Джеймс Хедли Чейз ПАРИК МЕРТВЕЦА Собрание сочинений в 32 томах

Посмертные претензии

1

Арена Бланка была перед ним. Песок, окаймлявший маленькую бухту, был настолько белым, что глазам было больно на него смотреть. За песком протянулась полоса старых деревянных построек, необычайно узких и вытянутых, с плоскими крышами. Впечатление не меняло даже то, что они недавно были выкрашены веселыми красками: желтой, голубой, ярко-зеленой. Все равно казались мрачными на зимнем солнце. Над ними в небе безраздельно царствовали беззаботные чайки. Бухта поблескивала голубым кафелем. Маленькое суденышко, стоящее на якоре, могло бы быть написано кистью самого Рауля Дафи.

Такими же суровыми и унылыми выглядели и омытые дождями холмы, отгораживающие это местечко от остального мира.

Острое чувство одиночества не покидало его с тех пор, как три месяца назад они расстались с Дутом. И виноваты в этом были умершие: умерший Дуга, мальчишка-француз, который сломал себе шею на сумасшедшем повороте на ипподроме Ле-Мана, и его собственный умерший, седеющий декоратор, погибший от рака в больнице.

Они с Дутом были неразлучны, но мертвые вклинились между ними. Чувствуя их постоянное присутствие, они стали относиться друг к другу с той омерзительной внимательностью, с которой люди подменяют на похоронах любовь. Так жить дальше было невозможно, и они расстались.

В том месте, где дорога доходила до пляжа, сгрудился десяток почтовых ящиков — неуклюжие разноцветные металлические цветы, торчащие на подпорках, глубоко ушедших в жесткую траву, растущую на дюнах. Ящик с дощечкой «Стэннард» был розового цвета, что, как он полагал, означало, что ящик относится к розовому дому с левой стороны на самом мысу.

Он извлек сигарету из кармана, в другом нашел зажигалку, повернул колесико.

Дорога когда-то была покрыта гудроном, но песок и трава постепенно возвращали ей первоначальный вид. На мысе от нее осталась лишь едва заметная колея: здесь на дорогу постоянно набрасывался ветер, соленые брызги, иной раз даже волны.

Под колесами машины трещали ракушки, потрескивали принесенные океаном сучья.

Нижняя часть розового дома была превращена в гараж. Покосившаяся дверь была поднята. Внутри стоял многоместный легковой автомобиль марки «форд» образца 50-х годов, во многих местах с него облезла краска.

Щелкнув зажигалкой, он закурил сигарету, затянулся разок и вылез из машины, оставив ее тут же на дороге. В этом уединенном месте она не создаст пробки.

Поднявшись по деревянным ступенькам, он очутился на крыльце. Кнопка звонка побелела от соли, но звонок действовал. Загремела какая-то посуда, раздались быстрые шаги. Дверь распахнулась. Женский голос пронзительно закричал:

— Где ты пропадал? Неужели было трудно позвонить?

Голос замолк. Это была женщина. Она попыталась улыбнуться, но образовавшиеся при этом линии у рта говорили о напряжении и тревоге в ее жизни. Что-то погасило блеск ее глаз, они утратили присущую им голубизну, стали такими же выцветшими, как и ее мужская рубашка, заправленная в юбку из грубой хлопчатобумажной ткани. Надетые на босу ногу бесформенные башмаки тоже не украшали эту особу. Руки у нее были в мыльной пене. Она обтерла их об юбку и отбросила со лба светлые волосы.

— Извините, — заговорила снова она, — я ожидала другого человека. Кто вы такой?

— Меня зовут Дэвид Брендстеттер. Я следователь по претензиям страховой компании «Медальон».

Он протянул ей свое служебное удостоверение, но она не взглянула на него. Ее глаза были прикованы к его лицу.

— Следователь?

— Я ищу Питера Оутса. Он живет здесь?

— Ох, только не говорите мне, что имеются какие-то неполадки со страховкой! Джон всегда…

— Страховка в порядке, — прервал он ее. — Могу ли я поговорить с Питером Оутсом?

— Его здесь нет.

У нее поникли плечи.

— Я бы очень хотела, чтобы он был тут… Я никак не могу его разыскать. Ведь он даже не знает о смерти отца.

Ей было больно это выговорить, она закусила губу и стряхнула навернувшуюся на глаза слезу.

— Послушайте, мистер Бренд…

Она позабыла фамилию, так случалось со многими людьми, слышавшими ее впервые.

Он повторил ее еще раз.

— А ваша фамилия Стэннард?

— Да. Эйприл Стэннард.

Она кивнула головой.

— Послушайте, войдите в дом. Может, я смогу вам помочь? — Поспешно рассмеялась и добавила: — Или, возможно, вы сможете мне помочь… Похоже, что полиции нет ни до чего дела.

Она отошла от двери.

— Заранее прошу извинения за беспорядок в доме.

Дэйв плохо видел после яркого солнца снаружи. Потом он услышал звук раздвигаемых цветных занавесей. Передняя стена в доме была из сплошного стекла с прекрасным видом на бухту. Стекло затуманилось от соли, но комната была хорошо видна. Заброшенная, вот как можно было ее охарактеризовать. Пыль покрывала полированную мебель, не новую, но привыкшую к заботливому уходу. Чехлы нуждались в утюжке. Кое-где в углах повисла паутина. На кофейном столике стояли немытые тарелки с остатками давно съеденных продуктов, кофейные чашки, полрюмки загустевшего вина, которое так никогда и не будет выпито.

— Садитесь, — предложила она. — Я приготовлю вам кофе.

Он опустился на кушетку, свалив при этом три книги, примостившиеся на самом уголке кофейного столика. Это были тяжелые фолианты в красивых сафьяновых переплетах с металлическими украшениями XVIII или XVII века.

Он потянулся за ними, но она первой подняла их с пола.

— Я сейчас уберу, чтобы они вам не мешали.

Две стены снизу доверху были сплошь заставлены книжными полками. Она не смогла найти для книг свободного места.

— Как странно, я что-то их не припоминаю…

Она поставила две книги на пол, прислонив их к полке, третью раскрыла и тихонько присвистнула: «Путешествие Кука. Первое издание». Секунду она хмурилась, затем пожала плечами, поставила эту книгу рядом с двумя первыми и нагнулась над гостем, чтобы забрать грязную посуду и смятый в чьем-то кармане конверт — английская марка, элегантная надпечатка сверху.

— Я совершенно не убираюсь, — заговорила она. — Мне очень стыдно. Здесь все до сих пор в таком виде, как он оставил.

Женщина вышла на кухню, но продолжала говорить под звяканье чашек, только слегка повысив голос:

— Если бы был Питер, я бы взяла себя в руки. Но совсем одна я не могу справиться с тоской. У меня опустились руки. И я ничего не делала вплоть до сегодняшнего дня, когда решила навести порядок в доме.

Она принесла кофе в чашечках, гармонирующих с комнатой: тоненькие, изящные, разрисованные цветочками «Чисто женские чашки. Совсем не такие, как эта девушка», — подумал Дэйв.

Эйприл уселась в кресло.

— Начала с кухни. Для этой комнаты я еще не готова, если в ней никого нет, кроме меня.

— Понимаю.

Он имел в виду, что все помнит.

— На дознании я хорошо держалась. Кругом было много людей. А как осталась одна, не выдержала. Сдали нервы. — Она подула на пар, поднимающийся над чашкой. — Прошлой зимой я похоронила маму… А теперь вот Джон. К этому я была совершенно не готова.

— Он был вашим родственником?

Она не то, чтобы улыбнулась, просто у нее слегка приподнялись кончики губ.

— Мы любили друг друга и жили вместе. Собирались пожениться. Когда будет окончательно оформлен его развод. Что вы хотите спросить у Питера?

— Сколько вам лет, мисс Стэннард?

— Двадцать четыре. А Джону было сорок девять.

Она подняла подбородок, глаза у нее прояснились.

— Его бедное тело было сплошь покрыто рубцами. И он потерял все, ради чего трудился всю свою жизнь: бизнес, дом, деньги. Но я его любила. Он был самым замечательным человеком, которого я когда-либо знала или надеялась узнать.

Голос у нее задрожал, на глаза набежали слезы, и она поспешила сделать несколько глотков кофе. Оправившись от минутной слабости, она покачала головой и нахмурилась.

— Полагаю, все дело было в болях. На дознании они говорили, что он принимал морфий. Мне он об этом ничего не говорил. Представляете в каком он был состоянии?

— Вы предполагаете, — Брендстеттер поставил чашку на блюдце, — что он покончил с собой?

— Нет, не совсем. Мы ведь были так счастливы. Просто, — она слегка приподняла плечи, — у меня нет другого объяснения случившемуся. Он не пошел бы купаться под дождем. Это же бессмысленно. Правда, у него была причина купаться по ночам: не хотел, чтобы его видели. Беспокоился, что его рубцы и шрамы потрясут людей, оттолкнут от него, оскорбят. Поэтому он всегда плавал в темноте. Но не под дождем.

Пара длиннохвостых попугайчиков взгромоздилась на тоненький ободок пепельницы, заполненной пыльными окурками сигарет трех различных марок: «Кент», «Мальборо», «Тейртон». Дэйв сунул свой окурок среди остальных.

— Вас здесь не было?

Она быстро покачала головой.

— Это был один из тех, как считала я, счастливых дней, когда меня пригласили поработать. Неделями я отчаянно искала работу. Но меня лишь изредка звали к Банкрофту. Я знаю только книги. С самого детства я занималась книгами. Не подумайте, у меня нет специального образования, но я столько лет работала в книжном магазине, что меня тут считают специалистом и прилично платят… все же это дешевле, чем приглашать человека с дипломом… Потом я работала на Джона. Вот так мы и узнали друг друга.

На мгновение ее лицо просветлело от воспоминаний, потом она вздохнула.

— Короче, один из клерков Банкрофта заболел гриппом и не смог выйти на работу во второй половине дня. Меня пригласили. У нас в доме было хоть шаром покати. Я обрадовалась и поехала.

— В их филиал в Эль Молино?

— Нет. В центральное отделение на Вайне в Голливуде. Не ближний свет. Да и машина тоже не из новых. Еще мамина.

— Ее можно было бы покрасить.

— Здесь многое можно было бы сделать. Мама пользовалась ею тут в летнее время… Свою я продала, чтобы помочь Джону расплатиться с врачом. Его машина ушла на то же самое уже давно. Так что ездишь на этой развалюхе, моля Бога, чтобы она не рассыпалась. Туда я добралась вполне благополучно, но, возвращаясь обратно, я застряла на долгое время, потому что спустила камера. Домой я приехала очень поздно. Джона не было. Я не знала, что и думать. Он никогда не выходил из дома, только изредка ездил вместе со мной в торговый центр на шоссе. И это не слишком долгая поездка.

— Вы его не нашли той ночью? — спросил Дэйв.

Она покачала головой.

— Вы уже знаете? Откуда?

— Я читал материалы дознания.

У нее на лбу появились морщинки.

— Зачем?

Он слегка улыбнулся и сказал полуправду:

— Проформа. Мне за это платят жалование.

— Но теперь вы здесь.

Она выпрямилась, насторожилась.

— Я здесь потому, что страховые компании не слишком любят вердикты «смерть из-за несчастного случая»… Вы нашли его утром?

— Я искала его всю ночь. Надела плащ и пошла на берег, звала его. Фонарь у меня старый и слабый, но я могла бы отыскать его. Я не ходила на самый конец мыса. Мне не верилось, что Джон мог утонуть. Уж слишком мелодраматично. Подобные вещи не случаются в реальной жизни.

— Вам не приходило в голову обратиться к полиции?

— Это тоже мелодраматично, не так ли?

— Возможно. Что в отношении его друзей?

Она насмешливо засмеялась.

— У него не было друзей. Знали его многие. И он знал многих. Он считал их друзьями, потому что сам был им другом. Но они были всего лишь его клиентами. Он отдавал им все свое тепло, обаяние, юмор. Как бы я хотела, чтобы вы его знали! Обворожительный, прекрасный человек всегда и во всем. Он их знал, помнил, какими книгами они интересовались, авторов, названия. Он был не просто хорошим торговцем книгами, он был умным. Все личное, о чем они с ним говорили, откладывалось в его памяти. Его это на самом деле интересовало. А в больнице его почти никто не навещал!

Это все еще приводило ее в негодование.

— Такой урок человеческой черствости, которого он не заслуживал.

Сама она выглядела слишком молодой для такого урока — худенькая и бледная на фоне выцветшей цветастой обивки кресла.

— Потом я привезла его сюда. Если кого-то это интересовало, они не подали виду и даже не потрудились справиться, куда он исчез. По счастью, это его уже не трогало. Мы нашли друг друга. Ни одному из нас ни о чем другом не хотелось и думать.

— Что в отношении его партнера? Он тоже не приходил?

Она покачала головой. Улыбка у нее была грустной.

— Боюсь, он ревновал ко мне. Бедный Чарли!

— Что заставило вас искать Джона утром?

— Я его не искала.

Она покраснела.

— Я снова пошла на берег, но не для того, чтобы его найти. Понимаете, пока я сидела здесь в напряженном ожидании, мне в голову приходила всякая ерунда. Я решила, что приехал Питер и они вместе уехали посмотреть жилье Питера.

— У Питера есть машина?

— Нет, но кое-что говорило о визите Питера. На столе были две тарелки, две чашки и всего одна рюмка. Питер не пьет, ему только что исполнился двадцать один год. Дальше… Когда он уехал, то оставил здесь свою гитару. А она исчезла из его комнаты. Да и вообще, кто мог быть другой? О машине я не подумала. Юноши одалживают у своих приятелей машины. Но, конечно, в моей теории было много неувязок. Джон непременно бы оставил мне записку, а ее не было. Но должна же я найти какие-то объяснения.

— Правдоподобные, — добавил он.

Она слегка наклонила голову.

— А к утру я уже в этом не сомневалась. Мне было страшно неприятно. Если даже Джон пытался позвонить мне до того, как я возвратилась домой, чтобы объяснить, что он остался ночевать у Питера из-за дождя, он мог бы позвонить еще раз. Или это мог бы сделать Питер, если Джон был слишком усталым. Иной раз Джон был слишком усталым и чувствовал себя настолько утомленным, что буквально не мог пошевелиться. Итак, я видела себя несчастной и несправедливо обиженной, безоговорочно поверив в собственную выдумку. А когда рассвело, и телефон молчал, у меня не было желания ни на кого смотреть, а пустота в доме меня угнетала, я снова пошла на берег. Дождь продолжал идти, вернее сказать, моросил. Начинался скучный серый день. Траурный, понимаете?

Она невесело усмехнулась.

— Как сцена из душещипательного фильма. Молодая девушка одна на пустынном берегу, дрожащая, покинутая, обиженная. Под дождем. А кругом со стонами носятся чайки… Романтично?

Губы у нее сжались в горькой гримасе.

— Я продолжала жалеть себя, пока не нашла его.

Голос сразу охрип, а когда она потянулась к кофейной чашке, рука у нее дрожала.

— Эти мужчины… Они не станут вам помогать, независимо от того, как преданно вы их любили и как они любили вас.

Она была права, но ему не хотелось об этом думать.

— Не стоял ли Питер на дороге?

2

Она замерла.

— Я вас не понимаю.

— На дороге той любви, о которой вы только что говорили. Вашей любви и любви Джона Оутса. Не чувствовал ли этот парень себя ущемленным?

Она поставила чашку на стол. Слишком быстро. Кофе выплеснулся на блюдце. Она поднялась.

— Сомневаюсь, чтобы вы могли мне помочь.

Дэйв тоже поднялся.

— Я собираюсь его отыскать. Ведь вы тоже этого хотите, не так ли?

Она в смятении следила за ним.

— Да, хотела. И хочу. Но почему вы хотите его найти?

— На следующий день, после того как утонул его отец, сюда по почте пришла бумага от нашей компании. На имя Джона Оутса. Вы вскрыли конверт?

Она покачала головой.

— Я даже не вынимала письма из почтового ящика на протяжении нескольких дней. Потом я подумала, что Питер мог мне кое-что написать, и заставила себя проверить. От Питера не было ни слова. Остальные я не распечатывала.

— Это письмо где-то здесь?

Книжные полки разделялись дверью.

Эйприл вышла через эту дверь и вернулась с несколькими конвертами в руках, которые сунула ему в руки. Они были пыльными. Дэйв просмотрел их. Счет из телефонной компании, каталог книжного аукциона. Ага, вот и он, с золотыми медальонами в углу. Он протянул его Эйприл. Нахмурившись, она надорвала конверт и вытащила сложенные листки. Ознакомившись с ними, недоуменно приподняла брови и вопросительно посмотрела на него.

— Здесь какой-то бланк. В письме сказано заполнить его и вернуть назад.

— Джон Оутс звонил утром того самого дня, когда утонул, в «Медальон». Сказал, что хочет переписать свою страховку на другого человека. Это делается очень просто. Клерк послал ему необходимые бумаги.

Она секунду смотрела на него, ничего не понимая. Глаза у нее широко раскрылись, она упала в кресло, облизав сразу пересохшие губы, и тихонечко прошептала:

— Страховку должен был получить Питер.

— Это ответ на ваш вопрос?

— Нет!

Она медленно покачала головой. Чувствовалось, что она поражена.

— Ох, нет! Невозможно поверить тому, что он убил собственного отца. Нет, вы же совсем Питера не знаете. Вы не знали Джона. Вы не понимаете, что они значили друг для друга… Не знаете…

— Я знаю, что его ударили по голове.

— Он ударился о скалы! — закричала она. — Волны с силой ударяют об эти скалы в штормовую погоду. Волна подхватила его и… Все это сказано в отчете коронера.

Руки у нее были сцеплены, косточки побелели, уподобляясь по цвету бумаге, которую она скомкала.

— Почему вы не верите коронеру? Он видел больше утопленников, чем вы. Легкие Джона были заполнены водой.

— Я не говорил, что удар по голове его убил. Джон Оутс действительно утонул. Коронеру я верю.

Он усмехнулся.

— Верю ему точно так же, как и вы. Но вы же не в состоянии представить, как это Джон Оутс надумал идти купаться под проливным дождем?

— Полиция же верит! — возразила она.

— Вы же сами сказали, что полиции нет ни до чего дела. Она получила вердикт, который оставляет их в стороне. Больше это не их забота. А вот для меня смерть Джона Оутса остается проблемой.

Он закурил.

— Его могли ударить по голове здесь, в этой комнате, в бессознательном состоянии раздеть, дотащить до берега и сбросить в воду, где он и утонул.

— Только не Питер!

На ее лице появилось упрямое выражение.

— Он не стал бы этого делать и не смог бы! Да и ради чего?

— Ради двадцати тысяч долларов.

Дэйв подошел к стеклянной двери. По самой кромке горизонта медленно передвигался траулер.

— Вы говорите, что он ужинал с отцом. Возможно, отец сказал ему, что лишает его наследства, если можно так выразиться. Питеру нужны были эти двадцать тысяч?

— Нет. Для чего?

— Я бы хотел спросить у него самого.

Он повернулся.

— Почему вы не знаете, где он сейчас? Может, вы с ним не ладили? Так сказать, не разговаривали?

Она вспыхнула:

— Я пригласила его жить здесь до того, как это сделал его отец. Мне было очень его жалко. Он не был счастлив с матерью. Особенно после того, как она…

Эйприл понизила голос:

— Они никогда не могли жить вместе. Когда Джон попал в беду, в больницу, я предложила Питеру жить в этом доме, сама же перебралась в наш старый семейный дом. Позднее я его продала. Пришлось. Было столько счетов на баснословные суммы.

— Это были не ваши счета? Джона Оутса, верно?

Она кивнула.

— Одна операция следовала за другой. Специалисты. Пересадка кожи. Страшно вспомнить. Сколько раз он говорил, что у него больше нет сил, он готов был сдаться, хотел, чтобы ему помогли умереть и покончить со своими болезнями.

— Так что, Питер поселился здесь?

Дэйв наклонился над столом, чтобы воспользоваться пепельницей с попугайчиками.

— Потом перебрались вы. Потом привезли сюда и Джона, когда его выписали из больницы. А Питер уехал?

— Нет. Джон вернулся на Пасху, а Питер уехал всего две, нет, три недели назад. У него был день рождения. Он закончил свою учебу.

— Вы не знаете, куда он поехал и зачем? Что за причина погнала его отсюда?

— Не потому, что Питер считал себя в чем-то ущемленным. Когда он не бывал на занятиях, то пропадал в театре «Эль Молино»… Это местный маленький театр. И детской истерии у него не было. Он радовался за меня и Джона. Да, это маленький домик. Да, мы с Джоном спали вместе. Теперь не XIX век, мистер Брендстеттер. Молодые это хорошо понимают.

Он поднял чашку и выпил немного кофе.

— Если вы с ним ладили, почему же он не сказал вам, что уезжает? Должен же он был объяснить свой поступок!

— Меня здесь не было в то время. Я снова работала. Питер не явился домой накануне вечером. А на следующий вечер, когда я вернулась, он уехал.

— Вот значит как. Что сказал его отец?

Она заволновалась.

— Послушайте, мистер Брендстеттер!.. Честное слово, мне кажется, что я не должна отвечать на все ваши вопросы. Полиции я все рассказала. Капитану Кэмпосу. Если же вы находите необходимым все это знать, его протоколы наверняка будут вам предъявлены, точно так же, как стенограмма дознания.

— Вы не хотите отсылать меня в полицию, мисс Стэннард.

Он посмотрел прямо ей в глаза.

— Разве что по какой-то причине это выгодно для Питера. Понимаете, они до сих пор еще не знают, что Джон Оутс намеревался лишить его наследства.

С минуту ее губы были плотно сжаты, потом она подошла к окну. Ее слова плохо доносились до него:

— Джон ничего не говорил. ’«Я не хочу это обсуждать». Вот и все, что я от него добилась. В тот вечер он выпил больше обычного. Мне так и не удалось добиться от него объяснения.

— Он сердился?

Она повернулась.

— Он был расстроен. Подавлен. Ужасно. Он очень любил Питера. Они же вместе пережили много горя. Эта женщина… мать Питера… была такой стервой. Мне кажется, ни один из них не выдержал бы в одиночку. Они были командой. И неожиданно эта сплоченная команда распалась.

— У него была теперь другая женщина, — улыбнулся он. — Вовсе не стерва.

Она слегка улыбнулась в ответ.

— Возможно. Только тогда я вела себя непозволительно. Я была зла на Питера за то, что он довел отца до такого состояния. По-видимому, я тоже ревновала… Впрочем, Джон так резко оборвал меня. Мы всегда были совершенно откровенны друг с другом. Но он так сильно страдал, что я не могла ругать его. Вместо этого я наговорила много неласковых слов в адрес Питера. Джон никак не реагировал, он только внимательно смотрел на меня. И глаза у него были такими печальными!

Она зябко повела плечами, обняла себя обеими руками и повернулась к окну.

— Наверное, он переживал из-за парнишки.

Дэйв наклонился, чтобы достать сигарету. Сказал:

— Возможно, он и правда бросился в эту большую волну, не желая вернуться назад.

Она резко повернулась к нему.

— Я была здесь!

— Не в тот день. Возможно, ему стало невмоготу. Бывают такие дни.

— Нет, он бы не сделал этого. Слишком много сил он отдал, чтобы остаться в живых. И я так яростно боролась, чтобы выходить его! Он никогда не нанес бы мне такого удара!

Дэйв подошел к книжным полкам, достал очки из кармана пиджака. На девяносто процентов книги были очень старыми, некоторые из них выглядели респектабельными, другие убого. Но можно было с уверенностью сказать, что оказались они на полках не случайно.

— По какой причине он попал в больницу?

— Ожоги. Они купили новый дом. Точнее сказать, не слишком новый, но дорогой. Это была идея не его, а Евы. Ее ничто не удовлетворяло, она постоянно требовала от него больше и больше.

— Некоторым мужчинам это нужно, — заметил Дэйв, — или они думают, что нужно.

Он взял книжку в темно-синем переплете с потемневшими золочеными скрепками. «Домой. Энджел Скрибнер. 1929». Буква «А» внизу под годом издания указывала, что это первое издание.

— Но он оставался с нею?

Она не ответила на этот вопрос.

— Этот дом стоял на холме, под ним с задней стороны имелся подвал, который Джон хотел использовать под свои книги. Их всегда было больше, чем вмещалось в магазине. Так бывает у каждого книжного торговца. Машина ржавеет под открытым небом, так как гараж забит книгами.

Он поставил фолиант обратно. Возле стояли книги Томаса Вулфа: «О времени» и «Река» — черно-зеленый переплет, «От смерти до утра» — светло-коричневый.

— На цементном полу были жирные пятна, и Джон не мог класть туда книги, а стеллажей не было. И вот он принес канистру бензина, чтобы очистить эти пятна. Погода была холодная. Двери и окна закрыты. В углу находился газовый титан. Когда он расплескал по полу бензин, тот внезапно вспыхнул. Причина точно не установлена. Все случилось так быстро, что он даже не успел погасить на себе одежду. Люди…

— Мало помогли? — подсказал Дэйв, разглядывая другие книги Вулфа. Все они были помечены буквой «А». 1936 год. Тремя годами позже великий писатель разделил пинту рисовой водки с больным человеком на борту парохода, идущего из Виктории в Ванкувер, подхватил вирус, который и убил его в возрасте тридцати восьми лет. Ему было на одиннадцать лет меньше, чем Джону Оутсу, когда тот умер.

— И ушло много времени на то, чтобы его залатать? Все это время вы находились радом с ним, продали свой дом и машину, чтобы заплатить по его счетам?

Она показалась ему расплывчатым пятном, он поспешил снять очки и сунул их в карман: в них он мог толью читать.

— Джон застраховал себя на случай смерти. Других страховок у него не было?

Она закрыла глаза и покачала головой.

— Только обычная страховка машины. Никакого страхования на случай заболевания. Понимаете, — руки у нее поднялись и упали, — он был таким молодым по своим привычкам, вы бы никогда не сказали, что ему почти пятьдесят. Тело у него было упругим и гибким, и это не было результатом тренировки и особой диеты. Ему никогда не приходило в голову, что с ним может что-то случиться, он никогда не болел.

— Да, пока здоровье не было полностью потеряно… Жизнь свою он застраховал на большую сумму.

— Послушайте, это же не был только мой дом и только моя машина, они в равной степени принадлежали и ему. А бизнес… Чарлз Норуд, партнер, откупил его часть. Вот и все. Даже Ева. Это было самое худшее. Пока он преуспевал, она держалась за него. Но когда это случилось и врачи заявили, что он может умереть, а если останется жить, то уже не будет таким, как прежде, не сможет работать, она сразу же подала на развод.

— Симпатичная женщина! — усмехнулся Брендстеттер. — Теперь понятно, почему Питер не захотел с ней оставаться.

— Да, конечно. И почему он перебрался сюда.

— Вы особенное создание, мисс Стэннард.

— Такими словами вы выражаете то что я ненормальная? Большинство людей говорят мне это прямо в глаза. Мамины друзья, жители Арены Бланка, врачи. Чего я хочу от мужчины, наполовину съеденного огнем? Для меня он не был просто мужчиной. Он был Джоном Оутсом. И я любила его. До того, как случилось это несчастье, после того — и до конца моих дней.

Слезы прочертили серебряные линии на ее щеках. Она стряхнула их тонкими девичьими пальчиками с короткими ногтями без лака.

— Извините.

— Что-то случилось с его любовью к Питеру?

— Не думаю. Конечно, Питер изменился. Это естественно в таком возрасте. Он стал другим по сравнению с тем, каким приезжал к нам прошлым летом. Но не по отношению к отцу. Им по-прежнему было хорошо вместе, тепло, легко и весело в обществе друг друга. Но Питер часто бывал в маленьком театре «Эль Молино». Игра на сцене его увлекала. До этого он увлекался книгами. Теперь все отошло на второй план. Мы с Джоном ездили смотреть последнюю пьесу. Костюмный спектакль. Питер был очень хорош. Держался естественно. Мистер Виттингтон сказал, что у него большое будущее, если он будет и дальше работать.

3

Водяное колесо было в два раза выше человеческого роста, а шириной — в две протянутые в стороны руки. Бревна, схваченные проржавевшими металлическими обручами и скрепленные болтами, были громоздкими, обтесанными вручную, разбухшими от вековой сырости. Лопасти украшали зеленые бороды моха, с них капала вода, когда они поднимались наверх. Звуки были приятными. Деревянные перестуки напоминали топот детских ног. Ворчливая ось стучала, как сердце сильного старика.

Деревянный переходный мостик находился у самой мельницы. Быстрый поток под ним казался очень холодным. Капли воды создавали веселую мелодию. Основание каменной стены мельницы было изумрудно-зеленым от лишайника. Выше виднелся неровный кирпич. Само здание было высоким, массивным и слепым, как крепость. Вокруг него столпились старые эвкалипты, тени от них выглядели голубоватыми на белых стенах.

На мельницу смотрела дверь амбара. К ней были прикреплены афиши, на которых коробились фотографии актеров с неестественно широкими улыбками. В огромной двери была прорублена вторая поменьше, причем ее верхняя и нижняя половины висели на отдельных петлях. Такие двери бывают на складах. Над ней, на черной доске, было выгравировано золотыми буквами:

Эль Молино. Эстрада.

Дэйв открыл дверь и вошел внутрь.

Прохладно и сумрачно. В трех шагах от двери — стол на точеных алюминиевых ножках, покрытый белой бумагой с коричневыми кофейными пятнами. На нем стояла большая кофеварка из блестящего металла, захватанная чьими-то жирными пальцами. Пирамида из полиэтиленовых стаканчиков возвышалась в углу. Сигаретные окурки, обрывки билетов и какие-то еще бумажки устилали пол. Высокая ложная стена из белого пластика тоже была украшена афишей и фотографиями. У мальчика на одной из них было лицо испанского Христа. Надпись внизу сообщала, что это Питер Оутс.

Дэйв прошел через дверь за фальшивую стенку и оказался в полнейшей темноте, звук его шагов заглушался ковром. Впереди он нащупал ступеньки, поднялся по ним и остановился позади деревянных театральных стульев, установленных в семь или восемь рядов. Под прямыми углами к этим протянулись боковые ряды. Они окаймляли с трех сторон свободный прямоугольник пола, над которым в густой тени поблескивали, уподобляясь совиным глазам, стекла двух прожекторов, прикрепленных к тонким стропилам, не внушающим никакого доверия. В дальнем конце пустого пространства из-за темной перегородки проникал дневной свет.

За перегородкой имелась полуоткрытая дверь, за которой была просторная комната с двумя узкими высокими окнами. На одной стене комнаты на вешалках, сделанных из металлических трубок, висели костюмы. Остальное пространство занимали кабины размером два на четыре и занавес высотой с человеческий рост. Пустые распялки висели на перегородках. Деревянные венские стулья стояли перед столиками, заваленными всем, что требуется для грима. Над ними висели дешевые зеркала и две электрические лампы по обе стороны.

В дальнем углу — две двери с дощечками «мужчины» и «женщины». Из водопроводных кранов капала вода. В противоположном углу железная винтовая лестница вела наверх. Ее стертые ступени застонали под его ботинками. Добравшись до самого верха, он рванул черную дверь на себя. Никто не появился. Конечно, его не ждали. Что это — контора или кладовая? Это было и то, и другое, но в то же время и жилое помещение. Белоснежные стены, скошенный потолок и закопченные балки. Маленькие окна. Самая разношерстная мебель.

— Хэлло? — произнес он. — Здесь кто-нибудь есть?

Никакого ответа.

Нагнув голову, он шагнул дальше и оказался в крохотной кухне. Здесь по стенам было развешано много медной утвари. И никакого запаха пищи.

Сильный уклон крыши, низко расположенные перекладины представляли реальную опасность в спальне. На кровати быстро сесть было невозможно. Но нагой юноша, лежавший там, едва ли пожелал быстро подниматься. Он лежал на животе, скомканная простыня торчала между его ног, дышал он тяжело, запах винных паров заполнял небольшое помещение. Одна рука свешивалась у него до пола. На полу валялась рамка от портрета восемь на десять. Дэйв подошел и перевернул ее. Под стеклом не было фотографии, виднелся серый картон. Он хмуро посмотрел на спящего. Темноволосый парнишка, но лица не было видно. Он лежал, отвернувшись к стене; А Дэйву хотелось бы на него посмотреть. Он потянулся к плечу юноши, но в эту минуту на железной лестнице загремели чьи-то шаги. Дэйв положил рамку на ночной столик.

Черная дверь с шумом распахнулась, в помещение ввалился толстяк, в руке у него было несколько мешков с продуктами. Светловолосый, розовощекий, с голубыми глазами. Впрочем, волос было маловато, они обрамляли редким венчиком его голый череп. Он тяжело отдувался. Неуклюже повернулся, чтобы захлопнуть дверь. Голос оказался у него удивительно музыкальным. Он почти пропел:

— А вот и мы. Наконец-то будет еда! Вставай и побрейся. Душ немного барахлит. Если ты…

Но он так и не закончил свой инструктаж, потому что увидел Дэйва. Пение прекратилось, как если бы кто-то выключил пластинку. Толстяк попытался изобразить возмущение, но было ясно, что он испуган.

— Кто вы такой? Чего вы…

— Ваше имя Виттингтон?

— Мне кажется, я должен задавать вопросы.

На лбу и над верхней губой у него проступили капельки пота.

— Это мой дом. Я не привык…

— Дом принадлежит жителям, — возразил Дэйв, — здесь общественный театр. Двери не были заперты, и я вошел. Я ищу Питера Оутса. Кто там? — Он кивнул в сторону юноши. — Это Питер Оутс?

— Нет, конечно. Это мой племянник. Он вообще-то в армии, но сейчас в отпуске. Ночевал у меня.

Виттингтон, крадучись, прошел мимо Дэйва и поднялся по нескольким ступенькам в столовую. Привычно наклоняя голову под балками, прошел в кухню и опустил свои покупки на пол. Раздался характерный стук консервных банок.

— А вообще-то, это не ваше дело.

— Как раз мое, — возразил Дэйв, проходя следом за ним. Он позабыл о низком потолке и ударился о балку головой. На секунду задержавшись у порога, потер моментально вскочившую шишку, потом наклонился перед дверью, наблюдая за тем, как толстяк опустошал свои пакеты и распихивал продукты в буфет и холодильник.

— На прошлой неделе утонул отец Питера Оутса. Он застраховал жизнь в компании, где я работаю. «Медальон». Деньги должен получить Питер. Молодая женщина в доме, где он обычно жил, не знает, куда он уехал. Я подумал, что это может быть известно вам. Она сказала, что он проводил много времени здесь.

— Много времени? — голос Виттингтона прозвучал ворчливо. — Да, в этом она права. Массу времени. Когда-то, но не теперь.

Он стал разбивать яйца в сковородку с таким зверским выражением лица, как будто это были черепа его врагов.

— Теперь, если вы не возражаете…

Толстяк наклонился и открыл дверцу шкафчика под раковиной. Там не было ничего, кроме мусорного ведра из красного пластика с орнаментом. Виттингтон подмигнул, рука с яичными скорлупками на секунду замерла в воздухе, как будто ему было неприятно бросать их в такое нарядное ведро. Потом он все же решился на этот шаг и захлопнул дверцу.

— Мне нужно приготовить завтрак, накормить этого лоботряса, потом он должен принять ванну, побриться, одеться и прийти в себя. Потом мне придется отвезти его на автобусную станцию и возвратиться сюда на репетицию к часу дня. У меня нет ни одной свободной минутки. Но даже если бы и была, я все равно ничем бы не смог помочь вам.

— Питер Оутс был сильно увлечен театром? Почему ушел?

Дэйв закурил сигарету.

Острым кончиком ножа Виттингтон вспорол целлофан на куске сыра, бросил нож обратно в ящик, нашел терку и стал натирать сыр в сковородку с яйцами.

— Зачем вам?

— Я должен выполнить свою работу.

— У Питера закружилась голова, чтобы вы знали!

— Каким образом?

