Современный зарубежный детектив-23. Компиляция. Книги 1-18

1

Жарким вечером в начале июня кузен Фредди впутал его в гоп-стоп. Рэй Карни в тот день, как обычно, мотался по городу — туда-сюда, то в Верхний, то в Нижний Манхэттен. Работа кипела. Сначала в Радиоряд, отвезти три последних напольных радиоприемника, два РКА и «Магнавокс», и забрать телевизор, который он там оставил. С приемниками он завязал — за полтора года не продал ни штуки, как ни сбрасывал цену, как ни уламывал покупателей. Теперь эта рухлядь лишь занимает место в подвале, а оно ему нужно под новые кресла, которые на следующей неделе привезут из «Арджента», ну и под то, что он сегодня заберет из квартиры покойной леди. Три года назад эти приемники — корпуса гладкие, из красного дерева — считались последним словом техники, теперь же, завернутые в стеганые одеяла и привязанные к кузову кожаными ремнями, трясутся в пикапе по жутким колеям Вест-Сайд-хайвей.

Не далее как сегодня утром в «Трибьюн» вышла очередная статья о том, что город-де добивает эстакаду. Шоссе с самого начала было узкое, со скверным покрытием: строили его тяп-ляп. В лучшие дни там стояли мертвые пробки, бампер в бампер, ругань, гудки, в ливень коварные рытвины превращались в лагуны — сплошь унылая серая жижа.

На прошлой неделе в магазин Карни заглянул покупатель, голова обмотана, как у мумии, — получил по башке отвалившимися перилами, когда проходил под этой чертовой эстакадой. Сказал, что подаст в суд. «Имеете полное право», — согласился Карни. В районе Двадцать третьей его пикап угодил колесом в яму, он уж думал, приемники улетят из кузова прямиком в реку Гудзон. И когда наконец очутился на Дуэйн-стрит, выдохнул с облегчением.

Лавка его знакомца из Радиоряда находилась на Кортленд, сразу за Гринвич, в самой гуще района. Он отыскал местечко возле «Чудо-приемников Сэмюэла» — «ЧИНИМ ВСЁ» — и пошел посмотреть, на месте ли Ароновиц. Дважды за прошлый год, среди бела дня притащившись в Нижний Манхэттен, Карни обнаруживал, что магазинчик закрыт.

Еще несколько лет назад — проходишь мимо витрин, уставленных товарами, и кажется, будто крутишь ручку настройки: из одного магазина сквозь рупоры гремит джаз, из другого немецкие симфонии, из третьего регтайм, ну и так далее. «Электроника С&С», «Лучшая техника Лэнди», «Стейнвей, король радио»… Теперь-то здесь скорее услышишь рок-н-ролл — отчаянная попытка привлечь в магазин молодежь, — а в витринах увидишь телевизоры, последние чудеса «ДюМонта», «Моторолы» и прочих. Тут тебе и напольные радиоприемники в корпусах из светлого дерева твердых пород, и округлые новенькие портативные, и системы «три в одном» с высоким качеством звука: телик, радио и проигрыватель для пластинок, всё в одном корпусе, класс. Не изменилось только одно: Карни, как и прежде, пробирался по тротуару, огибая громоздкие баки и ведра с электронно-лучевыми трубками, аудиотрансформаторами и конденсаторами, которые притягивали сюда умельцев со всего Большого Нью-Йорка. Любая деталь, какая только понадобится, все модели и марки, по разумной цене.

На Девятой авеню, там, где некогда шла надземка, ныне зияла дыра. Железная дорога исчезла. Когда Карни был маленьким, отец раз-другой брал его сюда по каким-то своим непонятным делам. И по-прежнему за музыкой и уличным гомоном ему мерещился стук колес.

Ароновиц скрючился над стеклянным прилавком и, вставив в глазницу лупу, ковырялся в каком-то приборчике.

— Мистер Карни, — кивнул старик.

Мало кто из белых называл Карни «мистером». По крайней мере, в центре города. Когда он впервые заехал по делу в Радиоряд, белые продавцы не видели его в упор и обслуживали радиолюбителей, которые пришли после него. Карни и покашливал, и жестикулировал, но все равно чувствовал себя чернокожим призраком. Так и собирал от лавки к лавке обычные унижения, пока, наконец, не поднялся по черным железным ступеням в магазинчик «Ароновиц и сыновья» и хозяин не спросил его: «Чем я могу вам помочь, сэр?» Причем на полном серьезе. А не «что ты здесь позабыл». Рэй Карни в свои годы отлично чувствовал разницу.

В ту первую встречу он ответил Ароновицу, что принес приемник, нуждающийся в ремонте (Карни тогда как раз в дополнение к остальному занялся подержанной техникой). Он начал было объяснять, что случилось, но Ароновиц его прервал и принялся разбирать корпус. В последующие визиты Карни уже воздух не сотрясал, просто ставил перед маэстро приемник, а дальше пусть сам как хочет. Так и повелось: Ароновиц покряхтывал, вздыхал устало, доискивался, в чем дело, сверкал серебром инструментов и тыкал в прибор отверткой. Своим «диагнометром» он проверял предохранители, резисторы, регулировал напряжение и, когда требовалось заменить деталь, рылся в безымянных ящиках стальных шкафов, выстроившихся вдоль стены в сумеречном помещении. Если поломка оказывалась непростой, Ароновиц, крутнувшись в кресле, спешил в мастерскую в глубине магазина, и кряхтение доносилось уже оттуда. Он напоминал Карни белку в парке, суматошно снующую от ореха к ореху. Может, прочим белкам из Радиоряда такое поведение и понятно, но на глаз человека простого смахивает на помешательство.

Карни частенько уходил перекусить сэндвичем с ветчиной и сыром, чтобы не стоять у мастера над душой.

Не было случая, чтобы Ароновиц не починил прибор, не нашел нужной детали. Правда, новые технологии его раздражали, и, если Карни привозил телевизор, Ароновиц говорил, чтобы Карни зашел завтра или на следующей неделе, когда привезут нужный кинескоп или лампу. Мог бы, конечно, пройтись по соседям, выпросить недостающее, но не хотел позориться. Вот так Карни в то утро и оказался здесь. На прошлой неделе он оставил Ароновицу телевизор «Филко» с диагональю экрана в двадцать один дюйм — надо забрать, а если повезет, удастся сбыть с рук и приемники.

Карни втащил в магазинчик один из громоздких «РКА» и отправился за вторым.

— Я бы отправил парнишку помочь вам, — сказал Ароновиц, — но мне пришлось его сократить.

Насколько помнилось Карни, парнишка, Джейкоб, угрюмый рябой подросток из трущоб Ладлоу-стрит, не проработал в лавке и года. «…и сыновья» на вывеске всегда было мечтой — жена Ароновица давным-давно перебралась к сестре в Джерси, — но в Радиоряде все магазинчики держались на браваде и похвальбе: «Лучший в городе», «Дом ценностей», «Непревзойденный». Много лет назад бум электроники превратил этот район в театр иммигрантских амбиций. Повесь вывеску над магазинчиком, разрекламируй товар и вырвись из суматохи съемных квартир. И если тебе повезет, расширишь торговлю, откроешь второй в разорившейся соседней лавке. А в старости передашь дела сыновьям и поселишься на Лонг-Айленде, в одном из новеньких пригородов. Если тебе повезет.

Лучше б Ароновиц заменил это «…и сыновья» на что-нибудь пофасонистей, думал Карни: «Радио и телевизоры эпохи атома», «Электроника реактивного века». Но молчал, поскольку у них с Ароновицем было заведено ровно наоборот: старик советовал ему, как коммерсант коммерсанту, но получалось нечто вроде «врач, исцели себя сам». Карни не нуждался в его подсказках, как вести бухучет и расставлять товар. Диплом специалиста по управлению бизнесом, выданный Куинз-колледжем, висел у него в кабинете возле фотокарточки с автографом певицы Лины Хорн.

Карни занес все три приемника в магазин. На тротуарах в Ряду уже нет былой толчеи.

— Нет, они не сломались, — пояснил Карни, едва Ароновиц развернул чехол с инструментами. Чехол был из зеленого войлока, с несколькими отделениями. — Я просто подумал, вдруг вы захотите их купить.

— То есть чинить их не нужно?

Как будто исправная вещь — такая уж диковина.

— Все равно мне надо было к вам за телевизором, вот я и решил предложить. — С одной стороны, зачем бы торговцу приемниками лишний приемник, с другой — у всякого бизнесмена есть приработки. У Ароновица они точно были, и Карни это знал. — Может, разберете на детали?

Ароновиц понурил плечи.

— Детали. Клиентов у меня нет, мистер Карни, это уж точно, зато деталей в избытке.

— Я ваш клиент.

— Вы мой клиент, мистер Карни. Причем очень надежный. — Старик спросил, как поживают жена и дочь Карни. Скоро родится еще один? Мазл тов, поздравляю. Провел пальцем по черным подтяжкам, задумался. — Есть у меня знакомец в Кэмдене, — произнес он наконец, — это по его части. Любит «РКА». Может, и заинтересуется. Или нет. Оставьте, а в следующий раз, как придете, я вам скажу, как и что.

— Но как быть с «Магнавоксом»? Корпус из грецкого ореха, динамик восемнадцать дюймов, проигрыватель-автомат британской фирмы «Колларо». Три года назад был последним словом техники.

— Его тоже оставьте, посмотрим.

Лицо у Ароновица всегда было вислым — заметные брылы, мочки оттянуты книзу, веки набрякли, — и тело его, казалось, тоже клонилось к земле. Словно, пока он дни напролет просиживал над приборами, те всасывали его в себя. Последнее время старик заметно ссутулился, точно смирился с житейскими обстоятельствами. Другие товары, новая клиентура, на одном задоре не выедешь. Но и в эти темные дни ему было чем заняться.

— У меня же ваш телевизор.

Ароновиц кашлянул в выцветший желтый платок. Карни проследовал за хозяином в дальнюю комнату.

Название магазинчика — крупными золотыми буквами на витрине — сулило одно, облезлый прилавок другое, а эта комната и вовсе сообщала третье, духовное. Атмосфера здесь царила иная, сумеречная, однако благоговейная; гомон Радиоряда сюда доносился слабо. Разобранные приемники, кинескопы всех мастей, на металлических полках в беспорядке — внутренности механизмов. В центре комнаты рабочий стол с лампой, свободное место на рубцеватой столешнице дожидается следующего пациента, вокруг аккуратно разложены инструменты и коробкообразные измерительные приборы. Полвека назад большинства этих предметов не существовало, разве что в виде проекта, мелькнувшего в воображении изобретателя, — и вдруг появились такие вот комнатки, а с ними хранители их секретов.

А потом выходила очередная новинка.

Там, где некогда был стол помощника, ныне вытянулась армейская раскладушка со сложенным в несколько раз клетчатым шерстяным одеялом. Неужели старик здесь ночует? Карни заметил, что Ароновиц еще сильнее похудел. Карни подумал было спросить его о самочувствии, но решил, что не стоит.

Транзисторные приемники пылились на витрине у входа в лавку, в задней же комнате предметы сменялись чаще. «Филко 4242», принесенный Карни, стоял на полу. Фредди привез его на скрипучей тележке в магазин Карни, божился, что «состояние первый класс». Порой Карни так и подмывало надавить на кузена, пока не сломается и не признается, что соврал, но порой его переполняла такая любовь к парню, что он стыдился, если в душе шевелилось подозрение. Карни вставил вилку в розетку, включил телевизор, но получил лишь белую точку в центре экрана и раздражающий гул. Карни не спросил, где Фредди взял телевизор. Он никогда не спрашивал. Если верно назначить цену, телевизоры быстро исчезают из отдела чуть подержанных товаров.

— До сих пор в коробках, — заметил Карни.

— Что? А, эти.

У двери туалета стояли друг на друге четыре телевизора «Силверстоун», напольные, в корпусах из светлого дерева, модель «Лоубой», все каналы. Их выпускает «Сирз», а покупатели Карни уважают «Сирз» с детства, еще с той поры, когда их родители заказывали по каталогам, потому что белые продавцы в их южных городках не продали бы им ничего или взвинтили бы цену.

— Их принесли вчера, — пояснил Ароновиц. — Сказали, что они якобы выпали из кузова.

— Коробки вроде не мятые.

— Значит, невысоко падали.

В розницу сто восемьдесят девять, да еще долларов двадцать сверху — гарлемский налог на товары из белого магазина; к югу от линии Мэйсона — Диксона не возбраняется запросить лишнего.

— Пожалуй, один я бы продал, — сказал Карни.

За полторы сотни в рассрочку его с руками оторвут и еще пропоют американский гимн.

— Я готов расстаться с двумя. И за ремонт «Филко» не возьму ничего. Там всего-то проводок отошел.

Ударили по рукам. Карни уже собрался уходить, но Ароновиц спросил:

— Вы не поможете мне перенести приемники в заднюю комнату? В зале я стараюсь держать только презентабельный товар.

На север Карни поехал по Девятой авеню, трястись по шоссе с новыми телевизорами не рискнул. Минус три приемника, плюс три телика — неплохое начало дня. Велел Рыжему отнести телевизоры в лавку и укатил на Сто сорок первую, к дому покойной леди. По пути перехватил в «Чок Фулл о’Натс» пару хот-догов и кофе.

Лифт в доме № 3461 по Бродвею не работал. Причем, судя по объявлению, не первый день. Карни поднялся на четвертый этаж, считая ступеньки. Если он что-нибудь купит и потащит в машину, лучше бы понимать, сколько ступенек приведется проклясть на обратном пути. На втором этаже варили свиные голяшки и, судя по запаху, старые носки. Похоже, зря он сюда прокатился.

В квартире 4G его встретила дочь покойной, Руби Браун. Дом оседал, и, когда женщина открывала дверь, та скребла по полу.

— Рэймонд, — сказала Руби.

Он ее не узнал.

— Мы с тобой вместе учились в Карвере, я на несколько классов младше.

Он кивнул, будто вспомнил.

— Соболезную твоей утрате.

Руби поблагодарила и на миг опустила глаза.

— Я приехала уладить дела, и Тимми Джеймс посоветовал мне обратиться к тебе.

И его Карни тоже не помнил. Когда он только-только обзавелся пикапом и начал сдавать его напрокат, а потом скупать мебель, то знал всех и каждого. Теперь, много лет спустя, слухи о нем разошлись за пределы старого круга общения.

Руби включила свет в коридоре. Они прошли узкую длинную кухоньку и две спальни. Стены обшарпанные, местами сквозь дыры проглядывает штукатурка: Брауны жили в этой квартире давно. Зря прокатился. Впрочем, те, кто звонит ему насчет мебели, как-то уж очень странно представляют себе, что он ищет. Думают, он возьмет любую рухлядь: и продавленный диван с торчащими, как вихры, пружинами, и кресло с насквозь пропотевшими подлокотниками. Но он все-таки не старьевщик. Удачные находки окупаются, а пустые поездки лишь отнимают время. Будь у Рыжего чутье или вкус, Карни отправлял бы его на такие задания, но ни чутья, ни вкуса у Рыжего не было. Притащит какую-то дрянь, набитую конским волосом, в котором, судя по виду, долго гнездились еноты.

На этот раз Карни ошибся. Светлая гостиная смотрела на Бродвей, и за окном ревели сирены скорых. В углу обеденный гарнитур тридцатых годов, выцветший и щербатый, на полу линялый овальный ковер с вытоптанными дорожками, а вот диван и кресло в заводском состоянии. «Хейвуд-Уэйкфилд» того кремового оттенка, который сейчас все так любят. И в прозрачных пластиковых чехлах.

— Я теперь живу в Вашингтоне, — сказала Руби. — Работаю в больнице. Я годами твердила маме, чтобы выбросила свой диван, он совсем древний. И два месяца назад купила ей новый.

— В Вашингтоне? — Он расстегнул чехол.

— Мне там нравится. В нем меньше всего вот этого, знаешь? — Она указала на окно, на суматошный Бродвей.

— Понятно. — Он погладил зеленую бархатную обивку: новехонькая. — Это от мистера Гарольда? — Диван Руби брала не у него, Блюмштейн таким не торгует, значит, мистер Гарольд, больше некому.

— Да.

— За мебелью хорошо ухаживали.

Закончив осмотр, Карни снова взглянул на Руби. В сером платье, круглая, пухлая. Взгляд усталый. Волнистые волосы острижены коротко, под итальянскую киноактрису. Он вдруг вспомнил ее — Руби Браун, худышка, ножки-палочки, волосы забраны в два длинных индейских хвоста, голубая блузка с круглым белым отложным воротничком, как у Питера Пэна. В школе она дружила с отличницами и зубрилками. Строгие родители, все такое.

— Точно, средняя школа Карвер, — сказал он.

