Глава 39

Только сейчас до меня доходит, что на улице опять валит снег. Пушистые снежинки крутятся в воздухе, делая все вокруг волшебным и сказочным.

Для всех, кроме меня!

Обхватив себя руками, задыхаюсь от сдавившего горло комка. Вжимаю голову в плечи, смотря то на заметенный парк, то на пустую стоянку кинотеатра. На мужика с собакой, на фонарь, на снег… Смотрю по сторонам, пытаясь понять куда мне вообще деваться!

Нижняя губа выпячивается, как у ребёнка. А потом я начинаю реветь. Из глаз фонтаном брызгают слезы. Я плачу навзрыд, трясясь и не стесняясь. Плачу, как не плакала, кажется, никогда: громко, захлебываясь воздухом и не зная, куда мне идти, что делать и зачем! От обиды я вою, как побитая.

— Вам помочь? — взволнованно спрашивает какая-то женщина, остановившись рядом.

— Ыыыыы… — трясу головой, переступая с ноги на ногу.

К ней присоединяется девушка в меховой шапке, а потом парень. Потому что я стою тут раздетая и реву, как в последний раз!

Они обступают меня со всех сторон. Смотрю на эти лица, пятясь назад.

— Дать вам телефон?

— Нн… Ннет…

— Тут полиция рядом…

— Нне ннадо поллиции…

Обвожу глазами незнакомую улицу.

Пытаюсь вспомнить, где мой телефон, но в голове ужасная, ужасная бесконечная каша! Потому что он меня бросил. Бросил одну! После всего, что говорил и делал. После всего, что я пережила, пока по его костям лупили все эти кулаки. Бросил меня тут одну… Кто угодно, только не он! Кроме него мне никто не нужен. Мне не нужен никто другой… Эта обида душит! Пячусь и пячусь, чтобы спрятаться от этих людей… Я никогда не вела себя так! Как маленькая, а теперь веду себя так постоянно!

— Давайте подвезу, вам куда?

— Мнне… я… — отступаю, мечась глазами повсюду.

— Что ж ты так… — цокает женщина.

— Я…

— … куртка…

Утираю рукавом свитера нос, наступая ногой в сугроб.

У тротуара останавливается полицейский фургон.

Полицейские идут внутрь, и я уверена, что и ко мне тоже.

Я не хочу! Не хочу этого всего. Кажется, я сломалась!

Если он может справиться со своими бедами один, то я нет! Никогда в жизни не боялась так, как в том проклятом зале. Всепоглощающее чувство беспомощности — я никогда не сталкивалась с ним в таких ужасных проявлениях. С кем ещё я могу поговорить об этом?! Ни с кем… ни с кем другим я бы не хотела…

Как теперь я могу верить его словам?! Верить хоть одному его поцелую?!

Он меня бросил…

Развернувшись, несусь назад в кинотеатр.

Спертый воздух душит меня еще жестче, но слава Богу, никому не приходит в голову меня тормозить.

Несусь мимо двух полицейских, игнорируя все вокруг.

— Девушка…

Оставьте меня в покое!

Голова кружится, но я нахожу свои… наши вещи на автомате. И забираю обе куртки, его и свою.

Я бы не бросила его. Даже в таком глупом смысле. Не бросила бы никогда. Там в куртке у него телефон и деньги.

Прижимаю ее к себе, пока такси везет меня домой. Ткнувшись носом в подкладку, я тихо всхлипываю, чувствуя себя опустошенной.

Не находя себе места, брожу по квартире до глубокой ночи и жду. Жду звонка. Хоть чего-нибудь. Жду стука в дверь или… чего-нибудь еще!

А утром, когда на мой измученный мозг давит свет за окном, я выкарабкаюсь из постели и иду в душ. Терзая мочалкой кожу, я опять плачу. О своих разбитых надеждах на человека, которого люблю. Который вломился в мою жизнь, почти подчинил ее себе! Сделал меня слабой и… зависимой, а потом бросил одну, когда я больше всего нуждалась в обратном…

— Ну и будь сам по себе, — шепчу, подставляя щеки горячим струям. — Ну и подавись! — швыряю мочалку о стену, упираясь в нее лбом.