Четыре стула из белого металла стояли у стола со стеклянным верхом в ближайшем углу комнаты. Пара белых фаянсовых канделябров в стиле рококо на столе освещали белую высокую вазу с такими же фаянсовыми фруктами. Там же находилась большая двухстворчатая раковина розовато-перламутровой окраски. Не найдя другой пепельницы, Дэйв стряхнул в нее пепел, выдвинул стул и сел на него.

— У меня впечатление, что он был хорошим мальчиком, неизбалованным и неиспорченным.

— Я тоже так считаю.

Виттингтон снова завернул сыр в целлофан и спрятал его в холодильник.

— Эльмолинская эстрада пользуется известностью.

Он облил терку горячей водой и поставил сушиться.

— В результате люди из Голливуда, телекомпании, киностудии, агентства приезжают сюда за «покупками» нового материала. Что я решительно порицаю. Но они заплатили за свои билеты. Выставить я их не могу.

— И один из них «купил» Питера Оутса? — спросил Дэйв.

Из розового пакета Виттингтон вытащил связку сосисок и бросил их в кастрюльку.

— Прошу извинить меня, — сказал он и вышел из кухни.

Дэйв слышал, как он захлопнул дверь и захлопал в ладоши, и заговорил ненатуральным сюсюкающим голосом в спальне. Дэйв тут же поднялся, открыл дверку под раковиной и заглянул в мусорное ведро. Оно было забито десятками цветных слайдов в одинаковых белых рамочках. Он взял несколько штук и поднес к окну над раковиной. У румпеля парусной лодки стоял Питер Оутс, загорелый, в одних плавках, веселый и смеющийся, волосы у него раздувает ветер, синее небо, синяя вода… Другой: Питер Оутс, испуганный вспышкой фотокамеры, за столиком в кафе под полосатым тентом, вилка поднесена к полуоткрытому рту. Третий: Питер Оутс в средневековом костюме, обтянутое трико, короткий камзол, широченные рукава с буфами, наполовину вытащенный меч.

Но тут заскрипели половицы, Виттингтон возвращался назад, лавируя между стропилами. Времени больше не было. Дэйв бросил слайды назад, захлопнул дверцу и поспешил к окну. Когда толстяк переступил порог, он уже любовался ярким днем.

— Мне следовало бы хорошенько подумать, прежде чем поручать роль Лоренцо такому неопытному юнцу, как Питер. Но он на это имел полное право. Я же получил по заслугам. Его заметили люди Кочрана.

Дэйв недоверчиво спросил:

— Скай Пайлот?

Виттингтон кивнул.

— Этот проныра с телевидения. Он торчал здесь каждый вечер. Официально для того, чтобы оценить мои способности. Но однажды я услышал подозрительный шум внизу и нашел там Питера, который возвратился за какой-то забытой вещью, за часами, как мне кажется. Уехал он в машине Кочрана. Его машину с другой не спутаешь: ярко-желтый «логус».

— Может быть, он предложил Питеру контракт?

— Мне ничего не сказали, а я не стал спрашивать.

— Ну а что в этом было бы дурного? Чего вы хотите для своих людей?

— Играть в театре. Телевидение по сравнению с театром все равно, что доска для объявлений в сравнении с картинами Сезанна. Нет, я думаю, что то, что произошло с Питером, трагично.

— Вы хоть знаете, где он теперь?

Толстяк бросил ломтики хлеба в тостер, который с ворчанием их проглотил, — сверкающий зверь.

— Нет, этого я не знаю.

— Вы хотите сказать, что он не остался с Кочраном?

— Я хочу сказать, что поступки людей типа Кочрана очень легко предсказать. Они заманивают молодых неопытных людей обещаниями, которые не намерены выполнять, используют их и увольняют за ненадобностью.

— А вот я слышал о Кочране совершенно противоположное мнение, — возразил Дэйв. — У него слова не расходятся с делом, человек он разумный, здравомыслящий, даже благородный. Живет он со своей старенькой матерью и во всем следует ее советам. Очень набожный, не курит, не пьет. Никаких аморальных поступков.

— Механическая обработка, несомненно, — проворчал Виттингтон.

В эту минуту в кухне появился парень. Он по-прежнему был в костюме Адама, в руках у него была пустая рамка из-под фотографии. Он чем-то напоминал Питера Оутса, только у него не было аккуратно подстриженной небольшой бородки. И в глазах не было ничего святого. Впрочем, они вообще были невыразительными, а рот — совершенно безвольным.

— Чей здесь был портрет? — спросил он. — Помнится, вы мне говорили…

— Иди, прими душ, — сказал Виттингтон. — Завтрак остынет, если ты не поторопишься. Только не дотрагивайся до ручного душа, иначе ты зальешь всю ванную.

— Он был вашим любовником? — спросил парень запросто.

Увидел Дэйва и использовал рамку вместо фигового листка.

— Его звали Питером Оутсом, — ответил Дэйв. — Он играл в этом театре.

— Играл в театре?

— Это же театр, — пояснил Дэйв.

— Вот как? — парень смущенно улыбнулся. — Было уже поздно, когда мы вчера добрались сюда. И я здорово выпил.

Он нахмурился, завертел головой и поморгал глазами, глядя на Дэйва.

— Вы тоже гомосексуалист?

Виттингтон заорал:

— Иди, прими душ!.

— Хорошо, о’кей, извините.

Парнишка убежал. Виттингтон посмотрел на Дэйва.

— Вы же ничего не знаете об этом портрете!

— Знаю, что вы повыбрасывали множество других его портретов, которые у вас имелись. — Он ткнул пальцем под раковину. — А это дает ответ на вопрос паренька. Питер Оутс был вашим любовником.

Виттингтон побагровел.

— К вашему сведению, Питер — прямой и честный парень. Так вот, я прошу оставить меня в покое. Спустить вас с лестницы или сами уйдете?

Дэйв подозрительно посмотрел на толстяка и поднялся со стула.

4

Ранчо находилось в пяти милях от прибрежного шоссе — рядом с долиной. На ярко-зеленой траве паслись коровы. Неподалеку в отгороженном загоне бродили лошади.

Двор был обнесен изгородью, там стояло несколько машин: новенький грузовой автобус марки «крайслер», черный лимузин, как будто только что сошедший с конвейера завода, такой он был блестящий и ухоженный, даже пыль не сумела на нем осесть, и желтый «лотус», глядя на который каждый понимал, что это смертоносная игрушка.

Когда Дэйв вылез из своей машины, его встретил рыжий сеттер, до этого спавший на открытой галерее. Дэйв наклонился и погладил его по голове. У собаки дружелюбно завилял хвост.

Рядом с входной дверью на веревке висели сушеные кабачки, сладкий перец, баклажаны. Ниже находилась кнопка звонка. Он нажал на нее, раздались четыре ноты песни, которую он не слышал со дней войны. Он сразу же вспомнил мрачные бараки и унылые звуки дешевой гармоники, и как все внезапно запели. Все, кроме него; он не знал слов. Но он их выучил, он не мог этого не сделать. А также непристойные вариации. Дэйв усмехнулся.

Дверь отворила костлявая веснушчатая девица в сильно накрахмаленном зеленом платье и кокетливом белом переднике. Никакой косметики. Прямые рыжие волосы зачесаны назад и забраны в узел. В кинокартинах 40-х годов она бы считалась даже привлекательной.

— Да? — спросила она деловито. — Чем могу быть полезна?

— Я хотел бы видеть мистера Вейда Кочрана.

Она улыбнулась.

— Этого же хотят миллионы других… Как вы отыскали это место?

— Пришлось звонить по телефону приблизительно в течение часа. Мне самому и бригаде секретарей в моей фирме.

Он перечислил все учреждения и организации, которые помогли ему найти убежище Кочрана.

— Полагаю, что я должен быть вознагражден хотя бы за свою настойчивость, — закончил он тираду.

Но все это не произвело впечатления.

— У вас есть карточка?

Когда она изучила ее, то сказала:

— Но вы ведь звонили по телефону, и я ответила, что мой патрон не сможет вас принять.

— Ваша ошибка. Вам следовало сказать, что он уехал.

— Мистер Кочран не разрешает говорить неправду.

Она приоткрыла дверь.

— Подождите немного. — И тут же закрыла ее.

Он присел на ступеньку рядом с сеттером, который лежал, положив морду на вытянутые лапы. Дэйв почесал у собаки за ушами, она открыла глаза и удовлетворенно заурчала. Его взор остановился на холмах. Высоко над ними лениво кружился ястреб, солнце делало его крылья сверкающими.

Наконец голос рыжей произнес:

— Входите, пожалуйста.

Здесь побывал декоратор. Комната была столетней давности. Обои с розовыми гвоздиками и веночками незабудок. Мебель из орехового дерева и дуба, покрытая лаком и обитая черной кожей. Керосиновые лампы с красивыми абажурами на мраморных подставках на столиках.

Девушка вела его по сверкающему паркету, на котором в нескольких местах лежали коврики ручной работы. Шли они так быстро, что он успел только мельком увидеть у камина из розового гранита седовласую женщину в темных очках, сидящую в кресле на колесиках. Сухопарая, ширококостная, морщинистая. Миссис Пионер. С ней разговаривал человек с гривой волос соломенного цвета.

Девица открыла двойную дверь с узкими панелями из матового стекла, с орнаментом из пальмовых листьев. И это снова была вторая половина XIX века. Большой плавательный бассейн поблескивал синевой во внутреннем дворике. Какой-то пловец плыл по диагонали к дальнему краю бассейна. Сердце Дэйва екнуло. Там покачивался на воде одетый человек. Он лежал головой вниз, руки и ноги слегка шевелились от движения воды. Пловец добрался до него, подставил руку ему под подбородок, толкнул назад и вверх, направляя к берегу. Крепко держа утопленника одной рукой, он медленно приближался к краю бассейна.

Поморщился, с явным трудом поднимая бесчувственное тело. Дэйв подбежал ему на помощь, наклонился, подхватил человека под мышки и рванул наверх. При этом он сильно качнулся назад, едва не упав: труп оказался необычайно легким. Он почти ничего не весил. С секунду Дэйв оторопело смотрел на него, не выпуская из рук и не замечая, что одежда и обувь уже порядком намокли.

Дэйв услышал смешок. Пловец подмигнул ему и мигом выскочил из бассейна.

— Спасибо, — сказал он. — Больше можно не волноваться за него. Опустите его на землю.

Он взял полотенце из стоящего рядом шезлонга и принялся вытирать себе волосы.

— Что все это значит? — спросил Дэйв.

— Будущий фильм…

На шезлонге висел терракотовый махровый халат, он в него завернулся.

— Мне придется спасать утопающего мальчика. Там будет значительно труднее, вот я и репетирую заранее.

— Вот почему вы с таким трудом только что вытаскивали «труп» из бассейна.

— Вроде этого. В реке «утопленник» будет потяжелее.

У него все еще чувствовался юго-западный акцент. Он был выше среднего роста, великолепного телосложения. Возможно, имелось огромное количество гораздо более красивых мужчин, но Дэйв их не видел. Актер протянул ему руку.

— Я — Вейд Кочран. Вы — Брендстеттер. Кэти сказала, что вы с большим трудом нашли меня. Чем могу быть полезен?

— Я кое-кого разыскиваю. Мальчика. На прошлой неделе утонул его отец. Он был застрахован моей компанией. Мальчик должен получить страховку. Его зовут Питер Оутс.

Кочран казался непонимающим:

— Я его не знаю.

— Однажды вечером его видели в вашей машине возле театра «Эль Молино», помните? Он играл главную роль в пьесе под названием «Лоренцо». Вы присутствовали на всех представлениях.

— Ах! — Кочран ударил себя по лбу. — Тот парнишка? Конечно.

Он посмотрел мимо Дэйва, который тут же повернулся. Рыжеволосая девушка стояла возле записывающего оборудования. Кочран окликнул ее.

— Кэти, не принесете ли вы нам сюда наливки?

Она быстро прошла к двери и исчезла.

Кочран сказал:

— Однажды вечером я подвез его к театру. Мы ездили перекусить в город в ресторан, где хорошо готовят морскую рыбу. «Лас Гавиотас». Он умолял меня поговорить с ним.

Кочран уселся в шезлонг. Рядом стоял столик красного дерева, на котором лежали какие-то бумаги. С другой стороны имелся еще один стул. Он кивком головы указал на него Дэйву. Тот сел.

— Люди мне частенько докучают. Но этот — талантливый парень, я не хочу быть несправедливым.

Снова скрипнула дверь, Вейд повернулся, наблюдая, как Кэти несет на подносе стеклянный кувшин с красной жидкостью и пузатые стаканчики вместе с чашкой и кубиками льда. Она опустила поднос на стол.

— Собираетесь ли вы сегодня в свой охотничий домик?

— Собираюсь. А кто спрашивает?

— Ваша матушка.

Кэти сняла крышку и наполнила стаканы.

— Ей хочется, чтобы преподобный отец остался на ночь. Он согласен, если вы тоже будете здесь ночевать.

— Олл-райт, я уеду только после ужина, а к завтраку вернусь и сяду вместе с ним за стол… Можете ей передать.

Кэти снова закрыла кувшин.

— Она бы хотела, чтобы вы сегодня не уезжали.

Кочран сжал губы. Он был не в восторге, но все же сказал:

— Хорошо, пусть не волнуется.

Кэти улыбнулась.

— Она уже обо всем договорилась с преподобным отцом. Благодарю вас. Ваша матушка очень обрадуется. — И она убежала.

— Пока мы ели, — продолжал Кочран, — парнишка обнаружил, что потерял свои часы. Он боялся, что их кто-нибудь возьмет; «стибрит», как он выразился. У него не было машины, идти было далеко, вот я и подвез его к театру.

— После окончания спектакля он исчез из театра, — сказал Дэйв. — Виттингтон, тамошний руководитель, предположит, что вы ему что-то предложили.

Кочран отрицательно покачал головой и выпил из своего стакана.

— Его невозможно было принять в состав группы этого фильма. Он слишком утонченный, речь у него правильная, не современная. Нет, для вестернов, на которых мы сейчас специализируемся, нужны совсем другие типажи. И я не рассчитывал найти у Виттингтона для себя что-то подходящее.

Он кивнул на стакан Дэйва.

— Попробуйте, прекрасная наливка: вкусная и полезная. Говорят, что если пить наливку из смородины, не будет рака.

— Действительно, чудесная штука, — сказал Дэйв, пригубив. — Спасибо. Но почему же вы забыли в «Эль Молино» дорогу? Почему Питер Оутс примерно в это время уехал из дома и решительно никому не сказал, куда он направляется?

Кочран пожал плечами:

— Вы задаете эти вопросы не по адресу.

Дэйв холодно улыбнулся.

— Но кого еще мне спросить? Почему вы степь упорно ходили на их спектакли?

— Я планирую создать художественный фильм из жизни святого Павла. Люди говорят, что Виттингтон гениален. Знаете ли вы, что он высоко котировался на Бродвее пока там в почете был классический репертуар; но когда они перешли на всякий вздор, он ушел. Создал пару фильмов. По той же причине отказался. Цельная натура с установившимися взглядами на искусство. Я не хочу какого-нибудь голливудского наемного писаку, эти люди испорчены до мозга кости. Человек, которого я найму, должен обладать вкусом.

— И благочестием? — спросил Дэйв. — Или как минимум, почтением?

— Моя труппа и я, в этом плане мы задаем тон.

Кочран отпил еще наливки.

— Короче говоря, я слышал о Виттингтоне и поехал оценить его лично. Он не обманул моих надежд, но я не хочу принимать скоропалительное решение. На постановку картины потребуется около двух миллионов — почти целиком из моего кармана. Так что мне нужно все как следует взвесить и подсчитать.

— Вы с ним говорили? Он согласился?

— Я спросил его, но он отказался.

— Ему это не по душе, — усмехнулся Дэйв.

Кочран кивнул.

— Предпочитает голодать в этом болоте, но зато делать то, что ему нравится, что он считает важным. Остается только восхищаться его жаждой независимости.

— По его виду не скажешь, что он недоедает, — рассмеялся Дэйв.

— Он исчерпал все свои сбережения. Мой менеджер наводил справки. Когда-то у Виттингтона было несколько тысяч, теперь его счет в банке исчерпан, А сколько они выручают за спектакли? Ерунду!

Он усмехнулся.

— Знаете, почему он направил вас сюда? Из-за досады и уязвленного самолюбия. Я дал ему чек на приличную сумму, это ему не понравилось. Нет, он его взял, конечно, но возненавидел меня за то, что я смог его ему дать.

— И вы не представляете, что случилось с Питером Оутсом?

— Молодежь тяжело воспринимает неудачи. Возможно, после того, как я отверг его, он решил, что сценическая карьера не для него. Возможно, он расценил это, как провал, и сбежал подальше от знакомых. Множество родителей неодобрительно смотрят на желание детей посвятить себя сцене. Я каждодневно возношу благодарность Господу Богу, что он дал мне такую мать, как моя.

Он снова посмотрел мимо Дэйва, а тот снова повернулся.

Двойные двери были распахнуты настежь. В проеме сидела седовласая женщина в своем инвалидном кресле, за ней стоял миссионер.

— Не можешь ли ты освободиться и подойти сюда?

То, как она повернула голову, подсказало ему, что женщина была слепа. Но зато у нее был такой голос, которым она смогла бы поднять полевых рабочих на борьбу с ветром в прерии.

— Преподобный отец может подумать, что я никогда не учила тебя хорошим манерам.

— Сейчас подойду. — Кочран поднялся. — Очень сожалею, что не смог быть вам полезен. Полагаю, что как только парнишка придет в себя, он появится. Приберегите для него эти деньги.

Дэйв поднялся.

— Возможно, он их не получит.

— Что вы имеете в виду? — спросил Кочран.

Дэйв объяснил.

— Нет, нет и нет! — Кочран нахмурился. — Вы его не знаете. Он просто не способен на такое! Он такой добрый, такой чистый, как…

— Имея двадцать тысяч, — прервал его Дэйв, — он может не особенно опасаться за себя.

Он протянул руку. Кочран пожал ее. Дэйв попросил его:

— У вашей Кэти записан номер моего телефона. Дайте мне знать, если Питер случайно свяжется с вами.

— Разумеется.

Идя к выходу, Дэйв снова почесал сеттеру за ухом. В этот момент во двор влетел всадник. Темноволосый, худощавый. Но когда он приблизился, стало видно, что ему лет сорок; загорелое лицо покрыто сетью морщин. Определенно не Питер Оутс.

5

На локтях мятой куртки Чарлза Норвуда красовались овальные кожаные заплатки. Костюм был сшит из шотландского твида, когда был дорогим и элегантным. Мягкий пучок седых волос торчал поверх протертого воротничка рубашки. Винтик в очках был заменен французской булавкой. Зато усы в идеальном состоянии: ухоженные, напомаженные. Норвуд был чисто выбрит; и руки, выпрямляющие и без того ровный ряд книг на полке, были в полном порядке. Говорил он хорошо поставленным голосом, но чем-то напоминающим голос старой девы. А в улыбке было что-то извиняющееся.

— Питер? Он не был здесь много месяцев.

«Здесь» означало «Оутс и Норвуд. Антикварные книги».

Магазин был полутемным и тихим. Центральное место в нем занимал огромный глобус XVIII века, ярко-голубой, с зелено-коричневыми континентами. Дэйв лениво завертел его на медных осях. И тут же отдернул покрывшиеся пылью пальцы.

— С тех пор, как его отец обгорел при пожаре?

Норвуд кивнул.

— Приблизительно в это время он ушел из дома. Поселился в Арене Бланка. У той самой девицы, к которой перебрался Джон после того, как выписался из больницы.

— Вы же знаете ее имя. Она же здесь работала.

Норвуд с досадой улыбнулся.

— Эйприл Стэннард. Я отвык от этого имени.

— У меня создалось впечатление, что она, не считая Питера, единственный человек, который заботился о Джоне. Его жена ушла…

— Так говорит Эйприл?

— Да, я это слышал от нее. Это неправда?

Норвуд не ответил. Его руки перестали возиться с книгами, и он отвел глаза. Посмотрел на женщину, которая стояла в дверях. Темные очки, белокурый парик, обшитое кожей болеро поверх белого шерстяного платья, широкий кожаный пояс и сумка из такой же кожи.

— Ева, — заговорил Норвуд, — этот человек из компании, которая застраховала Джона. Он разыскивает Питера.

Источник света был у нее за спиной, и Дэйву не было видно выражение ее лица, но на секунду она замерла. Потом подошла к нему в сандалиях без задников — они хлопали при ходьбе. Сняла черные очки и нахмурилась. Была она белокожей, но время не пощадило ее шелковистую кожу. Лицо покрыто тонкой паутинкой… Для женщины она была высокой и сильной. Не тяжелой, а именно сильной.

— Почему Питера? — спросила она. — Я должна получить его страховку.

— Боюсь, вы ошибаетесь, миссис Оутс. По всей вероятности, мистер Оутс изменил завещание, когда вы разъехались.

— Но…

Она не стала продолжать, закрыла рот, резко повернулась и прошла через проход между книгами в конце магазина. Норвуд шумно вздохнул, хотел было пойти следом, но руки у него беспомощно повисли, на лице появилось болезненное выражение. Посмотрев искоса на Дэйва, он заговорил хриплым голосом:

— Должно быть, произошла ошибка…

Он побежал к стойке, где возле старомодного кассового аппарата находился телефон.

— Я позвоню… — Он схватил трубку. — Подскажите номер.

Часы Дэйва показывали 5.25 вечера.

— Коммутатор уже не работает, — ответил он, — но ни о какой ошибке не может быть и речи.

Дэйв положил карточку на стойку.

— Позвоните завтра. Вам скажут.

Норвуд молча опустил трубку на рычаг. В комнате за стеной было слышно, как горлышко бутылки стучит о край стакана. Норвуд это тоже услышал, облизал кончиком языка губы и болезненно улыбнулся.

— Полагаю, вы правы. Для Евы это настоящий шок. Извините, что я так разволновался.

Он воровато посмотрел на заднюю комнату.

— Послушайте, не разрешите ли вы нам сейчас отлучиться?

— Чтобы чего-нибудь выпить? Я с удовольствием к вам присоединюсь, если вы меня пригласите.

Пораженный Норвуд поднял голову.

— Ну, я…

Он улыбнулся, перестал улыбаться, снова улыбнулся.

— Конечно. С большим удовольствием. Ева?

Повернулся, нервно потирая руки.

— Мистер, — он поднял карточку и откинул голову назад, чтобы прочитать ее через свои бифокальные очки: — Мистер Брендстеттер составит нам компанию. Мартини?

— О?..

Она стояла в проеме двери, держа в каждой руке по креманке.

— Почему?

— Мне необходимо найти Питера. Возможно, вы сообщите кое-что такое, что поможет мне.

Ее голубые глаза, напоминающие холодные льдинки, наблюдали за ним с четверть минуты, потом Ева пожала плечами и отвернулась.

— Сомневаюсь, но… Присоединяйтесь.

При более дружественной обстановке слово «уютная» подошло бы для задней комнаты. Красные кожаные кресла были повернуты к золотистому дубовому столу; где настольная лампа бросала свет на книги, каталоги, порядочную пачку писем. Верхнее письмо походило на списки книг. Дэйв нахмурился. Где же он видел этот элегантно оформленный печатный бланк раньше? Он покачал головой: вспомнить не удалось.

На письменном столе под окном из матового стекла находилась огромная стопка книг. В столе размещался также и бар: там поблескивали бутылки, вдоль стен поднимались стеллажи, забитые книгами.

Ева Оутс протянула Дэйву мартини в такой же хрустальной креманке, как у них, но с небольшой щербинкой по краю. Норвуд, все еще очень бледный, предложил Дэйву жестом садиться.

— Благодарю.

Дэйв опустился в кресло и дождался, когда они тоже сядут. Он смотрел на Еву.

— Приходил ли сюда Питер? Был ли он дома?

— Чего ради?

Она закурила сигарету. Руки у нее действовали неуверенно, пламя спички дрожало. Женщина задула его, бросила спичку в пепельницу и заговорила ровным бесцветным голосом:

— Уходя из дома, он забрал все свои вещи.

Разогнав рукой раздражающий ее дымок сигареты, она отпила мартини.

— В своем детском максимализме он решил, что я погубила его драгоценного папочку, и возненавидел меня настолько, что не смог жить со мной под одной крышей ни одной лишней минуты.

Скорбная улыбка промелькнула у нее на губах.

— Хорошо, сказала я, уходи, если тебе хочется. Думаю, что это его потрясло. Он ожидал слез и уговоров. Молодежь живет согласно раз и навсегда установленным порядкам. Но он ушел с мрачным видом. После этого я его не видела.

Она снова поднесла к губам бокал. Норвуд молчал и пил, как будто выполнял ответственное задание.

— И я его не жду. Он всегда был страшно упрямым. Никогда не забуду, какие скандалы он закатывал еще младенцем, когда подошло время переводить его на всякие кашки. Разрешите вам сказать, — ее смех напоминал звон треснувшего бокала, — это было настоящее противоборство характеров. Он решил умереть с голоду, но не притронуться к казавшейся ему отвратительной пище.

Ева допила свой бокал и потянулась к бутылке. Ее рука остановилась возле бокала Дэйва, но он отодвинул его, покачав головой. Она поднялась и налила себе еще.

— Я могла бы вам рассказать целую серию не слишком интересных историй об ослином упрямстве этого ребенка.

— Он ошибался в отношении вас и Джона Оутса?

— Он не имел ни малейшего понятия о том, как обстояли дела.

Ева наполнила бокал Норвуда, поставила его перед ним и снова села в свое кресло.

— Он был слишком молод. Они все воображают, что, если у них выросли длинные руки и ноги, они уже стали взрослыми. Разумеется, Питер был не прав.

Она достала новую сигарету.

— Вы покинули отца Питера в беде, когда он находился в больнице между жизнью и смертью.

Рука с сигаретой замерла на пути к ее губам. Глаза сощурились и злобно сверкнули.

— Он разговаривал с Эйприл, — сказал Норвуд.

— Ах, так… Ну-у, — она сунула сигарету в угол рта, чиркнула спичкой и обратилась к Норвуду: — Я собиралась послать его к черту с его просьбами…

Раскурив сигарету, она повернулась к Дэйву.

— Но теперь передумала. Нужно внести полную ясность в эти дела. Вскоре после того, как мисс Эйприл пришла сюда работать, я застала ее с Джоном — как бы это выразиться — в весьма компрометирующем положении. В этой самой комнате. Я понимаю, он был таким же мужчиной, как все. То есть изрядно поглупевшим, как большинство мужчин, которым перевалило за сорок. Она же была очень хорошенькая, очень молодая и, что гораздо важнее, безотказная. Все это нетрудно понять. У Джона шарма тоже хоть отбавляй.

— Она мне говорила, — сказал Дэйв.

— Да, могу поверить, что говорила. Ну, я не стала устраивать сцену, мы поговорили, как разумные люди. Джон понял меня. И она ушла. Вот как оно было. До того несчастного случая. Я не могла находиться в больнице постоянно. Чтобы управляться в этой лавке, требуется, как минимум, два человека. У нее не было магазина. У нее были деньги. Стэннарды — старинная семья в Эль Молино. Она дежурила возле Джона днем и ночью, как мне говорили сестры. Ему постоянно вводили наркотики, а она сидела рядом, как в средневековых романах.

Ева подняла бокал и принялась его болтать. На этот раз она выпила все сразу и тихо поставила бокал на стол. В голосе ее появились ноты ржавого железа.

— Естественно, когда Джон начал что-то соображать, то подле него всегда была верная Эйприл, я же превратилась в смутное видение, которое то появлялось, то исчезало. Он не задумывался над этим. Конечно, у такого тяжелого больного просто нет возможности рассуждать. Я это знаю. Но Джон — это особый случай. Понимаете, мистер э… Брендстеттер?

Она подняла дугою бровь.

— Да, понимаю. Фамилия скандинавская. Означает «дочь Бренда». Забавно, правда?

— Почему забавно?

Она улыбнулась, но улыбка у нее была какая-то скупая, голодная.

— Вы определенно не похожи на чью-то дочь, мистер Брендстеттер.

— Внешность может быть обманчивой, — возразил он.

— Ха!

Она чуть насмешливо взглянула на Норвуда.

— Несмотря на ограниченные возможности, я вес же умею распознавать настоящего мужчину, когда вижу его.

— Джон, — напомнил он, — был «особым» случаем.

— Да, он никогда прежде не болел. Ни разу. И поэтому не знал, как справиться со своей немощью. Ох, жизнь не была к нему особенно благосклонной. С ним случались несчастья… Но, понимаете, я всегда была рядом, возле него, чтобы помочь ему пережить эти неудачи. И он знал, что на меня можно опереться. Иногда он все разбивал, я подбирала осколки. Но на этот раз я была бессильна что-либо сделать. Ему могли помочь только врачи и сестры. А он этого не понимал и посчитал изменой с моей стороны, хотя я-то чувствовала себя такой же беспомощной, как и он… А он возненавидел меня за это.

Она снова выпила.

— Мисс Стэннард тоже не могла ему помочь.

— В этом вы правы.

На губах у нее появилось что-то вроде скорбной гримасы.

— Абсолютно правы. Только он-то этого не сознавал. То, что она все время была рядом, имело огромное значение.

Руки у нее приподнялись и упали.

— Один Бог знает, что творится в голове романтика. Я никогда не была в состоянии это уразуметь. Он говорил, что она его любила.

Ева с отвращением выплюнула два последних слова.

— А я нет. Боже милостивый, где найти логику? Может, вы мне скажете?

— Поскольку это было все, что в данном случае можно было сделать, и она это делала, возможно, этого было достаточно.

Дэйв поднялся.

— Не можете ли вы мне подсказать, где я должен искать Питера?

— Ваша торопливость ставит меня в тупик.

Она подняла руку; чтобы поправить абажур и убрать свет со своего лица.

— Я что-то не слыхала, чтобы страховые компании проявляли столько рвения для того, чтобы обнаружить человека, которому они должны вручить деньги.

— Правильно. Я же вам не все рассказал.

И он рассказал.

— Серьезно?

Она засмеялась и покачала головой, взяла свой бокал и допила мартини.

— А я-то посчитала вас интересным человеком, хотя все так банально. Если он убил своего отца, компании не нужно выплачивать эти деньги… Вы правы: наружность — ненадежный ориентир.

— Более нелепой вещи в жизни своей не слышал!

Норвуд поднялся и отправился со своим бокалом в полумрак к письменному столу.

— Питер дружил с отцом.

— Дружба распадается. Пример: миссис Оутс и ее муж.

— Ах, — покачала она головой, — мы с Джоном никогда не были друзьями. Он зависел от меня в отношении здравомыслия и опоры. Я зависела от него… ну, он был красив и обаятелен. Делайте собственные выводы.

Она снова попала в круг света, наливая выпивку.

— Но Джона и Питера можно было с полным основанием назвать двойняшками. Они одинаково думали, одинаково двигались, одинаково разговаривали, выглядели одинаково. Им нравились одинаковые вещи. Они были — не знаю, как это высказать, — погружены друг в друга, если вы понимаете, что я имею в виду. Как мне кажется, они были единственной парой людей, которые прожили вместе двадцать лет и совершенно искренне наслаждались каждой проведенной минутой.

— И объединились против вас, как мне сказали, — добавил Дэйв.

Когда она повернулась к Дэйву, ее улыбка была насмешливой.

— И поэтому стали в два раза слабее. Понимаете, они обладали не только одинаковыми достоинствами, но и слабости у них были одинаковые. Вот почему я считаю ваше предположение абсурдным. Ни у одного из них не нашлось бы достаточно силы духа, чтобы кого-то убить… Кроме, конечно, самих себя. Джон делал это. С помощью морфия. Это записано в отчете врача-эксперта. Он был наркоманом.

— Ему вводили морфий из-за нестерпимых болей, — сказал Дэйв.

Она покачала головой.

— Боли давно прошли. Справьтесь у доктора де Калба.

Вернулся Норвуд и сел в кресло.

— Джон мог утопиться. Он был страшно напуган, что рубцы и ожоги оттолкнут от него людей. Ведь он всегда так гордился своей внешностью.

— Эйприл не обращала внимания на рубцы и шрамы. Она время от времени работала. Они что-то ели. У них была крыша над головами. Она была его будущим.

— Не Эйприл, а Питер, — упрямо заявила Ева.

— Нет. Это показывает его намерение изменить страховой полис. Питер его бросил. Не знаю, по какой причине, но они рассорились.

— Весьма сомнительно! — произнесла Ева. — Стремление сэкономить деньги для компании совсем замутило ваши мозги. Если Питер убил своего отца ради страховки, почему же он не попытался ее получить? Чем он сейчас занят?

— Где-то дрожит от страха, — ответил с усмешкой Дэйв. — Некоторые люди так расплачиваются за убийство. Одно дело — убить человека. Другое дело — ждать и жить с осознанием собственной вины… Благодарю за мартини. — И он пошел к выходу через пол утемный коридор.

6

Вечер застал его во внутреннем дворе. Он посмотрел на часы: 6.10. Ему следовало позвонить раньше. Ну, что же, придется это сделать сейчас. Есть ли поблизости телефон?

Автомат ждал на темном углу, как ребенок из давно позабытой игры в прятки. Будка была старая деревянная, с решетчатыми окнами, с трех сторон полускрытая разросшимся ивняком. Когда он вошел внутрь, с трудом закрыл дверь и даже включил свет, то подумал, что отростки все того же ивняка, пробившиеся в трещину в полу, напоминают корни растений, которым любой гроб не представляет преграды. Ни один человек не отважится в такой будке на долгий разговор, даже если ему некуда спешить. Где-то снаружи часы пробили четверть.

Дэйв набрал нужный номер.

— Алло?

Трубку взяли сразу же, но голос звучал неясно, ибо в комнате работало радио. То ли Эдит Пиаф, то ли Жульетт Греко. Он так и не разобрал. Это не имело значения. Он относился плохо ко всем этим шансонье из Франции, впрочем, как и к копиям из «Пари-матч», обильно украшающим их гостиную, и ко всем письмам Жанет. Потому что для Дуга они оставляли в живых Жан-Поля, разбившегося автогонщика, у которого тот жил так долго. Дэйв у него останавливался на то время, что он работал в НАТО во Франции. Дэйву захотелось крикнуть: «Выключи приемник!», но он не закричал. Они никогда не кричали друг на друга. Их отношения не были столь близкими, к сожалению.

Он сказал:

— Это телефон на кухне? Ты готовишь?

— Нет, это телефон в спальне. И я ничего не готовил. Только что принял душ.

Он ясно представил себе парнишку, невысокого, но с широкими плечами, совершенно нагого, поддерживающего трубку плечом, пока он вытирался красным махровым полотенцем Рода, а вода капала на коврик Рода. Родом звали его незабвенного приятеля, после смерти которого он никак не мог оправиться.

— Хорошо, не стряпай ничего, — сказал Дэйв, находящийся на расстоянии семидесяти пяти миль от Дуга. — Мне нужно повидать еще одного человека в этих краях. Может, ты приедешь в Эль Молино? Здесь превосходный ресторан. Я позвоню Мадж. Мы поужинаем втроем.

— Попроси ее составить тебе компанию, — ответил Дут, — ей ближе. Отсюда слишком долго ехать, Дэйв. Дороги сейчас забиты машинами.

Вообще-то это была отговорка. Дуг носился по всей стране на своем красном «феррари».

— К тому же я очень устал, и у меня болит рука.

— Очень огорчен. Ты обращался к доктору?

— Она хорошо перевязана, но продолжает болеть. Увидимся, когда ты вернешься сюда.

— Завтра, — сказал Дэйв. — Я позвоню тебе утром.

Он повесил трубку удивляясь тому, что только что сказал. У него не было намерения предупреждать Дута о своем отсутствии. Или же все-таки было? Он чувствовал себя опустошенным. С ноября прошлого года, когда они познакомились в каком-то прибрежном отеле, они всегда непременно возвращались в их общий дом. Эта ночь станет первым исключением. Переживал ли он из-за этого? И если да, то почему? Несколько секунд он дожидался ответа, но так и не нашел его. А чувство одиночества не исчезало. Именно это доставляло боль.