Интересно, проводили ли уже Хейзел Браун в последний путь, подумал Карни, и каково это — хоронить отца или мать, какие мины корчат люди в такие минуты. Какие случаи приходят на память, пустячные или важные, и куда девать руки. Его родителей нет на свете, но хоронить их ему не пришлось, вот он и гадал, что да как.

— Соболезную твоей утрате, — повторил Карни.

— У нее было больное сердце, ей доктор сказал в прошлом году.

Он учился в двенадцатом, она в десятом. Одиннадцать лет назад, в 1948-м, он тогда пытался как-то освоиться в жизни. Вылепить из себя хоть что-то приличное. Помочь ему желающих не нашлось, и приходилось крутиться. Учиться готовить, оплачивать счета, когда присылали уведомления о просрочке, заговаривать зубы хозяину.

Ребята помладше, одноклассники Руби, вечно к нему цеплялись. Хулиганы-ровесники Рэя не трогали, они давно его знали и не приставали к нему, поскольку раньше вместе играли, а вот Оливер Хэнди и его шайка были уличные, шальные. Оливер Хэнди — два передних зуба ему выбили бог знает когда — проходу ему не давал.

Оливер Хэнди и его шайка смеялись над пятнами на одежде Рэя, та вдобавок сидела нескладно, и над этим они тоже смеялись, говорили, что от него воняет, как от мусоровоза. Каким он тогда был? Тощий, пугливый, заикался на каждом слове. В одиннадцатом вытянулся на целых шесть дюймов, будто тело его осознало: надо бы наверстать, чтобы справиться с взрослыми обязанностями. Карни в старой квартире на Сто двадцать седьмой, матери нет, отец или где-то шляется, или дрыхнет. Утром Рэй уходил в школу, закрывал дверь пустой квартиры и скрепя сердце готовился к встрече с тем, что за ее пределами. Но дело в том, что, когда Оливер потешался над ним — у кондитерского магазина, в школе на черной лестнице, — Рэй уже научился как следует застирывать пятна, подшивать брюки и перед уроками хорошенько мыться. Оливер потешался над тем, каким Рэй был, пока не взялся за ум.

Кончилось это лишь после того, как Оливер получил по морде железной трубой. У-образной, как из-под раковины. Труба появилась в руках у Карни словно из ниоткуда, на пустынной стоянке на углу Сто тридцать пятой и Амстердам, где его окружили. Голос отца: вот так и поступают с ниггером, который тебя достает. Когда Карни увидел Оливера в школе — тот с распухшей физиономией шмыгнул мимо него, — то даже устыдился. Позже он узнал, что его папаша надул папашу Оливера в какой-то афере — кажется, с ворованными покрышками, — может, поэтому Оливер и цеплялся к Карни.

Больше он никогда и ни на кого не поднимал руку. Если жизнь нас чему и учит, полагал Карни, так это тому, что необязательно жить, как тебя учили. И неважно, откуда ты происходишь, — главное, куда идешь.

Руби выбрала другой город, а Карни — торговлю мебелью. Семью. Что угодно, кроме той жизни, которую он знал в детстве.

Они с Руби помянули недобрым словом и старую школу, и ненавистных учителей. Кое в чем совпали. У нее было милое круглое лицо; когда Руби смеялась, Карни думал: правильно она сделала, что переехала в Вашингтон. Была бы возможность вырваться из Гарлема, а уж в причинах недостатка не будет.

— Твой отец работал в автомастерской тут неподалеку, — сказала она.

Отец Карни и впрямь время от времени работал в мастерской под названием «Чудо» — когда иссякал основной источник его доходов. Стабильная работа с почасовой оплатой. Пат Бейкер когда-то был подельником Карни-старшего, но потом завязал. Правда, завязал он не слишком туго: нельзя сказать, чтобы документы на все машины, стоявшие во дворе его мастерской, были выправлены по всей форме. В мастерской была текучка — так называл это Карни, — как и в лавке Ароновица. Как и у него самого. Товары приходили и уходили, подобно приливам и отливам.

Пат был должен его папаше еще с тех времен и при необходимости подбрасывал работенку.

— Работал, — согласился Карни, ожидая подвоха.

Обычно, если заводили речь о его отце, рассказывали какую-нибудь неприглядную историю. «Я видел, как два полицейских выволокли его из „Финиана“», или «Он лупцевал этого придурка крышкой помойного бака». А Карни гадал, какую мину скроить.

Но Руби не стала травить сомнительных баек.

— Мастерская закрылась несколько лет назад, — добавил он.

Они договорились о цене на диван и кресло.

— Может, возьмешь и радио? — спросила Руби.

Приемник стоял возле книжного шкафчика. Хейзел Браун ставила на приемник красную вазу с искусственными цветами.

— Радио не возьму, — ответил Карни.

Он заплатил управляющему несколько баксов, чтобы тот помог отнести диван к машине, а за креслом он завтра пришлет Рыжего. Шестьдесят четыре ступеньки.

В помещении, где ныне располагался магазин «Мебель Карни», раньше тоже был мебельный, как и до него. Магазин Карни работал уже пять лет — дольше, чем Ларри Эрли (отвратительный тип, продавец из него никудышный) и Гейб Ньюман: этот смылся среди ночи, оставив разгневанных кредиторов, семью, двух любовниц и бассет-хаунда. Человек суеверный решил бы, что место проклято и мебельный здесь прогорит. Помещение и впрямь неприглядное, но и в таком, чем черт не шутит, можно сколотить состояние. Незадавшиеся махинации и несбывшиеся мечты предыдущего арендатора стали той плодородной почвой, на которой расцвели честолюбивые замыслы самого Карни: так поваленный дуб гниет и питает желуди.

Арендная плата для Сто двадцать пятой улицы была умеренной, местоположение — удачным.

По причине июньской жары Рыжий гонял вентиляторы. Была у него надоедливая привычка сравнивать погоду в Нью-Йорке со своей родной Джорджией, по его рассказам, краем чудовищных ливней и адского зноя. «Это еще что!» Во всех несрочных делах Рыжий проявлял чувство времени, свойственное жителям маленьких городков. Прирожденным торговцем он не был, но за два года у Карни обзавелся своего рода простоватым обаянием, покорявшим некоторых покупателей. Недавно он выпрямил свои густые рыжие волосы — спасибо парикмахерской Чарли на Ленокс — и преисполнился новой уверенности, что сказалось на росте продаж.

Выпрямил не выпрямил, а в тот понедельник в магазине не происходило ничего.

— Ни души, — сообщил Рыжий, когда они заносили диван Хейзел Браун в отдел подержанной мебели, причем сообщил так жалобно, что Карни даже растрогался. К стандартной схеме продаж Рыжий относился подобно фермеру, озирающему небеса в поисках грозовых туч.

— Жарко, — ответил Карни. — Людям не до того.

«Хейвуд-Уэйкфилд» они поставили на видное место. Отдел подержанной мебели теперь занимал двадцать процентов торгового зала — Карни высчитал площадь до дюйма, — а в прошлом году всего десять. Продажи подержанной мебели медленно, но пошли в рост, едва он заметил, что такого рода товары привлекают тех, кто ищет, где подешевле, тех, кто прогуливается по магазинам, потому что сегодня получил зарплату, да и тех, кто просто проходил мимо и решил заглянуть к нему. Новая мебель у него первый сорт, он официальный представитель «Арджент» и «Коллинз-Хэтэуэй», но и подержанная тоже неизменно пользуется спросом. Если уж выбирать, ждать ли товар со склада или сразу уехать домой с вольтеровским креслом, кто же откажется от своей выгоды? Внимательность Карни гарантировала, что мебель клиенты получат отличную; так же внимательно он выбирал и подержанные лампы, и технику, и ковры.

Карни любил до открытия магазина пройтись по торговому залу. В эти полчаса утренний свет лился сквозь большие витрины, от банка на другой стороне улицы. Карни отодвигал диван от стены, поправлял табличку «РАСПРОДАЖА», аккуратно раскладывал рекламные буклеты производителей. Его черные туфли стучали по половицам, бесшумно ступали по плюшевым коврам, а там, где кончались ковры, снова стучали по полу. Карни был убежден, что зеркала привлекают внимание к разным секторам зала, и в утренние обходы проверял правильность этого убеждения. После чего открывал магазин Гарлему. Здесь все принадлежало ему, в этом невероятном королевстве, сколоченном его трудолюбием и смекалкой. На вывеске его имя, пусть все знают; правда, лампочки перегорели, и оттого вечерами вывеска навевает уныние.

Карни сходил в подвал, проверил, поставил ли Рыжий телевизоры куда просили, и удалился к себе в кабинет. Обычно он носил пиджак — старался выглядеть представительно, — но не в такую жару. Он был в белой рубашке с коротким рукавом, между средних пуговиц заткнут галстук из ацетатного шелка. Карни засунул его туда, когда грузил приемники, — чтобы не мешался.

Он уселся за стол, проверил счета: минус то, что заплатил за приемники несколько лет назад, минус деньги за телевизоры и мебель миссис Браун. Остаток наличности в кассе глаз не радовал, особенно если жара не спадет и покупателей не прибавится.

День убывал. Цифры не сходились, впрочем, как и всегда. Ни сегодня, ни в любой другой день. Он еще раз проверил, кто просрочил платеж. Слишком многие. Он давно уже думал об этом и наконец решил: хватит, никаких больше рассрочек. Конечно, клиенты их обожают, но он больше не может ждать. А посылать к ним коллекторов — противно. Он все-таки не гангстер, чтобы натравливать на людей громил. Отец его пробавлялся такими делишками: колотился к кому-нибудь в двери, так что соседи высыпали в подъезд посмотреть, что за шум. А порой приходилось и воплощать угрозы в жизнь… Карни осекся. Неплательщиков он навидался и всегда пасовал, когда его умоляли продлить срок, дать второй шанс. У него сейчас не те обороты, чтобы соглашаться. Элизабет его успокоит, убедит, что он прав.

Время почти к закрытию. Карни уже представлял, как подходит к дому, но вдруг услышал голос Рыжего: «Этот товар у нас один из самых ходовых». Карни выглянул в зал. Первые клиенты за день, молодая пара; беременная жена, муж внимательно слушает болтовню Рыжего и кивает. И не только у нас, но и вообще на рынке, даже если они этого и не знают. Жена, обмахиваясь рукой, сидела на новом диване «Коллинз-Хэтэуэй». Судя по всему, рожать ей со дня на день. Того и гляди, родит прямо здесь, на пятностойких подушках.

— Принести вам воды? — спросил Карни. — Рэй Карни, владелец этого магазина.

— Да, спасибо.

— Рыжий, принеси юной леди стакан воды. — Карни вытащил галстук из-за пуговиц.

Взгляду его предстали мистер и миссис Уильямс, новые обитатели Ленокс-авеню.

— Если диван, на котором вы сейчас сидите, кажется вам знакомым, миссис Уильямс, так это потому, что месяц назад его показывали в «Шоу Донны Рид». Помните эпизод в кабинете врача? В общем, диван теперь нарасхват. — Карни вкратце описал модели «Мелоди». Силуэт, достойный эры освоения космоса, удобство, проверенное с научной точки зрения.

Рыжий принес миссис Уильямс стакан воды — он не спешил возвращаться, чтобы облегчить Карни задачу. Миссис Уильямс, запрокидывая голову, прихлебывала воду и задумчиво слушала — то ли рекламные речи Карни, то ли существо в своей утробе.

— Если честно, сэр, — сказал ее муж, — сегодня такая жара, что Джейн просто нужно было на минутку присесть.

— На диванах сидеть удобно, их для того и делают. Кем вы работаете, мистер Уильямс, если не секрет?

Он преподает математику в крупной начальной школе на Мэдисон, уже второй год. Карни соврал, что математика у него всегда шла туго, и мистер Уильямс оживился, заговорил о том, как важно заинтересовать детей с первых классов, чтобы они не боялись предмета. Тараторил привычно, точно вызубрил наизусть новую методичку. Каждый что-то да рекламирует.

Через две недели миссис Уильямс должна родить их первенца. Июньский ребенок. Карни силился вспомнить какую-нибудь народную мудрость про июньских детей, но на ум ничего не пришло.

— А мы с женой в сентябре ждем второго, — сказал он, и это была правда. Карни достал из бумажника снимок Мэй. — В этом платье она была на дне своего рождения.

— По правде говоря, — ответил мистер Уильямс, — вряд ли мы с женой сможем в ближайшее время позволить себе новый диван.

— Ничего страшного. Давайте я вам покажу, что у нас есть, — предложил Карни.

После стакана воды не изобразить интерес было просто невежливо.

Трудно с толком провести покупателей по торговому залу, когда один из них не двигается с места и тяжело дышит. Муж отшатывался от товаров, точно боялся, что, если подойдет ближе, они вытянут деньги у него из кармана. Карни вспомнил ту пору, когда они с Элизабет только что поженились, пробивались в жизни сами, без помощи, и все было для них очень дорого и вместе с тем очень нужно. На стенах его магазинчика еще толком не высохла краска, и никто, кроме Элизабет, не верил, что Карни чего-то добьется. По вечерам она подбадривала его, говорила: «Всё у тебя получится», он же дивился этим ее диковинным дарам. Вера и доброта: он не знал, как к ним относиться.

— Секции спроектированы таким образом, чтобы гостиная стала удобнее до последнего дюйма, — говорил Карни.

Он расписывал преимущества нового раздвижного дивана «Арджент», в которые искренне верил, — благодаря новой обивке сидений и коническим ножкам кажется, будто диван парит в воздухе, посмотрите, — но мысли его витали далеко. Эти ребята и их усилия. Актеры делают это каждый вечер, решил Карни, лучшие из них произносят текст, а сами прокручивают в голове вчерашнюю ссору или вдруг, увидав лицо зрителя в пятом ряду, похожего на клерка из банка, вспоминают о просроченном счете. Чтобы заметить, что актер ошибся, нужно ходить на представления каждый вечер. Или быть участником труппы, и тоже отвлекаться на что-нибудь и кого-нибудь узнавать. В этом городе без помощи трудно начинать жизнь, думал Карни…

— Дайте взглянуть, — произнесла миссис Уильямз. — Хочу попробовать, каково на нем.

Она вскочила. Они втроем выстроились перед «Арджентом» с бирюзовыми подушками цвета прохладной воды, манящей в знойный день.

Оказывается, она все это время слушала, допивая воду. Миссис Уильямс сбросила туфли и легла, положив голову на изогнутый левый подлокотник. Со вздохом закрыла глаза.

Договорились о первом взносе меньше обычного и щедрой рассрочке. Смех и грех. После того как оформили документы, Карни запер дверь за клиентами, чтобы опять не сглупить. Модель «Метрополитен» — разумное вложение средств: обивка букле со специальной пропиткой, пенополиуретановый наполнитель (четверо из пяти респондентов на слепых испытаниях назвали его самым удобным). Хватит надолго, выдержит не одного ребенка. Хорошо еще, Карни не успел сообщить ни Рыжему, ни Элизабет, что отказывается от рассрочки.

Рыжий уже ушел, и в магазине был только Карни. На сегодня хватит, он и так немало потратил. Откуда брать деньги на оплату квартиры, непонятно, но месяц только начался. Никогда не знаешь, что будет дальше. Телевизоры первый класс, Уильямсы славная пара, приятно сделать для них то, чего никто не делал для него, когда он был юн: протянуть руку помощи. «Может, я и бедный, но точно не жлоб», — сказал он себе, как обычно в такие минуты. Когда бывал в настроении. Устал, приуныл, а на сердце легко.

Карни выключил свет.

2

— А, да, Руби. Мы с ней когда-то играли в волейбол, — сказала Элизабет. — Она милая.

Дочку покойной миссис Браун его жена помнила со школы, а человека, за которого впоследствии вышла замуж, нет: так уж у них сложилось. Карни с будущей женой вместе ходили на биологию и основы гражданственности, а однажды в четверг — дождь лил как из ведра — он провожал ее четыре квартала под своим зонтом, при том что ему было даже не по пути. «Ты уверен? — спрашивала Элизабет. — Мне казалось, меня тогда провожал Риччи Эванс». В ее девической памяти Рэй оказывался пустым местом — вроде того, что остается, когда она вырезает из бумаги куклу для Мэй. Карни так и не придумал, как отшучиваться в ответ на ее подколки из-за того, что в школе она его не замечала: «Я же не виновата, что ты — это ты». Ничего, когда-нибудь придумает.

На ужин была курица «коу-коу». Вообще-то рецепт позаимствован из женского журнала «Макколз», но Элизабет вместо «коллз» выговаривала «коу», и название прижилось. Курица была пресная — из приправ разве что панировочные сухари, — но им с женой нравилось.

— А если малышка не любит курицу? — спросила однажды Элизабет.

— Курицу любят все, — ответил Карни.

