конце концов, если бы Тициан родился слепым, он создал бы еще более гениальные произведения? Кретинизм прямо предопределяет человека к гениальности? Впрочем, можно даже великодушно и отказаться от таких преувеличений и ограничиться серьезным возражением: если такой дальтонист и близорукий человек, как Матейко, сделался видным художником, — сделался ли он художником действительно благодаря своим органическим недостаткам, а не вопреки им?

Разумеется, вопреки им, несмотря на них. Потому что, говорит Адлер, «причина (более высокого развития первоначально несовершенных органов) лежит в побуждении к их постоянному упражнению, в особой приспособляемости и изменяемости, часто характеризующей эти органы, а также, несомненно, в повышенном развитии соответствующих частей нервной системы, что в свою очередь объясняется сосредоточением внимания на относительно слабом органе». Эта идея получает дальнейшее развитие в очень интересном и богатом мыслями отделе о «роли центральной нервной системы в теории органических недостатков». «Развитие дееспособности и строения органа и связанных с ним нервных путей, как и в нормальных случаях, является здесь отчасти следствием внешних раздражений, отчасти результатом постоянного стремления повысить дееспособность несовершенного органа. Вообще говоря, центральной нервной системе принадлежит главная роль в развитии несовершенных органов. И эта роль не только физиологическая, но и психологическая: пробуждается особое стремление к защите несовершенного органа, внимание напрягается с тою целью, чтобы предотвратить возможные повреждения, и даже ничтожное раздражение достаточно для того, чтобы возбудить и приковать внимание к несовершенному органу». «То же самое психологическое побуждение еще больше усиливается, когда несовершенному органу приходится следовать уже не своим собственным путям, а склоняться перед требованиями культуры... Наблюдая за детьми с теми или иными органическими недостатками и за изменением последних, можно ясно проследить те процессы, посредством которых повышается дееспособность несовершенных органов. Вся произвольная деятельность грудного малютки и затем ребенка: игра, прыганье, беготня, зрительные и слуховые восприятия, сосание и т. д., связана с чувством удовольствия или рассчитана на приобретение удовольствия. Чувство удовольствия, вытекающее из актов произвольной деятельности, собственно и представляет то звено, посредством которого ребенок социально связывается со своей средой, с окружающим его внешним миром... Достаточно нормальные органы, которым соответствует способная к нормальным восприятиям центральная нервная система, без затруднения подчиняются требованиям окружающей культуры. Неудивительно, что они принимают даже некоторое участие в создании этой культуры и до известной степени определяют ее направление. С другой стороны, как раз изменение и повышение внешних требований, разочарования, заботы, механические влияния, заболевания, перемена среды, — все это благоприятствует тому, чтобы раскрыть несовершенство того или иного органа и связанной с ним нервной системы и нарушить с трудом поддерживаемую нормальную деятельность. В самом деле, относительно несовершенный орган повсюду встречается с затруднениями и опасностями. И если он преодолевает их, то лишь посредством повышенной затраты сил. Да впрочем и для нормального органа оказывается далеко не легкой задачей — подчинить требованиям воспитания свою неограниченную произвольную деятельность, так непосредственно связанную с чувством удовольствия. Таким образом упорядочивающая психическая деятельность ставится перед определенными задачами, которые сначала разрешаются не без труда, но в общем все же в конце-концов поддаются разрешению благодаря повышенной дееспособности органа. Что же касается случаев, когда орган несовершенный и связанные с ним части нервной системы страдают соответствующими недостатками, то здесь подчинение органа и его деятельности определенным задачам идет замедленным темпом, не поспевает за усложнением этих задач. Деятельность его тогда идет не по тем путям, которых требует культура, а преимущественно по путям, определяемым стремлением к удовольствию. Но в таком случае возникает постоянная борьба между этим стремлением к удовольствию и «моральною миссиею» органа. Исход ее зависит от того, в какой мере способны к развитию нервные центры, в частности те их отделы, которые связаны с первоначально несовершенным органом, от энергии роста соответствующих клеточек большого мозга и от действующих на них раздражений извне. Для того, чтобы устранилось первоначальное несовершенство органа, необходимо, чтобы оно компенсировалось усиленным развитием психомоторных центров. Мы уже упоминали, что очень часто происходит здесь более чем просто компенсация, и первоначально несовершенный орган развивается до высшего совершенства. И совершается это как раз благодаря усиленному развитию психомоторной системы, — тех ее частей, которые непосредственно связаны с данным органом».