Потом он набрал телефон Мадж.

Ресторан назывался «Гончая и Ястреб». Крыша из пальмовых листьев, белые стены из толстых бревен снаружи и обитые панелями из дымчатого дуба внутри. Высокие окна под готику, свет пламени от громадных поленьев, горящих в гигантском камине, бросает танцующие блики на серебро, хрусталь и белоснежное полотно красиво сервированных столиков, отражается на полированном полу. Он пересек зал, чтобы оказаться на ступеньках, ведущих к двери с надписью: «Пивной бар». Настенные бра, целые ряды оловянных кружек, толстенный бармен, как будто сошедший со страниц немецкого журнала, полногрудые розовощекие официантки в чепчиках с оборочками. Неизвестно откуда доносится музыка Мориса Данса. Он надеялся, что Мадж поспешит. Он ненавидел ожидание.

Дэйв заказал глинтвейн с водой, но тут же отставил его в сторону, занятый мыслями о Дуге. Он осушил одну кружку, вторую и принялся за третью, когда появилась Мадж, стягивая шоферские перчатки, расстегивая пальто и встряхивая коротко подстриженными седыми волосами. На него пахнуло морским воздухом. Мадж уселась рядом с ним на табурет и улыбнулась своей открытой улыбкой. Эта улыбка нравилась ему вот уже двадцать с лишним лет. Надежный друг, на которого можно вполне положиться. Если бы это было все, чего он хотел… Он ответил ей тоже улыбкой, но довольно унылой.

Она сунула перчатки в карман, поблагодарила девушку-официантку: «Спасибо, Маргарита» и положила свою худую руку на пальцы Дэйва.

— У тебя усталый вид.

— Повторяющиеся встречи с милыми простыми людьми, которые убивают друг друга из-за денег, — сказал он. — Через пару десятилетий человек невольно устает.

Она подмигнула ему:

— Снова? Кто на этот раз?

— Любящий сын, не столь любящая жена, хорошенькая молоденькая любовница, партнер по бизнесу.

Он достал сигареты и зажег для нее и для себя.

— Или ни один из вышеупомянутых.

Стал вертеть свою кружку.

— Если бы я знал ответ, я бы позвонил руководству нашей фирмы и поехал домой.

— Домой? — она приподняла брови. — А мне показалось, что по телефону ты просил разрешения задержаться у меня. Ты сегодня исколесил всю Калифорнию, естественно, что ты чувствуешь себя разбитым.

Пепельница тоже была украшена изображением гончей и ястреба. Он погасил в ней свой окурок.

Мадж улыбнулась.

— Могу поспорить, что раньше такого никогда не случалось.

Он пожал плечами.

— Я уже не так молод, как когда-то.

— Дело не в этом. Помнится, ночью ты мчался из Тьерры де Фуего назад к Роду… И устал ты вовсе не от своей работы. Все дело в Дуге. Ведь я права, верно?

Он выпил и скептически посмотрел на освещенное пламенем камина полутемное помещение.

— Я знаю, что ты никогда не наводила меня на ложный след, но накормят ли нас здесь чем-нибудь съедобным?

— Поверь мне, все будет замечательно.

Ей принесли пиво кремового цвета, края кружки были покрыты соленым налетом. Она сделала глоточек, одобрительно кивнула головой, поставила на стойку и чуть дотронулась до руки Дэйва.

— Готов выслушать мое мнение?

Он состроил кислую мину.

— Которое сложилось уже довольно давно.

— В ту самую минуту, когда я увидела Дуга. Но мне показалось, что я искусно скрыла свои мысли. А ты заметил?

— В тот день на трассе. Вы рядышком — владелец «феррари» и владелица «порше». Ваши утиные разговоры о скорости и количестве горючего. Потом сами гонки. Средняя скорость — 90 миль, предельная, возможно, в два раза больше. А дальше, к северу, равнодушные коричневые горы. В завершение Дуг с сияющими глазами внизу, там, где пила и веселилась французская команда. Ты, Мадж, тоже была сильно возбуждена. А я находился далеко от вас, наверху, засунув руки в карманы и подняв воротник пальто, старался не замечать ветра, который разметал всюду программы. Твое отношение было очевидно. Веселье не слишком натуральное. Конечно, тебе не слишком там понравилось, но не в такой же степени… Дуг, конечно, этого не заметил, но я-то знаю.

— Ммм…

У нее рот был набит жареным соленым миндалем. Она покачала головой и все проглотила.

— Нет, нет, ты не должен думать, что он мне не нравится. Как раз нравится.

— Тогда в чем же дело?

До его плеча легонько дотронулась рука. Седовласый человек почтительно улыбался. На нем был камзол из коричневого бархата, достигающий колен, отделанный золотым галуном, с широкими рукавами. Дэйв подумал, олицетворяет ли он ястреба или же гончую. Трудно сказать.

— Зал в ресторане заполняется, сэр. Вам оставить столик?

— Благодарю вас.

Дэйв сунул ему бумажку в руку.

— Не слишком близко от огня, пожалуйста. И не могли бы вы дать нам меню?

Меню было в пергаментной обложке размером в лист тетради, с золотым гербом, где переплелись гончая и ястреб.

Дэйв вытащил свои очки, надел их, раскрыл меню и принялся его изучать, повернув его таким образом, чтобы свет бра падал на лист. Крупный машинописный текст, причудливое правописание.

— Нет ли пирога с черникой? — поинтересовался он.

— Нет, только мясной пирог с почками. — ответила Мадж, показывая пальцем.

— Просто не верится, что такие вещи еще где-то готовят!

— Все это заведение какое-то нереальное.

Дэйв отставил пустые кружки, бросил на стойку меню.

— Есть хочешь?

Когда она кивнула, он загасил свой окурок, положил деньги на стойку, спрыгнул с высокого табурета и протянул ей руку. Они спустились по покосившимся ступенькам туда, где жар камина разрумянил лица посетителей. Официантки были несомненными персонажами из «Алисы в Стране чудес». Туники с разрезами на бедрах, с широкими поясами из зеленого бархата, гончая и ястреб вышиты золотом на спине, желтые колготки перехвачены лентами ниже колен, тонкие рубашки с рукавами, бывшими в моде во времена Шекспира. Что за фантазия так обряжать официантов? Присмотревшись, Дэйв понял, что это были молодые парни, а не девушки. Его ввели в заблуждение их длинные завитые волосы. Интересно, подтрунивают ли над ними их жены? Дети нет, конечно. В наш практичный век дети знают цену деньгам и необходимости держаться за свое место. Труднее другое: удержать детей от желания нацепить желтые бархатные береты. У их официанта такого не было.

После того, как он обговорил со старшим официантом, обряженным в бархатный камзол цвета красного вина, что они будут пить, и напитки были им доставлены, Дэйв зажег сигареты для себя и Мадж.

— Почему же ты ждала до сегодняшнего дня? — спросил он.

— Потому что ты специалист по умным советам. Ты же знаешь меня? Я вечно увлекаюсь чем-то не тем, что следует. У меня одни вопросы, ответы у тебя.

— Я полностью оскудел, готов выслушать твои.

— Он внешне напоминает Рода, но на этом все кончается. Я была поражена, что ты сам этого не видишь.

— Он славный парнишка. Он взрослый.

— Ты всегда говорил то же самое про моих приятельниц только я тебя не слушала. Я их опекала и…

— До Сильвии.

Мисс Сильвия Леви была тридцатипятилетней библиотекаршей в коттедже, простенькой, совершенно не похожей на остальных девушек, опекаемых Мадж, — умным, преуспевающим дизайнером по тканям. Она не успевала оправиться от одного разочарования, как ее подстерегало следующее. Ни одна из девушек не стоила ни ее привязанности, ни разочарования. Дэйв испытывал искреннее сожаление, в очередной раз повторяя, что они — взрослые люди, не надо считать их беспомощными детьми.

— Как поживает Сильвия?

— Прекрасно. Я очень благодарна тебе за твой совет, хотя сначала переживала наш с ней разрыв. Ты был прав, конечно. Все они бессовестно эксплуатируют меня.

Он пожал плечами.

— Проблемы других людей всегда легко разрешить.

— Олл-райт, разреши мне это сделать с твоей проблемой.

Она отпила немного вина, поставила на место бокал, вид у нее был суровый.

— Да, он хороший парнишка. Да, он взрослый. Такой же, как ты. Вроде бы каждый из вас знает, что делать. Но когда вы нашли друг друга, вы оба были в глубоком горе. Вы не привыкли к одиночеству. Не могли с ним справиться. У тебя был в прошлом Род. Всю твою сознательную жизнь. У него — Жан-Поль. Он показывал мне его фотографии. В газетах, журналах, на сувенирных программах: французских, итальянских, пожелтевших от времени по краям.

Дэйв был с ними знаком. Они лежали в картонной коробке в чулане. Сколько раз у него появлялось желание их уничтожить.

Мадж продолжала:

— Он был высокий, легкий, с прекрасными прямыми плечами, как у тебя.

Она протянула руку и отбросила с его лба прядь прямых волос. Ее прикосновение было для него приятным — такие прохладные пальцы.

— Блондин, как ты, с голубыми глазами.

Она убрала руку и с сожалением произнесла:

— Более печального сходства не могло и быть.

— Должны же люди на кого-то быть похожи! — возразил Дэйв.

Она нахмурилась, подняла бокал, посмотрела его на свет.

— Почему ты не хочешь вернуться домой и провести эту ночь у себя?

— По той причине, по какой Дут не пожелал приехать сюда и поужинать вместе.

Отпив глоток вина, она сказала:

— Потому что он не может быть Родом. Потому что ты не можешь стать Жан-Полем.

— Полагаю, мы оба поняли это примерно в одно и то же время.

Пальцем он утопил кубик льда в своем бокале, наблюдая, как вино кружится вокруг него.

— Не слишком ловкий… Не слишком смышленый…

— Вы могли попытаться полюбить друг друга. Таких, какие вы есть на самом деле.

— Хорошо, мне об этом сказала ты, а кто скажет ему?

— Ты сам. Сегодня вечером. Когда вернешься домой.

— Домой? — переспросил он. — Где это?

7

Очень маленькая девочка открыла ему дверь. Дверь была тяжелой, ей пришлось отойти на несколько шагов, чтобы оттянуть ее за ручку достаточно далеко. На ее желтом фланелевом платье имелась забавная аппликация полосатого пса Скуппи. На макушке пушистые волосы были стянуты резинкой в узелок, но несколько влажных прядей торчало в разные стороны. Щеки у нее раскраснелись. В руках был пластиковый утенок.

— Я мылась в ванной, — пояснила она. — Теперь папа обещал почитать мне про змей.

— Наверное, это интересно, — сказал Дэйв.

Наконец появилась молодая женщина. Ее глаза смотрели настороженно.

— Доктор де Калб? — сказал Дэйв.

— Он не принимает пациентов на дому.

Одной рукой она отправила девочку назад, второй найма прикрывать дверь.

— Если вы утром позвоните в офис и договоритесь о приеме…

— Я не пациент. Я из страховой компании «Медальон».

— Спасибо, — на ее лице промелькнула улыбка. — Мы уже застраховали все, что хотели.

— Отдел посмертных претензий, — сказал он. — Я в отношении его бывшего пациента. Того, что утонул.

— О?

Она нахмурилась, но перестала прикрывать дверь, повернулась и крикнула:

— Фил!

Стул, на котором сидел доктор, был поставлен так, чтобы смотреть телевизор, но мужчина читал. В его руке была книга, тяжелый и толстый медицинский трактат. Подходя к двери, он заложил палец в нужную страницу. Лицо у него было молодое, но походка тяжеловесная. К тому же он сильно сутулился.

— Благодарю, — сказал он жене. Она улыбнулась ему и увела маленькую девочку.

Обратился к Дэйву:

— Вы по какому вопросу?

Дэйв протянул ему карточку.

— В отношении Джона Оутса.

— Ага… — он вздохнул и покачал головой. — Трагично, черт возьми.

Отступил назад.

— Входите.

В его кабинете не было слышно работающего телевизора. Письменный и журнальный столы были поистине рабочими местами. Кресло и кушетка обиты вельветом. Стены увешаны фотографиями в рамках, несколько групповых — баскетбольная команда, бейсбольная команда, но большинство были сольными портретами доктора в молодости.

Он положил свою книгу на стол, опустился в кресло и кивнул Дэйву на кушетку.

— Я не могу этого понять. — заговорил он первым. — Джон великолепно себя чувствовал. Принимая во внимание размеры и тяжесть его ожогов, он отделался сравнительно легко. Внутренние органы функционировали нормально, чего опасаешься больше всего при подобных случаях. Последний раз, когда я его видел, он был счастлив. Чего ради он покончил с собой?

— А он покончил с собой?

Дэйв закурил сигарету.

— Комиссия признала это несчастным случаем.

— Ха! Они никогда вместе с ним не плавали.

Де Калб протянул руку и извлек из письменного стола пепельницу.

— Со всеми своими шрамами и рубцами он бы мог пережить меня.

Пепельница представляла собой небольшой стеклянный кубик, который можно увидеть только в комнате некурящего. Дэйв поставил его на кушетку.

— Где? — спросил он.

— Арена Бланка. Он пригласил меня туда к обеду на пасхальной неделе. Мы плавали после захода солнца, а до этого катались на лодке с приятелем Питера. Чья была лодка, я не знаю. Не лодка, а игрушка. Поездка была приятной. Живописный залив, защищенный холмами. Тишина.

— Вы помните имя этого приятеля?

— Я бы не запомнил, если бы после того не встретился с ним. Джей Мак-Фейл. Он работает по ночам и в выходные дни в новом торговом центре на прибрежном шоссе недалеко от поворота на Арену Бланка. Какой-нибудь делец когда-нибудь заработает кучу денег на этом белом песке и голубой воде, когда повымирают богатые вдовы, владеющие этими сказочными местами.

— Одна из них умерла. Мать Эйприл Стэннард.

Де Калб нахмурился.

— Вот еще вопрос. Зачем убивать ему себя, когда у него такая прелестная девушка? Ведь она его действительно любила… Она находилась в больнице.

— Днем и ночью, — подхватил Дэйв. — Мне говорила Ева Оутс. Она также посоветовала спросить у вас, продолжались ли у него боли?

Он широко раскрыл глаза.

— Боли? Нет, конечно.

— Тогда почему он жил на морфии?

Де Калб выпрямился.

— Что?

— Вы не были на дознании?

— Нет, я был в Нью-Йорке, на встрече дерматологов. — Потом плутовато улыбнулся. — Неофициально, чтобы попасть на соревнования по легкой атлетике. Узнал о смерти Джона только после своего возвращения. Я должен был прилететь раньше, но была нелетная погода. Шел дождь. Да, хотя о шторме нельзя было говорить, практически ветер не был особенно сильным. А такой закрытый залив наверняка не испытывал сильного волнения.

— Его нашли на скалах близ мыса.

Он покачал головой.

— Он бы не поплыл туда.

— Я думаю то же самое. Олл-райт. Что в отношении морфия? Его держали на нем в больнице?

— Да, конечно. Сначала. Но не дольше, чем требовалось. Опасность того, что человек может пристраститься к наркотикам, для нас не новость.

— Морфий у него отобрали?

— Как только это стало возможным. Для него немного рано. Он просил продолжать инъекции. Так часто бывает, пациент нервничает, боясь, что боли могут возобновиться. Мы отказываемся от наркотиков лишь после того, как исчезает опасность рецидива. Но иногда у больного просто-напросто паника. И вот тут надо быть безжалостным и не обращать внимания на его мольбы.

— Морфий был обнаружен в организме уже после смерти, — сказал Дэйв, — было найдено множество следов от уколов. Он не прекращал колоться.

Де Калб мрачно хмыкнул и поднялся с кресла. Засунув руки в карманы, он подошел к окну, которое в этот момент было темным зеркалом. Глянул на свое отражение, не видя его.

— Мы часто меняем замки в шкафчиках с наркотическими препаратами. Это не помогает. Ключи у слишком большого числа людей. Правила строгие, но бывают экстренные случаи. Случается, что дверцы остаются незапертыми, ключи попадают в чужие руки…

Он повернулся к Дэйву.

— Наверное, вам известно, что среди врачей очень много наркоманов. Каково положение медсестры, отвечающей за наркотики, когда обнаруживается недостача? Представляете? В большинстве случаев полицию не вызывают, потому что тогда скандал неизбежен, а толку все равно не будет.

— Не знаете ли, кто мог доставать морфий для Джона Оутса?

— Возможно, санитар.

Де Калб тяжело вздохнул и обессиленно упал в кресло.

— Они приходят и уходят. Работа тяжелая, порой кошмарная, а оплата низкая. Мы берем кого попало, без всяких рекомендаций… В прошлом уже были случаи, когда их ловили на продаже наркотиков. Они выясняют, каких пациентов перестают колоть, ну и предлагают им свои услуги. Легкий способ заработать лишние пять — десять долларов в день.

— И куда больше, когда такой пациент выпишется из больницы.

Доктор удивленно вскинул голову.

— Я имею в виду то, что, находясь в больнице, пациент, ставший наркоманом, понимает, что, если его уличат, его сразу же лишат наркотиков, и ведет себя смирно. Но как только его выписали из больницы, ему приходится доставать препараты на стороне за куда более дорогую цену, а без них он уже не может обходиться.

— Все начинается с неконтролируемой зевоты, — сказал доктор, — настолько сильной, — что получается вывих челюсти. Дикий озноб. Вернее сказать, человека колотит, одновременно он весь покрывается потом. Если человек везучий, он засыпает после такого приступа, но вскоре просыпается. Из носа течет столько слизи, что с ней не справиться никакими платками, потом — обильное слюноотделение. Известны случаи, когда больные захлебывались собственной слюной. Человеку холодно, он не может ничем согреться. Следующий этап — рвота и непроизвольное мочеиспускание. Мускулы перестают ему подчиняться. Он хочет натянуть на себя одеяло, а вместо этого ногами скидывает его. Если у него есть силы, он поднимается и начинает безостановочно ходить туда-сюда, но это не помогает. Ничто не помогает. Озноб продолжается. Он падает на пол и кричит. Ему необходим наркотик.

— Естественно, что цены на них бешено растут, — усмехнулся Дэйв.

Руки у де Калба сжались в кулаки.

— Я непременно узнаю, кто это делал!

Дэйв покачал головой.

— Позвоните в полицию, обратитесь персонально к капитану Кзмпосу. Он согласился с вердиктом о случайной гибели Джона Оутса, но только потому, что был завален работой, а это экономило время. Ваш звонок настроит его на боевой лад, с заданием он прекрасно справится.

Дэйв поднялся.

— На своей работе я сталкиваюсь с офицерами полиции. Как мне кажется, Кэмпос — один из самых сообразительных.

Де Калб тоже поднялся.

— Утром же позвоню ему.

— Зачем ждать до утра. Позвоните ему сейчас. Я видел его сегодня.

Телефонный аппарат стоял на столе. Дэйв снял трубку и протянул ее доктору.

— Если его нет на месте, звоните ему домой. Когда он узнает, в чем дело, он не станет возражать.

Появилась маленькая девочка. Она размахивала открытой книгой.

— Папочка, папочка! Почитай мне. Мамочка говорит, что она не любит змей.

В ее голубых глазах стояли слезы, губки дрожали.

— А ты мне обещал, обещал!

Де Калб положил трубку на рычаг и поднял дочурку на колени.

— Я обещал и почитаю тебе, но сперва мне нужно позвонить одному дяде по телефону.

Он вытер ей на лице слезинки тыльной стороной ладони.

— Я пошел, — сказал Дэйв.

8

Торговый центр был вызовом света надвигающейся темноте окружающих гор. Его реклама сверкала яркими красками. Большого наплыва покупателей не было. На площадке, где свободно могло разместиться полсотни машин, стояло всего три. Дэйв оставил свою машину возле аптеки и вошел внутрь.

Здесь царила тоскливая тишина, нарушаемая едва слышным стуком пишущей машинки где-то в заднем помещении. Дэйв двинулся туда между витринами с зубной пастой, дезодорантом и лосьонами. Стойка была очень высокой, сверху стояли старомодные банки с сушеными травами. Наверху имелась надпись: «Лекарства по рецептам». Между банками торчала голова молодого человека, его черные кудрявые волосы посередине разделялись пробором и спускались на уши. Карие глаза имели мечтательное выражение, а рот можно было сравнить с темно-красной розой. Он мог бы позировать для рисунков Росетти.

— Мак-Фейл? — спросил Дэйв.

— Мак-Саксид, — ответил парень. — Во всяком случае, так меня звали до сегодняшнего дня. Что случилось?

— А что должно было случиться?

— Вы не сказали «мистер Мак-Фейл» и не сказали «Джей Мак-Фейл». Почему-то это звучит официально. Да и вид у вас официальный. Я что-то напутал в рецептах?

— Вы приятель Питера Оутса. Я разыскиваю его. Я из компании, которая застраховала его отца. Страховку должен был получить Питер.

— Секундочку.

Он что-то допечатал на машинке и прошел к тому концу стойки, где она была значительно ниже. На краю лежал кассовый журнал, прозрачный ящик с лезвиями для безопасных бритв и маленькие батарейки для карманных фонариков. Парень был одет в белую куртку, под ней виднелась полосатая рубашка, и красные брюки с широченным ремнем с заклепками. В руке у него поблескивала бутылочка с какими-то пилюлями. Лизнув напечатанную им этикетку, он деловито приклеил ее к склянке, после чего сообщил:

— Я довольно давно не виделся с Питером. Я продолжаю учиться, а он ушел из колледжа. Поверите ли, заделался актером.

— А что тут странного?

— Он же всегда был таким тихоней. Правда, учился игре на гитаре. У него хороший голос. Но стал бы он петь для кого-то? Нет, черт возьми. Стесняется. Он любит одиночество, ходит по горам, ездит верхом, плавает. С виду не скажешь, что он очень сильный, но это так. Его излюбленное занятие — чтение, слушает записи классической музыки. И вдрут неожиданно стал играть на сцене. У Виттингтона, слышали про такого?

— Вы с ним катались на лодке на пасхальной неделе. С ним, с его отцом и доктором де Калбом.

— Верно. Это лодка моих родителей. Вот тогда-то я и видел Питера последний раз… Хотя нет, потом встречал его в городе с Виттингтоном. Всегда с ним. Господи!

Он надписал имя и адрес на желтом фирменном конверте, положил в него бутылочку с пилюлями и сунул под стойку.

— Такое несчастье с его отцом. Я был искренне огорчен.

— После того вы его тоже не видели?

Мальчик выпрямился, повернул голову, наблюдая за Дэйвом краешком глаза.

— Я же сказал…

— Я слышал, что вы сказали. Но Джон Оутс жил на морфии, а морфий отпускается по рецептам.

— У него не было никаких рецептов. Здесь он покупал крем для бритья и зубную пасту.

— Я говорю не о том, что он покушал. Он вам нравился. Он был отцом вашего лучшего друга. Давали ли вы ему то, в чем он нуждался?

Мальчик ударил кулаком по стойке.

— Теперь это уже его не обидит, — сказал он, — и не повредит никому. Нет, я не дал ему то, что он просил. Я нашел его здесь однажды утром, когда открывал аптеку. Он рылся в темноте вон там…

Парень кивнул головой.

— Он был совсем болен, лицо у него было все в поту. Да, он хотел украсть наркотики, забрался тайком в помещение, но не сумел ничего найти. Тогда он стал умолять меня дать ему хотя бы одну ампулу. Господи, какой это был кошмар!

— Вы не сообщили об этом никому?

— Он же был отцом Питера, хорошим человеком, замечательным человеком. Разве я мог с ним так поступить? А что бы вы сделали на моем месте?

— А что сделали вы?

— Предложил ему позвонить его доктору де Калбу. Но он мне не разрешил. Его доводы показались мне бессмысленными, впрочем, это и не были доводы. Он был напуган, смущен, чувствовал себя виноватым. Кончилось это тем, что я отвез его домой. Очень мило с моей стороны, не так ли?

Последняя фраза была произнесена с издевкой.

— Зачем мучить себя угрызениями совести? Вы поступили правильно.

— Я в этом не уверен. Может, он и умер-то потому, что я отказался ему помочь в трудную минуту.

— Кто-то помогал ему, если это слово вам кажется здесь уместным. Так что не переживайте напрасно.

— Я не мог дать ему этот проклятый наркотик! Меня бы уличили, выяснили бы, откуда он получил морфий. А я изо всех сил стараюсь стать фармакологом, а потом выучиться на врача. Если бы меня поймали, можно было бы поставить крест на моем будущем. В тот момент я мог думать только о себе.

Он вымученно улыбнулся.

— Это делает меня несимпатичной личностью, верно?

— Вы рассказали Питеру про этот случай?

— Господи, нет! Как бы я рассказал ему такое?

— И вы не знаете, куда он уехал?

— Иногда, когда ему становилось невмоготу — он ведь не ладил со своей матерью — он брал спальный мешок и уходил на несколько дней в горы. Какое несчастье, что утонул его отец. Питер его очень любил.

— Так все говорят, — сказал Дэйв.

Он вылез из машины и невольно поежился от пронзительного холодного ветра, поднял воротник и, наклонившись, пошел по песку к розовому домику. Дверь гаража не была спущена вниз, развалюха-машина стояла на прежнем месте, белея в темном проеме. Дэйв поднялся на высокое крыльцо и нащупал кнопку звонка. Его звон показался ему слишком громким.

Никто не спешил открывать дверь. Он толкнул ее рукой. Открыто.

Дэйв посмотрел на стрелки часов: 9.50 вечера. Двенадцать часов прошло с тех пор, как он впервые появился в этом доме. Может, она устала от уборки и рано легла спать?

Он снова нажал на кнопку: звонок расколол тишину. И тут он услышал шаги внизу. Под грохот вечернего прибоя ее голос показался ему тонким и слабым.

— Питер? Это ты?

Она быстро взбежала наверх по ступенькам.

— Извините, что снова вас разочаровываю.

Она остановилась. Снизу к нему протянулся лучик света, слабый, но она все же смогла рассмотреть того, кто стоял у входа.

— Ох, это мистер Брендстеттер.

Эйприл была разочарована. Свет фонарика погас, но она не стала подниматься. Подождав с секунду, он спустился вниз. На ней был надет мужской жакет, слишком большой для нее, рукава неуклюже завернуты. Джона? Она отвернула в сторону голову, по ее голосу можно было понять, что она плачет.

— Я гуляла по берегу, когда увидела огни ваших фар. Я подумала, что на этот раз это Питер.

— Я его еще не нашел. К вам больше никто не приходил?

Она печально покачала головой, спустилась вниз и отошла.

— Нет. И когда Джон был здесь, мы были этому рады. Теперь все стало иначе.

Он прошел вместе с ней по мягкому песчаному склону до черного края о чем-то шепчущего залива. Ветер не унимался. Окна домов, приютившихся на самой вогнутой части берега, поблескивали желтыми огнями, огни плясали в неровной воде. Тени некоторых лодок скользили сквозь дорожки света.

Дэйв сказал:

— На пасхальной неделе сюда приезжал доктор де Калб и Джей Мак-Фейл.

— Это был замечательный день. Вы бы видели, как счастлив был Джон.

— И с тех пор его больше никто не навещал? Ни один человек?

— Кто-то ужинал с ним в тот день, когда он…

Она не смогла договорить, ускорила шаги, так что он едва поспевал за нею. Все же она договорила, изменив формулировку:

— В тот последний вечер. Но это должен был быть Питер. Я говорила вам… О… А друзья Джона его не навещали.

— Ну а посторонние люди?

Она остановилась.

— Я думала, что вас интересует только Питер. Он убил отца, не это ли вы говорили? Из-за тех несчастных денег, которые компания не желает ему выплачивать. А теперь вы спрашиваете о посторонних. Почему?

— Джон Оутс употреблял морфий. Вы слышали об этом на дознании. Но у него не было рецепта. Я проверил это сегодня у доктора де Калба и у Джея Мак-Фейла.

— В аптеке при торговом центре?

— Однажды ранним утром Джей застал там Джона Оутса. Он забрался в аптеку и искал наркотики, умолял Джея дать ему хотя бы одну ампулу.

— Нет. Ах, нет!

— Джей привез его сюда на машине. Где были вы?

— Полагаю, уехала на работу. Я не имела понятия, что он уходил куда-то из дому в мое Отсутствие, когда машины не было на месте. До торгового центра ведь далеко.

— Дальше, чем он предполагал.

— Он ничего мне про это не рассказывал… И я никогда не видела — понимаете, — он не хотел, чтобы я смотрела на него. Из-за шрамов, как он мне говорил. Обычно они впрыскивают наркотики в руки, не так ли? Они у него всегда были закрыты, в любую погоду он носил рубашки с длинными рукавами, свитера, пижамы. И он не позволял нам купаться вместе с ним. Ни мне, ни Питеру. Правда, один раз он плавал при докторе де Калбе, но это совсем другое дело — он же был его врачом.

Она шумно вздохнула:

— А когда мы занимались любовью, всегда было темно.

— Практически каждый день?

— Да…

Она стояла в стороне ох него, засунув руки в карманы. Ветер трепал ее волосы, и она на что-то смотрела. На что? Дэйв прищурился.

Скалы. В тридцати футах от берега, черные и острые при свете звезд, окаймленные белой кромкой морской пены. То самое место, где она нашла Джона Оутса.

— Мне больно об этом слышать, — сказала она. — Вы приносите с собой горе.

— Кто доставал ему наркотики, мисс Стэннард?

— Не знаю.

Она с минуту смотрела в сторону, потом повернулась к нему, положила холодные пальцы ему на руку. Глаза ее молили.

— Пойдемте вместе домой… выпьем по рюмочке… Я… я больше не могу быть одна.

— Спасибо, — сказал он, — но меня кое-кто ожидает.

Это была уже третья бензозаправочная станция. Чернокожий паренек, облаченный в желтый комбинезон, присел на корточки, смывая из шланга невидимую грязь с асфальтированной площадки. Он зажимал отверстие трубы большим пальцем, чтобы струя была понапористее. Но когда Дэйв затормозил возле сверкающих насосов, парень бросил на землю шланг и побежал с улыбкой к нему.

— Заполните до самого верха, — распорядился Дэйв и стал наблюдать, как ловко и быстро парень делал свое дело.

Немного подождав, Дэйв спросил:

— Несколько дней назад девушка, ехавшая на стареньком «форде», останавливалась у какой-то станции обслуживания, чтобы исправить неполадки в двигателе. Скажите, это было не у вас случайно?

Улыбка на лице парня исчезла, карие глаза осмотрели его. Без всякого выражения он спросил:

— Если бы это была новая машина, стали бы вы спрашивать?

Дэйв не ответил. Парень, повернув голову, наблюдал за цифрами, прыгающими за стеклом насоса. Когда работа была закончена, он аккуратно все убрал на место. Дэйв расплатился с ним и только тогда посмотрел ему в лицо. Парень глубоко вздохнул, потом выдохнул воздух. Вид у него был самый несчастный.

— Хорошо. Да, я помог ей устранить неполадку. У нее барахлил карбюратор, пришлось в нем кое-что заменить. Надеюсь, она примчалась сюда не на угнанной машине?

Дэйв покачал головой. На станции был телефон. Он позвонил Мадж, чтобы она его напрасно не ждала.

9

Дом был совершенно темным. Дэйв посмотрел на свои часы. Еще нет двенадцати. И «феррари» находился и своем «стойле». Странно. Он запер дверь гаража, прошел к черному входу, поднялся на несколько ступенек, повернул выключатель и осветил кухню. На плите поблескивала кофеварка, рядом стояла сковородка с едой. В раковине валялись ножи и вилки.

Дэйв повернулся к свободно вращающейся на петлях двери и заметил квадратик бумаги, прикрепленный к телефону. Почерком Дуга на нем было написано: «Кэмпос», а под ним эльмолинский номер телефона. Он отцепил записку от аппарата, сунул себе в карман и толкнул дверь. Пока ее створки порхали за ним, осмотрел помещение. На столе стояли два прибора, пустые чашки и бокалы, опустошенная бутылка из-под вина. Уж не привез ли Дут к ужину свою мать? Едва ли. Миссис Сойер не оставила бы после себя немытой посуды.

В общей комнате тоже никого не было.

Через спинку кушетки была переброшена спортивная куртка из блестящего орлона пурпурного цвета. Нахмурившись, он взял ее в руки. На спине зелеными буквами было написано: «Европейские моторы». Он знал эту фирму. Выключив свет, он вернулся в кухню и набрал номер телефона, указанный в записке.

На запястье тоненькими синими линиями были вытатуированы слова «Рожден, чтобы умереть». Чуть выше, менее артистическая — непристойная — картинка была выполнена погрубее. Парень упорно тер это место. Потом Дэйв сообразил, что таким образом он старался избавиться от следа совсем другой иглы. На парне была рубашка, жокейские брюки и дешевые носки. Он сидел на металлическом стуле в старой комнатушке, стены которой были недавно выкрашены. На столе перед ним лежала его форменная роба из зеленого хлопка, на нагрудном кармане которой белыми нитками было вышито «Больница Эль Молино». Глазами цвета грязной воды он смотрел поочередно то на Кзмпоса, сидящего напротив, то на Дэйва, прислонившегося к дверному косяку и курившего сигарету. Парень не замечал, что трет себе руку.

— Получил инфекцию в этом месте? — спросил Кэмпос.

Парень непристойно выругался.

— Прекрати, это тебе не поможет.

Кзмпос был высоким, худым человеком с совершенно лысой головой, черные волосы остались лишь сзади в виде забавного венчика. Зато усы у него были, как у настоящего мексиканского бандита, и бакенбарды, как у английского детектива.

— У тебя не было бы воспаления, если бы ты пользовался больничными иглами.

— Я сдавал кровь, — заявил парень, — в Красный Крест. Иглы у них не в порядке, это верно.

Кэмпос покачал головой.

— Кровь сдается раз в три месяца. Слишком много следов.

— У меня слишком маленькие вены. А медсестры у них в основном практикантки. Знаете, сколько раз они проткнут тебе руку, прежде чем попасть в вену?

— Да, и как это ты только стерпел?

Перед Кэмпосом на столе лежала карточка с двумя фотографиями, отпечатками пальцев, анкетными сведениями и всем прочим, заведенным на этого парня. Кэмпос повернул карточку лицевой стороной вниз. Здесь шариковой ручкой было написано несколько строчек.

— Припоминаешь, что после того, как тебя доставили сюда и зарегистрировали, тебя осматривал врач. По его просьбе ты пописал в колбу. Лаборатория сделала анализ мочи. В ней обнаружен морфий. И морфий в больших количествах пропадает в аптеке при больнице.

— Это же снотворное.

Парень, очевидно, задумал завести дружбу с часами, висевшими на стене над головой Дэйва. Он упорно смотрел на них. Но казалось, это его не удовлетворяло.

— Я страдаю от бессонницы.

— Так оно и будет, — пообещал Кэмпос, — но тебе от этого станет тошно.

Голос парня приобрел пронзительные ноты:

— Больничная аптека! Да в ней любой человек берет то, что ему нужно. Но вы их не хватаете. Вы схватили меня.

— «Рожден, чтобы умереть»? — сказал Кэмпос. — Правильно.

— Поверьте мне, что я не выдумываю. Многие врачи в этой больнице наркоманы. Но если бы доктор пописал в эту бутылку, ваша лаборатория нашла бы, что там полно тропических рыбок.

— Один закон для богатых, другой для бедных? — спросил Кэмпос. — Мне знакома эта песенка. Ты вырос в этом городе и выучил, где и что надо петь. Но если ты хочешь, чтобы к тебе закон отнесся справедливо, ты неудачно стартовал Толстый коричневый конверт размером девять на двенадцать лежал под карточкой с фотографиями и отпечатками пальцев. Кэмпос вытащил из него дешевый бумажник.