Быт у них обустроен, если б еще не хлипкие трубы канализации. Грядущее пополнение, возможно, изменит жизнь их маленькой семьи из трех человек. Пока же они, как ни в чем не бывало, смаковали готовку Элизабет; на гарнир к курице был рис и тушеная стручковая фасоль, в кастрюле с которой плавали белесые ленты бекона.

Мэй раздавила фасоль в пюре. Половина попала к ней в рот, половина на крапчатый слюнявчик. Линолеум под ее высоким стульчиком пестрел пятнами. Мэй пошла в мать и бабку: у девочки, как у всех женщин семейства Джонс, были большие карие глаза, которые все замечали, а выражали лишь то, что считали нужным. Еще она унаследовала их волевой нрав: упрямая, как ослица, и непробиваемая. Только взгляните на эту фасоль.

— Альма ушла пораньше? — спросил Карни.

Элизабет предписали постельный режим, и ее мать приходила помочь им. Она занималась с Мэй, но на кухне от тещи нет толку. И пусть сегодня жена приготовила не одно из своих коронных блюд, получилось все же съедобно, а значит, Альма к ужину руку не приложила. Мать Элизабет и на кухне, и во всем остальном умудрялась пересолить. Да так, что соль на зубах скрипела.

— Я сказала ей, что сегодня нам помощь не понадобится, — пояснила Элизабет.

Эвфемизм: просто Альма вечно лезет куда не просят, а Элизабет психует, и потом ей нужно остыть.

— Ты не перетрудилась?

— До магазина и обратно. Надо же выходить.

Рэй не стал возмущаться. Месяц назад Элизабет упала в обморок, и доктор Блэр посоветовал ей больше лежать, отдыхать от работы. У ее организма сейчас есть задачи важнее, вот пусть ими и занимается. Но покой не в ее характере: чем больше у Элизабет дел, тем она счастливее. Она и так несколько месяцев не жила, а существовала, и уже выла от скуки. Еще и Альма все время зудит, тут поневоле свихнешься.

Карни переменил тему. В магазине весь день тишина, и только под вечер пришли клиенты, сказал он.

— Они живут в Ленокс-Террас. Он сказал, что в их доме вроде бы еще сдают четырехкомнатные квартиры.

— И почем?

— Не знаю, но дороже, чем мы платим сейчас. Я решил, что схожу посмотрю.

О переезде Карни не заговаривал уже недели две. Прощупать почву не повредит. Альма зудела еще и из-за того, что квартирка у них тесновата, и тут в кои-то веки он был с ней согласен. Их маленькая квартирка служила матери Элизабет очередным доказательством, что дочь ее довольствуется меньшим, нежели заслуживает.

«Довольствуется меньшим» Альма произносила с тем же умыслом, с каким люди менее воспитанные говорят «сукин сын»: этой фразой, как стамеской, она вскрывала определенные чувства. Элизабет довольствовалась работой в турбюро, хотя родители всеми правдами и неправдами старались вывести ее в люди, сделать из нее уважаемого врача-негритянку, уважаемого адвоката-негритянку. Они ведь растили дочь не для того, чтобы она бронировала гостиницы и билеты на самолет.

Она довольствовалась Карни, что уж там говорить. Эта его семейка. Тесть — Карни до сих пор это слышал — нет-нет да называет его «этот торговец коврами». Однажды Элизабет привела родителей показать магазин; в тот день как раз завезли роскошные марокканские ковры. Первоклассный товар, разбирают ковры мгновенно, но грузчики были растрепанные, с похмелья — ну как всегда, — и, увидев, как они спускают ковры по желобу в подвал, мистер Джонс проворчал: «Он что, торгует коврами?» Хотя прекрасно знал, что Карни продает самые разные товары для дома, причем отменного качества. Зайдите в магазин к любому белому в центре — там все то же самое, марокканские ковры продают везде. Да и что плохого в том, чтобы торговать коврами? Уж всяко почетнее, чем помогать уходить от налогов, как сам мистер Джонс, пусть и называет это красиво.

Их дорогая Элизабет довольствовалась темной квартиркой — заднее окно смотрит в вентиляционную шахту, переднее на Первую линию надземки. В одно без конца доносятся неприятные запахи, во второе — грохот поездов. Словом, дочь попала в ту самую обстановку, от которой они всю жизнь старались ее уберечь. Или хотя бы старались, чтобы дочь видела подобное только издали. Страйверс-роу, где Альма и Лиланд Джонс растили Элизабет, бесспорно, один из самых красивых уголков Гарлема, но все-таки островок — заверни за угол, и сразу вспомнишь, что ты не лучше здешних жителей, ты всего лишь один из них.

К надземке можно привыкнуть. Карни твердил это изо дня в день.

Он не разделял мнение Альмы об их соседях, но и Элизабет, и вся их семья достойны лучшей квартиры: что да, то да. Эта слишком близко к тому месту, где прошло его детство.

— Незачем торопиться, — сказала Элизабет.

— Чтобы у детей были отдельные комнаты.

В квартире стояла жара. С тех пор как Элизабет предписали постельный режим, она день-деньской не снимала халат — почему нет? Не так уж и много теперь у нее удовольствий. Волосы она собрала в пучок, но несколько прядей выбились и прилипли к потному лбу. Усталая, на шоколадных щеках румянец. Элизабет моргнула, как Руби сегодня утром, и вновь показалась ему такой, какой была в тот дождливый день под его зонтом: темные миндалевидные глаза с длинными ресницами, хрупкая, в розовом кардигане, краешки губ устремлены вверх — улыбается своей странной шутке. И понятия не имеет, как действует на людей. И на него — столько лет спустя.

— Что? — спросила Элизабет.

— Ничего.

— Не смотри так, — сказала она. — Девочки могут делиться.

Она уже решила, что у них будет дочь. Во многом Элизабет оказывалась права, вот и отваживалась предполагать при вероятности пятьдесят на пятьдесят.

— Возьми у нее курицу, и увидишь, как она любит делиться. — В доказательство он потянулся и подцепил вилкой кусочек с тарелки Мэй. Она зашлась ревом и не успокоилась, пока он не засунул этот кусочек ей в рот.

— Ты же сам мне только что сказал, что у тебя весь день не было покупателей, и теперь предлагаешь переехать. Ничего с нами не случится. Подождем, когда будут деньги. Верно, Мэй?

Мэй улыбнулась — бог знает чему. Наверное, что-нибудь замышляла, как водится у девочек из семейства Джонс.

Элизабет встала, чтобы приготовить дочери ванну, и Карни сказал:

— Я отлучусь ненадолго.

— Фредди заходил?

Она не раз ему указывала на то, что «отлучусь ненадолго» он говорит, лишь когда встречается с братом. Карни даже пытался подбирать другие слова, но потом махнул на это рукой.

— Передал через Рыжего, что ему нужно меня видеть.

— И как у него дела?

С Фредди они встречались нечасто. И одному Богу известно, во что он впутался на этот раз. Карни пожал плечами, поцеловал на прощание жену и дочь. Вынес мусор, закапав жиром подъезд до самой улицы.

В бар «Ночные птицы» Карни пошел долгой дорогой. Хотелось взглянуть на тот дом: такой уж выдался день.

Сегодняшняя жара была репетицией лета. Оркестранты за зиму подрастеряли форму, но постепенно вспоминают и свои партии в симфонии, и соло. На углу два белых копа, ругаясь, закрывают пожарный гидрант. Детвора несколько дней гоняла по брызгам. На пожарных лестницах сушатся старые одеяла. Мужчины в майках облепили крылечки — пьют пиво, треплются под гомон транзисторных приемников; дикторы между песнями вещают о чем-то, будто друзья, которые дают тебе дурной совет. Все, что угодно, лишь бы не возвращаться в душные жаркие комнаты, к расколотым раковинам и загустевшей липучке от мух: то и другое напоминает о твоем месте в жизни. Невидимые на крышах, завсегдатаи битумных пляжей указывали на огоньки мостов и ночных самолетов.

Последнее время в районе участились налеты, старушка несла из магазина продукты, ей дали по голове, Элизабет такие новости очень тревожили. К Риверсайд-драйв Карни направился по освещенной улице. Миновал Тиманн-плейс, и вот оно. В этом месяце он присмотрел дом № 528 по Риверсайд, шестиэтажный краснокирпичный особняк с изысканной белой отделкой. С крыши за прохожими следили каменные не то соколы, не то ястребы. В ту пору Карни нравились квартиры на четвертом или выше — кто-то ему сказал: чем выше этаж, тем меньше загораживают вид деревья Риверсайд-парка. Он об этом не подумал. Итак: квартира на четвертом этаже в доме № 528 по Риверсайд-драйв, шесть комнат (так грезилось Карни), настоящая столовая, две ванные. И хозяин, который не прочь сдать жилье негритянской семье. В такие вечера, как этот, Карни стоял бы, опершись на подоконник, и смотрел на реку, а город и не замечал бы, словно того и нет. Всей этой сутолоки, криков, людей и бетона. Или же город есть, но Карни у подоконника силой воли сдерживает его натиск. Это ему по плечу.

Неугомонный Манхэттен выдыхался на Риверсайд, его загребущие руки не дотягивались ни до парка, ни до святого Гудзона. Когда-нибудь Карни поселится на Риверсайд-драйв, на этой тихой пологой улице. Или за двадцать кварталов к северу, в какой-нибудь новой высотке, в квартире под литерой J или K, на одном из верхних этажей. Все семьи за дверьми между ним и лифтом, дружелюбные или нет, живут в одном доме, никто не лучше и не хуже других, все на одном этаже. А может, он будет жить к югу от Гарлема, где-нибудь на Девяностых, в величественном довоенном особняке, или в какой-нибудь известняковой цитадели в районе Сто пятой или вроде того, в доме, припавшем к земле, как злобная старая жаба. Если Карни сорвет джекпот.

По вечерам Карни отправлялся на разведку, разглядывал с разных ракурсов вереницы домов, прогуливался по улицам, присматривался, прикидывал, какой вид открывается здесь на закате, выбирал сперва дом, потом квартиру. Ту, что с синими занавесками, или другую, с полуопущенными жалюзи, шнур висит незаконченной мыслью. Створчатые окна. Под теми широкими карнизами. Представлял, что там внутри: батареи шипят, на потолке пятно — затопили соседи, а квартирный хозяин не спешит делать ремонт — ну да ничего страшного. Там уютно. И Карни этого достоин. Наконец дом ему надоедал, и он вновь принимался искать квартиру, заслуживающую его внимания, на той же авеню.

В один прекрасный день, когда у него будут деньги.

В «Ночных птицах» ему неизменно казалось, будто только что здесь бушевала крупная ссора, но никто тебе не расскажет, что случилось. Все разошлись по углам, прокручивают в голове нокауты и удары ниже пояса, запоздало придумывают, как можно было б ответить. Ты не знаешь ни в чем дело, ни кто победил, видишь только, что никто не хочет об этом разговаривать: все друг на друга поглядывают, затаив в кулаках злобу. Когда-то в лучшую пору здешний шалман был средоточием всяких афер: за одним столиком жулики, за другим их боссы, посередине кантуются фраера. Время закрытия — значит, молчок. Всякий раз, как Карни оглядывался через плечо, глазу его открывалось унылое зрелище. Краны с пивом «Рейнголд», в двух-трех местах на стенах — неоновые вывески «Рейнголд»: пивоварня пытается выйти на негритянский рынок. На жесткой искусственной коже красных старых диванчиков такие глубокие трещины, что можно порезаться.

Впрочем, Карни вынужден был признать, что со сменой руководства здесь стало приличнее. Город его отца исчезает. В прошлом году новый владелец, Берт, сменил номер на таксофоне, угробив и алиби, и сомнительные делишки. В былые дни оставшиеся без гроша, сгорбившись над телефоном, униженно ждали звонка, после которого им наконец подфартит. Берт повесил на потолок новый вентилятор и вышвырнул проституток. Сутенеров не тронул, они щедро дают на чай. Мишень для дартса убрал — никто не мог взять в толк, что за новая мода, но Берт объяснил, что его дяде «в армии так выкололи глаз». Берт пристроил на то же место портрет Мартина Лютера Кинга, и лишь замурзанный ореол напоминал, что прежде здесь обреталась мишень.

Часть завсегдатаев перебралась в соседний бар, но Берт с Фредди вскоре поладили, Фредди с его природной смекалкой мгновенно оценивал обстановку на поле и умел приспособиться. И когда Карни вошел в бар, его двоюродный брат обсуждал с Бертом сегодняшние скачки.

— Рэй-Рэй. — Фредди обнял его.

— Как дела, Фредди?

Берт кивнул им и тут же ослеп и оглох, притворяясь, будто проверяет, достаточно ли виски за передними столиками.

Карни с облегчением отметил, что вид у Фредди здоровый. Он был в рубашке с коротким рукавом, оранжевой в голубую полоску, и в черных брюках, оставшихся с тех времен, когда Фредди — впрочем, недолго — работал официантом. Фредди всегда был худой, и если не заботился о себе, становился болезненно тощим. «Посмотрите на них, ну чисто кожа да кости», — говаривала тетя Милли, когда они, наигравшись на улице, возвращались домой. Если Карни долго не виделся с братом, это значило, что тот и к матери не заглядывает. Фредди до сих пор жил с ней. Уж она-то следила, чтобы он не забыл поесть.

Они были двоюродными, но едва ли не все принимали их за родных, хоть и отмечали, что многим они различаются. Например, в том, что касается здравого смысла. У Карни он был. У Фредди же словно вываливался из дыры в кармане: надолго его не хватало. Например, здравый смысл подсказывает тебе не связываться с нелегальными лотереями Пиви Гибсона. Еще он подсказывает, что если уж связался, то в твоих интересах не облажаться. Но Фредди делал то и другое, однако же умудрился сохранить все пальцы целыми. В том, чего ему не хватало, всегда выручала удача.

О том, где он был, Фредди сказал уклончиво:

— Кое-чем занимаюсь, кое с кем живу. — Все занятия его были незаконными, а жил он обычно с женщинами доверчивыми и с хорошей работой — такие если что и замечали, то не докапывались до истины. — Как дела в магазине?

— Еще наладятся.

Они попивали пиво. Фредди с восторгом рассказывал о новом заведении с душевной едой, расположенном неподалеку. Карни ждал, когда наконец брат выложит, что у него на уме. Для этого потребовалось, чтобы в автомате заиграл Дейв «Малыш» Кортес, эта дрянь про орган, громкая, суматошная.

Фредди подался к Рэю.

— Помнишь, я рассказывал тебе про этого ниггера, Майами Джо?

— Это который по лотереям?

— Нет, это чувак, который ходит в фиолетовом костюме. И в шляпе.

Кажется, Карни вспомнил, о ком речь. Хотя фиолетовые костюмы в их квартале не были редкостью.

Майами Джо не занимается лотереями, он промышляет гоп-стопами, пояснил Фредди. На прошлое Рождество бомбанул в Куинсе грузовик с пылесосами.

— Тогда еще говорили, что он же сработал Фишера.

— Это еще что такое?

— Он подломил сейф в универмаге «Гимбельс», — сказал Фредди.

Можно подумать, Карни обязан об этом знать. Можно подумать, он выписывает «Криминальную газету» или что-нибудь в этом роде. Фредди немного расстроился, но продолжал расхваливать Майами Джо. Тот задумал большое дело и пришел с этим к Фредди. Карни нахмурился. Вооруженное ограбление? Что за бред. В былые времена его братец с тяжкими все же не связывался.

— Там будут хрусты и куча камушков, вот ими и надо заняться. Меня спросили, нет ли у меня нужного человечка, и я ответил, что есть.

— И кто он?

Фредди поднял брови.

Карни оглянулся на Берта. Впору в музее выставлять — воплощенное «не вижу, не слышу, не говорю», разве что с брюшком.

— Ты назвал им мое имя?

— Пришлось, раз уж я сказал, что знаю кое-кого.

— Ты назвал им мое имя. Хотя тебе известно, что я с таким не связываюсь. Я продаю товары для дома.

— Что-то ты особо не жаловался, когда я на прошлой неделе принес тебе телевизор.

— Телевизор почти как новый, на что тут жаловаться?

— И прочее всякое, не только же телевизоры. Ты ни разу меня не спросил, откуда что взялось.

— Меня это не касается.

— Ты ни разу меня не спросил — а таких раз было немало, — потому что знаешь, откуда они. И не надо делать такое лицо — «Боже мой, господин полицейский, я впервые об этом слышу»!

Фредди так это произнес, что у стороннего наблюдателя могло сложиться впечатление, будто Карни нередко приторговывал краденым, но сам он считал иначе. Товары приходят, товары уходят, вещи меняют хозяев, и так всю жизнь, круговорот имущества, а Рэй Карни им помогает. В качестве посредника. Законно. Любой, кто заглянет в его бухгалтерские книги, сделает тот же вывод. Карни гордился состоянием своих бухгалтерских книг, но редко делился с кем-либо этой гордостью: никому, в общем-то, не были интересны его рассказы о том, как он учился в бизнес-школе и по каким предметам успевал. Например, по бухучету. Все это он выложил Фредди.