Несовершенный орган находится одновременно и в менее благоприятном и в более благоприятном положении, чем орган совершенный. В менее благоприятном — благодаря своей относительной слабости: как ребенок по сравнению с взрослым человеком. В более благоприятном, — опять-таки как ребенок по сравнению с взрослым человеком, — благодаря своей повышенной способности к изменениям, вследствие чего шансы развития, а следовательно и приспособления, здесь многочисленнее. В самом деле, относительно неразвитое есть в то же время и более способное к развитию, ибо всякое развитие является одновременно сужением возможности развития. Для отдельного индивидуума то положение, в котором он оказывается потому, что обладает относительно несовершенным органом, часто является очень неблагоприятным. Многим так и не удается изгладить присущие им недостатки, не говоря уже о развитии несовершенных органов до высшего совершенства. Их жребий — упадок, слабость, болезнь, преждевременная смерть. Но для вида положение складывается иначе. Вид прогрессирует благодаря тем несовершенным индивидуумам, которым удается более чем просто компенсировать свои органические недостатки. И этот прогресс совершается не только органическим, но и социальным способом. Так, Рихард Вагнер развил наш слух, заставив нас привыкнуть к тому, чтобы слышать по его примеру и способу.

Значение теории органических недостатков и ее отношение к теории происхождения видов понятно само собою. Она объясняет кое-что из того, что Дарвин оставил необъясненным или объяснил неправильно. Дарвин говорит: побеждает сильный. Нельзя сказать, что это положение неправильно. Но после того, что мы узнали от Адлера, оно во многих случаях представляется правильным только формально: побеждающим «сильным» часто является слабый, поборовший свое несовершенство. «Приспособление к изменившимся жизненным условиям совершается в первую очередь не в борьбе за существование и не посредством выживания случайно более сильного, а на основе большей способности к изменениям и к усиленному и ускоренному развитию, характеризующей относительно несовершенные органы». Борьба, которую должно вести живое существо, есть борьба не просто против силы другого, но и борьба против собственной слабости, самовоспитание. Таким образом органическое развитие является следствием деятельности воли. Как культурное, так и органическое развитие есть накопленный результат выработки. Адлер говорит: «по отделении от материнского организма для несовершенных органов и систем органов начинается борьба с внешним миром; она развертывается с естественной необходимостью и приобретает для несовершенных органов более тяжелый характер, чем для органов нормальных. Эта борьба находит себе выражение в повышенных цифрах заболеваемости и смертности. Однако недоразвитость дает в то же время повышенную способность компенсации и более, чем компенсации, увеличивает способность к сопротивлению обычным и необычным препятствиям и обеспечивает развитие новых и высших форм, а также количественное и качественное развитие дееспособности. Трудно отделаться от впечатления, что организм сэкономил силы на зародышевом развитии, прервал его на определенной стадии, — но только для того, чтобы дать органу повышенную пластичность и способность усиленного развития в жизни и для жизни. И столь же трудно мне отделаться от убеждения, что с этой точки зрения следовало бы сделать новые опыты воспитания с такими органами, которые в ряду поколений оставались в загоне или подвергались вредным влияниям вследствие ли внешних причин, вследствие ли изменившихся условий жизни. Таким образом дефектные органы дают неисчерпаемый материал, который, подвергаясь постоянной выработке и усовершенствованию, приводит организм к гармонии с изменяющимися условиями жизни. Вырождение: — причина гибели бесчисленного множества индивидуумов, но оно же лежит в основе развития вида».