Он высыпал из него какую-то мелочь, помятый спичечный коробок и сигарету, маленькие ножницы и цепочку с тремя ключами на колечке. Кэмпос выбрал один из ключей и стал подбрасывать его на ладони. Парень смотрел на него такими глазами, как будто это был единственный предмет во всем помещении.

Бледный, как покойник, он облизал пересохшие губы и снова спрятал язык.

Кэмпос сказал:

— Это ключ от аптеки. Такого ключа у тебя не должно быть.

— Вы сказали «в больших количествах», — завопил парень. — Но даже если бы я и кололся морфием, как я мог употреблять его в большом количестве?

Кэмпос уронил ключи в бумажник.

— Ты мог его продавать.

Парень замер. Теперь можно было предположить, что он был вылеплен из желтого воска.

— Господи! — пробормотал он.

— Я бы не стал тратить на тебя и десяти секунд, — Кэмпос аккуратно прятал в коричневый конверт бумажник, ключи, карточку и все остальное, — если бы ты губил одного себя.

— Вы помешались! — заорал парень. — Если бы я торговал наркотиками, стал бы я день и ночь ворочать грязь в этой больнице. За доллар шестьдесят пять пенсов в час!

— Здесь твой источник и твое прикрытие.

Парень расхохотался, но в смехе слышалось отчаяние.

— Вы видели подвал, в котором я живу? Или машину, в которой езжу? Это же гроб на колесах!

— Он доставлял тебя в Арену Бланка к Джону Оутсу. Неоднократно, начиная с того момента, как тот выписался из больницы, и примерно до Рождества.

— Куда, куда? — завопил парень. — В какую такую Арену?

Кэмпос вздохнул.

— Одевайся.

Он слегка повернул голову. Видимо, он настолько устал, что даже шевелиться ему было трудно. Ровно настолько, чтобы Дэйв понял, что последняя фраза адресована ему:

— Привезете ее сюда, хорошо?

В свете ярких трубок, расположенных на потолке, сидели за столом четыре человека, держась подальше один от другого. Лысый чернокожий мужчина наклонился вперед, его большие руки свисали ниже колен, глаза уставились на грязные ботинки. Через толстенные колени бабушки-мексиканки перевесился кудрявый смуглый мальчонка, плаксиво требуя по-испански идти домой. Эйприл Стэннард сидела неподвижно, бледная и сосредоточенная, ее красивые руки лежали на коленях. Увидев Дэйва, она нахмурилась и встала с места. На этот раз на ней была надета собственная куртка.

— Вы здесь, — сказала она, — значит, нельзя ждать хороших новостей.

— Не знаю, какие это новости. Возможно, вообще не новости. Вам все расскажет капитан Кэмпос.

Она пошла вместе с ним по коридору. Кэмпос ждал за закрытой дверью маленькой комнатушки. В одной руке у него была карточка того парня и коричневый конверт, вторая рука держалась за ручку двери. Он устало улыбнулся ей.

— Очень сожалею, что был вынужден заставить вас так долго ждать. Я хочу, чтобы вы на кое-кого посмотрели. Он находится в этой комнате. От вас требуется только одно: чтобы вы хорошенько посмотрели на него. Потом мы пройдем в мой кабинет и обо всем потолкуем. Так?

Эйприл хотела что-то сказать. О мелодрахме? Но она передумала и кивнула головой. Кэмпос повернул ручку и отворил дверь внутрь. Парень успел надеть на себя зеленую робу, она была ему сильно велика. Он стоял, снова растирая воспалившуюся руку уставившись на металлическую решетку прутья которой были очень толстыми. При звуке открываемой двери он обернулся, увидел Эйприл и непроизвольно отступил назад.

Кэмпос закрыл дверь и рявкнул:

— Джонсон!

Тут же появился молодой офицер с так коротко подстриженными волосами, что сквозь них просвечивала кожа. Он был большим и солидным. Кэмпос кивнул головой на дверь.

— Сидите здесь, вместе с ним. Не давайте ему сигарет. Не давайте воды. Вообще ничего не давайте.

Он двинулся через холл в свой кабинет, где на двух столах было несколько телефонов, а вдоль стен тянулись шкафы с бумагами. Вращающееся кресло было обито некрасивым рыжеватым материалом. Кэмпос уселся в него, пригласил Эйприл и Дэйва занять одинаковые стулья с прямыми спинками и сразу же обратился к девушке:

— Вы раньше его видели?

— Конечно, — ответила она, — в больнице. Он работает санитаром. Дежурил по ночам. Иной раз я заставала его у постели Джона, ко как только он видел меня, то сразу удирал.

Она брезгливо пожала плечами.

— Он всегда напоминал мне змею. Не могла понять, как его выносит Джон? Наверное, потому, что чувствовал себя одиноким. Ведь я не могла все время находиться с ним.

— Он когда-нибудь делал мистеру Оутсу уколы?

— Ну что вы, нет! Только медсестра.

Она замолчала, нахмурилась и подняла глаза.

— Ох, это в отношении морфия, да?

— Вот именно.

Заговорил Дэйв:

— Вы говорили мне, что никто не навещал Джона в вашем доме. Никто, кроме доктора де Калба и Джея Мак-Фейла. Теперь вы хотите изменить свое заявление?

— Вы спрашивали о друзьях. Я не думала об этом типе. Мне очень хотелось его забыть, и я забыла. Да, он заходил. По-моему, через два дня после того, как Джон вернулся из больницы, появился этот парень. Приехал в старом разбитом «фольксвагене». Мне полагалось считать это проявлением внимания, сердечности с его стороны, но я не могла. Понимаю, что это было несправедливо, но у меня при виде его к горлу подступила тошнота. Я сказала ему, что Джона нет дома, однако Джон вышел из спальни посмотреть, с кем это я разговариваю. И пригласил его в дом. Я принесла им кофе. Однако остаться в этой же комнате было выше моих сил, я вернулась на кухню. А когда услышала, что он уходит, пошла следом за ним. Мне было стыдно, но это был мой дом, мне не хотелось, чтобы он болтался по нему. Позднее я сказала Джону, что не хочу, чтобы парень этот приходил сюда.

— Но он приходил еще. Вы видели его?

Она покачала головой.

— Пару раз, как мне казалось, слышала в отдалении звук его мотора. После наступления темноты, когда Джон ходил плавать. Я выходила посмотреть наружу, но ничего не было видно. А раз он не входил в дом, я не беспокоилась.

Ее губы печально оживились.

— А у меня были все основания волноваться, не правда ли?

— Вы не слышали эту машину в ночь, когда он умер? — спросил Кэмпос. — Да, вас ведь не было дома, я помню.

Он стоял, вздыхая, заставив себя вымученно улыбнуться.

— О'кей, мисс Стэннард, благодарю вас. Думаю, что теперь все ясно. Остальное он нам выложит. Не сразу, конечно, а через несколько часов. К тому времени ему понадобится «помощь», и он заговорит. Я сообщу вам и вам, Прендстеттер.

10

Зазвонил телефон. Сделав над собой усилие, Дэйв открыл глаза. Сумерки, пытающиеся представить себя дневным светом, осветили края занавесей. Он застонал с занемевшими ногами и руками. Казалось, что всего минуту назад он скинул одежду, пальцы все еще не отдохнули от руля, который он держал на протяжении стольких часов. Дэйв вскочил, схватил из шкафа покрывало, завернулся в него, потом сообразил, что надо идти к телефону. Его часы лежали на столе. Он взял их в руки: 6.17, а он вернулся сюда в 3.40.

Войдя на кухню, он схватил трубку, но она выскользнула у него из рук и стукнулась о стену. Дэйв нагнулся, поймал трубку и произнес свое имя.

— Зря старались, — сообщил Кэмпос. — Вроде бы выглядело весьма перспективно, но без толку. В ту ночь, когда утонул Оутс, этот парень был заперт в Окснарде.

— В тюрьме? За что?

Дуг раздвинул качающиеся двери из обеденного отсека и стоял, придерживая их. На нем был желтый купальный халат и резиновые тапочки. Волосы взъерошены. Одна рука у него была забинтована. В полутьме он казался очень похожим на Рода. Глаза у него были совсем такие же, прозрачные и сияющие. Сейчас они смотрели с упреком.

Кэмпос пояснил:

— Угон машины. За рулем был не он, просто решил прокатиться с другим болваном. Но его все равно задержали. До следующего утра. Поймали их на закате, а Оутс утонул лишь после наступления темноты.

— Правильно, но он доставлял наркотики?

— По пятьдесят долларов за порцию. У парня в комнате обнаружено почти три тысячи наличными. Оутс у него был не единственным покупателем. Благодарю за то, что вы поставили меня в известность.

— Рад стараться.

Дэйв положил трубку, повернулся, включил свет. Снял с плиты кофеварку, выбросил гущу, вымыл ее под струей воды в раковине. Дверь за его спиной захлопнулась. Вошел ли Дуг в кухню или вышел из нее? Какая разница!

Дэйв налил воду в нижнюю часть, засыпал кофе в верхнюю. Дверь снова закачалась. Он обернулся. Дуг протягивал ему старый замусоленный халат. Спросил:

— Ты давно приехал?

Дэйв поставил кофеварку на огонь.

— Мне нужно было вернуться.

— Ты не собирался, — заметил Дуг. — И ты обещал мне позвонить утром.

— Очевидно, мне следовало позвонить накануне вечером.

Дэйв взял халат и облачился в него.

— Это называется благоразумием, не так ли?

— Иногда это просто называют «хорошими манерами».

Дуг смотрел на голубой огонь.

— Что заставило тебя передумать?

— Девушка, совершенно одна в пустом доме на берегу. Неделю назад утонул человек, которого она любила. Я ей не нравлюсь. Я приношу ей новости, которые она не хотела бы слышать. Но сегодня вечером она попросила меня остаться с ней. Для того, чтобы выпить по рюмочке, сказала она, но в действительности она имела в виду нечто большее. Было очень темно. Любой мужчина ей бы не отказал, а ей было безразлично, к кому обращаться. Просто я был рядом… И тут… — он похлопал себя по карману в поисках сигареты. Дуг протянул ему свою пачку. Дэйв взял одну. — И тут я понял, каково оставаться одному. Действительно одному.

Он внимательно наблюдал за Дутом, тот тоже закуривал.

— Тебе это известно?

— Ты прекрасно знаешь, что известно.

Дуг бросил спичку в мусорное ведро.

— Лучше, чем тебе. Я с этим познакомился дважды.

Он говорил про Фокса Олсена. После того, как Жан-Поль разбился, Дуг бросил работу в НАТО и возвратился из Франции в Лос-Анджелес. И благодаря какой-то сумасшедшей случайности встретился с человеком, которого любил еще мальчишкой. Более, чем через двадцать лет. Но за эти годы с Олсеном случилось много чего. Они с Дугом урвали у судьбы несколько хороших дней. А потом он упал в тоннеле в темноте на подгнившие доски заброшенного увеселительного причала с кусками свинца в груди, которые остановили его сердце. И вот тут Дуг повстречался с Дэйвом.

— Все равно, — сказал Дэйв, — вот эта-то мысль и погнала меня сюда. Я сказал, что наши беды из-за какого-то недопонимания. Это плохо, но все-таки не самое худшее. Значительно хуже, если у человека вообще нет никого, кто его может недопонимать. И я здесь. Ошибка с моей стороны или нет? Сейчас не говори. Мне надо воспользоваться ванной. Если, конечно, она не занята твоим приятелем.

— Лораном? — Смех Дуга был кратким и ироническим. Он покачал головой. — Его здесь нет. Его уже не было, когда ты приходил в первый раз. Он уехал сразу после обеда. В спешке. Даже позабыл свою куртку. Похоже, что он не спит с мужчинами. Его страшно расстроило, когда я подумал, будто он ляжет со мной. Надеюсь, в городе имеется другое заведение типа «Европейских моторов»? По-моему, мне в «Моторы» путь заказан. Я не хочу лишних разговоров.

— Скверно, — произнес Дэйв. — Извини, мне нужно на минутку.

Выйдя из ванной, он посмотрел налево. Дверь в спальню была распахнута. За ней в полумраке поблескивала белая кровать. Она была слишком большой для такого маленького помещения. Настоящее произведение искусства, сплетение раковин, улиток, завитков, листочков сказочных цветов. Точеные ножки. Громоздкая игрушка, но сделанная на совесть, в отличие от прочей мебели, которую он приобретал одновременно с кроватью. Декабрь 1945 года. Он возвратился все еще в армейской форме, потому что оставленная дома одежда ему больше не годилась. Он больше не мог жить с отцом, вернее, с его бесконечными женщинами в тесной квартирке и использовал все деньги для приобретения вот этого дома, который уже тогда был старым. Он был расположен на тихой окраинной улочке. Требовалась какая-то обстановка, кровать, чтобы спать. Он купил первое, что предложил ему агент, невысокий, темноволосый, женоподобный человек по имени Род Флеминг, с которым он потом спал в этой нелепой кровати. Род был для него другом, слугой, сиделкой, самым близким человеком до самой его смерти, которая их разъединила. Мысль о том, что какой-то совершенно посторонний человек — Лоран — осмелился занять его место в этой кровати, заставила Дэйва яростно сжать кулаки.

Он их разжал, испытывая отвращение к самому себе. Рода больше нет и не будет, пора с этим смириться.

Дэйв повернулся и прошел снова в кухню, где находился Дуг. Он не улыбался. Он протягивал ему чашку кофе. Дэйв взял ее и кивнул головой.

Дуг спросил:

— Знаешь, чего я хотел, когда поранил вчера себе руку? Хотел, чтобы ты был здесь, со мной. Когда доктор накладывал швы, мне недоставало тебя. Не голос по телефону за семьдесят пять миль отсюда, обещающий позвонить на следующий день. Мне нужен был ты, тут, рядом.

— Я же сказал тебе, что сочувствую.

— Но ты возненавидел меня за то, что я не пожелал туда приехать… А когда ты положил трубку, я подумал, что ты не такой, как Жан-Поль. Тот бы сразу примчался, потому что я поранился. Вот и получается, что мне не хватало ни тебя, ни его. Умершего. Верно? А я был, как твоя девушка на берегу.

Он открыл холодильник, наклонился над ним и невесело рассмеялся.

— Мой выбор оказался не лучше твоего.

— Но ты же не один, — возразил Дэйв.

— Да? Я тоже так считал. А вот что думаешь ты, мне неизвестно. Ты забываешь, что я здесь чужой. Не знаю никого, кроме тебя.

Он наклонился над плитой, поставил на нее сковород-icy, чтобы поджарить бекон с яйцами.

— Дни кажутся бесконечно длинными.

— Они не будут такими длинными, если ты забудешь Францию. Сотрешь старые магнитофонные записи, выбросишь журналы, отделаешься, от машины. Машины были его страстью, Дуг, не твоей. Твоя мать сразу же мне сказала, что ты не в состоянии отличить распределительный вал от карбюратора. И до сих пор не умеешь. Вот почему тебе нужны «Европейские моторы». Будь же честным, оставь машину и оставь в покое Жан-Поля. Его больше нет, а жизнь продолжается.

Он повернулся. Дуг исчез. Дверь раскачивалась на петлях. Он начал переворачивать шипящий бекон на сковородке. Потом взял два яйца из коробки и принялся разбивать их.

Из-за двери послышался голос Дуга, который наводил порядок на столе.

— Я мог бы поспорить, что ты будешь именно таким, когда утратишь душевное спокойствие.

— Каким же?

— Спокойным, рассудительным и безжалостным. Телефон в спальне тихонечко бренчит, когда здесь набираешь номер. Он меня разбудил, когда ты вернулся домой в первый раз. Я ждал, когда ты закончишь разговор и придешь сюда. Но этого не случилось. Когда я услышал, как закрылась задняя дверь, как заработал мотор, и ты уехал, я вышел. И увидел куртку. Тогда мне в голову пришло много разных мыслей.

Он достал стаканы из комода и наполнил их из графина. Потом один протянул Дэйву, тот поднес его к губам.

— Больше всего я думал о том, как ты легко раним, как деликатен. Но на самом деле ведь это не так?

— Я безжалостный, — сказал Дэйв, опуская стакан на стол.

— Такой склад ума вырабатывается, раз твоя работа заключается в том, чтобы добиться истины, не принимая ее заменителей.

— Какова же истина?

— В данном случае…

Дэйв осторожно перевернул яичницу.

— Истина — я.

И тут же спросил:

— Ты хочешь подсушить бекон?

— Нет, не надо… Я тебя не понял.

Дэйв принялся раскладывать еду на тарелки.

— Все очень просто. Жан-Поль умер. Я же жив.

— Ничего простого в этом нет, черт возьми! — возразил Дуг.

— Давай поедим.

11

Флойд Кэллог — твидовый костюм, бакенбарды, пенковая трубка — поднялся из-за стола, заваленного стопками книг в ярких переплетах. Такие же книги заполняли полки, поднимающиеся до самого потолка у него за спиной. Он был сильным и крупным мужчиной, его рукопожатие чуть не раздавило руку Дэйва.

— Как поживаете, мистер Брендстеттер? Мы с вами давно не виделись. Как здоровье мистера Флеминга?

Они все еще задавали такие вопросы. Он очень бы хотел, чтобы они перестали.

— Умер, мистер Кэллог. В сентябре прошлого года. Рак.

— Ах, какая жалость! Он же был совсем еще молодым.

На секунду в глазах Кэллога мелькнул самый настоящий страх, потом он успокоился. Кто-то другой, на этот раз, не я.

— Смерти никто не минует. Я отложил для него несколько книг и все ждал, когда он у меня появится.

Он покачал головой и защелкал языком.

— Очень сожалею в отношении книг. Если желаете, могу их забрать.

— Нет, нет, этого не требуется. Я поставлю их обратно на полку. Не то, что вы любите… Жизнь Голливуда в сороковые годы. Фильмы, актеры. Такие вещи.

— Понятно.

Род бы обрадовался. Он бы разорвал оберточную бумагу уже в машине до того, как она бы тронулась с места. А дома, схватив кружку пива и кукурузные хлопья на кухне, он скинул бы обувь и устроился бы со всем этим в углу кушетки. Иногда он бы громко смеялся, то и дело бегал бы к Дэйву, чтобы показать ему фото артистов. А он? Он в подобных случаях хмурился, сидел в кресле, пытаясь сосредоточиться на какой-то «умной» книге. Сначала он смотрел бы на картинки, потом стал бы от них отмахиваться. И обиженный Род притих бы в своем углу. Но вскоре все начиналось бы сначала. Легкие смешки, желание поделиться своей радостью с другом.

Дело кончалось тем, что Дэйв в сердцах запускал свою книгу в голову Рода. Господи, когда он все это забудет? О чем говорит Кэллог? Что-то о снижении цен на письма Джеймса Джойса.

— Да, спасибо. Я возьму эту книгу. Но сегодня я вообще-то заглянул к вам за информацией.

Брови Кэллога поползли вверх:

— Больше у меня нет ни одного справочника, которого бы вы не видели.

— Информация другого рода. В отношении девушки, которая у вас работала. Эйприл Стэннард.

Кэллог кивнул.

— Очень славная девочка. Хотелось бы пригласить ее на постоянную работу. Прекрасно разбирается в книгах. Но она предпочитает работать в эльмолинском отделении. Там всего двое людей. Что же вы хотите узнать про нее?

Дэйв назвал число.

— В этот вечер она у вас работала?

— Могли бы спросить у нее. Она…

— Я ее уже спрашивал, теперь спрашиваю у вас.

Кэллог замер.

— Хорошо!

Он явно обиделся. Потер руки, уселся за стол, порылся в счетах и других бумагах в поисках своих очков, достал из ящика большую зеленую коробку и нашел в ней карточку, которую и протянул Дэйву.

— Все числа и количество отработанных часов здесь проставлены.

Дэйв тоже нацепил очки. Записи в карточке были сделаны разными почерками и разной пастой. Одна совпадала с днем смерти Джона Оутса. Время — с двенадцати часов дня и до девяти вечера. Он вернул назад карточку и тут заметил очертания тоненькой женской фигуры, затуманенной стеклами очков. Он поспешно снял их. Эйприл Стэннард. Она была одета в синее шерстяное платье, немного прикрывающее колени. Ее светлые волосы блестели. Она слегка подкрасила губы, но горе так и светилось в глазах. Она смотрела за тем, как Кэллог прячет карточку на место, потом перевела взгляд на Дэйва.

— Это моя карточка? Почему?

— Люди часто мне лгут, — ответил он. — Не все люди, но многие. Помогает, если я выясню, кто именно.

— И вы думали, что я могла бы…

Она замолчала, искоса посмотрев на Кэллога, потом на щеках у нее появились красные пятна. Она повернулась и вышла из комнаты.

— Одну минутку!

Сунув очки в карман, Дэйв побежал за ней, натыкаясь на мебель. Она шла торопливо, но вслепую, угодила в тупик: это был детский отдел, не имевший выхода. Длинные лампы дневного света испускали мертвый, неестественный свет на пестрые обложки книг. Он схватил ее за руку и повернул к себе, но она упорно отворачивала лицо, залитое слезами.

Эйприл медленно заговорила дрожащим голосом:

— Почему? Почему вы предполагаете ТАКИЕ вещи?

— Я ничего не предполагаю.

Он протянул ей свой носовой платок.

— Просто пытаюсь выяснить…

— И вас не трогает, кому вы при этом делаете больно?

— Я никому не причиню такую боль, которая выпала на долю Джона Оутса.

— Я не сделала ему ничего дурного. Почему бы я решилась на такое? Я любила его. Не могу понять, как работают ваши мысли. Вы говорите, что его убили из-за страховки. Я бы этих денег не получила. Полагаю, он собирался переписать ее на меня, но он этого не сделал.

— Моя работа показала мне, что именно деньги почти всегда являются мотивом для убийства. Но в списках полиции деньги сдвинуты на третье или четвертое место. Вы были ближе всех к нему. Любовники убивают друг друга с удручающей регулярностью, мисс Стэннард. Но по самым различным причинам.

— Вы ужасный человек! — сказала она.

Появился Кэллог.

— Что-то случилось?

— Мы с мисс Стэннард друзья. Временное недопонимание между нами вскоре рассеется.

Кэллог заморгал, пожевал челюстью и, явно нервничая, сделал шаг назад:

— Послушайте, почему бы вам не пройти куда-нибудь и не выпить по чашечке кофе?

— Именно это мы и сделаем, — заверил его Дэйв.

Она шла мрачная, безмолвная, рядом с ним, голова у нее поникла, как будто она рассматривала затейливые узоры, украшавшие стены кафе. Но она их не видела. На углу сверкающая белая никелированная стойка была выдвинута на улицу. Пока он заказывал кофе и слоеные пирожки, Эйприл уселась на высокий табурет лицом к окнам, освещенным веселым утренним солнцем. Губы у нее были сжаты, глаза полуприкрыты от негодования. Когда он поставил кофе и пирожки на стойку и сел на соседний табурет, она сказала:

— Мы вовсе не друзья.

— Капитан Кэмпос звонил вам?

— Да. Этот отвратительный парень не убивал Джона.

— Да, но он поставлял ему морфий. Где же Джон брал деньги, чтобы платить за него? Я проверил его банковский счет, точнее говоря, бывший счет, ибо он был закрыт уже давно. А сегодня утром я поручил проверить и ваш счет. Вы же нищая, мисс Стэннард.

— Я говорила вам об этом. Зачем спрашивать, если вы ничему не верите?

— Ваша карточка у Кэллога показывает, что вы работали чаще, чем я предполагал, но все равно недостаточно, чтобы оплачивать незаконно получаемый морфий. Откуда же он брал деньги?

— Не знаю.

Рука, державшая чашку, задрожала.

— Иногда мы с трудом наскребали себе на еду.

Она отпила кофе и потянулась за пирожком.

— Не могу поверить, чтобы Джон прятал от меня деньги ДЛЯ ЭТОГО.

— Вы забываете, что он даже решился забраться в аптеку, чтобы достать ЭТО. Наркотики толкают людей на самые кошмарные вещи.

Он достал из кармана новую пачку сигарет, сорвал обертку, извлек сигарету и протянул ее Эйприл, но та покачала головой. Тогда он закурил сам и попробовал кофе. Вкус был неважным, но он ничего не стал говорить по этому поводу и отвел глаза, когда она с жадностью потянулась за вторым пирожком. Наверное, с утра ничего не ела.

— Вчера вы показали мне письма, пришедшие на имя Джона Оутса после того, как он умер. Среди писем был счет за междугородные переговоры. Я хотел бы посмотреть на него.

— В самом деле? — она с удивлением нахмурилась. — Не понимаю…

Она не закончила, пожала плечами.

— Хорошо. Почему нет? Между прочим, я взяла его с собой. Получила деньги и решила пойти на почту; чтобы оплатить его во время ланча.

Ее сумочка была из мягкой натуральной кожи, украшенная ремешками более светлого цвета. Она достала сложенный пополам сине-голубой фирменный бланк и протянула ему.

Дэйв надел очки на нос и развернул счет. Там было записано всего два вызова, обозначены номера телефонов, даты и время. Он спросил:

— Вы звонили по этим номерам?

Она посмотрела.

— Нет. А Питер звонил только в свой театр, но это местный телефон. И, конечно, Джон не мог звонить.

— Почему?

— Но он же ни с кем не общался. Я же говорила: мы жили там одни. Сначала нас было трое… пока не уехал Питер, после этого — двое.

— А иногда, — Дэйв потянулся за пепельницей, стоявшей на подставке, — там оставался всего один из вас, когда вы уезжали на работу. Вам знакомы эти номера?

Она сделала еще глоток кофе и поставила чашку на стол, хмуро рассматривая счет.

— Дайте подумать. Один голливудский?

Она прикусила нижнюю губу, по-детски вздохнула и покачала головой:

— Нет, не помню. Наверное, звонила я еще в то время, когда работала у Оутса и Норвуда, но кому и по какому поводу — не могу сказать. А вот этот, — лицо у нее прояснилось, — наверняка телефон Двайта Инголлса. Он преподает в Колладосском колледже американскую литературу. Был нашим постоянным клиентом. Один из тех, кого Джон считал своим другом… до тех пор, пока он не перестал показываться после несчастного случая.

— Возможно, он и приезжал, — непонятно сказал Дэйв.

12

Дорога серпантином вилась по крутым склонам холмов, поросшим оранжево-розовой лантаной, голубым люпином — «солдатской радостью». Старые дубы бросали пятнистую тень на выветренные скалы. Подогретые полуденным зимним солнцем разлапистые японские сосны роняли иголки. Подальше от дороги в темной зимней зелени затаились домики с одинаковыми красными черепичными крышами, небольшими окнами, низкими крылечками, к которым либо поднимались деревянные ступеньки без перил, либо спускались ступени, вырубленные в земле. Такие жилища просто немыслимы без фуксий или, на худой конец, герани.

Самым трудным было определить имя владельца такого сказочного домика. Людей, как правило, не было видно. Зачастую паслась коза, прыгали кролики, иногда даже лошади. Но все они не могли заменить человека. Поэтому каждый раз приходилось отыскивать ящик для почты, который мог находиться где угодно.

Наконец Дэйв увидел нужное имя за воротами красного дерева, где стоял небольшой грузовичок, у которого был опущен один борт. Он повернул свою машину и остановился за грузовичком на пыльной дороге, вылез из нее, захлопнул дверцу и прочитал надпись на грузовичке: «Доставка продуктов для больных». Ворота были полуоткрыты. К ним была прикреплена надпись: «Продается».

Дэйв толкнул калитку. Тут он заметил двух людей в халатах, которые тащили ему навстречу секцию коричневой металлической кровати. Ниже, на квадратном крыльце, поблескивали хромированные части кресла на колесах. Рядом с ним лежали две кислородные подушки.

Дэйв шагнул в сторону, давая дорогу этим людям, низко опустившиеся ветви деревьев цеплялись за его плечи, под ногами у него трещали засохшие ягоды рябины.

Двайт Инголлс, часто моргая, смотрел на него через запыленное стекло двери. Это был толстый, лысый человек в свитере с высоким воротом, несколько раз завернутым на шее, в видавших виды плисовых брюках в рубчик и шлепанцах из аналогичной ткани. В одной руке у него был листок с напечатанным на машинке текстом, в другой — до половины опустошенный стакан молока. В уголке рта у него виднелся кусочек арахиса, он что-то быстро дожевал, проглотил и нахмурился.

— Мистер Брендстеттер? Еще нет часу дня… если я не ошибаюсь.

— Извините… Оказалось, что ехать сюда не так долго, как я предполагал.

Это было ложью. Дэйв прекрасно знал, что от шоссе до подножия Пасадены не более двадцати минут езды. Но когда ты приезжаешь к человеку раньше назначенного времени, ты можешь узнать что-то такое, что тебе не полагалось узнать. Как правило, это всякие пустяки, но иногда и они помогают.

И он предложил то, что всегда в подобных случаях предлагал, прекрасно понимая, что это пустые разговоры.

— Если желаете, я уеду и вернусь позднее.

— Нет необходимости. Входите. Я уже заканчиваю завтрак.

Инголлс допил свое молоко. Одновременно рукой, державшей бумагу, открыл стеклянную дверь.

— Могу ли я вам что-нибудь предложить? Что-то очень простое. Я не делаю культа из еды. Галету, сардины? В одиночестве не хочется тратить время на стряпню.

— Согласен, сам в таком же положении… — ответил Дэйв. — Спасибо, я поел.

Дверь за ним закрылась. Холла в доме не было. Они сразу оказались в просторной общей комнате с низким потолком, стены которой до половины были отделаны панелями красного дерева, а сверху обиты белым пластиком. Встроенные книжные шкафы. Кирпичный камин с аркой. Кресло, кушетка и кофейный столик, купленные примерно лет шестьдесят назад, удобные и прочные. Чехлы и подушки из веселого простого материала. Ковер можно было описать одним словом — огромный. Восточный рисунок яркий, кое-где слегка потертый, но все еще богатый. Краски ковра повторялись витражными стеклами в верхней части окон. Искусственные стилизованные цветы и листья.

— Садитесь, я выйду к вам через минуту.

Инголлс вышел в соседнее помещение. Старый водопровод издавал рычащие звуки, плескалась вода. Дэйв надел очки и принялся изучать книги на полках. Райт Морисе, Натаниэл Вест, Х.Л. Дэвтс и Томас Вулф, первое издание, виденное им в доме Эйприл Стэннард. Тут также имелось собрание писем Вулфа — толстенный том в мягком черном переплете. Рядом с ним тоненький томик в бежевой обложке. Западный журнал Томаса Вулфа. Потерянные страницы. Он взял его в руки и раскрыл. Введение и издание Двайта Инголлса. 1958 год.

Шлепанцы на войлочной подошве ступали бы совершенно бесшумно по толстому ковру, но скрип старых досок сказал Дэйву, что Инголлс сейчас подойдет. Наружная дверь открылась с характерным стоном, когда голос Инголлса зазвучал снаружи. Ему ответил один из грузчиков. Дэйв сунул очки обратно в карман. На крыльце загрохотало кресло на колесах, его, очевидно, тоже должны были увезти. Дэйв опустился на кушетку. Наружная дверь закрылась. Вернулся Инголлс.

— Так-то оно, — заговорил он живо, — так-то!

Он где-то оставил стакан из-под молока, недоеденный бутерброд и газеты. Сейчас он сел на стул возле лампы под абажуром в форме груши. Сама лампа представляла собой арабский кувшин для воды из меди, абажур на ней был из джутовой ткани коричневого цвета. Чистая экзотика. Стол, на котором находилась лампа, был завален книгами в бумажных переплетах, литературными еженедельниками, брошюрами. Среди них Инголлс разыскал скомканную пачку сигарет, запустил в нее пальцы, но ничего не выудил. Он смял ее окончательно и швырнул в пепельницу тоже чеканной работы, уже заполненную окурками.

Дэйв протянул ему пачку.

— Благодарю. Что вас интересует в отношении Джона Оутса?

— Он умер.

Дэйв чиркнул спичкой.

Инголлс нагнулся к нему, чтобы прикурить.

— Мне об этом сказали в книжном магазине. Утонул. Позор!

— Почему позор?

— Он прекрасно плавал.

— Совершенно верно. Он был замечательным пловцом. Поэтому моя компания не уверена, что это действительно несчастный случай. «Оутс и Норвуд» далеко отсюда, за сотню миль. Вы все еще ездите туда?

Я время от времени туда звоню. Ездить туда теперь пег смысла. После того, как ушел Джон, они сильно сдали свои позиции.

— Магазин мне тоже показался не процветающим, — согласился Дэйв. — Пыльно и грязно. На полках пустые места. Почему?

— Джон был знатоком книг, прирожденным книжным торговцем. Норвуд вошел в дело, только по дружбе. — Слабая улыбка. — Раньше он продавал страховки.

Улыбка стала задумчивой.

— Вообще-то у него есть хватка, он мог бы справиться, но то, что ему пришлось выплатить Джону его долю, истощило его денежные запасы.

— Вам известна сумма?

На крыльце зазвучали шаги, раздался звон и скрип. Очевидно, грузчики снова тащили что-то на машину. Инголлс повернул туда голову, прислушался к тому, что там творится. Прошло не меньше минуты. Потом, очевидно, с грохотом закрыли борт грузовика, хлопнула дверца, зачихал мотор. Инголлс продолжал слушать, пока не затихли все звуки. Тогда он вспомнил про Дэйва.

— Извините, что вы сказали?

— Не знаете ли вы, сколько Норвуд выплатил Оутсу?

— Мне только известно, что, когда я в последний раз был в книжной лавке, а было это, — он поднял глаза к потолку, — месяц, нет, пожалуй, шесть недель назад, Ева Оутс, как выражаются мои студенты, «ела поедом» Норвуда из-за этого. Они находились в задней комнате и не слышали, как я вошел в магазин. Она называла Норвуда «сентиментальным дураком» за то, что он слишком много дал денег ее мужу. Бывшему, разумеется, мужу.

— Все эти деньги ушли на оплату больничных счетов, — сказал Дэйв. — Сбережения Оутса и много сверх того.

— Именно это ей и говорил Норвуд. Она же возражала, говоря, что он лежал в окружной больнице. На средства мэрии. Бесплатно, иными словами. Поскольку у него уже не было доли в бизнесе и никаких других источников дохода, он имел право на средства благотворительности. Свои деньги он потратил неизвестно на что, выбросил на ветер.

— Восхитительная женщина, — сказал Дэйв.

— Она всегда была самым несгибаемым членом фирмы. В денежных вопросах она разбиралась лучше любого мужчины. Такой магазин, как этот, должен всегда располагать свободными средствами, чтобы иметь возможность приобретать антикварные книги. А это может случиться в любую минуту. Оутс и Норвуд пользовались хорошей репутацией. Прекрасные, редкие книги. Ах, я не знаю…

Инголлс вздохнул, рот у него скривился, на лице появилось жалобно-разочарованное выражение.

— Возможно, даже располагая капиталом, у Норвуда ничего не получилось. Книг он не знает. Все закупки производил Джон.

— А Ева?

Тот презрительно махнул рукой.

— Она умела только торговаться, ведала ценами. Но не знала, что купить, где и когда. Понимаете, это талант, инстинкт. Он у вас или есть, или его нет. У Джона он был. А поскольку Ева и Норвуд его начисто лишены, я не верю, что эта лавка еще долго просуществует. Раньше они всегда рассылали своим постоянным покупателям потрясающие каталоги.

Порывшись в ворохах печатного материала на столике, он, разогнав дым от сигареты, вытащил белый буклет и протянул его Дэйву.

— Вот вам пример удачного хода, которыми был так знаменит Джон, — сказал Инголлс. — И он делал это неоднократно. Не в каждом каталоге можно найти такую подборку книг. Отдельные экземпляры были первоклассными. Такие каталоги появлялись несколько раз в год. После того, как он ушел…

Он забрал у Дэйва буклет и положил его на место.

— Больше не было ни одного.

— Они пытаются что-то соорудить вместе, — сказал Дейв Я видел ящик с карточками у пишущей машинки. Возле стола пачками сложены какие-то книги… вместе с бутылками.

— Им необходим сильный список.