— Посредник. То есть скупщик краденого.

— Я продаю мебель.

— Ой, да ладно тебе, ниггер.

Фредди действительно время от времени таскал ему ожерелья. Или наручные часы, то одни, то пару, первый сорт. Или кольца в серебряной шкатулочке с инициалами. И у Карни действительно был знакомец на Кэнал-стрит, помогавший отправить эти вещички в дальнейшее путешествие. Время от времени. Карни подсчитал в уме такие случаи: вышло больше, чем он полагал, ну да какая разница.

— Ничего такого, о чем ты сейчас говоришь.

— Ты сам не знаешь, Рэй-Рэй, на что ты способен. И никогда не знал. Поэтому у тебя и есть я.

Шайка шпаны с пистолетами и то, что они вытворяют с помощью этих пистолетов; что за чушь.

— Это ж тебе не конфеты воровать из лавки мистера Невинса.

— Это не конфеты, — согласился Фредди. И улыбнулся. — Это отель «Тереза».

В бар, переругиваясь, ввалились двое. Берт потянулся за Джеком Молнией, бейсбольной битой, которую держал у кассы.

Лето пришло в Гарлем.

3

Он предпочитал кабинки, смотревшие на улицу, но сегодня в «Чок Фулл о’Натс» было людно. Может быть, наверху какой-нибудь съезд. Карни повесил шляпу на вешалку и присел за стойку. Сандра — она, как всегда, патрулировала зал с кофейником на изготовку — налила ему кофе.

— Что еще тебе принести, малыш? — спросила она.

В молодости Сандра танцевала в лучших ревю, в клубе «Барон» и в бальном зале «Савой», была главной солисткой «Аполло». Она так плавно скользила по дешевому серому линолеуму кафе, что в ней по сей день можно было узнать профессиональную танцовщицу. В некотором смысле она так и не ушла со сцены: работа официантки — играть даже для самых дешевых мест.

— Только кофе, — ответил он. — Как прошел визит твоего сына?

В «Чок Фулл о’Натс» по утрам Карни заглядывал с тех самых пор, как открыл мебельный магазин.

Сандра громко вздохнула.

— Ну, приезжал. Я его даже не видела. Шатался все время со своими дружками. — Она взмахнула кофейником, не пролив ни капли. — А мне оставил записку.

К сожалению, зной так и не схлынул. От кухонного жара делалось только хуже. Со своего табурета Карни видел Седьмую авеню; из дверей отеля то и дело выходили постояльцы. Носильщики дули в свистки, ко входу в отель один за другим подкатывали желтые таксомоторы.

Обычно Карни не обращал внимания на жизнь «Терезы», но разговор с Фредди его взбудоражил. Когда-то давным-давно он впервые увидел представление, разворачивавшееся на улице перед входом в отель, и Фредди тогда был с ним, тетя Милли их куда-то водила. Карни было лет десять-одиннадцать, раз его уже взяла под крыло тетя Милли. Беспокойное было время.

— Пойдем посмотрим, из-за кого весь этот шум, — сказала тетя Милли.

Они возвращались домой из кафе-мороженого «Томфордс», пили там газировку, ели мороженое, что-то праздновали — что именно, Карни уже не помнил. Внимание тети Милли привлекла толпа, собравшаяся под синим козырьком отеля «Тереза». Молодые люди в униформе отеля отгоняли зевак; подъехал большой автобус. Карни, Фредди и тетя Милли подошли посмотреть.

На красной ковровой дорожке гарлемского «Уолдорфа» каждый день — а порой каждый час — разворачивалось представление: то какой-нибудь чемпион-тяжеловес машет рукой поклонникам, усаживаясь в «кадиллак», то выжатая как лимон джазовая певица в три часа ночи вываливается из такси, напевая блюз… «Терезу» десегрегировали еще в 1940-м, после того как евреи и итальянцы свалили из Гарлема, а на их место пришли чернокожие из южных штатов и выходцы из Вест-Индии. Всякому, кто селился в этом районе, так или иначе довелось переплыть бурный океан. Руководству «Терезы» ничего не оставалось, кроме как открыть двери отеля для всех, а состоятельным неграм, взыскующим роскоши, ничего не оставалось, кроме как бронировать номера. Здесь останавливались все знаменитые чернокожие спортсмены и кинозвезды, в Зале орхидей ужинали самые популярные исполнители и самые богатые бизнесмены, и они же закатывали вечеринки в банкетном зале «Линия горизонта» на тринадцатом этаже. Из его окон с одной стороны были видны огни моста Джорджа Вашингтона, с другой маячили мосты Трайборо, а на юге — Эмпайр-стейт-билдинг, вечный часовой. Вершина мира. На верхнем этаже «Терезы» обитали Дина Вашингтон, Билли Экстайн и «The Ink Spots». По крайней мере, так говорили.

В тот день, когда тетушка водила их в «Томфордс», им довелось увидеть возвращение оркестра Кэба Кэллоуэя. Фирма, специализирующаяся на связях с общественностью — а может, и подкупленный каким-нибудь таблоидом консьерж, — предуведомил фотографов, дабы создать шумиху. На борту гастрольного автобуса белели курсивом гигантские буквы, имя руководителя оркестра, местами виднелись тусклые пятна — белая голытьба в каком-нибудь захолустье забросала автобус яйцами, но могло быть и хуже. Едва музыканты в щегольских светло-голубых костюмах и в продолговатых — точь-в-точь как глаза стрекозы — темных очках ступили на тротуар, толпа разразилась воплями. Фредди подхватил: пижоны уже тогда производили на него впечатление. Сам Кэл прибыл тем же вечером, но попозже. Его знакомая в Вашингтоне готовила вкусные завтраки, ну и по части прочих утренних удовольствий тоже кое-что соображала — по крайней мере, так говорили.

Оркестр вереницей вошел в фойе, точно на сцену, поскольку сегодняшнее их представление ничем не отличалось от ежевечерних концертов — демонстрация шика, доказательство негритянского совершенства. Едва шоу закончилось, как зрители разошлись и улица смолкла — до появления следующей знаменитости. Тетя Милли любила читать о «Терезе» в колонках светских сплетен: «До нас дошли слухи, что некий повеса с бархатным голосом на прошлой неделе устроил в дивном отеле „Тереза“ настоящий переполох с одной из кремовых красавиц „Савоя“. Похоже, его жена решила сделать ему сюрприз на день рождения и задула все свечи на их семейном тортике…» После смерти матери Карни пару лет жил с тетей и Фредди. И когда тетя Милли вскрикнула, прочитав, что написали в «Курьере» о возвращении оркестра Кэллоуэя, Карни был на кухне. «Разве там были сотни человек? По-моему, не было», — сказала тетя.

Вечером того дня, когда Карни подписал договор аренды на магазин, киностудия «XX век Фокс» устраивала в отеле прием по случаю премьеры фильма «Кармен Джонс» с участием Гарри Беллафонте и Дороти Дэндридж. Через три квартала, на Седьмой, покачивались и наклонялись массивные прожекторы. Автомобили текли по Сто двадцать пятой как гудящая черная патока, копы сердито махали шоферам. Из-за угла бил такой ослепительный белый свет, точно земля раскололась и вот-вот начнется диковинное извержение. Свежеиспеченное соглашение Карни с компанией «Недвижимость Салерно» с такой помпой не отмечали. О нем не писали газеты, но Карни считал его по-своему судьбоносным. Как будто все эти прожекторы светили именно для него.

Теперь возле отеля нет былой суеты. Центровые гостиницы смекнули, в чем выгода, и распахнули двери перед чернокожими постояльцами, а многолетние кутежи, азартные игры за полночь и дикие выходки, попадающие в колонки светских сплетен, лишь портят репутацию. В баре теперь скорее пропустишь по стаканчику с каким-нибудь сутенером или труженицей панели, чем с тяжеловесом Джо Луисом или гранд-дамой из негритянского света. Кофейню, где некогда очаровывал официанток баптистский пастор Адам Клейтон Пауэлл-младший, выкупила «Чок Фулл о’Натс». Кофе стал лучше, как и жратва, и Карни решил: невелика потеря. А отель «Тереза» оставался самим собой, центр негритянского мира, и тринадцать его этажей сулили такие возможности и славу, о которых их родители и деды даже не помышляли.

Ограбить отель «Тереза» — все равно что помочиться на статую Свободы. Все равно что перед Мировой серией в сезоне Главной лиги бейсбола подлить Джеки Робинсону снотворного в напиток.

— Черт подери, Билл! — воскликнула Сандра. На плите что-то горело, и сквозь кухонное окно в зал валил серый дым, густой от жира.

— Понял, босс! — ответил повар, отводя глаза.

Сандра умела себя поставить — и с кухонными работниками, и с назойливыми посетителями. Танцы в «Аполло» научили ее, как обращаться с самцами. Учитывая, что отель славился полуночными развлечениями, наверняка мужчины угощали ее в баре напротив фойе: во времена ее молодости все собирались именно там. Помогали ей прикурить, расточали скучные обещания. В дни былой славы — и Сандры, и отеля. Как-то раз Карни спросил, почему она бросила танцы. «Малыш, — ответила Сандра, — если Бог говорит тебе, что пора завязать, лучше к Нему прислушаться». Она сняла высокие каблуки и надела фартук, но распрощаться со Сто двадцать пятой улицей не сумела — из окна «Терезы» был виден «Аполло».

Наутро после встречи с Фредди в «Ночных птицах» Карни признал мудрость слов Сандры: это верно, надо трезво оценивать свои возможности. Ну нет у него знакомых, кому можно сбагрить улов из отеля «Тереза», даже если кузен считает его аферистом. Три сотни номеров, бог знает сколько гостей держат деньги и ценные вещи в сейфах за стойкой регистрации: Карни понятия не имел, как к этому подступиться. Как и Буксбаум, его человечек с Кэнал. Его хватит удар, если Карни заявится к нему с таким уловом.

Сандра подлила Карни кофе, он даже не заметил. И в замыслах, и в делах Карни выбирал не то чтобы кривые дорожки — разве что не очень прямые. Какое-нибудь украшение, электроприборы, которые ему приносил Фредди и еще кое-кто из местных, — другое дело. Ничего серьезного, ничего, что привлечет нежелательное внимание к его магазину, маска, которую он являл миру. Если он и ловил кайф, обращая неправедно нажитое добро в легальные товары, — по телу пробегал разряд, точно он включился в розетку, — он все же управлял этим кайфом, а не наоборот, каким бы пьянящим и мощным ни было это чувство. У всех есть тайные закоулки и переулки, которые никто не видит, но главное все же центральные улицы и проспекты, то, что значится на чужих картах твоей личности. И если душа его время от времени вопила, кричала, куда-то рвалась, то все-таки не так, как у отца. Та немощь совершенно его подчинила. И Фредди поддавался ей все больше и больше.

Да, Карни кривил душой — а как иначе, с таким-то отцом. Но все-таки нужно трезво оценивать свои возможности и правильно ими распоряжаться.

Из бара, отделявшего кофейню от фойе, в зал вошли два чувака в полосатых костюмах — наверное, торгуют страховками. Сандра сказала им, чтобы присаживались за любой столик, а когда она повернулась к ним спиной, они уставились на ее ноги. У нее красивые ноги. Эта дверь. Через нее можно выйти в бар, а оттуда в фойе. В фойе можно попасть тремя путями: из бара, с улицы и из магазина одежды. Плюс лифты и пять лестниц. За стойкой регистрации трое мужчин, постояльцы приходят и уходят круглосуточно… Карни осекся. Отхлебнул кофе. Порою он забывался, и мысли его устремлялись в такую вот сторону.

Фредди в «Ночных птицах» взял с него слово подумать: он знал, что если Карни как следует обдумает очередное его предложение, скорее всего, согласится. Поглазеет ночку в потолок — и готово дело, словно из-за созерцания трещин на потолке его самообладание тоже давало трещину. Так уж у них повелось, как у Лорела с Харди: Фредди убалтывает его на очередную непродуманную аферу, а потом их контрастный дуэт сматывается от последствий. Опять ты меня втравил не пойми во что. Не иначе как Фредди гипнотизер — Карни опомниться не успевал, как уже стоял на стреме, пока Фредди тырил комиксы из мелочной лавки, или оба смывались с уроков, чтобы посмотреть в «Лоу» два вестерна кряду. Два стаканчика в «Ночных птицах» — и вот уже они сидят в ночном кабаке «У мисс Мэри», в окно сочится рассвет, в мозгах их железным шаром катается паленый виски. Мне тут нужно сбыть с рук одно ожерельице, не поможешь?

Всякий раз, как тетя Милли спрашивала Фредди об очередной истории, услышанной от соседей, Карни вмешивался и обеспечивал ему алиби. Никто сроду бы не заподозрил Карни во лжи, в том, что он нечестен. Ему это нравилось. И то, что Фредди назвал его имя Майами Джо и прочим своим подельникам, непростительно. «Мебель Карни» упоминают и в телефонном справочнике, и в «Амстердам Ньюс» (когда у Карни хватает денег на рекламу), его вычислить может любой.

Карни согласился подумать над предложением: утро вечера мудренее. Но как ни пялился в потолок, а решения не изменил, и теперь ему нужно было сообразить, как поступить с кузеном. Чтобы такой авторитет, как Майами Джо, взял в дело мелкую сошку вроде Фредди? Чушь какая-то. А Фредди и согласился: это уже ни в какие ворота.

Это же не конфеты воровать, они давно не маленькие, это в детстве Фредди как-то подначил Карни нырнуть с утеса высотой в сотню футов — они стояли на самом краю — в реку Гудзон. Прыгнул ли Карни? Прыгнул — и орал, пока не скрылся под черной водой. А теперь Фредди хочет, чтобы он прыгнул с утеса на бетон.

Карни заплатил Сандре. Она заученно подмигнула. Днем Фредди зашел к нему в магазин, и Карни сказал ему: «Ни за что», — еще и выругал его на все корки за безрассудство.

Две недели все было спокойно, а потом отель «Тереза» ограбили и к Карни в поисках Фредди явились громилы Чинка Монтегю.

Ограбление было во всех новостях. Карни пришлось спросить у Рыжего, что такое «июньнадцатое», и оказалось, он угадал — это какая-то провинциальная штука.

— Девятнадцатого июня, Июньнадцатого, рабы в Техасе узнали, что они свободны, — пояснил Рыжий. — Мои родственники всегда отмечают этот день.

Узнать, что ты свободен, через полгода после отмены рабства — не то чтобы повод для праздника. Скорее повод чаще читать утреннюю газету. Карни вот каждый день читает «Таймс», «Трибьюн» и «Пост», чтобы быть в курсе событий, покупает в киоске на углу.

Копы до полудня перекрыли движение у отеля. Сегодня тут развернулось представление иного рода — сновали сыщики, страховщики, газетчики с дружками-фотографами выведывали подробности. Пришлось Карни пить утренний кофе в занюханной забегаловке за углом.

Клиенты приносили в мебельный сплетни и домыслы. «Ворвались с пулеметами», «Я слышал, застрелили пятерых», «Это сделала итальянская мафия, чтобы поставить нас на место». Этот последний слух, взгромоздившись на импровизированную трибуну, распустили чернокожие националисты с Ленокс-авеню. «Потому и выбрали Июньнадцатое — чтобы нам нагадить».

Никого не убили, если верить газетам. Но напугали до смерти. Карни позвонил тетке — удостовериться, что брат ни при чем (поговаривали, что Фредди вернулся домой), — но трубку никто не брал.

Ограбление произошло в среду рано утром. А на следующий день около полудня к Карни явились ребята Чинка. «Эй!» — возмутился Рыжий, когда его отпихнули в сторону. В магазин вошли двое мужчин, вперевалочку, как борцы, бросившие спорт и напялившие костюмы. Галстуки ослаблены, коричневые пиджаки переброшены через руку, под мышками большие круги пота. «Вроде я никому не должен», — первым делом подумал Карни. Но потом усомнился: вдруг все-таки должен?

Он махнул Рыжему, чтобы тот удалился, и закрыл дверь в кабинет. У громилы с закрученными кверху усами шрам змеился от губ до середины щеки, точно громила сорвался с крючка. Он взглянул на диван, но не присел, будто не хотел нарушать правила этикета — вдруг дойдет до начальства? Бритую наголо круглую голову второго громилы усеивали капли пота, а брови казались нарисованными, как у женщины. Общался с Карни главным образом он.

— Вы Рэй Карни?

— Добро пожаловать в магазин. Вам нужен новый гарнитур в гостиную? Или, быть может, кухонный уголок?