В своей работе Адлер не сходит с почвы естествознания. Но его наблюдения представляют интерес не только для естествознания: учение об эволюции вообще, несомненно, обогащается той идеей Адлера, что природа не пренебрегает раз упущенными возможностями развития, что она возвращается к недоразвитым формам и избирает здесь новые пути для развития.

Для наук, предмет которых человеческое общество, теория органических недостатков приобретает величайшую важность. И это хотя бы уже потому, что и человек, живущий среди самых «противоестественных» общественных отношений, все же остается естественным существом, и что в обществе всякое естественное явление (напр., рождение, болезнь, смерть) есть в то же время явление социальное, или, по меньшей мере, по своим следствиям приобретает социальное значение (землетрясение, неурожай). По отношению к человеческому обществу необходима не только естественная, но и социальная теория несовершенных органов, и в борьбе с несовершенствами последних надо исходить не только из естественных, но также и из социальных причин.

Уже очень давно была открыта связь между вырождением и дееспособностью, превышающей среднюю, между гением и сумасшествием. Греки считали сумасшедших пророками. У древних германцев мы тоже находим ясные представления о связи между физическими недостатками и позднейшими выдающимися способностями. Адлер говорит так: «насколько наши воззрения на компенсацию органических недостатков гармонируют с народными воззрениями, лучше всего покажет следующее место из «Германской мифологии» Гримма: «Как у богов, так и у героев частые дефекты в тех или иных частях тела. Один — одноглазый, Тир — однорукий, Локки — хромой, Штёде — слепой, Видар — немой, и точно так же Штагано — одноглазый, Валькери — однорукий, Гюнтари и Виланд — хромые; слепых и немых героев очень много. И прямо типичным для героев представляется то явление, что их первое детство и первая юность омрачены тем или иным физическим недостатком, а потом из этого мрака внезапно выступает ослепительное сияние, и как бы прорывается наружу сосредоточенная, сдерживавшаяся до того времени сила». А когда мы говорим о явлениях в природе и человеческой жизни, народные воззрения не приходится игнорировать: ведь здесь мы имеем перед собою единогласное мнение таких людей, которые подходят к этим явлениям с открытыми глазами и ушами, без каких-бы то ни было предвзятых мнений.

В заключение мы просто упомянем, какой яркий свет бросает теория органических недостатков на известные исторические явления. В исторической смене общественных форм не раз уже повторялось, что вырождение охватывало как господствующие слои, которые сбрасывали с себя всякий труд, так и подчиненные слои, которые задыхались под игом труда. Но почему же этот процесс протекал так различно в первом и во втором случае? Почему, напр., средневековое феодальное сословие деградирует все больше, утрачивает способность к господству и не в состоянии приостановить процесс разложения? И почему, напротив, население городских коммун, в которые бегут измученные и забитые крепостные и которые на первых порах и сами не в состоянии противостоять феодальному гнету, с каждым поколением все больше набирается сил, все смелее выступает против феодальных господ и, наконец, опрокидывает феодальное общество и захватывает власть в свои руки? Феодальное сословие располагает всем, что необходимо для удовлетворения его потребностей, оно — господин всех жизненных благ и всей жизни. «Но у кого сила, тому ум не нужен». И феодальное сословие в союзе с церковью предпринимает свой поход против ума.

Городские коммуны в свой первоначальный период лишь с напряжением всех своих сил могли вести борьбу за существование. Их настоящее было мрачно, все лежало для них в будущем. И они должны были завоевывать это будущее неусыпным трудом, постоянной выработкой. Духовная активность, умственное превосходство были одним из важнейших орудий в этой борьбе. И вот мы видим, что наука, главным приютом которой в средневековое время были монастыри, в новое время все с большею исключительностью развивается в городах. Да и вообще, на какие стороны жизни мы ни посмотрим, мы увидим, что первоначальная слабость городов сделалась для них источником силы, а то «превосходство», с которым представители феодального сословия с самого начала являлись на свет, в конечном счете только ускорило крушение этого сословия в целом.

Вообще книга Адлера будит целый ряд мыслей и уясняет многое в области не только индивидуальной но и социальной педагогии и заставляет иными глазами взглянуть на современное положение и на будущее различных слоев общества.