Инголлс вытащил сигарету изо рта и раздавил окурок в пепельнице.

— Они потеряли почву под ногами. А люди забывчивы.

— Вы — нет. Один-то раз вы точно туда ездили после ухода Джона. Это было третьего января, не так ли? В тот день, когда он позвонил вам.

Инголлс слегка повернул голову к нему. С минуту он внимательно смотрел на Дэйва, потом облизал губы.

— Ну-у, ух…

Он выжал из себя улыбку.

— Да, вроде я там был. Верно, припоминаю.

— А до того, как отправиться в лавку, вы виделись с Джоном в доме Эйприл Стэннард в Арене Бланка, правильно?

— Я не знаю, чей это был дом. Кроме Джона там никого не было. Да, в Арене Бланка. Эйприл Стэннард, вы говорите? Какое-то время она работала в лавке. Симпатичная девушка.

— Она говорит, что вы ни разу не заходили повидаться с Джоном, он сильно из-за этого переживал, потому что считал вас своим другом.

— Я тоже так считал. Но моя жена была больна, она болеет уже несколько лет. До прошлой весны здесь жила наша дочь и помогала мне за ней ухаживать. Но после того, как она вышла замуж, большую часть работы мне приходится выполнять одному. Джулия перенесла несколько ампутаций и становилась все более зависимой, так что у меня не было возможности отлучиться из дома. Я нанял женщину, чтобы она ухаживала за ней, но не на полный день. Профессорам немного платят, вы ведь знаете, мистер Брендстеттер. А операции в госпиталях потребовали больших денег. Ну да что говорить, зачем вам знать мои горести?

Его глаза на секунду обратились к входной двери.

— И как вы, несомненно, догадались, теперь они закончились. Сегодня приезжали из офиса, где я брал в аренду кое-что для Джулии. Она умерла десять дней тому назад. Нет, нет, не надо сожалений! Это было неизбежно. Я был к этому готов, если к такой вещи можно подготовиться. Во всяком случае, — он шумно вдохнул воздух и тут же выдохнул его, — я не мог его навещать. Я имею в виду Джона.

— Но вы же сразу поехали к нему, когда он позвонил. Почему?

Инголлс нахмурился, разгладил кустистые брови, не спуская глаз с Дэйва.

— Я не совсем понимаю цель этих вопросов. Меня в чем-то обвиняют? Следует ли мне позвать своего адвоката?

— Не знаю, почему вам в голову пришла такая мысль, — сказал Дэйв. — Джон Оутс привык к морфию в больнице и не смог избавиться от этой привычки. Денег у него не было, но он приобретал наркотики. Вот я и подумал, не пытался ли он занять у вас денег?

Инголлс не сразу ответил, но он перестал беспокоиться.

— Да. — Улыбка у него печальная. — Именно это ему и требовалось.

— Он получил деньги?

— Он сказал, что ему требуется пятьсот долларов. Я не смог ему столько дать. Поехал в колледж, взял в кассе авансом сто долларов и отдал их ему.

— Сказал ли он вам, зачем они ему нужны?

— Я не спрашивал.

Дэйв поднялся с кушетки и улыбнулся.

— Значит, Эйприл ошибалась. В конце-то концов у него был друг.

Он повернулся к выходу. Пружины кресла, в котором сидел Инголлс, тихонько заскрипели.

— До свидания, мистер Инголлс, — сказал Дэйв и вышел.

13

Дэйв вернулся в свою компанию. Закрыв дверь в коридор, он прошел по ковру табачного цвета к своему столу, уселся во вращающееся кресло, надел очки и придвинул к себе бумаги. Слава богу, ничего неясного. Простая формальность. Нужно только поставить свою подпись. Достав из ящика авторучку, он принялся подписывать акты. Первый, второй, третий. Умер старик, умерла старушка. А тут умер ребенок. Это уже настоящая трагедия. Справки из больницы. Семь смертей за то время, что он не был в своем кабинете. За два дня.

А за это время сколько смертей случилось во всем мире, которые не требовали его подписи, которые не принесут родственникам умершего ничего, кроме горя? Он подумал об Африке и Южной Азии. Подумал об Инголлсе, одиноком старике, который сейчас потерянно расхаживает по своему прекрасному дому, о взятом напрокат больничном имуществе для его жены, за которой он преданно ухаживал долгими днями и ночами, всеми силами стараясь оттянуть приближающийся миг своего полного одиночества. Кто вознаградит его за безграничное сострадание, за любовь, которую не смогли уничтожить житейские невзгоды? Возможно, это и есть высшее счастье?

А красный грузовик с треском и грохотом увез остатки воспоминаний о другом человеке.

Дэйв спрятал ручку и достал из правого ящика телефонный аппарат. Из бумажника он извлек визитную карточку, которую вчера утащил со столика в стиле рококо, где лежал журнал расходов. Потом набрал номер на вертушке телефона. Сигнал соединения несколько раз прозвучал в ухе, но тут открылась дверь.

На пороге стоял его отец, красивый, элегантный, стройный, с белоснежными волосами. Дэйв улыбнулся ему, приподнимаясь из-за стола. Карл Брендстеттер сразу же прошел к бару. Он достал оттуда графин матового стекла и два таких же высоких бокала, кубики льда. Закрыв верхний ящик, открыл нижний, взял джин, вермут и маслины. Его седые брови вопросительно приподнялись. Дэйв кивнул.

— «Оутс и Норвуд», — услышал он в трубке.

— Дэйв Брендстеттер, миссис Оутс, — сказал он. — Вы были правы, Джон Оутс стал наркоманом. Я ваш должник. Он получал морфий через больничного санитара.

Теперь мне необходимо узнать, где он брал деньги, чтобы платить за него. Цены ведь сумасшедшие.

— Ну, совершенно определенно, не у меня. Он оставил меня без гроша. Я всегда знала, что так оно и будет. Никогда не имейте дел с очаровательным мужчиной или женщиной, мистер Брендстеттер. Их шарм усыпляет инстинкт самосохранения.

— Вчера вы предполагали, что он оставил вам двадцать тысяч страховки.

— Вы ошибаетесь. Я знала, что он вычеркнул меня и переписал страховку на Питера. Я видела бумаги от вашей компании в его палате. Но я ничего не говорила Чарлзу, не могла заставить себя. Именно это и вывело меня вчера из равновесия — эффект, который произвела эта новость на Чарлза. Вы сами видели, как он отреагировал. Постарел на десять лет за один час. Потерял всякую надежду.

— Извините, — сказал Дэйв, — я тут чего-то не понимаю. Давайте разберемся. Он считал, что вы получите деньги и вложите их в дело?

— Он знает, что кроме книжной лавки у меня ничего нет. Двадцать пять лет моей жизни вложены в нее. Куда же еще я могла потратить эти деньги, если бы они у меня были?

— Ну а он мог снабжать Джона Оутса деньгами?

Она невесело засмеялась.

— Да, да, конечно, если у него что-нибудь оставалось после того, как он выплатил Джону его долю за магазин. Но случилось так, что Чарлз был такой же жертвой, как и я, Питер и Эйприл Стэннард. Хотя я не собираюсь выражать ей сочувствие, но Джон и ее обобрал.

— Джон Оутс просил денег у Двайта Инголлса.

— Кто вам сказал?

Она сразу встрепенулась.

— Инголлс. У него собственные проблемы, во всяком случае, были в то время, когда к нему обратился Джон. Но он дал ему столько, сколько сумел оторвать от себя. Я узнал о нем по счету за междугородные разговоры. В этой же бумажке был написан номер другого телефона. Я подумал, не знаете ли вы случайно, чей он?

Он продиктовал ей номер.

Сэма Волда, — задумчиво ответила она. — Писателя. Он пишет не книги. Сценарии для кино и телевидении.

Благодарю вас, — сказал Дэйв. — От Питера нет известий?

— Если от Питера и придет весточка, то не ко мне.

— Так все они говорят. Олл-райт, миссис Оутс. Еще раз спасибо.

Он положил трубку на рычаг, поднялся с места, пошел к двери, мимоходом взял бокал с коктейлем, сделал глоток, открыл дверь и позвал:

— Мисс Тайни, разыщите мне адрес Сэма Волда в Голливуде. Если его нет в обычной адресной книге, попытайте счастья в справочнике «Сценаристы». Нажимайте на все педали. Если же они все будут упрямиться, скажите, что на его имя есть чек на большую сумму. Тут они непременно перестанут секретничать. Очень прошу вас заняться этим делом сейчас же. — И он закрыл дверь.

— А я надеялся, что ты согласишься составить мне компанию на ланч.

Его отец опустился в одно из кресел, коктейль стоял на полу рядом. Из портсигара он вытащил сигарету, закурил от зажигалки.

— Мне бы хотелось познакомить тебя с одной совершенно очаровательной молодой леди.

— Не сомневаюсь, что так оно и есть, — засмеялся Дэйв, — все они молоды и очаровательны. Но мне нужно встретиться с человеком по поводу убийства.

— Чтобы окончательно увязать логические умозаключения?

Карл Брендстеттер взял в руки свой бокал.

— Я еще не помню, чтобы тебя удалось отвлечь от дел, когда ты идешь прямиком к цели.

— Пути в данном деле переплетены, и их очень много.

Дэйв вернулся к столу, чтобы убрать в ящик телефонный аппарат.

— Но предчувствие мне говорит, что если идти всеми этими путями в одно место, называемое Ареной Бланка, то попадешь прямиком в дождливый вечер, когда человек пошел к океану и больше не вернулся назад.

Он присел на угол стула и закурил сигарету.

— Наннет не выследит тебя в ресторане с девушкой твоей мечты?

Отец улыбнулся.

— Наннет находится в Рено, — улыбка превратилась в гримасу. — Все расходы оплачены.

— Почему бы не поступить благоразумней, — спросил Дэйв, — и не сэкономить деньги? Зачем ты женишься на этой?..

Он сделал еще один глоток из бокала, пытаясь не обидеть отца упоминанием о том, сколько мачех у него уже было за те сорок пять лет, когда он впервые заявил о своем появлении на свет. Они почти не остались в его памяти. От его собственной матери осталось еще меньше. Не сохранилось даже любительской фотографии, всего лишь имя на свидетельстве о рождении, датированном 1922 годом, пожелтевшем от времени. Он нашел его в девятилетием возрасте, когда уронил при переезде тяжелую коробку с разными бумагами из отцовского стола посреди лужайки, а ветер подхватил листочки и разметал их по всему саду. На протяжении нескольких недель он прятал этот документ у себя на груди под рубашкой и плакал над ним, оставаясь в одиночестве, воображая, что ему не хватает его мамы. Он был угрюм и дерзок с отцом и потрясной девушкой, которая была третьей по счету заменой его матери, — грудастой блондинкой с широко расставленными глазами, совсем еще девчонкой, которая запомнилась ему своими светло-розовыми кимоно с вышитыми на спине зелеными драконами и постоянно окружающим ее дымом от турецких сигарет. 1922 год. Он вырос уставшим от вечных расставаний с тем, кого он толком не знал. Устал горевать о той женщине, которую он не помнил. И он убрал подальше свидетельство о рождении. Оно до сих пор где-то хранилось. О чем говорит отец? Что эта девушка совсем другая?

— Я понимаю, что ошибался — в общей сложности девять раз, чтобы быть точным. Но, согласись, у меня достаточно опыта, чтобы судить о женских достоинствах.

— Надеюсь, ты прав.

Дэйв ему по-дружески улыбнулся.

— Ты даже не представляешь, как бы я хотел, чтобы это было так.

Его отец поднялся.

— Ты мог бы все-таки пойти с ней познакомиться. Увидишь, она поразительная. Она тебе понравится.

— Тогда бы ты изменил к ней отношение, — усмехнулся Дэйв.

Отец поставил бокал на полку. Несколько хризантем свесились из вазы и могли вот-вот свалиться на пол. Он нахмурился и принялся устанавливать их поустойчивее в вазе.

— Тебе нравилась Лиза, — произнес ровным голосом Карл Брендстеттер.

Дэйв внимательно посмотрел на отца.

Имя Лизы они не упоминали в разговорах лет двадцать. Да, она нравилась ему. И даже больше, как это выяснилось позднее. Отец негодовал, что Дэйв мальчишкой игнорировал Барбару, Сьюзен, Руфь. Когда он привязался к Лизе, ей было всего девятнадцать лет, а Дэйв был моложе ее всего на два года. Впервые отец выбрал себе в жены девушку не только с привлекательной внешностью, но с хорошей головой и образованием. Ее отец был верховным судьей в Германии. До того, как его расстреляли фашисты. Дэйв не мог припомнить, что случилось с матерью Лизы. Ее два брата пытались бежать из страны, но им это не удалось… Спаслась одна Лиза.

В ее красоте жгучей брюнетки скрывалась какая-то трагичность, но улыбка была лучезарной. А какой блестящий ум! И потом она оказалась таким человеком в его собственном доме, с которым Дэйв мог говорить о книгах, картинах и музыке, о театре — о вещах, которые не были ему безразличны.

Думая теперь об этом, Дэйв признавал, что, возможно, ревность его отца и была обоснованной. Может быть, он был в Лизу даже немного влюблен. Он до сих пор с теплотой вспоминает их совместные походы в музеи, в сонные белые залы Хантэнгтонской библиотеки, на концерты органной музыки в сумрачной пустоте холодной загородной церкви, напоминающей средневековую башню, на вечера камерной музыки. Все эти развлечения нагоняли неподдельную скуку на Карла Брендстеттера, и поэтому молодые люди всюду ходили одни. Даже на политические митинги, где Брендстеттер-старший не скучал, но кипел бы от злости.

Неподалеку от его школы было кафе, где Дэйв с Лизой иногда обедали: крепкий кофе, аппетитный запах свежеиспеченного хлеба, дождевые капли на запотевших оконных стеклах. Часто ли они вот так проводили время? Слишком часто, по всей вероятности. Но, конечно, он никогда не представлял угрозы, даже если бы Лиза была способна на супружескую неверность, а этого не было, так как в сексуальном аспекте он не годился для девушек. Но отец об этом не знал. Если бы он собрался с духом и сказал бы отцу об этом, возможно, брак с Лизой продолжался бы. Однако ему неловко было говорить о таких вещах до самой войны. К тому времени Лиза давно уже ушла и была забыта вместе с остальными.

— Она похожа на Лизу? — спросил он.

Улыбка у отца получилась какой-то тусклой.

— Она так же похожа на Лизу, как твой мистер Сойер на Рода.

— Внешнее сходство — обманчивая вещь.

Дэйв пожал плечами и допил свой коктейль.

Он слез со стула. Отец замер, держа бокал в поднятой руке, хмурясь и притворяясь озабоченным.

— У тебя что-то не ладится?

— Путаница в отношении того, кто умер, а кто жив. Но если положение можно выправить, я его выправлю.

— А не лучше поставить на этом парне крест? Он ведь не один на свете.

— Это твой стиль… — Он посмотрел на графин с мартини. — Но не мой.

Он вылил содержимое графина в их бокалы.

— Дуг все еще работает?

— Все предложения касаются работы за рубежом. Что-то секретное. Но, во всяком случае, до сегодняшнего утра он не хотел снова ехать за границу.

Его отец намеревался снова что-то спросить, но не успел, потому что дверь открыла мисс Тайни. В сбои шестьдесят лет она ухитрилась сохранить в своем хрупком теле непоколебимый дух и железные нервы юного создания. Все это сочеталось самым непонятным образом с робкими манерами и испуганным видом. Рот у нее постоянно дрожал, голос прерывался. Впрочем, такой камуфляж мог обмануть лишь посторонних людей. Вот и сейчас она говорила каким-то визгливым шепотом, возможно, на нее скверно влияло присутствие Карла Брендететтера, директора-распорядителя правления их фирмы.

— Извините меня. Мистер Сэм Волд больше не член организации сценаристов, но они все же дали мне его адрес, как вы и предполагали.

Она протянула ему листок с записью дрожащей от страха старенькой рукой.

— Благодарю вас, мисс Тайни. Вы можете забрать отсюда эти бумаги. Я все подписал.

Она забрала все, что было на столе, и выпорхнула из кабинета.

14

Серая лента асфальта, извиваясь, тянулась по самому краю утеса, окаймленного с одной стороны зданиями в средиземноморском стиле из белого камня с красными черепичными крышами, с другой — высокой обочиной, увенчанной ограждением из толстой металлической трубы. Перепад высоты от одного дома до другого составлял двадцать футов. Новый поворот улицы — и снова красная крыша аналогичного здания где-то внизу среди залитых солнцем макушек пальм. Здесь, наверху, не было достаточно плодородной почвы, чтобы питать пышную зелень. Посадки ограничивались островерхим испанским лавром да довольно чахлыми банановыми деревьями.

Входная дверь Сэма Волда когда-то была покрыта черным лаком, но от времени он во многих местах осыпался или облез. Дэйв нажал на звонок. Было похоже, что он не действует. Сбоку висел невзрачный черный молоток. Дэйв постучал им по двери. В конце длинного крыльца под красным, черепичным настилом проснулась старая толстая кошка, нежившаяся на солнышке, потянулась, села и принялась умываться. Она напомнила Дэйву Татьяну, старую кошку, которую обожал Род.

В двери отворилось маленькое окошечко, скрытое решеткой, наружу выглянул чей-то налитый кровью глаз.

— Дэйв Брендстеттер, — объявил он глазу. — Отдел посмертных претензий страховой компании «Медальон». В отношении Джона Оутса, книготорговца. Он умер.

Ответивший ему голос был дребезжащим и расстроенным, как голоса болельщиков, которые уже не верят в победу команды, на которую они поставили, и кричал от огорчения:

— Я думал, что смерть — это конец всего.

— Кто-то хочет, чтобы так оно и было, — сказал Дэйв. — Мне бы хотелось выяснить, кто именно. Он поддерживал с вами связь. Возможно, вы сможете мне помочь.

— Я не могу помочь даже самому себе.

Но цепочка на двери звякнула, заскрипел ключ в замке, и дверь открылась. Человек был коротенький и толстый. На нем был серый полосатый костюм, сшитый на человека его роста, но значительно более худого, возможно, для Сэма Волда тридцать лет тому назад. Рубашка вылезала из брюк, брюки не застегивались, держались где-то внизу неизвестно на чем. Над ними нависало огромное брюхо. И рубашку, и костюм давно следовало постирать. Испачканные в глине ботинки составляли им пару. Они были надеты на босу ногу, без носков. Человек не расчесывал то, что оставалось у него от волос. Губы у него пересохли и потрескались, он облизал их каким-то серым языком и сощурил глаза на полуденном солнце. Потом прохрипел:

— Что вам надо? Входите.

Он пожал плечами, поежился, похлопал руками и по-вернулся.

— Прошу заранее извинить за беспорядок в доме. Занят, и нет времени. Иметь прислугу мне не по средствам. Не могу даже заплатить за дом. Я принял вас за хозяина. Прожил тут три года, а теперь этот сукин сын не желает обождать недельку, когда я с ним расплачусь.

Дэйв все понял, когда переступил через порог холла. Комната была просторной и хорошей формы. Паркетный пол. Стулья и диван в стиле Людовика XIV, на стенах хорошие копии картин. Никто больше этим не интересовался, не убирал в помещении и не протирал пыль. На ковре валялась куча грязного белья, во многих местах он был чем-то залит. На изящных белых с золотом столиках стояли пустые консервные банки с заплесневевшими остатками, распространяя зловоние. Прекрасный мейсенский фарфор затерялся среди скомканных мешков из-под картофельных очисток, черствых хлебных корок, куриных костей. На мраморной каминной полке изящные часы в позолоченной бронзе наверняка остановились давно, напуганные изобилием пустых бутылок, выстроившихся шеренгой по обе стороны от них.

В комнате пахло, как на помойке.

— Ведь я дважды получал Оскара, — сообщил Волд, пробираясь сквозь этот бардак к ступенькам с кружевными металлическими перилами, на которых было развешано какое-то грязное белье. Волд взял в руки рубашку, посмотрел на нее, как будто не знал, что это такое, и отшвырнул в сторону.

— Но не воображайте, что я сегодня могу продать рукопись. Даже агента получить — целая проблема!

Дэйв поднялся следом за ним по ступенькам. В комнате наверху на красивом старинном письменном столе находилась большая электрическая пишущая машинка, ее мотор тихо гудел. В каретку был вставлен до половины напечатанный лист бумаги, рядом с машинкой лежала пачка листов. На другом конце стола стояла бутылка виски, жестянка с апельсиновым соком и стакан, в который, судя по цвету, была налита смесь того и другого. На столе лежало несколько книжек в бумажных переплетах. Волд взял в руки одну из них и презрительно скривил губы.

— Посмотрите, что я теперь сочиняю.

Он протянул книжку Дэйву. Тот ее взял и достал из кармана очки. На верхней обложке было изображено, как две девицы в кружевных трусиках и лифчиках сдирали плавки с молодого усатого человека, лежащего на кушетке.

— Порнография, дешевая порнография! Это даже не на прожитье. Но должен же я как-то существовать! Мне заплатили двести пятьдесят долларов за первую, а сейчас я стряпаю четвертую. В общей сложности будет тысяча. Одна беда: гонорар они не повышают и аванса не дают. Предъяви продукцию. Чтобы получить ее поскорее, они готовы уморить тебя с голоду. Тот, кто не бедствует, не будет писать такую пакость!

Он бросил книжку на стол, да так неудачно, что она свалилась на пол, сам плюхнулся в кресло с инкрустированными спинкой и ножками, вытянул короткие конечности:

— Бывали годы, когда я зарабатывал по сотне тысяч.

Его рука молниеносно потянулась к стакану, в который был налит апельсиновый сок с солидной добавкой виски. С удовольствием засасывая через соломинку эту смесь, он перечитал напечатанное на машинке. Сняв очки, опустил свои пальцы-сосиски на клавиши и быстро что-то допечатал. По всей вероятности, закончил предложение.

— Тошнотворная работа, — пожаловался он вполне искренне.

— Вам нужно сочинять по целой книжке за неделю, — сказал Дэйв. — Вы можете это делать?

— Вопрос не в том, могу ли я, — ответил Волд, допив остаток смеси из стакана, одной рукой схватил бутылку, другой — жестянку с сокол: и снова наполнил стакан.

Дэйв сказал:

— Вам было бы легче работать без этой бурды.

Без спиртного это было бы вообще невозможно. — Волд посмотрел куда-то мимо Дэйва. — Что тебе надо?

В проеме двери стояла страшно худая женщина. Ее тепленный халат цвета лаванды не прикрывал грудь, которую не было никаких оснований демонстрировать. Кожа у нее была поразительно белая, почти прозрачная. Ос глаза были большими, они как бы позаимствовали окраску ее халата. На лице полностью отсутствовала косметика, если не считать тоненькой обводки вокруг глаз.

— Он хочет гулять. — Голос у нее был глубоким, с хорошей дикцией, даже эти три слова она произнесла так, как будто участвовала в греческой трагедии. Драматическая актриса в прошлом? Дэйв подумал, что видел ее в каком-то фильме. И даже несколько раз. Тогда она была полисе, но фигура у нее всегда была безупречная.

Короткая стрижка навела на мысль о париках. Можно было не сомневаться, что у нее имелось два-три парика на разные случаи жизни. Если бы она надела хоть один из них хотя бы на минуту, он бы вспомнил ее имя. Не слишком известное, впрочем.

— Я не могу его вывести, — добавила она спокойным голосом. — Я еще не одета.

— Ну, так оденься! — рассердился Волд. — Я занят.

— Выведи его немедленно! — крикнула она и швырнула к ногам толстяка небольшого пса. Он ударился о пол, жалобно завизжал, прижался к стене, дрожа и поскуливая, глаза его со страхом посматривали из-под лохматой шерсти.

Дэйв посмотрел в сторону двери. Женщина исчезла. Несомненно, в свои покои.

Волд не пошевелился. Он сидел, снова уставившись в лист бумаги.

— Поводок у вас есть? — спросил Дэйв, подходя к собачонке. Он наклонился и медленно потянулся к ней.

— Что? — Волд, казалось, не понял его.

Ножки стула царапнули пол. Он поднялся с места со вздохом великомученика.

— Да, да, поводок имеется. Но вы вовсе не обязаны с ним гулять. Почему, черт возьми, вы пойдете с ним?

— Вы заняты, — ответил Дэйв.

Собачка забилась в самый угол, но он дотронулся до ее головы, погладил и ласково почесал уши. Она все еще дрожала, но позволила взять себя на руки.

— Так где же поводок?

— Я живу в каком-то проклятом кошмаре! — возмутился Волд.

Он быстро прошел мимо Дэйва и спустился по ступенькам вниз. Дэйв с собачкой на руках не отставал. Он смотрел, как Волд роется в куче счетов и журналов, которые еще были в почтовых обертках, сваленных на столе. Наконец ремешок был найден. Теперь собачка дрожала от нетерпения, пока Дэйв пристегивал поводок к ошейнику. Он спустил пса на пол и распахнул дверь. Собачка изо всех сил потянула его наружу, царапая ногтями коврик. Дэйв понимал, как ей не терпится оказаться на воле.

Непонятно было другое. Когда она сделала все, что ей было нужно на грядке с геранью, находящейся на полпути к улице, она повернулась и снова потянула его обратно в дом. На крыльце стала неистово царапать лапами черную лакированную дверь, чтобы поскорее впустили. А когда Дэйв отцепил поводок от ошейника, помчалась изо всех сил по ступенькам в комнаты.

Животное было таким же ненормальным, как и все остальные обитатели дома.

Волд стучал на своей «Оливетти», когда Дэйв возвратился к нему. Ту страницу он закончил, вытащил ее из машинки и положил сверху на стопку готового материала.

Взглянув на Дэйва, он произнес:

— Благодарю вас. Я ненавижу днем выводить ее.

Как ни странно, это напомнило Дэйву о ночном купании Джона Оутса.

— Чего хотел Оутс, когда вам звонил по телефону?

Волд фыркнул:

— Денег. Мне теперь звонят только из-за денег. Почему людям всегда нужно то, чего у тебя нет?

— Очевидно, он не знал о вашем положении.

Элегантные книжные шкафы с деревянными резными украшениями заполняли сплошь стену, за их стеклами поблескивали корешки дорогих книг. Они были подобраны с любовью и заботой, являясь единственным аккуратным местом в царящем кругом запустении. Дэйв надел очки и присмотрелся. «История Англии» Халлама, два толстых темно-зеленых тома. Очерки Эллиа в светло-коричневых сафьяновых переплетах. «Бенвенуто Челмини» Симондса — в блестящем черном.

Дэйв наклонился, чтобы бросить взгляд на книжные полки, которые были предназначены для книг большого размера.

— Он знал, — сказал Волд, — что я приобрел у него массу книг. Потом мне пришлось прекратить это дело. Пару лет назад.

— Так вы к нему не ездили? — спросил Дэйв.

— Зачем?

Дэйв выпрямился, снял очки, сунул их себе в карман и повернулся к Волду.

— Вы лжете. Вы ездили туда. Возможно, не в тот день, а позднее. Он позвонил вам снова. И тут вам пришлось поехать.

Тот вытаращил глаза:

— Кто вам сказал? Там никого не было.

— Вот это пустое место на полке. Достаточно, чтобы поставить здесь три фолианта «Путешествия Кука», первое издание, в сафьяновых переплетах. Вы оставили их на кофейном столике в доме Джона Оутса в Арене Бланка. В тот самый вечер, когда его убили.

— Убили?

Волд привстал с места, но ноги его уже не держали, и он знал об этом, потому что тут же сел обратно.

— Послушайте, — голос у него стал хриплым, он заметно дрожал, — я ездил туда, правильно. Он действительно позвонил мне еще раз. И, ну мне стало жаль его, нет, я не был богачом, но, во всяком случае, у меня есть здоровье. Бедняга!

Дэйв покачал головой.

— Нет, такое объяснение не годится, дорогой. У вас серьезные финансовые затруднения. Но вы не взяли ни одной книги с этих полок, не смогли с ними расстаться, за исключением тех трех. Если бы вы продали свою библиотеку, вы могли бы жить безбедно в течение продолжительного времени. Но вы не стали продавать. Вы предпочитаете сочинять порнографические вещи, которые сами же презираете, но со своими книгами не расстаетесь.

— Я бы сначала продал ее!

Волд опасливо кивнул головой в сторону комнат, где скрылась женщина.

— Да только никто не купит!

— Так почему вы отвезли эти книги Джону Оутсу? Я не знаток цен на антикварные книги, но книги очень дорогие, верно?

— Не очень. Сорок — пятьдесят фунтов.

Дэйв сощурил глаза:

— Сто тридцать пять долларов?

— Быстро же вы считаете!

— Он просил больше, гораздо больше. И книги ему не были нужны, они у него были. Ему требовались наличные. На морфий. Это страшная нужда, Волд. Почему же вы не продали книги и не отвезли ему деньги? Да и вообще, почему вы не связались с ним?

— Я же сказал вам: мне было его жалко.

— Более жалко, чем самого себя? Вы меня не убедили.

— Я не обязан вас убеждать, — обозлился он. — Убирайтесь отсюда!

— Укажите мне настоящую причину! Для чего вы приезжали к Джону в тот вечер, когда его кто-то ударил по голове и потом затащил в воду, чтобы утопить? После этого я уйду. Нет, не старайтесь. Позвольте, я сам вам скажу. У Джона Оутса была потрясающая память. Он никогда не забывал того, что ему было известно про разных людей. В основном, это были безвредные сведения. Но не все. Про вас он знал что-то такое, что могло вам навредить.

— Вы шутите?

Смех Волда был ненатуральным.

— Не надо. Ведь дело может для вас скверно обернуться. Как бы вам не угодить в тюрьму.

Волд повернулся на стуле, чтобы дотянуться до своего коктейля. Но действовал неуклюже, едва не уронив все на пол. Что-то выплеснул из стакана, пока подносил дрожащей рукой ко рту.

Пил Волд слишком быстро, закашлялся, никак не мог успокоиться. Когда приступ закончился, и он вытер ладонью лицо, Дэйв снова с ним заговорил:

— Я всего лишь гадаю, но уверен, вы меня поправите, если я ошибаюсь. Понимаете, рассуждая логически, вы — последний человек, к кому Оутс обратился бы за помощью, зная, что вы разорены. Но вы не были последним, а как раз одним из первых. Почему? Да потому, что вы не могли отказать ему. Он предполагал, что вы расстанетесь с частью своей библиотеки. Но вы не были особенно напуганы, пытались откупиться от него «Путешествием Кука», не слишком дорогими книгами, как вы сами сказали. Далеко до пятисот долларов, которые ему требовались. К тому же он не имел возможности продать эти книги. Джон пришел в ярость, пригрозил вам тем, что ему было известно про вас. То, что вы сделали после этого, было глупо. Ни один человек не пойдет купаться в дождливую погоду.

— Обождите! Черт возьми, обождите! Я этого не делал! Я даже не знал про то, что он умер, пока вы мне этого не сказали. Да, ему было кое-что про меня известно. Полагаю, что это можно квалифицировать как кражу. После того, как я разорился, я все еще продолжал приобретать книги. Не только у Оутса, а во всех хороших магазинах. Записывал их на свой счет, хотя у меня в банке уже ничего не оставалось. Вы не представляете, что это такое!

Слезы полились у него из глаз, прокладывая дорожки на немытых щеках.

— Я люблю книги. Не всякие, конечно, не эти. Бог мой, разве это книги?

Он схватил книжки в ярких обложках, лежавшие на столе, и с силой, которую от него нельзя было ожидать, швырнул их на пол.

— Я имею в виду НАСТОЯЩИЕ книги, прекрасные книги. Я не мечтаю о женщинах, Брендстеттер. Я мечтаю о переплетах, с которыми не могу расстаться. И от которых не мог отказаться. И я продолжал их приобретать. Только я… не останавливался у кассы…

— И в один прекрасный день Оутс вас поймал?

Волд закрыл глаза, сжал губы и кивнул, потом взглянул в лицо Дэйву и глубоко вздохнул.

— Он повел себя благородно. А потом совершенно неожиданно приехал сюда. Сказал, что решил навестить меня. Полагаю, узнав, какое у меня материальное положение, он подумал, что я могу начать распродавать библиотеку. Но он попросил только разрешения взглянуть на книги. Вполне естественно. Мы оба интересовались одним и тем же. Вот тогда он увидел «Путешествие Кука» — а он слышал, что эти книги украли в магазине у Стэгга. Тогда я не понял, узнал ли он их, не знал до того момента, когда он сказал мне об этом по телефону на прошлой неделе. Я закричал ему, что никуда не поеду, но понимал, что ехать придется. Мне следовало бы продать книги, но это было выше моих сил. Я запил и совершенно обезумел. Схватил Кука. Возможно, Джон обнаружил у меня и другие книги, у меня есть и куда более ценные. Но он упомянул только об этих. Я решил отвезти ему все три тома и сказать, чтобы он делал с ними все, что хочет. Если необходимо, я стану на колени… Но его не оказалось дома. Я потратил массу времени на поиски этого места. Я приехал туда уже после наступления темноты. Внутри горел свет, но, когда я позвонил, мне никто не открыл. Я не мог ждать его под дождем, да еще с книгами. Дверь была не заперта. Я вошел внутрь, снова окликнул его, обошел все комнаты. Джона нигде не было. Это меня вполне устраивало. Я оставил книги и удрал… Если бы я его убил, стал бы я оставлять книги?

Дэйв пожал плечами.

— Все зависит от самообладания в этот момент.

— Я не убивал его. Но, возможно, я был не единственным человеком, в которого он запустил когти. Кто-то побывал там как раз до меня.

— Следы ног на полу?

— Нет, гораздо лучше. Пока я ехал к бухточке по дороге между холмами, мимо меня промчалась машина, ехавшая навстречу, как раз на повороте. Поэтому фары моей машины осветили лицо водителя хорошо. Даже под дождем я узнал его. Другой постоянный покупатель «Оутса и Норвуда». Я с ним лично не знаком, но в магазине мы иногда перебрасывались парой слов. Совершенно лысый. Профессор в каком-то колледже. Специалист по Томасу Вулфу.

15

Ожидая зеленый сигнал на углу Санта-Моники и Вестерна, Дэйв буквально засыпал от усталости. Заснуть хотя бы на несколько минут. Тех двух с половиной часов, которые ему удалось урвать для отдыха, было недостаточно. Сердитые гудки у него за спиной показали, что он действительно отключился.

Вздрогнув от неожиданности, Дэйв резко рванул с места и проскочил на желтый свет, а машины, которые он задержал, не смогли повторить его маневр. Посмеиваясь, Дэйв думал о том, сколько проклятий они излили на его голову. Оставшиеся полмили он ехал, не позволяя себе расслабиться.

«Феррари» в гараже не было. Дуга нет. Возможно, отправился помогать матери в ее лавке? Дэйв прошелся, тяжело ступая, по залитым солнцем комнатам, разделся и влез под душ. Горячие струи воды убрали усталость. Он намылился, ополоснулся, потом встал под холодные струи.

Но это не сняло с него сонливость, он только замерз. Мокрый, дрожащий, он прошел на кухню, чтобы что-нибудь выпить, отогреться и приободриться, потому что ему нужно было снова ехать в Лос-Колладс, в этот очаровательный, но такой печальный старый дом. Получить объяснения от Двайта Инголлса, которые, как он был уверен, не прозвучат убедительно. Инголлс ему понравился, и Дэйву было от души жаль его. Ехать не хотелось.

Постукивая пальцами по холодной бутылке, он стоял и угрюмо взирал на красный телефонный аппарат у стены. Он мог бы позвонить Кэмпосу, свалив на него неприятную работу, но прекрасно понимал, что не сделает этого.

Налив виски в стакан, он добавил туда немного воды и выпил, вздрогнул и закрыл глаза. Так он постоял, прислонившись к буфету, пока не почувствовал, как благотворное тепло разлилось по всему телу.

Он представил себе Джона Оутса, который в одиночестве, сидя в маленькой кухне дома Эйприл Стэннард, перевязывает себе предплечье и вводит иглу в свои набухшие вены. Потом он распускает жгут, испытывая чувство невероятного облегчения. За чей счет?