— Уголок? — повторил лысый и, прищурясь, выглянул в окно кабинета, словно только сейчас заметил, что это за магазин. — Нет. — Он промокнул лоб синим носовым платком. — Мы работаем на одного человека, вы о нем знаете. Слышали. Имя Монтегю вам что-нибудь говорит?

— Чинк Монтегю, — подсказал громила со шрамом.

— Чем могу быть полезен? — спросил Карни.

Без Фредди тут явно не обошлось — может, он задолжал им денег? И Карни придется отдать им долг, иначе его побьют? Он вспомнил о Мэй и Элизабет: этим людям известно, где он живет.

— Мы знаем, что вы время от времени берете товар — камушки, ювелирку.

От удивления Карни даже не стал прикидываться дурачком. Покосился в окно — Рыжий по-прежнему, нервно скрестив руки на груди, маячил у входа в магазин. Карни кивнул громилам.

— Вчера ограбили отель «Тереза», — продолжал Лысый. — Мистер Монтегю просил передать, что хочет вернуть одну вещь. Ожерелье с крупным рубином — очень крупным. Он очень сильно хочет его вернуть, поэтому мы и ходим по округе, общаемся с теми, кто в этом шарит. Он сказал, если вдруг кто-то что-то узнает, пусть ему сообщат, оценят ему ситуацию.

Лысый явно имел в виду «обрисуют», но и «оценят» тут странным образом подходило.

— Я продаю мебель, мистер…

Громила покачал головой. Напарник последовал его примеру.

— Но если я вдруг что-то узнаю, непременно вам сообщу, — пообещал Карни. — Даже не сомневайтесь.

— Даже не сомневаюсь, — повторил Лысый.

Карни спросил, по какому номеру позвонить. Как будто уточнял у клиента контактные данные.

— Вы же здешний, — ответил Лысый, — вы знаете, как связаться с нужным человеком. И я советую вам это сделать.

Громилы направились к выходу; тот, что со шрамом, остановился возле низенького журнального столика в форме бумеранга, стеклянную столешницу которого усеивали разноцветные звездочки. Шрам посмотрел на ценник, хотел о чем-то спросить, но передумал. Столик был очень милый, и Карни долго решал, куда его лучше поставить, чтобы сразу заметили.

Подошел Рыжий.

— Кто это был?

Если он и сердился, что его оттолкнули, то ничем этого не обнаружил: на лице его читалось любопытство, как у провинциала, впервые попавшего в большой город.

— Торгуют страховками от наводнений, — пояснил Карни. — Я сказал, у нас уже есть. — С этими словами он спровадил парнишку из Джорджии на обед.

Карни вновь позвонил тете Милли, попросил передать Фредди, чтобы тот нашел его. Вечером он обошел «Ночных птиц», «Черри» и «Клермон-лаунж», любимые заведения брата, чтобы напасть на его след. Фредди опять влип в историю, а Карни его разыскивает, будто они подростки. О том, что Карни «время от времени берет товар», не знает никто, кроме Фредди. Фредди и еще пары-тройки ребят, которые приносят Карни вещи, подвернувшиеся им под руку, вещи в прекрасном состоянии, вещи, которые не стыдно продать покупателям. И не просто не стыдно — он этим гордился. Но о его леваке знают только эти ребята. Ну и Буксбаум с Кэнал. Карни старался не высовываться, а Фредди взял и сдал его.

В шесть часов вечера он закрыл магазин и уныло просматривал ведомости, когда в дверь постучался братец. Так стучал только Фредди — еще когда они были детьми и он барабанил по раме двухъярусной койки: «Ты не спишь, эй, ты не спишь? Я тут подумал…»

— Из-за тебя эти хулиганы заявились ко мне в магазин, — сказал Карни.

«Хулиганами» их, как букой, стращала тетя Милли. Хулиганы разрисовали вход в метро, хулиганы в гастрономе увели у нее из-под носа последнюю бутыль молока — они всюду, куда ни кинь.

— Они приходили сюда? Иисусе! — пропищал Фредди.

Карни завел его в кабинет. Фредди плюхнулся на диван.

— Уф, убегался, — сказал он.

— «Тереза» твоих рук дело? У тебя все в порядке?

Фредди поиграл бровями. Карни обругал себя. Ему бы рассердиться на брата, а не спрашивать, как он себя чувствует. И все-таки он порадовался, что Фредди, судя по виду, цел и невредим. Такое лицо у его брата бывало, когда ему удавалось заполучить деньги или женщину. Фредди выпрямился.

— Рыжий уже ушел?

— Рассказывай, что случилось.

— Расскажу-расскажу, но мне надо тебе кое-что…

— Не заставляй меня ждать.

— Сейчас дойдем и до этого, просто… парни едут сюда.

— Эти головорезы едут сюда?

Фредди словно потрогал языком больной зуб.

— Нет, те ребята, с которыми мы обстряпали дельце, — ответил он. — Помнишь, ты отказался? Я им об этом не сообщил. И они думают, что ты с нами.

До приезда Майами Джо и его подельников Карни хватило времени на монологи, содержание которых варьировалось меж осуждением и пылким призывом. Карни выразил злость и досаду на брата и перешел к трактату о глупости Фредди — с многочисленными наглядными примерами: Карни и Фредди появились на свет с разницей в месяц и тупость последнего дала о себе знать едва ли не сразу. Еще Карни, не стесняясь в выражениях, объяснил брату, как боится за себя и свою семью и почему сожалеет, что о его побочных занятиях стало известно чужим.

А Фредди успел поделиться историей об ограблении.

4

Фредди отроду не бывал южнее Атлантик-Сити. И даже представить не мог, как живется в Майами: тамошние обычаи он дорисовывал подробностями, которые черпал из общения с Майами Джо. Обитатели Майами хорошо одеваются, раз хорошо одевается Майами Джо: все фиолетовые костюмы — как однотонные, так и в полоску разной ширины, — шил для него искусный портной, вдобавок у Джо имелась коллекция коротких и крупных галстуков-селедок. Из нагрудных карманов бурьяном торчали платки. Фредди решил, что в Майами все говорят, что думают — то ли из-за воды, то ли из-за сочетания воды и солнца. Услышать, как Майами Джо рассуждает о чем-либо — будь то пища, женское коварство или безыскусное красноречие насилия, — все равно что увидеть мир, лишившийся ухищрений цивилизации и культуры. Приукрашивал он только собственную персону, а все прочее оставлял таким же нагим и простым, каким его создал Бог.

Родимый город Джо покинул после одной эскапады и вот уже пять лет подвизался в Нью-Йорке. Сперва устроился коллектором к Реджи Грину, калечил несостоятельных должников и владельцев магазинов, скупившихся платить за крышу, но потом устал от легкой наживы и вновь подался в воры.

В «Ночных птицах» Фредди рассказывал Карни кое-что о последних проделках Майами Джо — и про прицеп с пылесосами, и про деньги, украденные из универмага: из них должны были заплатить жалованье сотрудникам. Фредди предал огласке дела эффектные и удачные, а на прочие лишь намекнул — мол, о них лучше не болтать.

Фредди и Майами Джо выпивали в «Пятнах леопарда», уходили последними, ночь не заканчивалась, пока эта парочка не превращалась в насквозь пропитанных виски тараканов, улепетывающих от солнца и правил приличия. Фредди потом неизменно просыпался со страхом, что сболтнул лишнего о себе. И надеялся, что Майами Джо спьяну ничего не запомнил, но Майами Джо помнил все — дополнительные свидетельства для его беспристрастного изучения человеческой природы. Вскоре после того, как Фредди завязал с Пиви Гибсоном и подпольными лотереями, Майами Джо взял его в дело.

— Но ты же никогда никого не грабил, — заметил Карни.

— Он сказал, что я буду водителем, вот я и согласился. — Фредди повел плечами. — Что же тут сложного? Две руки и нога.

Первая встреча подельников состоялась в кабинке заведения «Лучшее у Малыша», незадолго до начала представления. Стриптизерши в гримерке запудривали шрамы; в нескольких кварталах от клуба верные их клиенты, добропорядочные клерки, ждали окончания рабочего дня. Впрочем, над сценой горели огни, яркие красные, зеленые и оранжевые прожекторы шумно крутились; наверное, они не гасли никогда и даже после закрытия клуба без устали обшаривали помещение. Ни дать ни взять Марс. Когда Фредди вошел в зал, Майами Джо сидел, закинув руки на спинку красного кожаного диванчика, прихлебывал виски «Кэнэдиан Клаб», крутил кольца на мизинцах и разрабатывал темные недра своих мыслей.

Следующим прибыл Артур; место встречи его смутило — то ли он никогда не бывал в таких заведениях, то ли не вылезал из них. Артуру было сорок восемь, его волосы тронула седина. Фредди считал, что Артур похож на учителя. Вязаный жилет в клетку, широкие темные брюки, круглые очки, если найдет ошибку, мягко на это укажет. «Полиция сразу заметит, что постоялец сомнительный — можно ли решить этот вопрос как-то иначе?» Артур только что отмотал третий срок, а сидел он из-за избыточного доверия к продажным или попросту неумелым подельникам. Но повторения не хотел. По словам Майами Джо, Артур ломал сейфы, как Джеки Робинсон чужие челюсти; обычно по сейфам, замкам и сигнализациям работали белые медвежатники, но в этом смысле Артур на сегрегацию плевать хотел.

Последним явился Перчик, и заговорили о деле.

— Что еще за Перчик? — спросил Карни.

— Ну Перчик. — Фредди поморщился. — Сам увидишь.

Коктейли в отеле «Тереза» готовили первый сорт, Майами Джо нередко сиживал за длинной блестящей стойкой вместе с прочими преступными элементами округи, трепался о том о сем. Время от времени уходил с одной из официанток, замкнутой худощавой девицей по имени Бетти. Она жила в Бербанке, некогда представительном здании на Риверсайд-драйв, ныне поделенном на комнаты. Там оседали многие новоприбывшие. Бетти всегда ломалась, прежде чем пустить Майами Джо в свою постель, заводила долгие разговоры, и вскоре у него скопилось достаточно информации, чтобы спланировать ограбление. Мысль об этом пришла ему в голову, когда он впервые увидел «Терезу». Там, где другие усматривали утонченность и источник поддержки, Майами Джо разглядел возможность и разжиться деньжатами, и сбить с Гарлема спесь. Уж больно эти северные ниггеры важничают перед приезжими с юга; он чувствовал эту всеобщую снисходительность, она приводила его в ярость. «Как вы сказали? Вот так у вас здесь делаются дела?» Они считают свой отель изысканным? Видал он и поизысканнее. Правда, если б его об этом спросили, пример привести бы не смог. На короткий срок Майами Джо предпочитал селиться в отелях с почасовой оплатой.

Бар в «Терезе» закрывался в час ночи, фойе вымирало к четырем часам утра, утренняя смена начиналась в пять, когда приходили работники кухни и прачечной. По выходным жизнь в отеле кипела: в субботу вечером управляющий открывал игорные залы для состоятельных игроков. То есть в отеле кишели телохранители и обидчивые неудачники: слишком много сердитых мужчин с пистолетами в карманах. Если уж идти на дело, то во вторник ночью: в это время Майами Джо обычно везло, так что остановились на вторнике.

Двадцать минут он отвел на захват фойе и набег на хранилище ценностей. «Хранилище?» — удивился Фредди. Не настоящее, пояснил Майами Джо, просто так называется помещение, где стоят сейфы. Ячейки мы разгромим, так что навыки Артура нам не понадобятся, но он надежен, а это редкость. Артур не возражал. Протер очки носовым платком с монограммой и заметил: «Порой нужна отмычка, а порой фомка».

Двадцать минут, четыре человека. Малыш, хозяин стрип-клуба, в честь которого тот и назван, принес им еще выпить, не желая ни брать с них деньги, ни встречаться с ними глазами. Подельники обсуждали подробности, на табуретах в баре рассаживались клиенты, музыка громыхала. Перчик открывал рот, только чтобы спросить про пушки. Он внимательно вглядывался в лица партнеров, будто сидел за столом для покера, а не за шатким столиком из формайки в заведении у Малыша.

Артур полагал, пятеро лучше, чем четверо, но Майами Джо предпочитал делить прибыль на четверых. По ненавязчивому предложению медвежатника Фредди выдернули из машины и ввели в работу, которая развернется в фойе. С улицы до фойе отеля считаные шаги, но намного ближе к опасности. Бедный Фредди. По залу скользят лиловые и белые огни прожекторов, за столом обсуждают пушки, разумеется, он испугался. И не сумел возразить. Еще Перчик на него так таращился. Подельники заметили его колебания, и когда Майами Джо сказал, что его постоянного барыгу на прошлой неделе сцапали, Фредди сдал Карни, принес им в жертву, хотя, конечно, брату об этом он рассказал совсем в других выражениях.

В ночь ограбления, в три часа сорок три минуты, Фредди запарковал «шеви стайллайн» на Седьмой напротив «Терезы», на той стороне улицы, что ведет на север. Свободных мест, как и обещал Майами Джо, оказалось полно. В этот час машин нет. Пробеги по улице Кинг-Конг, никто не увидит. Сквозь стеклянные входные двери был виден ночной охранник у стойки носильщиков, он возился с длинной антенной транзисторного приемника. Стойку регистрации Фредди не видел, но администратор наверняка где-то там. Лифтер то задремывал на табурете, то вставал, чтобы отправить кабину вверх или вниз — в зависимости от того, куда было надо. Майами Джо говорил, что однажды ночью лифт не вызывали три четверти часа.

Фредди опасался, что его увидит ночной охранник. И перегнал «шеви» поближе к перекрестку: там не заметят. Первое отступление от плана Майами Джо.

В окно постучали, и Фредди вздрогнул. На заднее сиденье уселись двое мужчин, и Фредди запаниковал, но потом осознал, что его сбила с толку маскировка. «Охолони», — сказал Перчик. Артур с тонкими усиками и в длинном парике с выпрямленными волосами смахивал на популярного исполнителя рок-н-ролла Литл Ричарда. Точно сбросил двадцать лет, которые провел за решеткой. Перчик был в униформе носильщика из «Терезы», Бетти стащила ее из прачечной два месяца назад. В тот же вечер она попросила Майами Джо надеть униформу и сказать что-нибудь, что говорят носильщики, и лишь после этого разрешила себя поцеловать. А он, конечно, запомнил всё до словечка.

Перчик подогнал униформу по фигуре. Выражение лица не менял. Под его суровым взглядом люди невольно опускали глаза. На коленях у него стоял алюминиевый ящик с инструментами.

За тридцать секунд до четырех Артур вылез из машины и, пошатываясь, перешел через дорогу. Галстук ослаблен, пиджак помят: то ли музыкант после бессонной ночи, то ли приезжий страховой агент после ночи в большом городе — словом, типичный постоялец отеля «Тереза». Ночной охранник заметил его и отпер входную дверь. Честеру Миллеру было под шестьдесят, худощавый, но над ремнем нависало брюшко. Сонный. После часа ночи, когда закрывался бар, по правилам отеля внутрь пускали только зарегистрированных гостей.

— Перри из пятьсот двенадцатого, — сказал Артур ночному охраннику.

Номер они сняли на три ночи. Администратора за стойкой не было. Артур надеялся, что об этом позаботится Майами Джо.

Ночной охранник перелистал журнал и распахнул медную дверь. А когда повернулся ее запереть, Артур приставил к его ребрам пушку. «Спокойно», — сказал он. Фредди и Перчик стояли у входа в отель на красной ковровой дорожке, ночной охранник впустил их, как велел ему Артур, и запер за ними дверь. Фредди держал в руках три кожаных саквояжа. Лицо его закрывала резиновая маска марионетки-ковбоя Хауди-Дуди из детской телепередачи, подельники купили две такие маски пару недель назад в одной из бруклинских мелочных лавок. Перчик тащил тяжелый ящик с инструментами.

Дверь на пожарную лестницу была приоткрыта. Самую малость. Едва они направились к стойке регистрации, как Майами Джо распахнул дверь и вышел в фойе. Он прятался на лестнице битых три часа. Маску Хауди-Дуди надел минут пять назад, но считал, что, коль скоро сегодня он не в фиолетовом костюме, его и так никто не узнает. Какая разница, кто в маске, кто без маски. Одним из них ради дела нельзя закрывать лицо, другим нет.

Стрелка над дверью указывала, что лифт на двенадцатом этаже. Потом на одиннадцатом.

Большую часть дня в фойе была суета, как на Таймс-сквер, по черно-белым плиткам пола сновали туда-сюда постояльцы и коммерсанты, местные заходили посплетничать и поесть, высокие зеркала на зелено-бежевых обоях в цветочек увеличивали их число. Двери телефонных будок близ лифта складывались внутрь и раскладывались наружу, точно диковинные жабры. Вечерами богатые щеголи собирались на кожаных диванах и креслах, пили коктейли, курили сигареты, дверь в бар то и дело распахивалась. Носильщики перевозили на тележках багаж, сотрудники за стойкой регистрации разбирались с большими и мелкими неприятностями, чистильщик ругал клиентов в поношенной обуви и рекламировал свои услуги — шумный и пестрый хор.