Вся моя логика отказывает в тот момент, когда вижу его чертову куртку на крючке рядом со своей.

Скуля, опять мечусь по квартире, а потом опустошенно одеваюсь.

Я знаю, где он живет.

И я нутром чувствую, что он именно там. В своей квартире, а не в доме, где мы когда-то были недоразвитой семьей.

Мой телефон показывает двенадцать дня, когда нажимаю на звонок. Прижимаю к себе его куртку, оставив все вещи в карманах именно так, как положил их туда он сам. Сжимаю и умоляю его оказаться дома

Сердце простреливает острой болью, когда дверь мне открывает разукрашенный дневным макияжем Лера. Она идеальная. Гламурная. Чертовски красивая. Одетая в шерстяное платье, которое облегает фигуру.

Шок сковывает горло, руки, ноги…

Смотрю в ее подведенные карие глаза и не могу сказать ни слова.

Ее брови неправдоподобно ползут вверх.

— Заблудилась? — спрашивает с насмешкой, бросив взгляд за свое плечо.

Роняю куртку, просто физически ощущая, как бледнеют мои щеки, и кончики пальцев начинают холодеть. Как и мои внутренности. Они холодеют, а в горле собирается горечь.

Через два гулких удара сердца, я переступаю через куртку Баркова и отпихиваю эту Леру в сторону. Двигаясь по огромному коридору на суперскорости врываюсь в гостиную, где…

— Ну ты и мудак… — шепчу, хватаясь за горло.

Он сидит на полу у дивана в одних трусах. Зажав ладонью горлышко какой-то бутылки. На экране огромной плазмы баскетбольный матч. Его глаза пустые! Он… пил… он…

Его губа опухла. Под глазом синяк. На ребрах тоже большой синяк.

Его глаза расширяются. Губы шепчут… какую-то хрень, похожую на мое имя!

Пытается встать, но не может!

От разочарования я закрываю руками лицо и всхлипываю. Трясу головой, что в прогнать это. Боль, разочарование, горечь.

— Аленушка…

Развернувшись на пятках, вылетаю из квартиры, задев по пути комод, с которого сыпется всякая сувенирная дребедень.

Не разбирая дороги, просто несусь, куда глядят глаза.

Наша с мамой квартира всего в тридцати минутах ходьбы от элитного жилого комплекса, в котором Никита Барков убил все мои чувства, а холодный ветер вместе со снегом превратил мои слёзы в настоящие сосульки.

Оказавшись дома, бездумно пихаю в сумку вещи. Белье, носки, футболки. Свои тетради и лекции. Все подряд! Пихаю в переноску Черного и еду на вокзал. Сойдя с электрички, снова беру такси. В нашей «деревне» столько снега, будто отсюда его телепортирую во все концы области.

Я не предупреждала. Ни маму, ни деде. Поэтому, мое появление вызывает удивление, но в первую очередь для… Баркова-старшего, который, задерживает над головой занесенный топор, когда видит меня, вошедшей в калитку.

Опустив его на березовое полено, выпрямляется.

На нем шерстяные спортивные штаны с лампасами. Те самые, в которых дед всегда сажает картошку. На ногах валенки, а на плечах фуфайка, и он так… так безумно, неимоверно больно похож на своего сына, что я проношусь мимо, не здороваясь!

— Вот так гости… — удивленно тянет дед, шарахнувшись от меня в коридоре.

Вручив ему сумку с Чёрным, захожу на кухню и вижу кружащую у плиты маму. На ней растянутая домашняя футболка и лосины. Волосы собраны в косу.

Увидев меня, роняет на стол ложку, которой мешала суп.

— Ты откуда, ребёнок? — спрашивает удивленно.

Я дома и… я никогда не была в нем такой одинокой. До Баркова, до этого кретина, я не была знакома с этим чувством! До него мне всего в жизни хватало, а теперь…

Сбросив угги, иду в комнату, в которой выросла.

Выкрашенная белой краской дверь, старый шифоньер и кровать со скрипучими пружинами. Рухнув на нее, сворачиваюсь в колачик и… накрываю голову подушкой, чтобы никто и никогда не узнал о том, что я тоже умею плакать…

Загрузка...