Чудесный человек. В его ушах ясно звучал голос Эйприл Стэннард. Красавец!

Само совершенство. Вот как можно заблуждаться.

Дэйв кивнул головой, открыл глаза и угрюмо допил остатки виски.

Благослови, Боже, верующих.

Потому что он, Дэйв, не относился к их числу. То, что Эйприл наотрез отказалась верить страшной правде, сообщенной им, не имело значения. Именно благодаря ее слепоте, вернее сказать, благодаря ее ослеплению, Джон Оутс нашел приют в ее доме, спал в ее постели, ел ее пищу. И этого Дэйв не мог простить. Она должна была что-то замечать. И Питер должен был заметить. Именно этим и объясняется то, что он ушел из дома. И то, почему Джон Оутс отказался объяснить Эйприл причину его ухода. Это обидело ее, но не настолько, чтобы она утратила способность соображать.

Дэйв покачал головой, брезгливо поморщился и пошел в комнату одеваться.

Когда он открыл комод, тот показался ему пустым. Сведя брови, он вытащил последний ящик. Ящик Дуга. Пустота.

Дэйв пересек комнату и распахнул стенной шкаф. Его костюмы висели на плечиках, вещи Дуга исчезли. Папка с портретами Жан-Поля тоже исчезла. В ванной теперь он заметил, что на полочке нет бритвы Дуга. Общая комната показалась ему темной. Он включил свет, осмотрелся, сдвинул в сторону дверцу шкафчика для пластинок для стереопроигрывателя. Его собственные пластинки были на месте, но не было ни Эдит Пиаф, ни Жана Саблона.

Он стоял, раздумывая. В проходе, который заканчивался дверью во внутренний дворик, в стеллажах от пола до потолка зияли пустоты. Тут же стоял небольшой письменный стол белого цвета. Он был пуст, но зато под ним стояла корзина для бумаг. На ее дне лежали обрывки бумаги с характерными неровными строчками, написанные рукой Дуга. Много клочков. Наверное, он сделал не одну попытку объясниться, прежде Чем отказался от своего намерения. Дэйв не потянулся за ними. Он затолкнул корзину подальше за ножку стола. Нет, пусть Дуг сам скажет ему, что там было написано.

Дом Сойеров стоял в конце участка за магазином под двумя большими темными магнолиями. Он был деревянный, с низкой крышей, давно некрашенной. Крыльцо заменяла цементная плита с многочисленными выбоинами и трещинами. Под навесом был устроен склад. Тяжелые бумажные мешки с песком были сложены в углу. На широкой баллюстраде галереи стояли заржавевшие клетки для белок и насесты для птиц. Три аквариума собирали пыль. В углу сидел большой фаянсовый, черный с белыми пятнами дог, его розовый язык висел наружу. Когда-то он весьма эффектно выглядел на витрине магазина с приятным названием «Мои любимцы».

Дэйв нажал на кнопку звонка.

Работая в магазине, миссис Сойер любила облачаться в цветастые халаты. Часы показывали четверть седьмого, магазин только что закрыли, она еще не сняла с себя эту униформу. Коротенькая, пухлая, она воззрилась на него сквозь толстые стекла очков. Впрочем, одно стекло было настоящим, а второе изнутри аккуратно заклеено белым материалом. Несколько лет назад не слишком ручной ворон лишил ее глаза, но зато второй глаз видел за два. Она по-птичьи наклонила голову и зачирикала:

— Угу! Я говорила ему, что вы приедете. Он вас совсем не знает, верно?

Дэйв приподнял бровь.

— В каком смысле?

— Вы же никогда не сдаетесь. Я это поняла, когда вы искали Фокса Олсена. Прошлой осенью. Мне думается, Дугу следовало это понять еще тогда.

Черный, похожий на птичий глаз поблескивал. Она деловито спросила:

— Вы поругались?

— Мне об этом неизвестно.

— Глупости, прекрасно знаете. — Она рассмеялась. — В ярости Дуг расшвыривает вещи.

— Нет, он ничего не швырял… Я хочу его видеть.

— Конечно.

Она отступила назад, рукой показывая, чтобы он вошел.

— Вы можете с нами пообедать.

В доме пахло чем-то вкусным.

— Когда у него дурное настроение, я знаю, чем его пронять: эскалопы с жареным картофелем. Его любимое блюдо. Сразу повеселеет.

Обстановка в комнате с низким потолком была приобретена в 40-х годах. Занавеси на окнах были цветными, как и обои над белыми панелями.

Миссис Сойер сказала:

— Он у себя в комнате.

Дэйв бывал здесь много раз и знал расположение комнат. Оказавшись в задней половине дома, он постучал в дверь. Ответа не последовало. Тогда он повернул ручку и заглянул внутрь. Было темно. Но Дуг был там, он лежал, повернувшись лицом к стене, на узенькой железной кровати, покрытый покрывалом. В полумраке он выглядел очень миниатюрным, почти ребенком. Дэйв споткнулся об открытый чемодан посреди пола. Дуг издал полусонный звук, повернулся, поднял забинтованную руку к настольной лампе.

Лампа была старой и осветила комнату тусклым светом.

Дуг сказал:

— Чего ради ты пришел? Ты мне объяснил, как обстоят дела, так что все теперь ясно.

— И тебе ничего не хочется изменить?

Дэйв закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной, заложил руки в карманы и спросил:

— Или я уже не стою твоих усилий?

— Ты же сам так сказал! — Дуг сел на койке. — А я ничего не говорил!

— Зато ты постарался это показать. Ты не оставил ни одной вещи. Ничего такого, что могло бы послужить предлогом твоего возвращения… Так что давай поговорим.

— Ты имеешь в виду, что говорить будешь ты один, а я буду слушать?

Дуг встряхнул своими взъерошенными волосами с проседью, сощурился и извлек из кучи всякого хлама на столе пачку сигарет.

— Если послушаешь тебя, во всем виноват я один.

Дэйв закурил сигарету и бросил обгоревшую спичку в пепельницу из какого-то картона.

— Тебе не хватает самокритичности… Это характерно для людей, которые требуют безупречного поведения от других.

Он выпустил к потолку струйку дыма, положил сигарету на краешек своей коробки, нагнулся вниз в поисках своих тапочек, нашел их и надел.

— Как говорится, в чужих глазах замечаешь соринку, а в своих и бревна не видишь.

— Так ты хочешь его оттуда извлечь? — спросил Дэйв.

Дуг поднялся.

— Нет. — Он покачал головой. — Слишком больно. И потом, я никогда не поверю, что причиняю тебе боль в твоих собственных интересах. Люди, говорящие такие фразы, лгут. Возможно, они этого не понимают, но им нравится причинять боль другим. Они садисты.

Он вытащил из картонки сложенные вещи и попытался переложить их в чемодан, стоящий у ног Дэйва.

— Я никому не хочу делать больно, тебе — тем более.

— Ты возвращаешься в Европу? — спросил Дэйв.

Дуг прошел в угол комнаты: отнес туда картонку и вставил ее в другую, большего размера. К гардеробу было прикреплено овальное зеркало. В нем Дэйв увидел, как Дуг кивнул.

— В Англию. Я избежал бы многих переживаний, если бы поехал сразу туда. Прямиком из Франции. И не возвращался сюда… Какого черта я тут потерял.

В его голосе появились истерические ноты.

— Здесь был я.

Дэйв перешагнул через чемодан, откинул ногой в сторону пустую картонку, схватил Дуга за плечи и повернул к себе.

Дуг плакал.

— Был и все еще есть. И хочу исправить то, что ты считаешь неверным. Знаю, что ты ничего не желаешь менять. Тебе хочется быть очень добрым. Это одно из твоих самых приятных качеств. И поэтому я не хочу, чтобы ты уезжал в Англию.

Он слегка пожал плечами.

— Говори, Дуг. Твоя очередь. Должен же я знать, в чем ты меня обвиняешь. Обещаю, что я на тебя не обижусь.

— Да, о’кей.

Голос его дрожал, но кивок был уверенным. Дуг вернулся к столу, взял сигарету и направил дымок в сторону лампы.

— Ты лез на стенку, потому что я хранил несколько его фотографий, пластинки, книги. Ты же хранишь целый проклятущий дом, который ежеминутно напоминает тебе о Роде Флеминге. Он его перестроил. Он его по-своему обставил, выбирал мебель, ковры, цветовые гаммы, краны в ванной комнате, даже кухонную утварь и посуду. Он выбрал эту исполинскую кровать. С тобой жил вовсе не я в этом доме с ноября прошлого года. Не я спал с тобой, а Род. Нет, ты не хранишь портретов. Но Мадж мне сказала, что я похож на него.

Он не хотел курить и в сердцах выбросил сигарету.

— И ты смеешь нажимать на меня в отношении Жан-Поля. Господи!

— Только не начинай швыряться вещами, — предупредил Дэйв. — Лучше скажи, что мне делать? Сообщить в агентство Голдсвелла о продаже этого дома?

— Да. Найди для нас другое жилище. Не для тебя и тени Рода, а для тебя и меня. — Дуг закрыл глаза.

— Ох, боже великий!

Он опустился на край кровати, наклонился вперед и спрятал пальцы в лад, они.

— Прости меня! Я слишком многого требую. Это прекрасный дом. Забудь мои слова. Тебе не следовало заставлять меня распускать язык.

Дэйв сел рядом с ним, обнял его рукой за плечи.

— Не переживай, ты прав. Я должен был все это изменить, когда он умер. Мадж мне так и говорила. Завтра в газете появится объявление. Мебель заберет комиссионный магазин.

Дуг выпрямился и вытер рукавом заплаканные глаза.

— Благодарю. Не считай меня неблагодарным, но я не вернусь туда сегодня, Дэйв. И не стану спать с тобой в этой кровати. Никогда.

Дэйв улыбнулся и поцеловал соленые от слез губы.

— Мы поедем куда-нибудь в другое место.

Он подумал, что, скорее всего, к Мадж. У нее были свободные комнаты, и она будет рада их приютить. Но вообще-то ему было безразлично, куда ехать, лишь бы он имел возможность заснуть. В своей жизни он еще не испытывал такой усталости.

16

Не очень-то много денег было вложено в небольшое здание колледжа в Лос-Колладосе.

Архитектор, если таковой имелся, сосредоточил свое внимание на удобстве и утилитарности. Красный кирпич, прямые углы. Самые простые деревянные рамы и двери без всяких украшений. Как на детских рисунках. Но это было очень давно. Плющ успел разрастись, скрывая уродство постройки. Здания стояли одно против другого, разделенные зеленой лужайкой, расположенной на крутом склоне, затененной старыми дубами. На пересечении четырех выложенных кирпичом дорожек стояла бронзовая статуя.

Дэйв прочитал табличку, находящуюся у подножия статуи:

Т. Нокс Мак-Леод, доктор богословия.

Умер в 1913 году

Был ли у доктора богословия изначально хмурый вид или же скульптор усилил впечатление?

Мимо его ног по дорожкам фланировали длинноволосые усатые юнцы в кожаных пиджаках с бахромой и девицы в узких рабочих брюках из грубой ткани и высоких сапогах. Некоторые из них курили, причем их сигареты зачастую выглядели очень странно, как будто они не были набиты табаком. Транзисторы заполняли воздух звуками рока. Их перекрывали веселые голоса, причем преподобный Мак-Леод едва ли бы понял те слова, которые произносились в этой обители благочестия.

Восемь часов утра, еще рано для пива. Однако в зеленых мусорных урнах из толстой проволоки, мимо которых проходил Дэйв, он видел десятки жестянок из-под пива.

Он усмехнулся и покачал головой.

1913 год был очень-очень давно!

Все, что было живое в библиотеке, сосредоточилось в пухленькой девице в короткой юбке и черных колготках, которая делала балетные махи ногами за дубовой стойкой золотисто-желтого цвета. Она судила о высоте подъема своих ног по верхушке деревянного шкафчика с многочисленными ящичками, в которых наверняка хранились карточки с указателями книг. Девица была повернута в сторону от входной двери, а так как дверь открывалась бесшумно, то малышка не сразу поняла, что за ней наблюдают. Быстро повернувшись, она одернула юбку. Ее молочно-белая кожа порозовела, но она не растерялась и обтерла лоб тыльной стороной ладони.

— Если только у человека появляется проблема излишнего веса, — заговорила она, задыхаясь, — приходится срочно что-то делать. Я ничего не ем в полном смысле слова. Ограничиваю себя в мучном и сладком и все равно полнею. Ух! Посмотрите на меня. Могу поспорить, что вы едите все, что хотите. И все же вы стройный и худощавый. Ни одного лишнего фунта!

— Это же вопрос метаболизма, — сказал с улыбкой Дэйв. — Не изматывайте себя. От этого вы только преждевременно постареете.

— Наверное, вы старый, — возразила она, — но про вас этого не скажешь. Сколько вам лет?

— Сто сорок пять, — очень серьезно ответил Дэйв. — Не можете ли вы направить меня в офис прессы колледжа?

Она явно не поняла. Он объяснил:

— Несколько лет назад типография, именовавшая себя «Лос-Колладос колледж пресс», опубликовала книгу вашего профессора Инголлса о Томасе Вулфе.

— Понятно, что вы имеете в виду Нет никакого офиса в действительности. Сейчас колледж практически ничего не издает. Что вы хотите?

— Меня зовут Юджин Гонт. Я преподаю в Алтамонте, штат Южная Калифорния. Я подготовил критическую библиографию книг и статей, посвященных творчеству Томаса Вулфа. Мне хотелось бы осмотреть те обозрения, на которые ссылается доктор Инголлс в своей книге. Обычно издатели хранят подобные материалы.

— Да, конечно, они здесь. Я имею в виду не здесь, а в офисе библиотеки. — Она двинулась в путь. — Только там сейчас никого нет.

— Но ведь и здесь пока нет посетителей, верно? — заметил он.

— Скоро появятся. Утром у нас всегда бывает тихо.

Пожав своими пышными плечами, она вышла из-за стойки. Передвигалась она удивительно легко, буквально плыла, коротенькая юбка не скрывала неожиданно изящные колени, ее длинные волосы плыли за ней, как дымка. От нее пахло лилиями.

— Пройдемте вот сюда, — предложила она, отворяя дверь и проплывая в нее.

Дэйв не заставил ее повторять. Столы, пишущие машинки, ксерокс, множительная техника, а в углу настоящий печатный станок. Какие-то прессы с красными ручками которые, очевидно, предназначались для того, чтобы на задних страницах проставлять библиотечный штамп. Рядом примостилась «гильотина» для обрезания страниц. А над всем этим на полках громоздилось огромное количество старых книг, дожидавшихся своей очереди в лечебнице.

Из металлического шкафчика с четырьмя ящичками девушка вытащила папку, подала, улыбнулась, показав прекрасные зубки, и удалилась.

Дэйв надел очки, сел на скрипучий стул, положил к себе на колени папку и в течение получаса тщательно просматривал пожелтевшие вырезки из разных газет, журналов и, в основном, из всяких литературных ежегодников. На протяжении двадцати минут из этого получаса он сомневался в том, не подвела ли его на этот раз интуиция, потом убедился в правильности своей догадки.

Глубоко вздохнув, он положил папку на шкафчик и вышел снова в библиотеку. Девушка больше не скучала в одиночестве. Солнце заливало все помещение, за столами работали студенты, выдвигались и задвигались ящики каталогов, шуршала бумага. Девушка была занята. Дэйв сам отыскал на полке толстый том писем Томаса Вулфа и пристроился рядом на лестнице, медленно перечитывая самые последние печальные страницы. Потом он поставил книгу на место, поднялся на онемевшие ноги и отправился в бухгалтерию колледжа за дальнейшими сведениями.

Сквозь лохматые сосны, окаймлявшие дорогу, небо выглядело таким синим, что даже не верилось, что оно настоящее. Солнце еще не поднялось очень высоко, так что дом Двайта Инголлса, расположенный значительно ниже шоссе, был в тени среди густых деревьев и кустарника. Дэйв зябко постучал в дверь, но на этот раз она была заперта. Он повернулся к ней спиной и осмотрелся. Наверху по дороге прошел желтый школьный автобус, шум его мотора заглушили пронзительные детские голоса. Где-то под горой залаяла собака, закукарекал какой-то запоздавший петух.

Дэйв услышан, как дверь отпирают, и снова повернулся к дому.

В проеме двери стоял Инголлс, на ногах у него ничего не было надето, глаза сонно моргали. Руками он торопливо завязывал пояс на коричневом купальном халате. Он не сразу узнал Дэйва, а когда все же узнал, рука непроизвольно потянулась к двери, как будто он намеревался ее захлопнуть.

Дэйв негромко произнес:

— Нет, не делайте этого. Вас видели, когда вы выходили из дома Джона Оутса в тот вечер, когда он умер. А вы не говорили о том, что там были. Почему?

— Ну… — Голос Инголлса звучал хрипло. Он откашлялся. — Надо же учитывать ситуацию. Он позвонил мне в отношении денег. Я их повез. И если бы я об этом упомянул, неприятностей и осложнений было бы выше головы.

— Таким путем неприятностей вы не избежали, они все остались при вас. Вчера вы мне сказали, что десять дней назад умерла ваша жена. А накануне умер Джон Оутс. У меня сложилось впечатление, что вы были сильно привязаны к жене, все время, которое у вас оставалось свободным, вы лично ухаживали за ней. Но именно в тот вечер вы оставили ее одну. Вы находились в Арене Бланка, в сотне миль отсюда, под проливным дождем. Чем он вас шантажировал?

— Шантажировал?

Голос Инголлса сорвался, сам он был слишком бледен даже для человека, только что вставшего с постели. Кадык прыгал у него в горле, как попавший в западню зверек.

— Я не знаю, о чем вы говорите!

— Он вымогал деньги у бывших клиентов. Не брал в долг, а именно вымогал. Вы мне сказали следующее: вам пришлось взять сто долларов из жалованья авансом в январе месяце, чтобы отдать их ему. Уезжая отсюда, я думал о том, как это было великодушно с вашей стороны. Никакого великодушия в этом не было. Вы были напуганы. А потом перепугались еще сильнее. Я только что разговаривал с вашим бухгалтером. Одиннадцать дней назад вы взяли еще пятьсот долларов под предлогом, что это необходимо для лечения жены. Так?

Рука Инголлса машинально подняла крючок от двери и бессильно упала вдоль тела. Рывком раскрыв дверь, он даже не заметил при этом, что зацепил Дэйва. Мертвым голосом сказал:

— Входите.

Дэйв вошел. В красивой комнате было темно и промозгло, как это бывает в старых домах, окруженных слишком густыми и высокими деревьями. Пахло табаком и старыми книгами. Инголлс не выказывал намерения зажечь свет, а Дэйву хотелось видеть его лицо. Он наклонился и включил настольную лампу. Теперь лицо Инголлса выглядело каким-то пергаментным.

Он заговорил совершенно больным голосом:

— Мне надо выпить кофе.

Дэйв согласно кивнул и прошел вместе с ним в кухню, где возле раковины с краном, из которого монотонно капала вода, скопилась целая гора немытой посуды. Инголлс щелкнул выключателем, подошел к плите, установленной еще до войны, и взял в руки закопченный кофейник. Покачав в руке, убедился, что там есть кофе, зажег горелку и поставил его на огонь.

Только после этого он посмотрел на Дэйва.

— Судя по вашему виду, вы мне не верите.

— Человек, видевший вас, когда вы уезжали из Арены Бланка, сказал, что когда он добрался до дома на мысе, там никого не было. А он приехал туда сразу после вашего отъезда. Оутс договорился о встрече с ним. И у Оутса не было машины, на которой он мог бы куда-нибудь уехать. Он должен был быть дома. В особенности потому, что ему страшно нужны были деньги.

Улыбка Инголлса была хотя и скептическая, но какая-то неуверенная.

— И вы воображаете, что я убил его, а потом затащил в лодку?

— Вы были у него в ту ночь, когда все это случилось. Были у вас причины его убить?

— Благодаря вашей профессии у вас выработалась такая точка зрения, которая для меня является чуждой. Я никогда не мог постичь, что вы называете «основанием» для того, чтобы один человек убил другого. На протяжении последних десяти лет вся моя жизнь была посвящена тому, чтобы не допустить умереть человеку. Поверьте, я делал все, что было в моих силах, чтобы этого не случилось. Но этого оказалось недостаточно.

— Возможно, мой свидетель лжет, — сказал Дэйв, — возможно, он сам убил Джона. Когда вы уехали оттуда, Джон был в доме?

Инголлс покачал головой.

— Нет, — сказал он, — дома его не было. Внутри горел свет, дверь была распахнута, но когда я позвонил, никто не появился. Тогда я вошел внутрь и позвал. Ответа снова не последовало. В отчаянии я сел и закурил сигарету.

— Три. Получается, что вы провели там не менее получаса.

— Мне кажется больше. Было очень холодно.

Он достал пачку сигарет и закурил. Выпустив струйку дыма, он спросил:

— Когда нашли тело, были ли в его карманах пятьсот долларов?

— На нем были только плавки. Махровый халат, который он всегда надевал, когда шел на берег, лежал на песке. Мокрый насквозь, разумеется. В карманах ничего не было.

— Нашла ли полиция пятьсот долларов, когда обыскала дом?

— Обыска в доме не было. Полиция не считала это убийством. Они и сейчас этого не думают. Убийство — неудобная штука, оно заставляет их работать. Люди довольно часто тонут. Полиция придерживается такой версии. То, что Оутса убили, моя идея… Им следовало сделать обыск?

Инголлс покачал головой.

— Смысла не было. Я не оставил денег. Мне некому было их вручить. Они все еще находятся у меня. Если хотите, я их вам покажу…

— Разумеется, они все еще находятся у вас, если вы его убили.

— Я никогда бы не лишил человека жизни за пятьсот долларов. Или за пять тысяч. Или за пятьсот тысяч.

— Но вы могли думать о своей карьере, — возразил Дэйв. — Полагаю, именно об этом вы и думали. Сегодня утром в библиотеке колледжа я проверил рецензии на ваши книги. По большей части они были хвалебными. Но в одной из них сказано кое-что странное. Рецензент был близким другом репортера, который отправился вместе с Вулфом в то путешествие. Он никогда не слыхал о событиях, описанных в вашей книге. Он сомневался, что они происходили. Это было единственное возражение во всей пачке, но оно имелось. После этого я проверил письма Вулфа. Верно, что он писал людям, что в его записной книжке содержится от тридцати до пятидесяти тысяч слов в отношении поездки, хотя издатель писем указывает, что Вулф всегда преувеличивал. Прав ли он? Или прав тот рецензент, о котором я говорил?

Инголлс снова посмотрел в окно. Он закрыл глаза и кивнул.

— Да, я отвечу.

Голос у него звучал опустошенно.

— Записные книжки были подделкой. Джон это знал. Он практически все знал о современных авторах. Кажется, эти записные книжки были найдены в вещах одного человека, умершего в Спокане. Он был страстным поклонником Вулфа. Своей семье он сообщил, будто Вулф подарил их ему после того, как машинистка их перепечатала. Но вместе с ними лежали три смятых листка какого-то недописанного письма, которое Вулф по какой-то причине забраковал. Они были написаны на самом деле его рукой. Почерк в книжках был не слишком удачной подделкой.

В Спокане они попали в руки какого-то дельца, который не знал, что это подделка. Он показал их Джону, и тот открыл ему глаза, но пообещал продать. Я был первым в его списке, но, поскольку я работал с сотнями рукописных трудов Вулфа в Гарварде, я сразу же понял, что он никогда не писал этих записок. И тем не менее это Пыла удача, ниспосланная Богом.

Дэйв нахмурился.

— В смысле дальнейшей карьеры?

— Нет. Я чувствовал себя здесь отлично, с работой был полный порядок. Но рядом со мной была Джулия. Это было самое начало ее болезни. Ее нужно было показать специалистам, а это было страшно дорого. Я уже заложил дом, занял у родственников. К сожалению, ни у одного из нас богатых родственников не имелось. Поэтому… — Он глубоко вздохнул и, повернувшись, продолжал: — Я подтвердил подлинность этих записок. Джон заломил баснословную цену, когда я предложил колледжу купить их. Я заверил департамент, что они того стоят. Они потратили на них фонды целого года.

— И Оутс поделился с вами?

Инголлс кивнул:

— Пятьдесят процентов.

Сильно запахло кофе. Он повернулся к плите, потом снял кофейник с огня и налил темную жидкость в чашки.

— По телефону в первый раз, кажется, это было третьего января, он не стал разговаривать со мной очень напористо. Но в последний раз он пригрозил сообщить о подробностях сделки, подписаться под этим, заверить подпись у нотариуса и отправить письма президенту университета, если только я не привезу ему деньги. Я послал его ко всем чертям и повесил трубку. Но потом нервы у меня сдали. Я раздобыл деньги и поехал к нему.

Он печально улыбнулся, протягивая Дэйву чашку.

— Это был не самый радостный день в моей жизни, но я не превратил его в самый страшный, мистер Брендстеттер. Я никого не убивал.

Дэйв поставил чашку на стол.

— Где телефон? — спросил он.

Он находился в полутемном холле, куда выходили двери спальни. Комната, насколько он мог видеть, была совершенно пустой. Со стен были сняты даже картины, только одни темные квадраты показывали, где они когда-то висели.

Лицо Инголлса имело такое же опустошенное выражение.

Когда Дэйв соединился с Кэмпосом, то сказал:

— Джон Оутс шантажировал бывших клиентов, чтобы покупать наркотики. Двое из них побывали там в тот вечер. Одному практически нечего было терять. Но если бы Оутс разоблачил второго, это его бы уничтожило. Я сейчас нахожусь с ним в Лос-Колладосе. Я не знаю, как вы хотите поступить в отношении него, но я останусь с ним до тех пор, пока вы не приедете или кого-нибудь не пришлете.

— Извинитесь перед этим человеком, — сказал Кэмпос. — Сегодня днем около двух часов сюда явился Питер Оутс. Я пытался с вами связаться, но вас не было ни в конторе, ни дома… Прошу прощения, я уже потерял счет времени.

— Ну и что он сказал?

— Сказал, что убил своего отца.

17

Кэмпос осторожно оперся локтями о полку из белой пластмассы и заговорил сквозь отверстие в стеклянной перегородке с молоденькой мексиканкой. Ее одежда была явной пародией на униформу из розового орлона. За ней помещалось блестящее кухонное оборудование и яркие надписи с названиями напитков. Кэмпос протянул чеки сквозь отверстие в стекле. Девушка сунула ему бумажную тарелку с какой-то едой. Кэмпос повернулся и двинулся к одному из длинных столов возле двери, где длинноволосые парни из высшей школы и одетые в коричневую форму мотоциклисты из патрульного отряда уже что-то ели.

Кэмпос увидел Дэйва и остановился. Лицо у него было какого-то землистого цвета, под глазами — черные круги. Взгляд недружелюбен.

— Я зол на тебя, — сказал он. — Мать парня сказала мне, что ты его разыскивал. Ты все время думал, что это дело его рук. Получить деньги по страховке до того, как папаша перепишет страховку в пользу мисс Стэннард.

— Это же дело полиции, Брендстеттер. Ну и фамилия, язык сломаешь! Ты был обязан мне сказать.

— Подозрение — не доказательство, — ответил Дэйв.

— Я мог бы помочь тебе отыскать его.

— Ты смог бы его найти?

— У меня множество людей, которые занимаются этим делом.

— Это верно. Прошу извинить меня. Где же он был?

— Не говорит. Да и какая разница? Он убил своего отца ради страховки. Только это теперь имеет значение.

С подносами, нагруженными едой и питьем, посетители отходили от окошек буфетов.

— Давай займем отдельный столик, — сказал Дэйв. — Я сейчас возьму поднос и сяду к тебе.

Стоя в очереди перед окошечком с кофе и булочками, Дэйв видел, как Кэмпос ловко орудует ножом и вилкой. Его тарелка была пуста к тому времени, как Дэйв отошел от заветного окна. Поэтому Дэйв ограничился двумя большими чашками кофе со сливками, сырными палочками и яблочным пирожным.

Черноволосый офицер в коричневом шлеме наклонился над Кэмпосом и рассказывал ему что-то забавное. Справа от него девица с длинными патлами светлых волос и в розовых очках читала явно порнографическую книжку, судя по ее обложке. Дэйв уселся напротив. Патрульный офицер хлопнул Кэмпоса по плечу и ушел.

Кэмпос не без удовольствия посмотрел на содержимое подноса Дэйва.

— Спасибо.

Дэйв кивнул и откусил сразу половину пирожного.

— Для чего ему потребовались деньги?

Кэмпос пожал плечами.

— Не знаю.

— Просто, чтобы они остались в семье?

— Сегодня Питера допрашивают в прокуратуре. Возможно, он все объяснит окружному прокурору. Я от него услышал не более двух десятков слов.

Он подул на кофе.

— Его отец сказал, что он перепишет завещание в пользу мисс Стэннард. Парень стукнул папашу по голове, раздел до плавок, отнес на берег, отбуксировал за скалы и там оставил.

— Трогательно, — покачал головой Дэйв. — Могу ли я с ним поговорить?

Кэмпос помешал ложечкой свой кофе.

— Так не положено, но… — Он пожал плечами. — Учитывая, что ты помог нам выяснить обстановку в больнице, приходится вспомнить, что долг платежом красен, как говорится в пословице. Конечно, его адвокат может придерживаться иного мнения…

— Назначен судом?

— Нет.

Кэмпос выудил из кармана пластмассовый цилиндрик, отвинтил крышку, вытряхнул на ладонь зеленую пилюлю, бросил ее в рот и запил кофе.

— Не могу себе представить, как работали в полиции до того, как были изобретены эти химические заменители сна.

Он убрал таблетки и хмуро добавил:

— Моя жена спрашивает, когда же наконец придумают химические заменители секса…

На свет появилась пачка сигарет. Он протянул ее сначала Дэйву.

— Закуривай. Адвоката ему наняла мать. Кто бы еще это сделал?

— Мне показалось, что ее совершенно не волнует его судьба.

Кэмпос щелкнул зажигалкой. Пламя почти не было заметно при солнечном свете. Дэйв наклонился, приблизив сигарету. Вкус сигареты был какой-то незнакомый.

— Новый сорт?

— Собственного изготовления. Все очень просто, — объяснил Кэмпос. — Машинка для набивки стоит доллар, еще один доллар уходит на бумагу, фильтры и табак. Этим делом занялся мой старший сын, я попробовал его продукцию, и мне понравилось.

— Но на это требуется время. Разве оно у тебя есть?

Кэмпос покачал головой.

— Он делает их для меня. Я плачу ему сорок центов за пачку, это сто процентов прибыли. Сын ничего не делает, валяется целыми днями на диване. Слишком умен, чтобы стать полицейским, слишком глуп, чтобы стать кем-то другим.

Он обтер усы бумажной салфеткой, собрал свою грязную посуду и отнес ее на специальный стол возле стены.

Повернувшись, замер, глядя куда-то мимо Дэйва.

Дэйв тоже оглянулся и взглянул на старое здание, окруженное толстенными эвкалиптами. В нем размещался полицейский департамент Эль Молино и городская тюрьма.

Вверх по ступенькам поднимался маленький черноволосый юноша, рядом тяжело шагали два полисмена с револьверами сорок пятого калибра. Наручники, надетые на руки парня, блестели на солнце.

— Это Оутс, — сказал Кэмпос. — А адвоката я что-то не вижу. Похоже, что тебе нужно ловить момент, если с парнем все в порядке.

Он двинулся к выходу Дэйв собрал со стола остатки еды и пошел за ним следом.

Кэмпос присоединился к офицерам и Оутсу-младшему уже возле двери в конце обширного холла. Дверь была обита листовым железом со множеством заклепок и болтов. На уровне человеческих глаз имелось маленькое окошечко, забранное решеткой. Надпись над ним предупреждала, что ношение огнестрельного оружия далее этой границы запрещено.

Один из офицеров постучал в окошко. Второй снял наручники с Питера Оутса. Пиджак парня был таким же, как тот, который был надет на Эйприл в тот вечер на берегу. Под пиджаком виднелся коричневый свитер, какие носят матросы, мешковатые брюки и простые ботинки.

Когда Кэмпос заговорил с ним, он обернулся и взглянул на Дэйва, который остановился в паре метров от него. Он был гораздо красивее, чем на фотографиях в холле любительского театра в здании бывшей мельницы. Даже слайды в мусорной корзине Виттингтона не передавали богатства его красок. Но все снимки запечатлели его бросающуюся в глаза мягкость и доброту.

Кэмпосу он кивнул, на Дэйва посмотрел таким взглядом, как, видимо, глядел Христос на Иуду после того, как тот его поцеловал.

В комнате со стенами, украшенными скучной рыжеватой краской, где они допрашивали санитара из больницы, он сел на один из металлических стульев, закурил предложенную Кэмпосом сигарету и настороженно уставился на Дэйва, занявшего место напротив него за столом. Взгляд у него был какой-то по-детски обиженный и суровый. Текст его признания лежал перед Дэйвом. Это была копия, отпечатанная на машинке, три толстых лаконичных пункта. Подписано шариковой ручкой, рука при этом не дрожала: Питер Чарлз Оутс.

— Чарлз? — спросил Дэйв.

— В честь партнера моего отца — Чарлза Норвуда.

Дэйв глубоко вздохнул.

— Вы понимаете, что при данных обстоятельствах моя компания откажет в выплате вам денег по завещанию отца? Ситуация не из простых. Чтобы избежать лишней проволочки и ненужных расходов, мы потребуем, чтобы вы отказались от своих прав на эти деньги, подписав соответствующий документ.

— Хорошо.

Парень кивнул головой. Кэмпос покосился на Дэйва.

— Вы хотите сказать, что компания вообще не раскошелится?

— В первоначальном варианте страховой полис был выписан на миссис Оутс. Питер же мог получить эти деньги лишь в том случае, если бы с ней что-то случилось. Потом Джон Оутс месяцев девять-десять назад, находясь в больнице, переписал полис уже в пользу только Питера.

— Кто же теперь получит?

— Если только мисс Стэннард не сможет доказать, что Джон Оутс собирался переписать страховку на ее имя, тогда — ближайший родственник, Ева Оутс, по всей вероятности.

— Это не имеет значения, — произнес равнодушно Питер.

Дэйв внимательно посмотрел на него.

— Как же так? Совсем недавно это имело такое значение для вас, что вы решились убить собственного отца. Получается какая-то неувязка. Вы обставили убийство таким образом, что оно выглядело несчастным случаем. Комиссия решила, что так оно и есть. Капитан Кэмпос согласился с вердиктом. Вам ничего не угрожало. Вы могли спокойно потребовать и получить то, ради чего вы его убили: двадцать тысяч долларов. Но вы этого не сделали. А теперь вы сидите здесь и заявляете, что это не имеет значения.

— Будь вы на моем месте, вы бы сказали иначе?

Дэйв пожал плечами.

— Вас же никто не гнал сюда силком, вы явились по собственной воле.

— Вы старались меня найти.

Парень наклонился вперед, потянувшись к пепельнице, стоявшей перед капитаном. Это было небольшое блюдечко из стекла. Питер машинально стряхнул в нее пепел, не отдавая себе отчета в своих действиях, потому что неотрывно смотрел на Дэйва.

— Моя мать сказала мне. Вы знали, что я его убил.

— Вовсе не из-за этого вы не возвращались домой. Обо мне вы впервые услышали лишь вчера. Или я ошибаюсь? Вы виделись с кем-то до этого? С каким-то человеком, с которым я разговаривал? Так ведь, Питер?

На какое-то мгновение его глаза широко раскрылись.

— Нет!

Он быстро затряс головой. Выражало ли это также и испуг? Дэйву показалось, что да.

— Где вы были? С кем?

— Ни с кем. Я был совершенно один.

— Только вы и ваша гитара, — усмехнулся Дэйв. — С вашей стороны было большой ошибкой забрать из дома гитару. Ее отсутствие показало Эйприл, что вы побывали у отца в тот самый вечер.

Парень нахмурился.