Теперь ничего этого не было, в фойе оставались только грабители и заложники.

Ночной охранник, как и обещал Майами Джо, оказался сговорчивым. Майами Джо успел изучить Честера, поскольку по вечерам часто бывал в отеле; этот сделает всё, что ему скажут. Потому-то Майами Джо и спрятал лицо под маской. От нее несло какой-то сосновой смазкой, вдобавок маска не пропускала воздух, так что Майами Джо время от времени вдыхал жаркую вонь из собственного рта.

Артур кивнул на звонок на стойке — знак охраннику вызвать администратора. Едва тот вышел из кабинета, как Майами Джо набросился на него, одной рукой зажал ему рот, другой ткнул ему пониже уха дулом пистолета.38 калибра. Одни преступные школы учат, что лучше всего приставлять пистолет к основанию черепа, но школа бандитов Майами, которую прошел и Джо, предпочитала приставлять пистолет чуть пониже уха. Этого места касались разве что языком, а металл нагонял жуть. Стойка была оборудована охранной сигнализацией, ее приводила в действие кнопка, размещавшаяся чуть ниже того места, где лежал журнал регистрации. Майами Джо встал между администратором и кнопкой. Жестом велел охраннику подойти, чтобы Перчик следил и за ним, и за администратором.

— Лифт на четвертом, — сказал Фредди.

Майами Джо крякнул и отошел от стойки. Слева располагался коммутатор, возле него обычно дожидались те, кто приехал без предварительного бронирования. Порой ночью к телефонистке, вот как сегодня, заглядывала подруга. Сейчас они ели гороховый суп.

По будням на коммутаторе дежурила Анна-Луиза. В отеле «Тереза» она работала уже тридцать лет, еще до десегрегации, соединяла звонивших. Кресло ее вращалось. Анна-Луиза любила ночные смены, ей нравилось перешучиваться с молодыми сотрудниками за стойкой, к которым она относилась с материнской заботой, нравилось слушать разговоры гостей, споры, уговоры о тайных свиданиях, одинокие звонки домой по холодным, холодным проводам. Бестелесные голоса, словно в радиопостановке, но необычной: большинство персонажей появлялись в ней лишь однажды. Порой Анну-Луизу навещала Лулу. Про них думали, что они сестры. Да какая разница, что про них думали, — никого не волнует чужая жизнь, своих забот хватает. Женщины завизжали, но едва Майами Джо навел на них пушку, тут же заткнулись и подняли руки вверх. Дверь справа от коммутатора вела в кабинет управляющего.

— Ключ, — потребовал Майами Джо.

Перчик подвел администратора и ночного охранника к кабинету. Майами Джо встал у железной решетки, отделявшей кабинет от хранилища, на достаточном расстоянии, чтобы выстрел достал и мужчин, и женщин, если вздумают что-нибудь отмочить. Но был уверен, что этого не случится. Они дрожали, как перепуганные кролики. Майами Джо обращался к ним ровным и тихим голосом, но не чтобы их успокоить, а чтобы поиздеваться над ними. Он, как всегда в таких случаях, чувствовал сексуальное возбуждение: оно охватывало его с первых минут и улетучивалось, когда дело было сделано; Майами Джо и не вспоминал о нем до следующего налета. Когда он никого не грабил, ничего такого не чувствовал. А следовательно, его представления о своих занятиях и практическое их воплощение пребывали в полной гармонии.

Двери лифта раскрылись, и два его пассажира увидели за стойкой молодого человека в дурацкой маске. «Привет!» — одними губами произнес молодой человек. Артур развернулся с пистолетом в руке. Жестом велел лифтеру и пассажиру выйти из кабинки и загнал их за стойку регистрации. Перчик уже разжился ключами от кабинета управляющего и завел туда остальных четверых заложников.

Роб Рейнолдс, управляющий отелем, обустроил себе неплохое убежище. Окон в каморке не было, и он сделал их сам — повесил драпри с кисточками, точь-в-точь как в лучших номерах люкс наверху, и пейзажи Венеции. После дневной суеты ему нравилось представлять, будто это он сам в канотье молча ведет гондолу по соленым бульварам. Упругий диван был такой же, как и в фойе, правда, выглядел поновее: все-таки когда на тебя ложится один-единственный человек — подремать или перепихнуться с постоянной жилицей, опять задержавшей оплату, — это совсем не то же самое, что тяжесть полчищ гостей. Стены увешаны фотографиями с автографами знаменитостей: Дюк Эллингтон, Ричард Наталиэль Райт, Элла Фицджеральд в вечернем платье и белых перчатках до локтя. В отеле Роб работал уже много лет, и работал на совесть, помимо стандартных услуг оказывал и дополнительные, тайные. Раздобыть поздно вечером героин, договориться с абортмахером-ямайцем, снимавшим два номера на седьмом этаже, о прерывании на позднем сроке. И когда выяснилось, что господин этот вовсе не врач, кое-кто даже не удивился. На многих фотографиях Роб Рейнолдс с улыбкой жал руку знаменитым постояльцам отеля «Тереза».

Майами Джо выдвинул ящик письменного стола — вдруг там пистолет; эта мысль только что пришла ему в голову. Но пистолета не было. Тогда он спросил администратора, где они держат карточки с указанием, что в каком сейфе лежит.

Юного администратора всю жизнь звали Рикки, но теперь он хотел, чтобы его величали Ричардом. Добиться этого оказалось непросто. Тех, с кем он вырос, и родственников переучивать бесполезно. Но и новые знакомые тоже переходили на прозвище, точно получили телеграмму с приказом. Так что Ричардом его называли только в отеле. Пока что без промахов. Это была его первая настоящая работа, и всякий раз, как он входил в отель, представлял, что становится собой самим, тем, каким он хотел стать. Администратор, заместитель управляющего, босс, и это его кабинет. Но назавтра же после кражи носильщик назвал его «Рикки», и кличка приклеилась. Ограбление стало его проклятием. Рикки указал на металлический ящичек. Он стоял на столе между телефоном и табличкой с именем Роба Рейнолдса.

Майами Джо загнал заложников на ковер между столом и диваном: ложитесь, закройте глаза. Стоявший в дверях Фредди держал их на прицеле. Стрелять Фредди не умел, но он такой дерганый, что, если заложники хоть шевельнутся, непременно пальнет, подумал Майами Джо, а даже если и промахнется, подельникам его хватит времени, чтобы утихомирить смутьяна.

Шайка разошлась по местам. Все натянули тонкие опойковые перчатки. Перчик в униформе носильщика маячил за стойкой регистрации. Артур отпер дверь в хранилище, и они с Майами Джо очутились перед сейфовыми ячейками. Ящички цвета меди были двенадцать дюймов в высоту и восемь в ширину, достаточно глубокие, чтобы спрятать в них украшения, пачки банкнот, дешевые меха и неотправленные предсмертные письма самоубийц.

— Тут только «Драммонды», — заметил Артур. — А ты говорил, что «Эйткенсы».

— Так мне сказали.

По «Эйткенсам» достаточно хорошенько треснуть раза три-четыре, после чего поработать фомкой. Наверное, поэтому их и сменили на «Драммонды», подумал Артур, — по этим придется треснуть раз шесть или восемь. Если держаться графика, улов сократится вдвое.

— Семьдесят восьмой, — сказал Майами Джо.

Артур взялся за кувалду. На карточках значились номера ячеек, их содержимое, имена постояльцев и день, когда они положили вещи в сейф. Девчачий почерк Рейнолдса прочитать оказалось легко. С шестого удара ячейка номер семьдесят восемь открылась, и Артур принялся за следующую, а Майами Джо тем временем обчистил сейф. Содержимое совпадало с выписанным на карточку: два бриллиантовых ожерелья, три кольца, кое-какие документы. Камушки он убрал в черный кожаный саквояж и пролистал карточки, решая, какую ячейку открывать дальше.

Если грохот и действовал Перчику на нервы, он этого не показывал. Постояв за стойкой от силы минуту, он уже решил, что должность администратора — скверная работенка. Впрочем, как большинство некриминальных занятий, по мнению Перчика, потому-то он и не работал годами, но эта работа и вовсе на диво паршивая. Общайся со всеми этими людьми. Постоянные жалобы да нытье — в номере слишком холодно, в номере слишком жарко, пришлите газету, на улице слишком шумно. Раскошелятся на тридцатку и мнят себя королями, властвуют королевством площадью двенадцать на четырнадцать футов. Удобства на этаже, номера с санузлом дороже. Отец Перчика работал на кухне отеля, жарил стейки и отбивные. Приходил каждый вечер насквозь провонявший — не говоря уж о том, что он в принципе был ничтожеством, — но даже такая работа лучше, чем торчать день-деньской за стойкой и общаться со всякими дураками.

Бух-бух-бух.

Уже через пять минут Перчику в первый раз позвонили с жалобой на шум. Коммутатор зажужжал, Фредди велел Анне-Луизе встать и соединить. Звонили из триста тринадцатого.

— Стойка регистрации, — произнес Перчик.

С такой интонацией он обычно травил байки и передразнивал белых. Перчик извинился за шум, пояснил, что лифт ремонтируют, но скоро уже закончат. И если вы подойдете утром на стойку регистрации, мы дадим вам купон на десятипроцентную скидку на завтрак. Негры обожают скидочные купоны. На втором этаже отеля конторы и клуб, то и другое сейчас закрыто, на третьем Зал орхидей, иначе им куда чаще звонили бы с жалобами. Голос у мистера Гудолла из триста тринадцатого был писклявый, заносчивый и плаксивый. Лучше уж целыми днями жарить курицу в душной кухне, чем эта чертова работенка.

— Скажи ей, чтобы сидела за коммутатором, вдруг еще позвонят, — велел Майами Джо.

Фредди стоял на пороге кабинета управляющего. И рубашка, и черный его костюм насквозь пропотели. Сквозь глазницы маски толком ничего не разглядеть, и ему все время казалось, будто сейчас на него накинутся и побьют. Лежащие на полу не шевелились. Но Фредди все равно сказал: «Не двигаться!» Точь-в-точь как мать — она вечно говорила ему: не делай то-то и то-то, ровно когда он собирался это сделать; она видела его насквозь, как стеклянного. Но в голове его жило многое, о чем она даже не подозревала, и это детское чувство давно его не посещало. До сегодняшней ночи. Будто спрыгнул с утеса в Гудзон, но не ушел под воду, а падаешь и падаешь. Фредди не смог бы спустить курок, а потому и надеялся, что заложники будут слушаться.

Анна-Луиза, сидящая за коммутатором, закрыла лицо руками.

Бух-бух-бух.

Ковер недавно пропылесосили, и заложники этому радовались, поскольку лежали, уткнувшись в него лицом. Того, который спустился на лифте с двенадцатого этажа, звали Ланселот Сент-Джон. Он жил в двух кварталах отсюда и промышлял тем, что сидел в баре при отеле, высматривая подходящих неместных леди. Если пассия понимала намеки, Ланселот улаживал вопрос с деньгами и лишь потом раздевал ее, если нет, то после вскользь замечал, что хотел бы купить своей маме подарок, но на этой неделе поиздержался. В сфере обслуживания приходится менять подход в зависимости от клиента. Сегодняшняя его жертва прилетела из Чикаго пообщаться с юристом, специализирующимся на недвижимости, по поводу особняка, который недавно унаследовала. Ее мать скончалась. Наверное, поэтому дама и плакала. Ланселоту и прежде случалось оказаться на месте ограбления, и он знал, что скоро ляжет спать. «Тереза» вот-вот проснется и начнет новый день, так что преступникам пора закругляться.

Лифтер отбывал срок за угон машины, и когда впоследствии его допрашивали следователи, заявил, что ничего не видел.

Артур улыбнулся. Как приятно быть на свободе, как приятно пойти на дело. Пусть даже он с первого взгляда понял, что половина камней стекляшки. Но половина украшений настоящие, первый сорт. Срок своего заключения он измерял не годами, а упущенными возможностями. Большой город! И его деловые люди, и их миленькие вещицы, которые они держат в хранилищах и сейфах, и утонченный дар Артура выманивать их оттуда. Через белого юриста он купил в Пенсильвании землю, и это зеленое чудо ныне его ждало. Фотографии, присланные юристом, он повесил в тюрьме на стену, а когда сокамерник спросил его, что это еще за хрень, ответил: «Это ферма, на которой я вырос». Артур вырос в съемной квартире в Бронксе и каждую ночь отбивался от крыс, но когда наконец он уйдет на покой и приедет в этот милый дощатый дом, то пробежит по траве, как в детстве. И с каждым ударом кувалды он словно бы пробивался сквозь городской бетон к живой земле.

Бух-бух-бух.

Еще двое звонили с жалобами на шум. Тот и правда был гулкий, отражался от стен хранилища, дрожью прокатывался по остову здания. Они придумали отговорку про сломанный лифт после того, как уложили лифтера на пол к остальным. Много ли народу вызовет лифт между 4:00 и 4:20 утра? Может, никто, может, куча. Многие ли спустятся по лестнице, и Перчику придется ласково сопроводить их в кабинет к прочим пленникам? Явился только один, в 4:17, некий Фернандо Габриэль Руиз, венесуэлец, торговец посудой ручной работы, и больше он в этот город не приедет никогда, после того, что стряслось в прошлый раз, а теперь еще это, черт. Многие ли постучатся в двери гостиницы, чтобы вернуться к себе в номер? Тоже один: Перчик отпер двери и отконвоировал в заднюю комнату к остальным мистера Леонарда Гейтса из города Гэри, штат Индиана, остановившегося в номере восемьсот семь с комковатым матрасом и проклятием от того чувака, которого хватил здесь инфаркт. В кабинете управляющего полно места. Знай себе складывай их, как дрова, или оставляй стоять, но только если понадобится.

Учитывая, что в их план вмешались всего две души, Майами Джо сказал: «Продолжай», когда Артур сообщил ему, что двадцать минут истекли.

Он хотел испытать судьбу.

Артур всё махал кувалдой. Фредди хотелось писать.

— Пора, — напомнил Перчик.

И вовсе не потому, что его воротило с души и от стойки, и от общения с постояльцами. Если Перчику скажешь, мол, двадцать минут, значит, двадцать минут. Артур махал кувалдой.

Если всё пойдет наперекосяк, Перчик сумеет позаботиться о себе. Как выкрутятся остальные, он понятия не имел, да и плевать хотел на них. Когда ему в четвертый раз позвонили с жалобами на шум, он ответил гостям из номера четыреста пять, что лифт ремонтируют, а если они не оставят его в покое, он поднимется к ним и отстегает ремнем.

Перчик подождал, пока подельники опустошат еще четыре ячейки. И снова напомнил: «Пора», — но уже не с интонацией белого паренька.

Набили два саквояжа.

— Уходим, — сказал Майами Джо.

Артур собрал инструменты, Майами Джо прихватил и карточки с описанием, чтобы наутро труднее было определить, где что лежало. Третий саквояж он подумывал было бросить, но потом спохватился: копы ведь могут вычислить, кому он принадлежит.

Перчик перерезал проволочку сигнализации, а Фредди оторвал от стены телефон. Коммутатор они не тронули, так что Фредди проделал это, исключительно дабы показать свое рвение, и надеялся, что задним числом ему это зачтется. Вдруг Майами Джо в стрип-баре у Малыша вспомнит и похвалит его поступок. И по залу будут ползать эти унылые огни, красные, фиолетовые. Майами Джо перечислил пленников поименно — и Анну-Луизу, и администратора, и ночного охранника, и лифтера — и назвал их адреса. «Если в ближайшие пять минут кто-нибудь шевельнется, лучше утихомирьте его сами, потому что я знаю, где вы живете».

Бандиты были уже за милю от отеля, когда Ланселот Сент-Джон сел на полу и спросил:

— Уже можно?

5

Воры запаздывали. Карни подмывало выключить свет и укрыться в подвале. Может, даже залезть в нелюбимый буфет «Арджент» и затаиться среди пауков.

— А если бы кто-то из них что-нибудь сделал? — спросил он.

Карни имел в виду заложников.

Фредди покачал головой, точно отгонял муху.

— От меня-то ты чего ждешь, когда они придут? — спросил Карни. — Чтобы я оценил улов? Заплатил им за него?

Фредди нагнулся завязать шнурки.

— В конце концов ты всегда соглашаешься и покупаешь, — сказал он. — Поэтому я и назвал им твое имя.

Но вообще-то подельники должны были встретиться лишь на будущей неделе, когда шумиха уляжется. Фредди не знал, в чем дело.