— Но я же…

И тут же прикусил язык, взглянув на Кэмпоса.

— Пожалуйста, можно взять еще одну сигарету?

Кэмпос протянул ему свою пачку и даже дал прикурить.

— Спасибо.

Дэйв продолжал:

— Вы ужинали с отцом. Еда была скудной. У Эйприл постоянно было туго с деньгами, тут уж не до изысканных блюд. Яичница, не так ли?

— Да. Нет, не помню.

— Это было консервированное блюдо из мелко нарубленного мяса с овощами… У меня получилось очень торжественно. На самом же деле овощные консервы с мясом. Обе ваши тарелки остались невымытыми.

Парень поднялся и обратился к Кэмпосу:

— Мой адвокат сказал мне, что я вовсе не обязан отвечать на вопросы, когда его нет.

— Твой адвокат был прав.

Кэмпос отодвинул свой стул, его ножки царапнули пол, поднялся, нажал на кнопку звонка, потом передумал, распахнул дверь и громко гаркнул:

— Нейс? Липски?

Два белокурых верзилы появились вместе с резким запахом кожи и дешевого туалетного мыла. Они увели Питера Оутса.

Дэйв передал Кэмпосу бумагу.

— Это никуда не годится.

Тот сощурился:

— Что ты имеешь в виду?

Дэйв поднялся и устало произнес:

— Его же там не было. Где он находился? Почему признался? Вот что нужно выяснить в первую очередь.

— Только не мне! — огрызнулся Кэмпос. — С моей точки зрения, дело закончено. Окружной прокурор удовлетворен. Он будет еще больше доволен, когда я сообщу ему про гитару. А у меня на руках еще с десяток других дел, так что некогда мне заниматься такими пустяками.

18

Единственный прожектор для подсветки бросал белый сноп света прямо вниз сквозь черноту комнаты. Пол был окрашен в черный цвет, поэтому свет не рассеивался.

Толстый Виттингтон был облачен в русскую деревенскую рубашку из белого полотна с вышитым воротом, манжетами и каймой. Свет отражался от этого полотна, вырывая из темноты неясные очертания предметов.

Виттингтон вышел из освещенного круга. Какие-то темные фигуры стали пробегать через него: девушки, юноши… Длинные волосы, джинсы, трико, в руках блокноты с ролями… Видимые отчетливо, совершенно невидимые.

Дэйв спустился по ступенькам, устланным дорожкой, которая заглушала его шаги. Прикрыв глаза рукой, он отыскал Виттингтона в дальнем углу. Прищурившись, пустился в обход темной границы открытого пространства.

Виттингтон объяснял:

— Ты слышишь горестный свист, Наташа. Нет, не двигайся, замри. Потом, поскольку он не повторяется, подними голову. Сама стой совершенно неподвижно. Не надо глазеть на потолок, и не верти головой. Подними ее. Медленно. Дюйм, два дюйма, теперь ты смотришь поверх голов зрителей. Нет, нет, никаких эмоций! Полнейшее равнодушие. Вот так. Хорошо. Теперь…

Его голос звучал уже в другом направлении:

— Свист прекращается. Иван и Марья начинают смеяться. Легко, обрадовавшись друг другу. Иван, ты входишь, держа Марию за обе руки, ведешь ее. Оба продолжаете смеяться. Нет, Иван, повернись спиной, разве ты не помнишь? Так, чтобы Мария увидела Наташу до того, как ты ее заметишь. Она смотрит на нее. Выйдите и повторите все сначала.

Виттингтон взглянул на Дэйва.

— Не сейчас, я репетирую.

— Я могу понять, что вы делаете, но не понимаю, что делает Питер Оутс.

— Я же сказал вам в прошлый раз, что не знаю, где он находится.

— Это больше не проблема.

— И никогда не была моей проблемой.

Виттингтон сложил руки на жирной груди и повернулся, наблюдая за тем, как артисты передвигались в полутьме, являя собой живое воплощение игры светотени. Наташа принялась плакать.

Дэйв сказал:

— Он явился в полицию и заявил, что убил своего отца.

— Что???

Виттингтон с неожиданным проворством повернул свою огромную тушу. Его рот выглядел темной ямой на расплывчатом светлом блине физиономии.

— Что вы сказали?

— Вы же слышали.

Виттингтон хлопнул в ладоши. В этот момент Мария не то танцевала что-то непонятное, не то изображала ревность, подкрадываясь к Наташе, даже начала петь, но тут же перестала, истерично вскрикнув. Опять раздался негромкий свист. Он совпал с сигналом Виттингтона, наверное, поэтому прозвучал отнюдь не зловеще.

— Перерыв. Пьем кофе.

Он повел Дэйва за черную перегородку, через длинную комнату с кабинками для переодевания. В конце ее на столе подмигивала красным светом и издавала утробное урчание огромная кофеварка, которую в прошлый раз Дэйв видел в другом месте.

Виттингтон вывел Дэйва из здания. Замедлив шаги, он обернулся.

— Хотите кофе?

Предложение было чисто риторическим.

Виттингтон нахмурился.

— Убил своего отца? Вы же говорили, что его отец утонул.

Дэйв рассказал ему то, что было написано в признании Питера.

— Его отец не был крупным и рослым человеком. Парень мог это сделать. Если только знал, как переносить человека на спине.

— Он это знал…

Голос Виттингтона звучал глухо.

В нескольких футах от них стоял «бентли» десятилетней давности с откидным верхом, который нуждался в помывке, да и верх не мешало бы сменить, потому что это была старая тряпка. Виттингтон утратил свою легкую походку, он с трудом волочил ноги по земле, усыпанной копром красно-желтых листьев, пока не добрался до забора и не оперся на него.

— Я сам его этому учил. Для военной игры, по ходу которой ему необходимо было тащить на спине чернокожего парня в два раза тяжелее себя.

Дэйв подошел к нему.

— Во время дождя, который начался тогда с вечера, практически никакого ветра не было. Море было спокойным. Если он хорошо плавает…

— Как тюлень. Но убить?

Виттингтон нахмурился и покачал своей крупной головой.

— Убить он не смог бы! Своего отца? Очаровательный человек. Однажды я с ним познакомился. Ужасно обезображен, но через минуту вы этого не замечаете. Позднее вспоминаете его красавцем. Конечно, должен же был Питер унаследовать от кого-то свою красоту… Чего ради он стал бы убивать своего отца?

— Ответ сам собой напрашивается на язык. Ради возможности получить двадцать тысяч по страховому полису. В тот вечер была последняя возможность заполучить их. Никаких других денег у его отца не было, остается поражаться, что он, живя в такой нужде, все еще продолжал делать взносы в страховую компанию. И вдруг выясняется, что он намеревается лишить Питера этих денег, не знаю ради кого. Возможно, Эйприл Стэннард.

— Симпатичная девушка, — сказал Виттингтон. — Как я понял, они с Джоном Оутсом были безумно влюблены друг в друга.

— К тому же она продала почти все, что у нее было, чтобы заплатить по его счетам в больнице, ухаживала за ним, приютила его у себя, кормила и поила его. Все эти факты были Питеру известны, да и к самому ему она прекрасно относилась.

— Она ему нравилась, — с уверенностью подтвердил Виттингтон. — Кроме того, у Питера было сильно развито чувство справедливости и благодарности. Не могу поверить, чтобы ему потребовались эти деньги. Да нет, это чепуха! Деньги в его глазах не имели большого значения.

Вы знаете, что я ему часто повторял? Что в другое время, в иной период истории, он был бы святым. Просто сейчас они вышли из моды. Для святых больше нет работы!

— А вот я в этом совсем не уверен, — возразил Дэйв. — Я с ним разговаривал сегодня утром, он мне тоже сказал, что деньги не суть важны, и мне показалось, что это было сказано искренне. Сомневаюсь, чтобы они вообще когда-либо играли большую роль в его жизни.

Он в упор посмотрел на Виттингтона.

— Насколько сильно он любил вас?

Физиономия того порозовела, голос стал холодным:

— В каком смысле вы употребляете данное слово?

— В самом прямом. С июня прошлого года вы все время были вместе. Возле вашей кровати висел его портрет. А сколько цветных слайдов с его изображением имелось у вас! Еще совсем неопытному ученику, вы не побоялись дать ему главную роль в какой-то драме, давно вышедшей из моды, которую сейчас никто бы не решился поставить. И вам этот спектакль понадобился только для того, чтобы продемонстрировать этого красивого мальчика в трико. Он большую часть времени проводил здесь, редко показывался дома. Его семья, его друзья вообразили, что он потерял голову из-за театра. Что его в действительности привлекало, театр или вы?

Виттингтон выпрямился и надулся:

— Послушайте, я же говорил вам…

— Меня больше интересует то, чего вы мне не сказали. Город прекратил ассигновать ваш театр, так что вы оплачиваете счета из своего кармана. А карман-то почти совершенно пуст.

— И как же, — Виттингтон пытался придать своему голосу крепость стали, — по-вашему мнению, это касается Питера?

— Двадцать тысяч для вашего театра были бы значительным подспорьем и продлили бы его существование на какое-то время.

Виттингтон вытаращил глаза.

— Вы сошли с ума!

— Вряд ли. Питер обожал своего отца, все говорят об пом. Они были неразлучны. И, однако, он расстался с ним. Резко и совершенно неожиданно. Никто не знает почему, но мне кажется, я могу догадаться. Джон Оутс стал наркоманом. Это его изменило, он стал шантажировать твоих бывших друзей. Один раз даже попытался украсть наркотики из аптеки… Питер узнал об этом. Это явилось для него тяжелым ударом. Прежняя любовь не могла сразу исчезнуть, она переродилась во что-то другое. Что, если любовь превратилась в презрение? Что, если ему стало казаться, что его отец утерял всякое значение? А вот вы важны для него. Вы его любили. Блестящий человек, знаменитая личность. Вы его пестовали, льстили ему. И вы занимаетесь чем-то замечательным, во что он верит или воображает, что верит. И вот из-за недостатка денег это дело в скором времени зачахнет. Его отец больше ему не нужен, ни самому себе, ни всякому другому. Так почему бы не воспользоваться этими деньгами?

— Вы совершенно невозможны.

— Ситуация здесь, — Дэйв махнул рукой, указывая на узкое окно спальни, которое было видно сквозь верхушки деревьев, — не требовала большого труда для расшифровки. Парень в вашей постели не был Питером Оутсом, но мог им быть. Во всяком случае, это не ваш племянник. Он знал, что мне это известно. И понял также, почему я это знал.

Брови Виттингтона полезли вверх.

— В самом деле? Прозорливый мальчик, настоящее чудо. Хорошо. Да, я хотел уложить Питера в свою постель. А вам бы этого не захотелось? Но все мои намеки и ухаживания не возымели действия. Тогда я поставил для него «Лоренцо». Он был в восторге, но снова ничего не понял. Тут я утратил терпение и высказался начистоту. Ему страшно не хотелось меня обижать. Я всегда был так добр к нему, я ему очень нравлюсь, однако… И после этого мы не разговаривали. Пьеса закончилась, вернее сказать, закончился ее показ, и Питер не вернулся. Он ушел навсегда. Если вы мне не верите, — он кивнул в сторону дверей мельницы, — спросите у любого. Целую неделю ни о чем другом они не судачили.

— В прошлый раз вы охарактеризовали его как честного, прямого и искреннего парня. А так ли это?

Виттингтон тяжелыми шагами двинулся в сторону от решетки.

— Под конец, не находя себе места от страданий, я задал ему такой вопрос. Это было ошибкой с моей стороны. Мне же было известно, что он понятие чести превратил в свой фетиш, солгать мне он не смог. И он мне сказал. Нет, он не был неискушенным юношей. Как вы понимаете, — Виттингтон сбросил соринки со своих рукавов, — после этого мне легче было смириться с его отказом.

Арена Бланка все еще выглядела унылой и мрачной. Все говорило об одиночестве. Нарядные лодки у мола стояли в ожидании, как школяры с поднятыми руками в ожидании куда-то исчезнувшего учителя, который позволил бы им бежать на все четыре стороны. Одни чайки, скользящие над волнами, казались живыми. Видавшая виды дверь, которая должна была скользить вверх по стенке гаража у розового дома, все еще не удосужилась закрыть зияющую в ней дыру. А вот машина-развалюха исчезла.

На верхней площадке шаткой лестницы Дэйв нажал на звонок и подождал. Никто не открывал. Он сошел с половика и поднял его. Толстый слой песка, больше ничего. Тогда он обследовал внешние края дверной коробки в поисках гвоздика. Такового не нашлось. Приподнявшись, он провел рукой по верху рамы. Ключ находился там долгое время, потому что успел заржаветь. Но в замочную скважину он сразу же вошел и легко повернулся в замке.

Дэйв толкнул дверь и вошел внутрь. На этот раз занавески на окнах были раздвинуты, давая возможность любоваться пустынным заливом и морем.

Она продолжала приводить дом в порядок. Теперь комната выглядела наверняка так, как это было при жизни ее матери: полированное дерево блестело, чехлы были выстираны и отутюжены, на столике была даже ваза с цветами. Каждая вещь находилась на своем месте, тут не было ничего лишнего, но в это же время вроде бы ничего не исчезло. Хотя нет, исчезли «Путешествия Кука». Тишина этого помещения была своеобразным старинным надгробием у подножия стены из книг.

Дэйв раскрыл дверцу у этой стены. Она сразу же обо что-то ударилась. Оказалось, что за ней имелась дверь в другое помещение. Там была кладовка. Дэйву захотелось туда взглянуть. Первое, что он увидел, это пиджак из простой ткани, висевший среди других вещей. Рукава на нем все еще были вывернуты, как в тот вечер, когда Эйприл надела его на себя. Этот пиджак был точной копией того, в котором он увидел Питера Оутса в полиции. Наклонившись, он увидел на полу пару ботинок, опять же как на ногах у Питера. В голове у него отчетливо прозвучал голос Евы Оутс: «Они думали одинаково, двигались одинаково, говорили одинаково, даже выглядели одинаково».

Он закрыл дверь кладовки.

Спальня была небольшой. В ней находились двуспальная кровать, комод, письменный стол и стул, все из клена, отполированного до блеска. На кровати лежало свежее белое пикейное покрывало. На комоде рядом с набором щеток для волос, гребенкой и зеркальцем в серебряной оправе стояла фотография. Улыбающиеся мужчина и женщина на борту судна, между ними маленькая светловолосая девочка, прижимавшая крепко к себе книжку и сморщившая носик на ярком свету.

На письменном столике не было ничего, кроме футляра от портативной пишущей машинки с потертыми углами. Зато ящики были беспорядочно забиты всем тем, что должно было бы находиться сверху: счета, пустые конверты, почтовые марки, открытки, карандаши, шариковые ручки, скрепки, кнопки, выцветшие любительские снимки.

И записки на клочках бумаги.

Он надел очки, уселся и рассортировал записки. Названия книг. Какие-то даты, относящиеся к XIX веку. Какая-то длинная задача в фунтах, шиллингах и пенсах, итог пересчитан в долларах, большое количество долларов. Номер телефона компании, занимающейся починкой крыш. Он поднял голову. На потолке расплылись темные пятна, крыша текла. Он улыбнулся.

И тут он перестал улыбаться.

Его пальцы выудили подписной бланк на плотной желтой бумаге, не слишком аккуратно вырванный по перфорированной линии из какого-то журнала. Он не был заполнен, на обратной стороне его с печатным адресом редакции было написано слово «Питер», а ниже — номер телефона. Этот номер Дэйв запомнил, потому что его трудно было раздобыть. Номер телефона ранчо Вейда Кочрана.

После этого он просмотрел снимки, на всех был изображен Питер. Но лишь два из них были недавними, причем один расплывчатый. Дэйв сунул четкий в карман вместе с подписанным бланком, снял очки, засунул все обратно в ящик и задвинул его. Поставив на место стул, он вышел из дома, запер дверь на ключ и положил его обратно на место.

19

Многоцветный легковой автомобиль скучал на солнце на продолговатой площадке возле торгового центра. Дэйв ехал быстро, но его заметил. Шоссе было совершенно пустым. Завизжав покрышками, он резко снизил скорость, но все же проскочил мимо; объехав кругом какую-то машину, он дал задний ход. Припарковавшись неподалеку и не обращая внимания на белые линии, он быстро побежал по светлой полосе асфальта, которая ограничивала торговые ряды, хмуро вглядываясь сквозь сверкающие на солнце стеклянные витрины в находящихся внутри посетителей.

Эйприл стояла у кассы. Джинсы, матросский пуловер, светлые волосы спрятаны под спортивную вязаную шапочку. Мальчишеский вид. Кассирша вынимала ее продукты из корзинки. Не слишком много, ничего дорогого. Все равно она внимательно следила за мелькающими цифрами на кассовом аппарате в ожидании итоговой цифры.

Дэйв открыл бумажный пакет и начал бросать в него покупки. Эйприл увидела его и не улыбнулась. Кассирша что-то сказала ей, та достала из кошелька деньги и положила их на протянутую ладонь женщины, которую нельзя было назвать черной, скорее она была кофейного цвета. Когда негритянка повернулась к Эйприл со сдачей, Дэйв уже укладывал в сумку последний пакет, и удивленно произнесла:

— Благодарю вас!

Смех у нее был приторно сладким. Она повернулась, чтобы опустошить следующую продуктовую коляску.

— Вы оказались правы, — сказала Эйприл, — по всей вероятности, вы чувствуете себя героем. Безмерное торжество.

— Весьма умеренное. Тут что-то не так… какая-то ошибка.

Она потянулась за сумкой, но он взял ее.

— Хотите мне помочь выяснить, что произошло на самом деле?

— Отдайте мне мои покупки, пожалуйста. Я не хочу вам помогать и не хочу, чтобы вы мне помогали.

Но он продолжал нести сумку.

— Это могло бы помочь Питеру.

Ее глаза с сомнением остановились на его лице, но она ждала продолжения.

— Позвоните в телефонную компанию и выясните, за какие междугородные телефоны вам надо еще заплатить после очередного счета, по которому вы рассчитались. Снаружи есть телефонная будка. Особенно меня интересует один номер.

Свободной рукой он извлек из кармана подписной бланк и показал его ей. Она несколько секунд всматривалась в его лицо, потом опустила глаза.

— Это почерк Джона. Где вы раздобыли?

Он рассказал ей, начав с ключа от двери.

— Я смотрю, вы совсем не разбираетесь в средствах, верно? Копаться в…

— Вот если бы вы хотя бы немного вникали в его дела, Джон Оутс мог жить и сейчас. Если же вы сунете нос в дела Питера, авось удастся сохранить ему жизнь. Звоните! Покупки я отнесу в вашу машину.

— Хорошо, я позвоню. Для Питера, а не для вас. — Она выхватила из его рук карточку и вышла из магазина.

Дэйв поставил сумки с продуктами на пол перед задним сидением. Выпрямившись, он стал наблюдать за Эйприл, которая звонила из телефона-автомата. Разговор не отнял много времени. Она распахнула дверцу будки и пошла к нему.

Возвратила Дэйву карточку. В ее голосе совершенно не было жизни.

— Он звонил по этому номеру. Или кто-то другой, в 17.12 вечера. В тот самый день, когда… утонул. А теперь, — она рывком распахнула дверцу своей машины, — будьте любезны оставить меня в покое.

Сидение наклонилось к рулевому колесу, как потерявший равновесие пьяный. Она сердито пихнула его на место, села в машину и сильно хлопнула дверцей. Дэйв видел, что девушка плачет.

— Навсегда. Пожалуйста!

Дэйв смотрел, как она слепо тычет в зажигание ключ. Смахнув рукой слезы, она повернула к нему искаженное горем лицо.

— Докажите мне, что Питер убил Джона. Если Питер там жил, а Джон позвонил туда, то, наверное, чтобы сообщить ему о страховке. А Питер приехал и убил его. Разве это правда?

— Возможно. Но только вы этому не верите. И не надо верить. Не думайте о такой возможности. Подождите, пока я не выясню, почему мне солгал человек, которому принадлежит телефон с таким номером.

Дас Гавиатос находился в конце старого пирса к югу от Эль Молино. Вдоль пирса белые деревянные кафе стояли бок о бок с белыми сувенирными магазинчиками и будками, где продавали свежую рыбу, которую можно было попросить тут же приготовить. Имелись также таверны и палатки мелочных торговцев. Почти вдоль всех перил по дамбе торчали склоненные фигуры стариков с удочками в руках, у их ног стояли наготове ведерки. Среди них попадались и толстяки преклонного возраста в кепках и резиновых плащах.

Проходя мимо, Дэйв слышал то мексиканский говор, то португальский, то экспансивную речь чернокожих жителей дельты Миссисипи. То тут, то там машина громыхала по доскам, не закрепленным с одного конца, медленно приближаясь к концу дамбы, за пределами которой живописно покачивалось на якоре морское судно. Машины сгрудились вокруг Дас Гавиатос, круглого здания, крышу которого увенчивала неоновая чайка.

За столиками внутри шли разговоры о прелестях отдыха на всемирно известных курортах. Загорелые лица, бинокли, висящие на шеях на фоне ярких гавайских рубашек, дорогие киноаппараты в кожаных футлярах на ремнях, переброшенных через плечо… Их владельцы ели раков, которых они будут называть лангустами, когда вернутся к себе домой, потому что именно так рекламировала это блюдо администрация Дас Гавиатоса в красной неоновой рекламе над входом.

Дэйв двинулся от входа в самый конец ресторанчика. Он предполагал, что там, за этими дверями, скрываются кабины для тех людей, которые предпочитали скрываться от глаз любопытных.

Когда он дошел до середины зала, то увидел, что ему навстречу спешит высокий человек. Безукоризненно сшитый костюм, завитые курчавые волосы. Улыбка у него была олл-райт, но он не станет отвечать на вопросы без предварительного препирательства. И, возможно, вообще на них не ответит.

Дэйв кивнул человеку, показывая, что имеет законное право проникнуть за перегородку, и увеличил шаги. У человека было много других дел, он не пошел следом.

На кухне двое человек над чем-то весело смеялись, разделывая креветок у обитого цинком стола. Это были толстяк шеф-повар в традиционном белом колпаке и симпатичный китайчонок лет шестнадцати.

Дэйв посчитал всякие объяснения излишними, просто подмигнул и поднял руку. Он не хотел подводить последнего, поэтому заговорил по-испански, справившись, знает ли кто-нибудь из них Вейда Кочрана из телевидения.

— Да.

Улыбка мексиканца стала еще шире. Он энергично закивал:

— Да, передача «Скай-Пайлот». Я всегда смотрю ее.

Последнее было сказано по-английски, и Дэйв тотчас же перешел на английский:

— Скажите, он бывал когда-нибудь здесь?

— Месяц назад он приезжал сюда каждый вечер, но сам я его ни разу не видел. Я работаю днем, ночью сплю. Но я слышал про него. Он приезжал сюда очень-очень поздно. В это время уже почти никого не бывает в ресторане, только несколько человек в баре. Они любят интимную обстановку.

— Но он приезжал покушать, — вмешался китаец. — Он не пьет, на самом деле, совсем не пьет.

— И ты его видел? — спросил Дэйв.

— Один раз. Получилось так, что я задержался со своей девушкой после фильма… Вообще-то я не бегаю по залу в поисках знаменитостей.

— Он был один?

— Нет. С ним был какой-то пижон. Его имени я не знаю.

Мексиканец заметил:

— Мне говорили, что он всегда бывал с ним.

Дэйв вынул любительский снимок.

— Вот этот?

— Да.

Китаец перестал улыбаться.

— Похоже, что так. Вы что, полицейский? Или что-то такое?

— Или что-то такое, — рассмеялся Дэйв, — благодарю.

К северу от Эль Молино находилось царство мотелей, протянувшихся по обе стороны от шоссе. Аллеи фонарей в виде светящихся шаров, шикарные подъезды, сногсшибательные рестораны из камня и цветного стекла.

Дэйв выбрал самый дальний мотель, где росло несколько дубов и можно было видеть холмы, покрытые яркой молодой зеленью. Когда он вышел из машины, то услышал пение жаворонка и замер на несколько секунд, прислушиваясь к его трелям, потом прошел в офис, такой новенький, что в нем пахло клеем от обивки стен. Тут имелись аккуратные мини-джунгли из тропических растений, сделанных из пластика, таких же блестящих, как покрытый лаком пол. Новомодная музыка едва доносилась из громкоговорителей, расположенных на потолке. Ненатуральный воздух холодными струями нисходил из вентиляторов на том же потолке.

Женщина за стойкой походила на пухлую маленькую девочку, розовые щечки которой так обожают щипать. Но это было еще в 1915 году. Она до сих пор оставалась пухленькой, однако персиковый румянец на щеках был нарисован. Глаза оставались круглыми, голубыми, любознательными, но ресницы были приклеены. Ее парик представлял взбалмошный беспорядок золотых кудряшек, а натренированная улыбка с ямочками продемонстрировала такие зубы, которые не пожелала бы иметь ни одна маленькая девочка.

— Разве сегодня не очаровательный денек? — это было сюсюканье совсем маленького ребенка. — Можно ли не любить Южную Калифорнию?

— Что здесь от нее осталось? — горестно воскликнул Дэйв. — Я представитель мистера Вейда Кочрана. Несколько недель назад он провел ночь в мотеле где-то в этих местах. Но он не помнит, где именно. Но зато он помнит, что где-то здесь оставил папку со сценарием. Скажите, не был ли он здесь?

— Да, да, именно здесь. — Она была страшно возбуждена. — Конечно, он приехал очень поздно, и это было не мое дежурство. Здесь был мистер Фич, наш ночной управляющий. Но, разумеется, он мне все рассказал. Мы все боготворим Вейда Кочрана. Вы тоже?

— Ему это легко удается сделать.

— Конечно, он настолько знаменит, что мистер Фич сразу же его узнал. Он зарегистрировался под вымышленным именем, что вполне понятно. Таким известным людям приходится принимать все меры, чтобы сохранить свое инкогнито. Поэтому мистер Фич сделал вид, что ничего не заметил. Он все понял.

— А папка со сценарием? — спросил Дэйв.

Свет на ее лице померк.

— Это какая-то загадка. Про это я ничего не слышала. И в комнате забытых вещей нет ни одной папки. В этом я совершенно уверена. Я могу пересчитать на пальцах все, что там хранится.

— Понятно, — сказал Дэйв. — Может быть, она находится у молодого человека, который в ту ночь был с ним?

— Да, возможно. Мистер Фич удивлялся, кто это такой. Мистер Фич видел, как он вошел в апартаменты вместе с мистером Кочраном. Сказал, что это был очень красивый парень, но он его не узнал… Это был актер, да?

— Да, конечно. Настоящий молодой актер, — сказал Дэйв.

20

— Это же сущие пустяки! — в десятый раз шериф округа Клинсти Хэккет оттянул назад воротничок своей рубашки и скосил глаза на часы, солидный стальной предмет на солидном браслете на такой солидной ручище. Шериф возвышался на стуле желтого цвета за письменным столом такого же цвета. При разговоре он не переставал жевать спичку, перегоняя ее из одного края рта к другому.

Глаза у него были маленькие, блеклые, беспокойные. Ему очень хотелось находиться подальше от своего кабинета.

— Телефонный звонок от человека, который утонул в тот вечер, белый песок под крыльями машины. А, это пустяки!

— Он был наркоманом, — сказал Дэйв, — и занимался шантажом. У меня есть свидетели.

— Но нет свидетелей того, что было сказано во время этого телефонного разговора.

Шериф повернул свой стул таким образом, чтобы видеть окно за решеткой, на котором коричневые венецианские жалюзи висели на покосившихся петлях, как полуспущенные флаги. На улице весело щебетали птицы. На площадке стоял «кадиллак» пятилетней давности да три коричневые патрульные машины.

— Нет также свидетеля того, что Оутс-младший жил на ранчо у Кочрана.

— Произведите обыск в его охотничьем домике. Вы найдете одежду парня.

Шериф глубоко вздохнул и повернулся к Дэйву лицом.

— Когда-то я очень хорошо ездил верхом. У меня был здоровенный мерин и мексиканское седло с серебряными украшениями. Во время фиесты ежегодно совершал длинные переходы за пределы Санта-Барбары. Всегда бывал в Паседа на параде Роз. Потом я повредил себе позвоночник, сейчас он у меня как склеенная разбитая тарелка, с ним приходится обращаться деликатно. Провел в больнице три месяца, чтобы иметь возможность снова сесть на лошадь, но так ничего и не получилось.

— Тогда пошлите кого-нибудь.

Хэккет покачал головой.

— Не смогу получить ордер. Уж не думаете ли вы, что какой-нибудь судья в этом округе решится пойти против Вейда Кочрана? В общем-то они могли бы… — хитроватая усмешка скривила его губы, показывая крупные редкие зубы. — Предположим, мы бы поймали его стоящим по грудь в воде, когда он заталкивал Оутса под воду и удерживал его там до тех пор, пока не стали подниматься пузырьки воздуха из его легких. Но никто в нашем глухом крае не захочет бросать тень на такого известного человека на основании выдвинутых неубедительных обвинений. Причем кто-то уже добровольно признался в этом убийстве. Нет, черт побери, они не захотят низвергнуть с пьедестала такую фигуру и назвать его «педиком», «фэгом» или даже гомосексуалистом. — Хэккет поднялся. — Я должен уйти. Нужно принять ванну и поужинать.

Нижняя пуговица его накрахмаленной форменной рубашки была расстегнута, можно было видеть белую нижнюю рубашку, туго натянутую на огромном животе. Он снял пиджак со спинки кресла и втиснулся в него с помощью какого-то трюка, ибо он давно из него вырос, тот жал ему под мышками, застегнуть его было просто невозможно. Шестиконечная серебряная звезда была прикреплена к нагрудному карману. Совершенно другим голосом Хэккет заговорил о том, что сегодня вечером должен председательствовать на какой-то церемонии.

Дэйв его практически не слушал. Поднявшись со стула, он спросил:

— Где находится окружная прокуратура?

— Над холмом.

Хэккет хмыкнул, нагнулся за своей шляпой, которая лежала на стопке пыльных папок возле стены.

— Но прокурора на месте не будет. Уже шестой час.

Он опустил шляпу на голову, потянул ее за поля и распахнул дверь, на матовом стекле которой было написано его имя.

— После пяти там не найти никого, кроме задержанных и стражи. Едва ли вам стоит туда ходить. — Он сморщил свой весь в красных прожилках нос. — Знали бы вы, как там мерзко пахнет!

Дэйв подумал, что едва ли хуже, чем в этом кабинете, где так долго находился этот обливающийся потом толстяк, но ничего не ответил.

В центре двора водянистый свет поднимался вверх из журчащих струек фонтана. Он превращал в дрожащих призраков и цементного святого Франциска, и его голубей. Сквозь оливковые деревья едва просвечивали окна запертых лавок.

Дэйв прошел по красным плиткам, проложенным к магазину «Оутса и Норвуда», постучал в бронзовую задвижку на двери, толкнул ее плечом и вошел внутрь. Большой глобус не вращался, тускло освещенный лампой, как будто лучами заходящего солнца. Сейчас ему были прекрасно видны следы собственных пальцев, оставленные на пыльной поверхности.

Но в этот вечер в магазине были покупатели: ученики колледжа, парень и девушка, он в линялых джинсах, она в какой-то немыслимой долгополой юбке. Еще один юнец, одетый во что-то, напоминающее старую театральную ливрею красного цвета с эполетами и золотыми пуговицами, сидевшую на нем нельзя быть хуже. У него были длинные волосы, которые он то и дело откидывал с лица, читая какую-то книгу. А возле стоял Чарлз Норвуд в своем поношенном пиджаке с заплатками из кожи на локтях. Он хмурился, как будто пытался что-то припомнить. Ева Оутс спустилась с переносной лестницы с тремя книгами, которые понадобились парню и девушке.

Когда она отвернулась от них и увидела Дэйва, ее заученная улыбка исчезла.

Она подошла к нему.

— Как я понимаю, вы завершили это дело к собственному удовлетворению? — спросила она с недоброй улыбкой.

— Ошибаетесь, — покачал он головой. — Питер не убивал отца. Он покрывает человека, который это сделал.

Норвуд быстро повернулся:

— Что такое?

— Пожалуйста, Чарлз, — произнесла она, не поворачивая головы и не меняя своего ледяного тона, внимательно глядя в лицо Дэйву. — Вы — человек неожиданностей. Что вы такое говорите! У вас есть доказательства?

— Доказательство — слишком простое название для того, что я узнал… Какого адвоката вы наняли? Он сможет использовать эти данные. Я звонил капитану Кэмпосу, но его нет на месте, и окружного прокурора тоже. Попытался дозвониться до вас, но телефон все время был занят.

— Извините. Я все время раздумываю о том, что мне нужно еще сообщить адвокату… Один Бог знает, почему Питер ему ничего не говорит.

— Его имя, пожалуйста, — повторил Дэйв.

Она покачала головой.

— Плачу ему я. Поэтому хочу услышать первой. Мне это необходимо.

Голос у нее внезапно задрожал, она постаралась отшутиться:

— Возможно, вам трудно поверить, но в известной мере данное дело меня затрагивает.

Молодая парочка подошла к столу и положила свои книги рядом со старомодным кассовым аппаратом.

Ева улыбнулась покупателям и сказала Дэйву:

— Вы можете устроиться в задней комнате. Я постараюсь не заставлять вас долго ждать.

В комнате было темно. Дэйв наклонился, чтобы дернуть за шнурок на лампе. Она нарисовала на потолке подвижный световой круг, но оставила углы темными. На низеньком столике свет заиграл на бокалах из-под мартини. До книг и бумаг с прошлого раза никто не дотрагивался. Дэйв опустился в одно из красных кресел, закурил сигарету, потом заметил письмо, которое не давало ему покоя раньше, протянул руку и взял его.

Все еще недоумевая, он рассматривал через очки замысловатый лондонский фирменный бланк «Гейлорд и Стин». Он пробежал глазами машинописный текст. Список книг. Первое издание полного собрания Льюиса Синклера. Отправители были уверены, что мистер Оутс будет заинтересован этой превосходной коллекцией трудов самого знаменитого американского романиста XX века, лауреата Нобелевской премии. Они первыми оповестили о ней «Оутса и Норвуда». Книги будут отложены на месячный срок. Цена была непомерно высокой.

В магазине звякнул кассовый аппарат и щелкнул. Пожелания доброй ночи и всего доброго перекрывали одно другое. Раздались шаги. Открылась и закрылась дверь. Тонкий голос Норвуда произнес что-то о том, что он крайне сожалеет. Дверь открылась. На этот раз щелкнул замок. Дэйв посмотрел на часы. Еще нет и семи, а надпись на магазине извещала о том, что он работает до девяти. Дэйв отложил в сторону список книг и убрал очки в тот момент, когда они оба вошли.

Ева взяла со стола бокалы и отдала их Норвуду. Он отнес их на затемненный стол, где загремел бутылками. Ева уселась на краешек кресла напротив Дэйва и вцепилась в подлокотники. Голос у нее звучал глухо, но истерические нотки исчезли.

— Ну, так что же в отношении Питера? Вы говорите, что он жертвует собой ради кого-то? Кого? Кого именно?

Ох, я вовсе не хочу сказать, что это не похоже на него. Он это делал ради своего отца, но их любовь…

— Вы это уже говорили, — перебил он, — а теперь разрешите мне вам сказать.

Дэйв устал от этой отвратительной истории, ему не хотелось ее снова рассказывать, но он превозмог себя и выложил решительно все, не опуская подробностей. От некоторых Ева брезгливо содрогалась. Когда Норвуд поставил перед ней новый бокал мартини, она схватила его. Хорошо, что он был устойчивый и прочный, потому что она так сжала его, что побелели костяшки пальцев. Да и лицо у нее было смертельно бледным.

Дэйв рассказал ей о телефонном звонке.

— Это симпатичное место в пяти милях по шоссе через Торы в сторону от прибрежной дороги, севернее Дас Крузес. Небольшая долина. Его машина стояла во дворе. Эту машину ни с какой не спутаешь. «Лотус» ярко-желтого цвета.

Норвуд поднялся и ушел в тень.

Дэйв продолжал:

— Машину помыли, но вручную и только сверху. Я проверял под крыльями. Все в белом песке, слипшемся в комки.

Ящик в столе был выдвинут и снова задвинут с характерным скрипом. Потом Норвуд вышел из магазина.

— Эта машина побывала в Арене Бланка в тот вечер, когда утонул Джон Оутс.

Открылась и закрылась дверь магазина.

— Дождливый день. Единственный дождливый день за долгое время. А Вейд Кочран — крупный мужчина и прекрасный пловец.

Под окном захлопнулась дверца машины, ожил двигатель.

Дэйв раздавил в пепельнице свою зажженную сигарету и поднялся.

— А теперь, как мне отыскать этого адвоката?

Это был приветливый седой человек лет семидесяти в дорогом чесучовом костюме и рубашке из полотна. Тщательно ухоженные руки, выглядывавшие из рукавов, были сложены на длинном столе, выкрашенном противной коричневой краской, как и стены в комнате для допросов полицейского департамента Эль Молино. Рядом на черной кожаной папке лежала мягкая черная шляпа и серое пальто. Человека звали Ирвин Бло. Его голос похрустывал, как сухие листья.

— Вас там не было, Питер Оутс?

— Нет. Он не имеет к этому никакого отношения. Да, он приезжал смотреть спектакль. Да, он ездил с ним обедать. Да, он ездил в этот мотель. Но он хотел… — Карие глаза молили: — Поговорить. Только поговорить. Он делает картину, это как бы тайный проект. Не то, что он обычно делает. Не вестерн. Религиозную, о жизни святого Павла. Он думал, что я подойду на эту роль. Но в этом нет ничего преступного. Это бизнес. Он не имеет к отцу никакого отношения.

— Это почерк вашего отца?

Дэйв протянул через стол желтую карточку.

— Почему он написал ваше имя вместе с номером телефона Вейда Кочрана?

— Потому что… потому что подумал, что поеду туда. Я имею в виду Вейда. Мистер Кочран говорил о том, что заберет меня туда. Но он передумал. Я туда не ездил.

— Куда же вы поехали? — спросил Бло. — Теперь это не может быть тайной, не так ли?

— Я не хочу ни на кого навлекать неприятности.

— Вы это уже сделали, — заметил Дэйв.

— Я не хочу говорить об этом. Прошу вас, оставьте в покое Вейда. Он ничего не сделал. Это сделал я.

Пальцы парня сжались в кулаки.

— Сколько раз я должен это повторять? Это сделал я. Не трогайте его.

— Ваш отец позвонил ему в то время, когда он метался в поисках денег для покупки наркотика. Вейд Кочран в эту минуту уехал. Песок под крыльями его машины показывает, что он ездил в Арену Бланка. Он бы пошел на это только при условии, что ваш отец мог пригрозить ему чем-то серьезным. Я уже высказывал свои соображения, что это было. Обвинение в гомосексуализме не наносит большого вреда актерам в наше время. Но для Вейда Кочрана это явилось бы смертельным ударом.

— У вас извращенное мышление! — завопил парень.

Открылась дверь, в комнату заглянул широкоплечий молодой офицер и хмуро спросил, все ли в порядке.

— Извините нас, — сказал Бло.

Он посмотрел на парня.

— Потише, Оутс, — и прикрыл за собой дверь.

Снова заговорил Дэйв:

— Боб Виттингтон не давал вам прохода, но вы отвергли его ухаживания. Вовсе не потому, что вы были чистым, невинным юношей, а совсем по иным соображениям. Он напрямик спросил вас об этом, и вы ответили ему. Да, вы вовсе не образец добродетели. Убежден, что, если бы я поспрашивал ребят в этом театре, я бы получил подтверждение своей догадки. Смог бы я получить это, а?

Питер вскочил со стула и повернулся к ним спиной, положив руки на темный стол.

— Это не имеет никакого отношения к Вейду.

— А вот он считал, что имеет самое непосредственное, — заговорил Бло своим воспитанным голосом. — Он не поехал бы в Арену Бланка и не стал бы убивать человека, если бы это его ни капельки не касалось.

— Вы сказали отцу, — снова заговорил Дэйв, — что вы гомосексуалист. Разве это не так? И именно из-за этого расстались с ним в ссоре, из-за этого он напился в тот вечер и отказался назвать Эйприл причину вашего ухода из дома.

— Он ненавидел «фэгов», как он выразился, — заговорил Питер тихим голосом, — вечно подтрунивал на их счет. Шутки отнюдь не были безобидными. Долгое время я не понимал почему. Затем, став старше, я сообразил, что они были нацелены на Чарлза. Тот страшно переживал. Полагаю, он был влюблен в отца.

— Норвуд, — объяснил Дэйв Бло. — Партнер.

Голос Питера звучал неясно, заглушенный оконным стеклом:

— Я медленно разобрался в своих ощущениях. Это случилось — когда же? — да, год, точнее, четырнадцать месяцев назад. Я ломал себе голову, как сказать об этом отцу, когда произошел этот несчастный случай, и для него померк свет. Я не мог добавить ему горя, зная, как он относится к этому вопросу. Но потом появилась Эйприл, человек, искренне любивший его, и кого он тоже мог любить.

— Что дало вам возможность сорваться с цепи, когда явился Кочран и предложил с ним жить?

— Нет!

Он обернулся, наклонился вперед, губы у него дрожали.

— Нет! Вейд не такой. Вы должны мне верить. Ничего ему не делайте! О, Господи, как вы не можете понять? Если он даже ездил в Арену Бланка, он не убивал его. Я его убил… Вы сами сказали ради чего. Я приехал с ним повидаться, а он мне сказал, что намерен переделать свою страховку.

Дэйв покачал головой.

— Вы впервые услышали об этом после того, как я повидался с Кочраном. Он передал вам эту историю так, как я сообщил ему.

— Нет, меня там не было.

Питер подошел к ним, оперся на стол, близко наклонился. На висках надулись голубые прожилки.

— Прошу вас, пожалуйста, оставьте Вейда в покое. Не трогайте его. Забудьте о нем, умоляю! Почему он должен пострадать ни за что?

Он посмотрел на Дэйва.

— Вы же сами сказали. Он все может потерять, будет раздавлен. С какой стати? Он не сделал ничего плохого. Он просто не мог ничего сделать. Вы его не знаете!

— Вы говорите в точности, как его мать, — заметил Дэйв. — Питер! У него был весьма важный мотив. Он убил вашего отца. До Арены Бланка он доехал минут за сорок пять — пятьдесят. Значит, он был там не ранее шести. Стемнело за полчаса до этого, пожалуй, даже раньше, но он поужинал с вашим отцом. Двое мужчин, а всего один бокал на длинной ножке. Он не пьет. Голова у него остается холодной. С его стороны было весьма изобретательно захватить с собой вашу гитару. Преданный друг!

— Он этого не делал!

Питер ударил кулаком по столу.

— Я же не… — он прикусил губу.

— Что вы хотите сказать? Договаривайте.

Голос Бло звучал вкрадчиво, почти нежно.

— Не получили свою гитару? Ну…

Он отодвинул назад свой стул и поднялся.

— Она найдется. В каком-нибудь чулане на ранчо. Люди шерифа найдут ее.

— Нет, — взмолился парень, — не посылайте их туда, не вмешивайте его в эту историю, — слезы покатились по его щекам. — Я это сделал! Прошу вас!

— В таком случае, вы должны знать, где находится ваша гитара, — со спокойной улыбкой произнес Бло. — Где же она, Питер?

Парень повесил голову.

21

Дэйв свернул с Западной на Юкку. Тени деревьев. Темные машины, спящие у обочины или на подъездных дорогах к старым деревянным строениям, где были притушены огни, потому что люди смотрели телевизор. Через улицу проскочила кошка и скрылась в живой изгороди. Хромая старушка тащила деревянную тележку по узкому тротуару, направляясь домой из торгового центра, работающего круглосуточно. В следующем квартале тощий человек в пальто, висевшем на нем, как на вешалке, тщетно пытался оттянуть от телефонного столба здоровенного пса, с упоением обнюхивающего его.

Все это вызвало у Дэйва чувство восторга. Он задержался перед красным сигналом светофора и улыбнулся. Улыбка получилась не слишком широкой, но зато от всего сердца.

Домой…

Бло сумеет справиться с остальным. И справится неплохо. А он, Дэйв, может обо всем позабыть и спокойно лечь спать. Прошлой ночью в белой комнате у Мадж, где под окнами лениво перекатывались волны прибоя, было больше секса, чем отдыха. Как прекрасно чувствовать себя снова любимым и добрым после стольких недель отчуждения. Но в итоге он безумно устал. Дуг остался у Мадж, но у нее было все забито неожиданно нагрянувшими откуда-то гостями, а Дэйв не хотел участвовать в веселье.

Свернув налево, он подумал, что позвонит Дугу сразу же, как только переступит порог дома, а после этого плюхнется на эту несуразную кровать и…

Он торопливо нажал на тормоза, заглушил мотор и в недоумении посмотрел вперед. Там под разными углами сгрудились черно-белые машины. У них всех на крышах то вспыхивал, то затухал красный свет, а свет фар, перекрещиваясь, был направлен в одно место. В этой кровавой пульсации мелькали фигуры людей в темной форме. А через улицу на это представление таращила глаза возбужденная толпа мужчин в одних рубашках, женщин с бигуди на головах, притихших ребятишек.

Дэйв снова включил мотор, прижал машину к обочине, где было пустое место, и вышел из нее, не дожидаясь, когда она перестанет вибрировать. Ближайший полицейский офицер, очень молоденький блондин, перегнулся в патрульную машину, где что-то говорил монотонно. Дэйв обратился к нему:

— Что тут происходит?

Парень, не взглянув на него, начальственно махнул рукой.

— Пройдите туда, пожалуйста.

— Это мой дом, — сказал Дэйв.

Парень повернулся, нахмурившись.

— Разрешите взглянуть на ваши документы.

Дэйв достал бумажник, вытащил из него пластиковый конверт с водительскими правами и протянул его офицеру. Парень повертел его, чтобы поймать зеленоватый свет от уличного фонаря, стоящего на углу. Внимательно прочитав написанное, он возвратил его Дэйву и сурово спросил:

— Где вы были?

— Уезжал из города. Скажите-ка мне…

Одна из машин двинулась с места, и парень дернул Дэйва за рукав, чтобы стащить с дороги. В машине сидели двое офицеров. Тот, что был за рулем, дал задний ход и быстро поехал назад.

И тут Дэйв внезапно увидел ярко-желтый «лотус». Он был припаркован прямо напротив его дома, ближняя к тротуару дверца была раскрыта, возле нее склонился седовласый человек с перебитым носом. Он разговаривал с кем-то в машине. Дэйв не смог разглядеть, кто там сидел: спинки у сидений были слишком высокие. Но седовласого он знал.

— Кен Баркер, — произнес он, — это он тут командует?

— Он наверняка захочет с вами поговорить… Лейтенант!

Баркер щурился в резком красном свете. Он выпрямился, что-то сказал сидящему в машине и отошел в сторону.

— Дэйв?

Они обменялись рукопожатиями, но Баркер не улыбался.

— Что было нужно от тебя Вейду Кочрану?

— Я только могу гадать. Это же его машина? Спроси его самого.

— Нет, он не в машине. Он на твоем крыльце. Убит.

Дэйву показалось, что ему нанесли запрещенный удар под ложечку. Он повернулся, чтобы взглянуть на дом. Фары машин, направленные на него, окрашивали высокий кедр неправдоподобным зеленым цветом, освещали новенькую надпись «Продается» на металлическом стержне и отбрасывали на входную дверь густую тень офицера в форме, который стоял со склоненной головой. Лежащий у его ног человек был одет в замшевую куртку, лицо у него было залито влажно блестевшей кровью.

— В него стреляли три раза, — сказал Баркер. — Из мелкокалиберного пистолета на близком расстоянии. Почему, Дэйв?

Тот печально улыбнулся.

— За наши грехи, Кен. — Взглянул на машину. — Он приехал сюда со своей матерью?

Баркер кивнул.

— Но она не может нам ничего сказать. Она слепая. Кочран вылез из машины. Она слышала, как он прошел по дорожке, кстати, на нем надеты ковбойские ботинки. Улица эта тихая. Она слышала, как зазвенел твой дверной звонок, потом подъехала другая машина, хлопнула дверца, по дорожке кто-то пробежал. Кочран один раз произнес «нет!», после чего раздались три выстрела. Убийца бегом вернулся в свою машину и уехал. Старая дама принялась нажимать на клаксон. Прибежали несколько сеседей, они и позвонили нам. — Баркер взглянул на свои часы. — Двадцать минут назад. К этому времени она могла уже далеко заехать отсюда, но не пожелала сдвинуться с места. Она хочет поговорить с тобой, говорит, что готова ждать тебя всю ночь.

Женщина сидела с совершенно прямой спиной, стоически перенося свое горе, привыкшая к боли, к худшему, чем боль. Ее самообладание и решительность делали ничтожным роскошный автомобиль со всеми его хромированными частями и новшествами, продиктованными требованиями моды. Глядя на нее, невольно приходили в голову мысли о человеческой суетности.

Дэйв подошел к «лотусу» со стороны кедра, осторожно дотронулся до ее руки и назвал себя. Она повернулась.

— Так вы приехали сюда?

— Слишком поздно, к сожалению.

— Не ваша вина. Он хотел предварительно позвонить. Я сказала: никаких звонков, мы поедем. В наши дни прослушивают чужие телефонные разговоры, мы поговорим с ним с глазу на глаз.

Она подняла голову.

— Баркер, вы еще здесь?

— Да, мадам. — Он стоял за спиной Дэйва.

— Уходите. Ищите убийцу моего сына.

— Его уже ищет вся полиция, — ответил он. — Я обязан выслушать то, что вы сообщите мистеру Брендстеттеру.

— Все, что вы должны услышать, это имя убийцы. А я его не знаю.

Ее рука в перчатке схватила Дэйва.

— Садитесь рядом со мной в машину.

Дэйв посмотрел на Баркера. У того нервно подергивалась жилка на виске, но он молчал, а лишь многозначительно смотрел на Дэйва. Его металлические глаза приказывали: «Ты расскажешь мне все позднее».

Дэйв не кивнул. Он не отводил глаз от Баркера, пока медленно не досчитал до пяти. Пусть Баркер как угодно истолковывает его поведение. Он обошел машину и сел за руль «лотуса», потом захлопнул дверцу.

— Случившегося не утаишь, — сказал он. — Скоро сюда нагрянет армия репортеров.

— То, что нужно мне сказать, может остаться неизвестным?

— Возможно. Мне не надо спрашивать, почему ваш сын здесь. Это вы заставили его приехать. Что он собирался мне сказать?

— Что мальчишка не убивал своего отца. — Она смотрела прямо перед собой незрячими глазами.

— Питер находился у него в охотничьем домике?

— Он оставался там все время. Вейд поехал в Арену Бланка. Готовый заплатить. Там есть ступеньки. Он поднялся по ним. Было холодно, шел дождь, но дверь была открыта. Он заглянул внутрь. В комнате горел свет. На столе — тарелки, кто-то только что ужинал. В чашках — недопитый кофе, от которого еще шел пар. В пепельнице — дымящиеся окурки. Но людей не было. Он громко позвал хозяев, но никто не появился… Я всегда говорила ему, что нельзя входить в чужой дом, когда люди отсутствуют. Он вышел и стал ждать в машине. Но не очень-то долго, боялся, что его там увидят. Вернулся обратно на ранчо. И поехал в охотничий домик. Мальчик был там. Вейд не сказал ему, куда он ездил и для чего. Между ними то, что вы называете «любовью». Я с этим не мшу согласиться. Библия не признает такой любви. Я всю жизнь руководствовалась словом Божьим и так же воспитывала своего сына. Но он поступил по-своему. Он понимал, что поступает грешно, в противном случае он бы мне все рассказал. Свою противоестественную связь с этим мальчишкой он скрывал ото всех. Этот человек, Джон Оутс, говорил, что его сын признался ему, что он собирается жить с Вейдом. Вы сами понимаете, в качестве кого и почему. Пригрозил сообщить в печать, если Вейд не привезет ему денег. Вейд был убежден, что мальчишке не было известно, что его отец был наркоманом.

Она тихонечко рассмеялась, но это был смех отчаяния.

— Как вы тогда сказали… Любовь не разрешает вам сомневаться. Веришь решительно всему.

— Я думаю, он был прав. Мальчик этого не знал.

— Возможно… Я не могу к нему хорошо относиться. И вы этого не можете ждать от меня. Мой сын был нормальным человеком, пока не встретился с ним. Он был прекрасным, в полном смысле слова идеальным сыном. Без всяких извращений. Все так считали. — Голос у нее задрожал, стал по-старушечьи слабым: — А теперь смотрите, что произошло, как все это закончилось.

— Мальчик пытался спасти его, — сказал он.

— Потому что он решил, что Вейд убил его отца. О, да!

Ее улыбка была кривоватая, торжествующая.

— Если это была любовь, она на этом закончилась. В тот день, когда вы впервые приехали на ранчо, Вейд оценил вас. Вы не остановитесь, пока не разыщете мальчика. Выслеживая его, вы найдете их убежище, отель, где они лежали в одной постели в омерзительном экстазе. Вы ничего не говорили о наркотиках и вымогательстве, но вы о них тоже узнали.

— Он мог бы более тщательно вымыть свою машину.

Она покачала головой.

— Это бы вас не остановило. Раз вы узнали о телефонном звонке Джона Оутса… Вейд не знал, куда обратиться за помощью. Каждый раз до этого у него бывали какие-то неприятности, но у него была мама, с которой можно было посоветоваться. Но об этой истории он не мог со мной говорить. Мальчишка казался ему чудом, ниспосланным Богом. А мальчишка воображал, что Вейд убил его отца… Но… — Она горько усмехнулась. — Но он не мог допустить, чтобы Вейд был осужден, понимая, что он является причиной всех его несчастий. Вот почему он взял вину на себя. Все равно жизнь утратила для него всякий интерес.

— И Вейд согласился бы с этим, — не смог скрыть своего негодования Дэйв, — если бы не вы!.. Вейд разрешил бы ему отправиться в газовую камеру!

— Но мальчишка ошибался! — Ее крик напоминал карканье вороны. — Вейд не убивал Джона Оутса. Теперь вы это тоже знаете. Это сделал кто-то другой. Тот же человек, который убил Вейда.

— Верно. — Он открыл дверцу и вышел из машины. — Тот же самый человек.

Санитарная машина с работающей сиреной обогнула скопление машин. Это был большой закрытый автомобиль коричневого цвета с двумя продольными скамейками по бокам. Он неуклюже свернул на подъездную дорогу. Следом за ним приехала неприметная машина с антенной. Люди в белом выскочили и при свете фар второй машины открыли заднюю дверь, чтобы вытащить носилки из алюминиевых трубок и большой рулон сероватого пластика — современный саван для покойников. Они двинулись к входной двери.

Из неприметной машины вылез плотный человек с округлыми плечами, который тащил в руке черный саквояж. Это был мистер Грейс из офиса коронера. За ним из той же машины появились двое мужчин, перегруженных фотокамерами, дигами, треногами. Они шли напрямик, не обращая внимания ни на газоны, ни на цветы, ни на кустарник.

Дэйв вылез из «лотуса», пошел к выходу, но вернулся назад, наклонился, просунул голову в машину и заговорил:

— Вы сказали, что он опасался, как бы его не увидели? Я говорю про тот вечер в Арене Бланка, под дождем. Так ли я вас понял?

— Так. Но его не видели, — ответила старая дама. — Он мне сказал, что его не видели.

— Значит, видели, — уверенно сказал он. — Скажите, нужно ли позвонить Кэти относительно вас?

Она сжала губы:

— Нет, я останусь здесь со своим сыном.

Когда Дэйв выпрямился, он увидел мужеподобную молодую женщину в щеголеватой униформе, которая выходила из вновь прибывшей патрульной машины. Она прошла к «лотусу» с выражением мягкой настойчивости. Спорить с этой особой было бессмысленно.

Дэйв отошел от машины и огляделся, разыскивая Баркера. Белые вспышки камер фотографа высветили его из темноты: он стоял у тела Вейда Кочрана, глядя на доктора. Он направился к нему, потом остановился. Черт с ним. Он может подождать.

И Дэйв поспешил к своей машине. Коренастый мужчина с озабоченным видом шагал по газону. Дэйву была видна за углом его машина, украшенная с двух сторон эмблемой местной радиостанции. Портативный магнитофон в кожаном футляре висел через плечо репортера. Заметив Дэйва, он замахал обеими руками.

— Извините меня. Наш человек в Гласс Хаусе услышал новость о том, что застрелили Вейда Кочрана. Звезда телевидения. Вы знаете что-нибудь об этом? Чей, к примеру, этот дом?

— Бабушкин дом, — Дэйв не замедлил шагов. — Только в ее кровати лежал злой волк. — Сел в машину и включил мотор. Он рванул сразу на третьей скорости, а когда выбрался на пустынную дорогу, погнал машину изо всех ее лошадиных сил.

Взглянув через плечо, с удовлетворением отметил, что никто, даже вездесущие репортеры, не заметили его бегства из этого багрового кошмара.

Было бы крайне нежелательно, если бы за ним кто-нибудь увязался.

22

Домик стоял довольно далеко в темноте, четвертый в неровном ряду одинаковых одноэтажных построек. Ступеньки вели ко входной двери. На окнах были венецианские ставни.

Внутри этого домика не было видно света. Вообще никаких признаков жизни, если не считать звонка телефона, который настойчиво добивался ответа.

Дэйв снова вышел на улицу. Узкая цементная полоска вела куда-то за дом. Он пошел по ней. Блестящий ставень с задней двери дома номер четыре был снят, но застекленная дверь была заперта. Пока его рука была на ручке, телефон угомонился. Дэйв пошел дальше по аллее.

Единственным освещением было бледное отражение на небе огней торгового центра и наиболее оживленных улиц, находящихся в двух кварталах в стороне, но оно все же позволило ему рассмотреть справа от него ряд открытых гаражей-сараев, где стояли машины обитателей домиков.

Он принялся проверять на ощупь состояние моторов, начав с самого крайнего. Тут были машины самых разных марок. Первая, вторая, третья. Холодные. Потом он услышал какие-то неясные звуки. Ага, через два отсека дальше. Маленький старый «санбим» с потрепанным откидным верхом. Едва различимое тиканье и постукивание. Капот двигателя теплый. Дэйв дернул заржавевшую дверь, чиркнул спичкой, наклонился внутрь, чтобы проверить регистрационное удостоверение на ветровом стекле. Да, все правильно. Он погасил спичку.

Закрыв дверцу, он шагнул дальше, наклонился, просунул руку под крыло машины, поскреб ногтем, снова выпрямился и вышел на аллею. Там он поднес ладонь к самым глазам, на ней поблескивали крупинки белого песка. Он снова вернулся к машине и приподнял крышку багажника. Там ничего не было, кроме запасного колеса и инструментов.

Здесь же находилось нечто вроде навеса и кладовки, так что под ними легко помещались машины. В этом отсеке кладовка была заперта на висячий замок.

Он не стал церемониться и решил воспользоваться ломом, прислоненным к стене. Доски почти не сопротивлялись, щеколда вместе с винтами полетела на цементный пол к его ногам.

Дэйв открыл дверь.

При свете спичек увидел связки каких-то журналов, пыльную тирольскую шляпу зеленого цвета и пучок красных перьев на палке, атрибуты какого-то празднества, задубевшую пару мотоциклетных перчаток с дырками на кончиках пальцев, согнутых в таком положении, как будто в них еще были руки, сжимавшие руль, пустые банки из-под эмали, лака, растворителя, связки бывших в употреблении кистей, десятилитровую канистру красного цвета.

И гитару.

Когда он снова подошел к задней стене дома, внутри звонил телефон.

Замок был из тех, которые у владельцев считаются очень надежными, на самом деле открыть их пара пустяков.

Когда он разрешил эту задачу, телефон замолчал. Дверь отворилась почти бесшумно.

— Кто там?

Отступать не было смысла. Справа от него забрезжил неяркий свет.

Дэйв, не колеблясь, пошел на него, угадывая в полумраке очертания плиты, холодильника, кухонной мебели. Перегородка из фанеры, обтянутая дорогой тканью, отделяла столовую от гостиной, где поблескивал хрусталь, а мебель была в чехлах из желтого плюша.

В проходе между стеной и перегородкой стоял Чарлз Норвуд. Без пиджака, без ботинок, без очков, всклокоченные волосы образовали у него венчик над головой. В руке у него тускло поблескивал курносый пистолет двадцать второго калибра.

По его голосу было ясно, что появление Дэйва его потрясло.

— Черт возьми, что это значит?

— Это значит, что вы вообразили, будто Вейд Кочран видел вас в тот вечер, когда вы утопили Джона Оутса. Вы ошиблись, он вас не видел. И вообще никого не видел. Так что убили вы его напрасно.

— Но он же включил фары как раз в тот момент, когда я вышел из-за угла! Голый и мокрый, с меня капала вода. Я шел прямо на свет. Он уехал прежде, чем я…

— Прежде, чем вы успели рассмотреть, кто это был, так? И с тех пор все время ломали себе голову над этим? Не находили места от страха, что он услышит про случившееся здесь в тот вечер и выступит с заявлением, что видел вас. Но вам ничего не удавалось сделать до того момента, когда вчера вечером я пришел в ваш магазин и сообщил вам не только имя этого человека, но и то, что он уже осведомлен об убийстве Джона Оутса. После этого вы не стали терять даром времени, Достали буквально у меня под носом этот пистолет из ящика письменного стола, находившегося всего в четырех футах от меня. А я ничего не понял, хотя и слышал все, что вы делали… Не привлекая к себе внимания, вы выскочили из магазина, сели в машину и поспешили на ранчо Кочрана. Поняв, что полиция теперь уже склонна приписать убийство Джона Оутса ему, вы решили, что для вас «промедление смерти подобно», теперь-то Вейд Кочран не станет молчать… Почему же вы не убили его на ранчо?

— Откуда вы знаете, что я его убил?

— Об этом говорили в последних известиях по радио. Впрочем, для меня это было уже не новостью. Потому что все произошло у моего собственного дома. Он хотел видеть меня. Вовсе не для того, чтобы рассказать о неожиданной встрече с вами. Нет. Просто сообщить, что Питер Оутс не убивал своего отца. Он не мог этого сделать, так как находился в доме Вейда, когда это случилось… Я приехал домой ровно через двадцать минут после того, как вы отбыли оттуда вместе со своим пистолетом.

— Он достаточно большой, чтобы продырявить голову такому человеку, как вы. В скором времени вы убедитесь, — будничным голосом произнес Норвуд, — но не раньше того, как мы с вами побеседуем. Вы проявили чудовищное тупоумие, расследуя это дело. Мне не терпится вам продемонстрировать, как глупо вы себя вели, прежде чем я застрелю вас «по ошибке», ведь вы незаконно проникли в мой дом.

— Но только не из этого оружия, — сказал Дэйв. — Его вам нужно выбросить куда-нибудь подальше и забыть о его существовании. Вы же не хотите, чтобы полиция сравнила пули и увязала их с вашей опасной игрушкой?

А они непременно это сделают. Не понимаю, почему вы не выбросили его в море, возвращаясь домой из своей опасной экспедиции? Вам следовало отделаться от него точно так же, как от гитары Питера Оутса.

— Да, да, вы правы.

Его лицо оставалось в тени, но Дэйв видел, как блестели его зубы. Норвуд улыбался. Голос его зазвучал слащаво:

— Благодарю вас, прекрасный совет. Вы — человек предусмотрительный. Нет, я… — И резко: — Не двигайтесь! Стойте там, где стоите!

— Откуда такая нервозность? Я просто хочу закурить.

— Чуть позже, — сказал Норвуд, — на берегу. Прежде чем вы отправитесь поплавать. Как Джон Оутс… только под аккомпанемент гитары.

— Очень забавно. Каким образом вы намерены добраться до берега?

— Вы сами меня отвезете на своей машине. Я буду сидеть сзади, разумеется. Возле вашего уха будет вот это…

Блеснул свет на стволе пистолета, которым он пошевелил.

— Да, да, он будет возле вашего уха. И хотя, как вы считаете, с моей стороны было бы неразумно и небезопасно вас застрелить, я все же при необходимости рискну это сделать… Поверьте, исход данного дела не будет вас слишком волновать, потому что вас, как любого человека, больше всего будет заботить возможность как можно дольше дышать… Разве я не прав?

— Вы не доехали до ранчо? — спросил деловито Дэйв.

— Нет. Я увидел его машину, догнал ее и постарался не упускать из виду. Хотя моя машина дряхлая, но при необходимости можно и сто двадцать из нее выжать. Вейд ехал с нормальной скоростью, соблюдая правила движения… Все было просто… Я не смотрю телевизор, предпочитаю инструментальную музыку. Возможно, по этой причине я не стал уничтожать гитару. Мне претит мысль заставить молчать что-то, сопричастное с прекрасным… Что касается Кочрана, то, насколько я помню, он постоянно играл роли идеальных героев и на сцене, и в жизни. И верит, что он на самом деле таков. Верил…

— Что же было дальше?

— Это была безумно утомительная поездка, — пожаловался Норвуд. — Подумать только, более ста миль. Представляете, как я устал? Я порой думал, что этот проклятый «лотус» никогда не остановится. Но он все-таки остановился.

— Навсегда, — сказал Дэйв, — как Джон Оутс… Давайте проверим, так уж ли я тупоумен, как вы считаете. Вы убили его ради страховки. Для того, чтобы купить собрание сочинений Льюиса Синклера, первое издание, иметь возможность включить его в каталог книг «Оутса и Норвуда». Ваш магазин прогорает. Вот вам и требуется какая-то приманка, чтобы вернуть бывших клиентов, которые утратили интерес после того, как ушел Оутс. Письмо из Лондона с предложением этих книг лежало на столе в задней комнате магазина. Мне потребовалось некоторое время, чтобы припомнить, где я раньше видел эту эмблему. На конверте, лежащем рядом с тарелками с остатками последнего ужина Джона Оутса на столике в доме Эйприл Стэннард. Я обратил на него внимание в первый же день, когда приехал туда. А сегодня днем в письменном столе Оутса я наткнулся на список цен в британских денежных единицах. Он подсчитал общую стоимость этих книг, пока вы сидели там, поедая его пишу и обдумывая, как удобнее его убить. Вы-то воображали, что деньги по страховке получит Ева, и не сомневались, что она их вложит в магазин.

— Вам это сказала Ева, но она ошибалась. Я знал с утра того самого дня, когда я… когда Джон умер, что он переделал завещание на Питера, как только Ева начала разводиться. Он сам мне об этом сказал. Я позвонил ему в отношении письма из Лондона. Деньги требовались порядочные, мне пришлось бы сделать заем в банке. Вот я и хотел услышать мнение Джона. Он осведомился о ценах и подвел итог. Эту бумажку вы и нашли. Джон посоветовал мне не отказываться от этого предложения. Он был рад моему звонку, ведь мы не разговаривали почти год. А ему нужно было облегчить себе душу, выговориться. Речь шла о Питере. Джон был рассержен, оскорблен и уязвлен. Питер ушел от него. Само по себе это было удивительно. Я мог поспорить на любую сумму, что парень на такое никогда не решится. Они всегда обожали друг друга. Потом Джон объяснил мне причину: Питер был гомосексуалистом. Правда, он выразился иначе, я не стану повторять его слова… Джон никому ничего не сказал. Человек с убеждениями Джона не станет обсуждать «такие» вопросы со своей женщиной. Однако он намеревался оставить деньги именно ей. Он даже успел позвонить в вашу компанию и попросил прислать необходимые бланки. Конечно, он не помышлял о смерти, но после того, как он умер бы, Эйприл досталось бы все, чем он владел. С его точки зрения, только она этого заслуживала.

— Но вы с этим не были согласны. Вы не любили Эйприл.

— Кто это вам сказал? Почему бы мне ее не любить?

— Она сама мне сказала. По ее мнению, вы ревновали к ней Джона. Тогда я не совсем понял, что она имела в виду, пока Питер не внес ясности. Вы сами гомосексуалист и всегда были влюблены в Джона Оутса. Вы надеялись, что, когда Ева оставит его, придет ваш час. И хотя вы прекрасно знали его, все равно не могли заставить себя поверить, что у вас нет ни малейшего шанса «на взаимность», несмотря на то, что он отпускал недвусмысленные шуточки по вашему адресу.

— Он это делал только в присутствии других, — сердито оборвал его Норвуд. — Джон был моим другом, моим преданным другом. Когда родился Питер, он дал ему мое имя. Он никогда не делал такого, чтобы намеренно причинить мне боль. Все эти шуточки имели одну цель: самоутверждение. И только. Попытка доказать человеку, который мог заподозрить меня, что между нами нет ничего интимного.

— И действительно ничего не было, не так ли? Он не признавал никаких сексуальных извращений. Никакого шанса склонить его к сожительству у вас не было. Вы напрасно лелеяли подобные мысли на протяжении целых двадцати лет, надеясь на то, что его жена была стервой. И вы оказались правы. За исключением того, что его избранницей стала Эйприл, а не вы. После этого вам стало совершенно безразлично, что случится с Джоном. Если бы он мог работать, если бы все еще был вашим партнером, тогда бы вы извлекали из этого свою выгоду, которую имели раньше. Но даже с этим теперь было покончено. И Джон Оутс стал вам бесполезен.

— Живой — да, — цинично согласился он, — но мертвый он стоил двадцать тысяч долларов. Я подумал об этом, когда банк отклонил мое заявление о кредите. Вопрос стоял так: взять эти деньги или ничего. И я должен был взять их быстро, пока имя Питера еще стояло в завещании. В молодости я сам работал страховым агентом и знал, что иногда случается, когда будущий получатель убивает ради денег владельца полиса, компания обращается в суд и получает санкцию не выплачивать денег убийце. Но, с другой стороны, кто-то должен их получить. Фактически, «кем-то» в этом деле была мать Питера.

— Если бы Питер убил своего отца.

— Совершенно верно. А обстоятельства сложились таким образом, что не воспользоваться ими было просто грешно. Вас-то я в то время не знал, но зато не сомневался, что если Джон утонет при подозрительных обстоятельствах уже после того, как запросил компанию прислать новые бланки, чтобы изменить имя получателя по завещанию, непременно будет назначено расследование. Совершенно ясно, на кого падет подозрение. На Питера, на кого же еще? В убийстве обвинят сына, которому грозила опасность потерять деньги после смерти отца. И вы, — насмешливо сказал Норвуд, — попались на эту удочку!

— Помогла исчезнувшая гитара, — сказал Дэйв.

— Да, надо сказать без ложной скромности, что это было ловко придумано. Лично я считаю не менее удачным вещественным доказательством единственный бокал из-под вина на столе, Питер вообще не пьет, в то время когда я никогда не отказываюсь от выпивки. И это было всем хорошо известно. На самом деле, я просто вымыл свой бокал и поставил его на прежнее место. Вино было дешевое, да и пища самая простая: какие-то консервы и кетчуп, представляете? Они были совсем без денег. Джону это не могло нравиться, прежде ему жилось гораздо лучше. Он мог бы…

Завизжал ключ в замке.

Передняя дверь распахнулась, в комнату вошла Ева Оутс.

— Чарлз, вы здесь? Почему вы не отвечали на мои телефонные звонки? Вы знаете, что случилось?

Норвуд повернулся. Дэйв шагнул вперед и стукнул его ребром ладони по запястью. Пистолет со стуком полетел на пол. Дэйв прижал его ногой.

Норвуд бросился на него, неистово размахивая руками, но Дэйв отклонился в сторону и с наслаждением ударил его изо всей силы по толстому животу. Тот согнулся пополам и упал на колени, взвыв от боли.

Дэйв схватил оружие. Ева закричала:

— Господи, что тут творится?

— Живее звоните в полицию! — велел он.

Загрузка...