Майами Джо позвонил в дверь — дольше, чем требовали приличия. Он пришел с Артуром. Сегодня фиолетовый костюм Майами Джо граничил с карикатурой: слишком широкие лацканы, слишком высокая талия. Ростом Джо оказался ниже, чем запомнилось Карни: видимо, рассказы Фредди преувеличили его образ. Рукопожатие — кольца щипали за кожу — напомнили Карни о вечере их мимолетного знакомства: прошлой зимой, в «Клермонт-Лаунж». Одно из тех мест, где

его брат встречался со своими опасными знакомыми, которые при встрече оглядывали Карни с головы до ног. Под зелеными стеклянными абажурами джинном вился сигарный дым, звенел пронзительный жестокий смех двух пьяных леди с краю барной стойки, Карни рассказывал брату, что Мэй делает первые шаги. Приятный вечер.

Артур, как и описывал Фредди, действительно смахивал на школьного учителя. Меловая крошка под ногтями. Разве только штанина еле заметно бугрилась на щиколотке, где он носил пистолет. В детстве Карни играл с отцом в одну игру: нужно было угадать, прячет ли папа в брючине пушку. Карни долгое время думал, что отец таким образом, пусть и с прохладцей, пытается сблизиться с сыном. И наконец сообразил, что отец всего-навсего проверял мастерство своего портного. Один тип на Орчард приспосабливал отцовы костюмы под нужды его ремесла.

Зачинщик ограбления отеля «Тереза» и талантливый медвежатник уселись на диван в кабинете Карни. Перчик явился последним, как и на ту встречу у Малыша. Карни смекнул, что такова его тактика. Высоченный, длиннорукий и длинноногий, он сутулился, чтобы казаться ниже. Было в нем нечто сомнительное, заставлявшее вглядеться в него попристальнее — и тут же, не успев ничего заметить, отвернуться под взглядом его темных глаз. Его не должно бы здесь быть, а он был. Так горец, пошедший неверным путем, остается жить в городе, или принесенное ветром семечко, закрепившись, прорастает сквозь трещину в тротуаре: инородное тело, освоившееся в новом своем обиталище.

Заметив, что сесть ему негде, Перчик притащил из торгового зала новый пуфик «Хедли» и поставил у дальней стены кабинета. Опустился на пуфик, поджав губы с выражением раздраженным и сосредоточенным. Линялый джинсовый комбинезон, темная рабочая рубашка в клетку, поношенные ботинки из конской кожи. Словно только что, после рабочего дня, вылез из самосвала на углу Сент-Николас. Таких в Гарлеме полным-полно: недавно приехали с юга — точнее, бежали от разнообразных невзгод — и теперь бьются, чтобы прокормить семью. Не столько маскировка, сколько общая биография.

И тем не менее что-то не так.

Карни давненько не доводилось оказываться в подобной компании. А ведь когда-то он регулярно видел преступников. Отец приглашал к ним домой — они тогда жили на Сто двадцать седьмой улице — своих дружков; те с топотом поднимались по лестнице, расфранченные жулики с недобрым взглядом и улыбкой такой же фальшивой, как и двадцатки в карманах их брюк. Карни прогоняли в детскую, но он опускался на пол у двери и с удивлением подслушивал разговоры: скок, пропуль. Фирмач? Что еще за фирмач? Не фирмач, ширмач: карманник. Наверное, вспоминая своих детей, с которыми давно не общались, эти люди дарили Карни игрушки, сделанные неизвестно кем, безделки с острыми углами и голодными краями, которые тут же ломались.

— Блатованное местечко, — заметил Майами Джо, прищурившись на диплом Карни на стенке.

— Абсолютно законопослушное, — возразил Карни.

— Барахло будьте-нате, — подхватил Артур. — Правильная ширма для барыги.

Фредди откашлялся. Рассеянный взгляд Перчика напомнил Карни снимок из «Нэшнл джиогрэфик»: крокодил — над водой торчат лишь глаза — подплывает к ничего не подозревающей жертве.

— Почему Июньнадцатого? — спросил Карни.

Майами Джо пожал плечами.

— Я не знал, какой это день.

— Это какая-то провинциальная чушь, — добавил Перчик. — Это они там отмечают.

В «Трибьюн» писали, что семейство Браун, недавно приехавшее из Хьюстона, штат Техас, вот уже одиннадцать лет празднует Июньнадцатое. И в день ограбления они — в двенадцатый раз — отмечали его в банкетном зале «Линия горизонта». Брауны полагали, что такую традицию — праздновать день, когда последние из рабов получили известие об освобождении, — не грех перенести и на северную почву. Руководитель оркестра регулярно выступал с Дюком Эллингтоном, гости отплясывали. Брауны рассчитывали устраивать такие вечеринки каждый год, и никак не реже. «Дома подобного не случается, — поделилась с репортером миссис Браун. — Проснуться и узнать о таком!»

— Если мы кого-то разозлили, — сказал Майами Джо, — то и ладно.

Если случившееся смахивает на преступление на расовой почве, тем лучше: это собьет с толку следствие.

— Может, уже объяснишь им, почему мы здесь, — предложил Перчик.

У нас проблема с Чинком Монтегю, сказал Майами Джо. Все, кто живет к северу от Сто десятой, знают о нем из газет: то в колонке светской хроники напишут о большом благотворительном бале в отеле «Тереза», то в криминальных сводках — о перестрелке в игорном зале. «Пострадавшего доставили в Гарлемскую больницу, где и констатировали его смерть». А если не из новостей, то видели его лично — если, к примеру, играли в подпольные лотереи (а в них играли многие) или раз в неделю передавали людям Чинка конверты с платой за крышу, таких тоже немало, или время от времени брали у него деньги в долг, а кому не случается время от времени занимать?

Майами Джо рассказал о Монтегю подробнее, чтобы объяснить, в какую они попали передрягу. Чинк — протеже Бугра Джонсона, сперва был телохранителем, потом охранником в одной из многочисленных лотерейных точек Бугра. Бандиты и гангстеры по традиции прятали трупы в парке Маунт-Моррис; ходила шутка, что якобы Чинк зарезервировал и себе местечко, вроде личной парковки. Вскоре Чинка повысили — кинули лакомый кусок: поставили старшим над Ленокс-авеню. А когда Бугор за продажу наркотиков загремел в Алькатрас, то поручил Чинку собирать деньги со своих лотерейных точек. Разумеется, часть оставляя себе, но и жене Бугра отстегивать каждую пятницу, пока он отбывает срок. А итальянцев и местных выскочек к делу не подпускать. Охранять его от посягательств.

Чинк искусно владел опасной бритвой.

— Обзавелся ножом, чтобы держать народ в узде, — подхватил Фредди. — Папаша его — этот точильщик с Барбадоса.

Словно то, что он с Барбадоса, многое объясняет.

Карни вспомнил, о ком речь: и отец Чинка, и его крепенькая тележка в их районе давно примелькались. Отец с сыном зарабатывали на жизнь тем, что обслуживали повседневные нужды. «НОЖЕВОЙ МАСТЕР Т. М.» — было написано на дощечках выцветшей золотой краской. «ЗАТОЧКА, ШЛИФОВКА НОЖЕЙ И БРИТВ, ПИЛ, НОЖНИЦ, КОНЬКОВ». Старик шатался по всему Гарлему, звонил в колокольчик — никогда не знаешь, из какого дома на улицу высыплют клиенты со своим тупым железом. Толкал тележку, звонил в колокольчик и орал: «Точить ножи, ножницы!» Карни, как все, годами пользовался его услугами. Т. М. вострил и полировал столовые приборы, мурлыча безвестный псалом, потом заворачивал их в страницу из официального журнала Национальной ассоциации содействия развитию цветного населения США «Кризис», торжественно возвращал хозяину и продолжал путь. «Точить ножи, ножницы!»

Карни не мог взять в толк, каким образом ремесло старшего Монтегю связано с тем, что его сын искусно владеет ножом, — если уж на то пошло, это подразумевает, что он знает, как содержать нож в порядке. Отец Карни был мошенником, но это вовсе не означает, что и Карни мошенник. Это всего лишь значит, что Карни понимает, как устроена эта сфера.

— Отель платит Чинку за крышу — мы знали, что он объявится, — продолжал Майами Джо. — При нем ни один ниггер не пойдет на дело. Но тут другое.

— У него есть девица, — вмешался Перчик.

— Он связался с одной бабенкой, — сказал Майами Джо, — ее зовут Люсинда Коул. Танцевала в «Шайни», пока их не закрыли.

— Аппетитная мулаточка, вылитая Фреди Вашингтон, — пояснил Перчик.

— Фреди Вашингтон? — переспросил Фредди.

— Чего я не знал, так это того, что он помогает ей пробиться в кино, — продолжал Майами Джо. — Оплачивает ей уроки — как играть, как правильно говорить, как держаться в кадре, ну и так далее. Всякое такое. Она уже полгода живет в отеле «Тереза», он оплачивает ей номер. И знакомит с ней заезжих киношников — мол, из нее получится черная Ава Гарднер.

— Ава Гарднер, — повторил Фредди. — Как на том фото в этом ее свитере, из-под которого виден белый лифчик.

— Чего мы не знали, — подхватил Артур, — так это того, что она держит свои украшения в хранилище отеля «Тереза». Все, что он ей покупал. Мисс Люсинда Коул. И теперь Чинк грозится спустить шкуру прямо посреди Сто двадцать пятой улицы с тех ниггеров, которые их украли. За то, что покусились на вложенные им средства.

Карни вздохнул — громче, чем полагал.

— Насчет этого я бы не опасался, — сказал Фредди. — Не всякий ниггер осмелится спустить шкуру с ниггера, и уж явно не Чинк Монтегю. — Он так это произнес, что впору было поверить и его опыту в том, что касается спущенных шкур, и его оценке личности Чинка. — Но кровь у него кипит, и с бритвой он обращаться умеет, что правда, то правда. Многие польстятся на обещанное вознаграждение. Или захотят, чтобы Чинк остался у них в долгу.

Перчик весь день следил за людьми Монтегю, а они обходили и крупные гарлемские притоны, и мелкую сошку, и тех, кто вообще не при делах, вроде Карни. И когда Делрой с Воттакенным — так уж их звали — явились в лавку Карни, Перчик стоял напротив, прихлебывал вишневую колу. «Ввалились сюда, как два буйвола». Кроме Карни они заглянули к Арабу, к Лу Парксу и даже наведались на второй этаж к Солу Стайну, который в рекламе на радио заявлял о себе как о «бродвейском короле драгоценностей». Прочие люди Монтегю обходили известных налетчиков и грабителей.

— Наверняка и ко мне пожалуют, — вмешался Майами Джо. — Может, завтра, если сумеют меня найти.

— Его правда зовут Воттакенный? — уточнил Фредди.

— Потому что у него воттакенный.

— Чинку надо сохранить лицо перед этой его девицей, — сказал Перчик, — и еще потому, что он принял дела от Бугра. Вот что мы имеем.

— Что они вам сказали? — спросил Майами Джо у Карни.

— Чтобы я смотрел в оба, вдруг ожерелье объявится.

— Если бы они знали, что это мы, то и мы бы об этом знали, — заметил Артур. — И если бы они выяснили, что мистер Карни с нами связан, просто так этого не оставили бы. — Он положил ногу на ногу и поправил штанину, чтобы прикрыла щиколотку. — Ждите визита копов, — сказал он Карни. — Кому он там платит в участке. Будут выпытывать, провоцировать, вдруг слабину дадите.

О некоторых товарах из магазина Карни придумал для копов легенду, но если его прижмут, пиши пропало. Сверят серийный номер телевизора «Силверстоун» со списками краденого. Карни впился взглядом в Фредди.

— Никто из вас не разболтал? — спросил Майами Джо. — Ни один?

Молчание. Перчик сунул в рот зубочистку и руку в карман.

— Мы бы знали, если б они знали, — сказал Артур.

— Кому ты об этом рассказывал, Фредди? — спросил Майами Джо.

— Никому не рассказывал, Джо, — ответил Фредди. — А ты? А та девушка из «Терезы», которая дала тебе наводку? Где она?

— Я сплавил ее из города навестить мать. Иначе было нельзя: она живет в Бербанке, эти ниггеры целый день треплют языками.

Майами Джо посмотрел на Карни.

Карни покачал головой. Артур правильно говорит: если бы кто-то проболтался, они сейчас не сидели бы в его кабинете, не вели себя так вежливо. Почти вежливо. Обычно болтают о Карни, а не наоборот, так он считал. И один из пройдох, таскавших к нему в мебельный магазин то золотые наручные часы, то портативный приемник «Зенит», в конце концов добавил имя Карни в подпольный список барыг. Рано или поздно это должно было случиться.

Последний раз столько народу набилось к нему в кабинет в тот нелепый денек, когда он бросил вызов законам физики: как убрать из подвала эту дрянь, раскладной диван. Его припер туда Гейб Ньюман, он арендовал это помещение, пока не смотал удочки. Не иначе как Ньюман просунул оранжевую махину сквозь металлическую решетку в асфальте или сквозь люк в полу кабинета. Если, конечно, он не прибег к телепортации, как в том фильме ужасов «Муха», или к чарам вуду — впрочем, то и другое вряд ли. Но как убрать диван из подвала, не понимал никто — ни сам Карни, ни четверо итальянцев из «Арджента» — они как раз привезли весеннюю партию мебели, и под нее нужно было освободить место. Итальянцы кряхтели и тужились. Диванище не поддавался, не сдвинулся ни на дюйм, не пролез ни в один из лестничных маршей, к каким бы проверенным грузчицким трюкам ни прибегали итальянцы. Даже ругань не принесла облегчения. Время шло, и в конце концов Карни принес пожарный топорик и порубал эту падлу. Все равно модель дрянная и спросом не пользовалась. Но история дивана так и осталась загадкой.

И вот теперь в его кабинете снова собрались люди, того и гляди заметят: кое-что здесь не к месту, а именно сам Карни. Он надеялся, что не придется снова браться за топор.

Сирена приблизилась и проползла мимо них на восток по Сто двадцать пятой. Никто не шелохнулся, пока все не удостоверились, что это не патрульная, а пожарная машина. Вроде крепкие мужики, но чуть дунул ветерок — и они уже затряслись, что их спичечка может погаснуть.

Майами Джо ослабил галстук. Жара. От вентилятора мало толку.

— Я хочу знать вот что, — он вновь обратился к Карни, — сумеешь ли ты сбыть добычу. Пока Фредди не назвал твое имя, я о тебе и не слышал. То ли ты работаешь по мелочи, то ли что, но я ни черта о тебе не знаю.

Чувак был прав, причем больше, чем думал. Потому что Карни не барыга.

Да, часть вещей в магазине краденая. Телевизоры, радиоприемники — когда он ими еще торговал, — изящные современные лампы и мелкая бытовая техника в идеальном состоянии. Он был стеной между миром криминальным и законопослушным, стеной необходимой, поскольку принимал на себя нагрузку. Но когда дело касалось драгоценных камней и металлов, он был скорее посредником. Фредди приходил к нему с товаром, а Карни относил его в Нижний Манхэттен, на Кэнал, к Буксбауму. Тот доставал лупу, весы, оценивал принесенное и давал Карни для Фредди по пятьдесят центов за доллар. С доли Буксбаума Карни имел пять процентов. Благодаря ему ювелиру-еврею не нужно было ходить в Гарлем, чтобы найти клиентов среди цветных, он вообще с ними не пересекался, а Фредди — и прочие местные, приносившие Карни серебро или браслеты, инкрустированные драгоценными камнями, — получали еще одного скупщика, и без гарлемской нервотрепки.

Карни не интересовался дальнейшей участью колец и бус, которые приносил ему брат. Фредди тоже не спрашивал — равно как и сам Карни никогда не спрашивал его, откуда они взялись. Если Фредди верил, что у Карни якобы есть тайные каналы поставок в Нижний Манхэттен и в бриллиантовые кварталы Кэнал-стрит, то и ладно. Если Карни приносил деньги не сразу, а через день, Фредди не возражал. Все-таки они родня. Но эти люди в кабинете не родня Карни и не намерены передавать камушки стоимостью в сотни тысяч долларов неизвестно кому и верить, что «скоро получат» свои пятьдесят центов с доллара. Да и возможности Буксбаума, насколько известно Карни, не настолько велики.

Карни вот уже час ломал голову, как выпутаться из заварухи.

— Я продаю мебель, — наконец произнес он. — Люди заходят с улицы, осматриваются, решают купить где-нибудь в другом месте, это бизнес. И если вы надумаете обратиться к другому, я не приму это на свой счет.

Майами поднял бровь.

Артур хмыкнул.

Перчик смерил Карни взглядом. Настороженно и напряженно подался вперед. Он принял такую позу, точно сидел не на новом пуфике «Хэдли» с великолепной современной набивкой, а на ящике паленого виски в хижине где-то в глуши и к его дому как раз подъехали налоговые агенты. Он не допустит, чтобы Карни сорвался с крючка.

— Он знает, что он в деле.

— Он надежен. Я вам говорил, — подал голос Фредди.

Слишком уж равнодушным был тон Карни. Порой равнодушие ошибочно принимают за уверенность. У себя в магазине он занимался тем, что подталкивал посетителей сделать то, о чем они прежде и не задумывались, — скажем, выложить пару сотен за новый обеденный стол и стулья. Убедить людей поступить иначе, чем им хотелось, — дело совсем другое. Члены шайки явились к нему, чтобы увериться в правильности своих решений. Карни подумал, что впредь надо взять такой подход на заметку — пригодится, когда Элизабет в следующий раз, выслушав очередную его идею, скептически цокнет языком или Мэй потребует еще ложку мороженого. Пока же нужно радоваться, если после этой встречи он останется целым и невредимым.

Медвежатник окончил урок.

— Мы будем помалкивать, — сказал Артур, — подождем, пока все не уляжется. А потом, как и планировали, поделим навар.

Майами Джо не успокоится, пока не убедится, что он никому не должен. Если дележку оттягивать, подельники могут взбунтоваться, но Артур — вор хороший, как ни крути, на него можно положиться, вот и решили, что до понедельника добыча побудет у него. Чинк Монтегю тем временем переключится на другие дела, а косорукие копы примутся за новое расследование.

Четыре дня, если Чинк Монтегю не выйдет на кого-то из них и они не сдадут Карни.

Четыре дня, чтобы Карни придумал, как быть.

6

— Видите, какой тихий? — сказал Лиланд. — Продавец говорит, в нем один из этих новых компрессоров.

«Вестингауз» повесили за окном гостиной. Карни впервые видел, чтобы у кого-то дома был кондиционер; Лиланд Джонс уверял, что их кондиционер — первый во всем квартале (хотя тесть Карни не стыдился преувеличивать). Они столпились близ пластмассовой решетки прибора, стоящая впереди Элизабет обмахивалась руками. Утром она едва не хлопнулась в обморок от духоты, так что лечение действовало. Мэй чихнула: пот, покрывавший ее тело, остыл. Карни вынужден был признать, что прохлада и впрямь освежает.

Лечение заключалось не только в кондиционере, но и в старой квартире Элизабет. Она выросла в таунхаусе на Страйверс-роу, и визиты к родителям неизменно ее бодрили. В ее комнате на втором этаже окнами в переулок все оставалось таким же, как было при ней. Напротив некогда жил У. К. Хэнди, американский композитор, автор песен в стиле блюз, трубач, корнетист и аранжировщик, и Элизабет любила рассказывать, как наблюдала за «отцом блюза» в его кабинете, — руки его порхали, словно голубки, под мелодии из «Виктролы». Музыкант созерцал владения, видные только ему.

Да и в смысле пейзажа здешние края были лучше надземки с ее нестройной симфонией грохота металла по металлу. На кровати любимое одеяло Элизабет, на дверном косяке отметины — насколько она выросла за год. Карни не питал столь же теплых чувств к квартире, в которой вырос.

Лиланд покрутил ручку настройки, чтобы показать им возможности кондиционера.

— Вам бы тоже не помешало, — заметил он, хотя прекрасно знал, что бюджет зятя не потянет такие расходы.

— Как-нибудь потом, — ответил Карни.

— Их продают и в рассрочку, — не унимался Лиланд.

Элизабет обхватила Карни за пояс. Он взял Мэй за плечо. Вряд ли она что-нибудь поняла из сегодняшних препирательств отца и деда, но явно догадывалась, откуда берется прохлада. Мэй подставила под струю воздуха голый животик и устремила мечтательный взгляд в пустоту.

Несмотря на общество тестя и тещи, Карни нравилось приходить на Страйверс-роу. В детстве он восхищался аккуратными домами из желтого кирпича и белого известняка, островком посреди Гарлема. Если смотреть на этот квартал от Восьмой авеню, то увидишь, что тротуары здесь всегда выметены, водосточные желобы не забиты мусором, переулки между домами — диковинные территории. У какого еще квартала есть собственное название? Как назвали бы старый квартал Карни на Сто двадцать седьмой? Разве что «Улица жуликов». Те, кто вышел в люди, против тех, кто пошел по кривой дорожке. Первые тянулись к лучшему — и неважно, есть оно или нет, — а вторые придумывали, как обхитрить существующую систему. Мир, каким он может быть, против мира, который есть. А может, Карни слишком категоричен. Многие из тех, кто пошел по кривой дорожке, тянутся к лучшему, и многие из тех, кто выбился в люди, придумывают, как обойти закон.

Взять хотя бы тестя Карни. Лиланд Джонс был одним из самых востребованных чернокожих бухгалтеров Гарлема, вел бухгалтерию лучших врачей, адвокатов, политиков, обслуживал все крупные фирмы на Сто двадцать пятой, принадлежащие неграм. Такой всегда поможет выкрутиться. Лиланд хвалился, что знает массу ходов и лазеек, хвалился пухлыми конвертами взяток, которые передавали в салоне клуба «Дюма». Бренди и сигара: заметано. «Пусть это останется между нами», и плевать, кто это сказал, потому что это дешевка. «Я ем ревизии как кукурузные хлопья, — щерился Лиланд. — Ложкой и с молоком». Высокий, с круглым, как лунный диск, лицом, густыми седыми усами и бачками. Дед его был священником, и Лиланду передалась страсть к проповедям, к благочестивым речам с кафедры.

Альма позвала ужинать. Пахло с кухни замечательно, и блюда на красивой посуде выглядели замечательно: большой окорок с бататом и зелеными овощами. Карни усадил Мэй на старый высокий стульчик Элизабет, купленный по каталогу ныне не существующей компании, которую Джонсы очень ценили, судя по тому, с каким восторженным придыханием они произносили ее название. Стульчик скрипел.

Лиланд сел во главе стола, заткнул за ворот рубашки голубую салфетку. Спросил, когда роды.

Разговор позволил Карни вернуться к своей дилемме. Сегодня утром Рыжий спросил, почему он в такую жару закрыл дверь. Но с распахнутой на улицу дверью Карни чувствовал себя беззащитным (не то чтобы незапертая дверь хоть сколько-то защищала). Карни внутренне подбирался всякий раз, как в магазин заходил покупатель. Ни один надолго не задержался — в магазине чересчур душно, хозяин дерганый, неприятно. Застой в делах позволил Карни прокрутить в голове сценарии — наподобие тех, к которым он прибегал в конце каждого месяца, чтобы наскрести денег на арендную плату за следующий месяц: один кухонный гарнитур, три дивана… один гостинный гарнитур «Арджент», пять ламп и ковер…

Сценарии:

Чинк Монтегю устанавливает личности грабителей и мстит им, но до Карни дело не доходит. Фредди убивают.

Чинк Монтегю истребляет всю шайку, в том числе и косвенно причастного к ней Рэя Карни — не дадут же ему сорваться с крючка, даже если он просто барыга? Фредди убивают. «Или всего лишь калечат», — пропищал оптимистический голос в его голове, похожий на голос тети Милли.

Чинк Монтегю истребляет всю шайку, но Карни успевает уехать из города. С семьей? В одиночку? Фредди убивают.

Карни лично идет к Чинку Монтегю и признается бандиту, что понятия не имел о происходящем. Карни так или иначе преподают урок. Фредди убивают. Или всего лишь калечат.

— Что с тобою стряслось?

— А, это меня разок чуточку покалечили.

Карни закрыл магазин на час раньше и прошелся по Риверсайд-драйв, чтобы успокоиться. Эта квартира, та квартира, он не мог сосредоточиться. Его едва не сбил какой-то седан, когда он стоял посередине дороги и глазел наверх. Потом он забрал своих девочек и повез на Сто тридцать девятую.

Альма вернула его к застолью, упомянув Александра Оукса.

— Александра приняли в клуб «Дюма». — Мать Элизабет промокнула краешек губ салфеткой. — Твой отец сказал, что единогласно.

— Так и было, — согласился Лиланд. — Дела у него идут превосходно. Мы давно стараемся залучить к себе молодое поколение.

— Вот и славно, — сказала Элизабет. — Он как раз любит такое.

Они с Александром выросли вместе. Его семья жила по соседству и вращалась в тех же снобистских кругах. Александр учился в католической школе, и Карни в ту пору с ним не был знаком, но Альма за эти годы понарассказала о нем зятю. Член футбольной команды, президент дискуссионного клуба, потом поступил в Говард, где продолжил карабкаться к успеху, к тому, чтобы со временем стать столпом общества — а этого, как известно, добивается один из десяти чернокожих. Диплом юриста позволил ему занять должность прокурора в окружной прокуратуре Манхэттена. Со временем он станет одним из немногих городских судей-негров, гласила подпись под зернистой фотографией в «Амстердам Ньюз». Такой сомнительный тип пойдет и в политику. А поскольку он состоит в «Дюма», ему помогут прочие члены клуба — и сам он, случись нужда, протянет им руку помощи.

Он был гостем на свадьбе Карни и Элизабет. Когда Карни в знак приветствия пожал ему руку, Александр так на него посмотрел, что стало ясно: он все еще любит ее. Такова жизнь, приятель.

— Может статься, Рэймонд, однажды ты тоже вступишь в клуб, — сказала Альма.

— Мам. — Элизабет строго на нее посмотрела. В «Дюма» принимали исключительно тех, чья кожа светлее (или хотя бы не темнее) коричневого бумажного пакета, так что в словах Альмы таился подвох: кожа Карни чересчур темная, его просто не примут в клуб.

— У меня в магазине дел невпроворот, — ответил Карни. — Хотя, судя по рассказам Лиланда, клуб — местечко приятное.

Сборище самодовольных мумий — вот что он думал о членах клуба. Даже если бы кожа его была светлее, его все равно не приняли бы — из-за происхождения. И рода занятий. Его лавчонка мелковата для их братства — им подавай целый универмаг типа «Блумстайна», только с черным владельцем.

Род Джонсов был безупречен. По крайней мере, по их меркам. Дед-проповедник был одним из старейшин Сенека-Виллидж и окормлял вольную негритянскую паству Нижнего Манхэттена. До знакомства с их семейством Карни слыхом не слыхивал о таком уголке Нью-Йорка, но Джонсы легенду хранили. В Сенеке обитала пара сотен человек, в основном цветные, но были и ирландцы — полукровки вечно селятся друг у друга на голове. Свободные землевладельцы, чернокожие мужчины и женщины, обживались в новом городе. Три церкви, две школы, кладбище. Такого в Америке не было больше нигде, говорил мистер Джонс, хотя Карни знал, что это неправда. Он читал в «Негро дайджест» о преуспевающих цветных общинах в старину. Подобные островки были и в Бостоне, и в Филадельфии. Чернокожие ухитряются выжить в самых тягостных обстоятельствах. А если бы было иначе, белые давным-давно их истребили бы.

А потом кому-то в голову пришла мысль разбить в Манхэттене большой парк, оазис в новом многолюдном мегаполисе. Перебрали множество мест — предлагали, отклоняли, вновь рассматривали, — и наконец белые власти выбрали обширный прямоугольный участок в самом сердце острова. Правда, там жили люди, ну да что с того? Цветные обитатели Сенеки владели недвижимостью, имели право голоса и голосовали. Но тщетно. Нью-Йорк захватил эту землю, стер деревню с лица земли, и готово дело. Бывшие ее жители разъехались по разным кварталам, по разным городам, где можно начать сначала, а в городе появился Центральный парк.

Кости найдутся. Если копнуть на детских площадках, лугах и безмолвных рощах, думал Карни, обязательно найдутся кости.

Карни восхищался этой историей. И куда меньше — надменным самодовольством тех, кто ее хранил. Альма из той же породы: поколение за поколением учителя и врачи, дядюшку первым из негров взяли в колледж Лиги плюща, двоюродный брат первым из негров окончил мединститут. Первые в этом, первые в том. Они не стеснялись своей расы, даже в какой-то степени гордились ею — достаточно светлокожие, чтобы сойти за белых, они слишком уж охотно напоминали тебе, что могут сойти за белых. Карни сунул Мэй в ротик ложку детского пюре, взглянул на свою руку и на щеку дочери. Мэй темнокожая, вся в него. Интересно, подумал Карни, жалеет ли Альма по-прежнему, что Мэй уродилась не светленькая, как Элизабет, по-прежнему ли цвет внучкиной кожи внушает ей отвращение? Он видел, как передернуло Альму в больничной палате сразу после родов. Столько труда, а дочь вышла замуж не пойми за кого. Быть может, теща сейчас, глядя на дочкин живот, гадает, чья кровь победит в этот раз?

— Рэй, — позвала Элизабет, заметив, что мысли его далеко. И, с улыбкой приподняв брови, вернула его на землю.

В школе Элизабет не замечала его, даже если он сидел рядом с нею или провожал ее домой в дождь, но он радовался, что теперь она его замечает. Тем вечером в гостях у Стэйси Миллер — она устраивала вечеринку, чтобы собрать денег заплатить за квартиру, — он сказал Элизабет, что они с ней вместе учились в школе, и Элизабет застенчиво извинилась, что не помнит его. Карни тогда уже окончил колледж и допоздна работал в мебельном отделе «Блумстайна». Для него это была первая вечеринка за долгое время. Фредди вечно пытался его куда-нибудь вытащить — в ночной клуб, на посиделки, — но учеба отнимала у Карни слишком много времени (школа Карвер не подготовила его к тяготам Куинз-колледжа), а когда он вышел на работу в универмаг, так уставал, что ничего не хотелось. По вечерам, когда за окном раздавался смех и веселые вопли, он засыпал под радионовости.

Но к вечеринке он на сэкономленные деньги приобрел новый костюм, коричневый в полоску, — шили не на заказ, а сидел как влитой. Фредди привел его к Стэйси и познакомил со всеми. Прежде Карни в гостях стеснялся, общение и разговоры давались ему с трудом, теперь же учеба с работой придали ему уверенности. Потоком его прибило к Элизабет: он встал за ней в очередь в туалет. Кто-то курил там травку. Иди поссы с крыши, предложил ему Фредди. Карни же, как всегда, благоразумно пропустил совет брата мимо ушей — и в тот вечер благодаря этому очутился рядом со своей будущей женой. Многие парни из их параллели, все эти Александры Оуксы с их финтами, были в нее влюблены, но только не Карни. Он был ей настолько не пара, что даже не думал о ней. «Точно!» — сказала Элизабет в тот вечер в очереди в туалет, словно вдруг вспомнила его. Врушка. Они два часа просидели на комковатом диване у пожарной лестницы — квартира битком, деньги собрать удалось, — и он пригласил ее на ужин.

Элизабет уже два месяца работала в турбюро «Черная звезда». Карни нравилось, как серьезно она рассказывает о работе, о важности своих занятий. «Черная звезда» организовывала туристические и деловые поездки для чернокожих путешественников, бронировала гостиницы, либо десегрегированные, либо принадлежащие чернокожим, в Америке и за рубежом, в основном на Карибах, на Кубе и в Пуэрто-Рико. Компания обеспечивала развлечения, советовала банки, портных, рестораны, где к чернокожим относились доброжелательно, распространяла брошюры о том, в каких театрах Нового Орлеана и прочих городов есть места для цветных, а в какие их не пустят на порог.

Америка большая, и местами изъедена гнилью насилия и расовой нетерпимости. Планируете навестить родственников в Джорджии? Вот список безопасных маршрутов в объезд так называемых закатных городов, которые «цветные» должны были покинуть до заката, и территорий, населенных белой беднотой, откуда можно не выбраться живыми, вот список округов и городов, куда лучше не соваться, если жизнь дорога. Лучше остановиться в мотеле «Хэнсон» в пятидесяти милях от города и к пяти часам вечера выехать оттуда, если хотите вернуться домой целым и невредимым. Не юриспруденция, не медицина, как мечтали ее родители, но все-таки дело полезное, важное и практичное. «Я забочусь о безопасности клиентов», — пояснила Элизабет. Карни потянулся через столик и взял ее за руку. Назавтра вечером они пошли в кино, и на следующий вечер тоже.

Карни познакомился с ее родителями. У них оказалось собственное мнение о молодых людях из неблагополучных семей.

— Кем был ваш отец? — поинтересовался Лиланд, хотя знал ответ, но ему было интересно услышать, как выкрутится Карни.

Поденщиком. Сейчас Карни понимал, что, если вдуматься, родители Элизабет были по-своему правы. Раз теперь за ним охотятся гангстеры.

— Кто доест батат? — спросила Альма.

Окорока, разумеется, хватит еще на несколько дней, на то он и окорок, а вот все остальное они почти прикончили. Оставалось лишь несколько долек глазированного батата.

— Ты же вроде любишь батат, — сказал Лиланд Карни. — Точно?

Карни поблагодарил и взял тарелку.

— Кажется, у тебя с ним связана какая-то история? — спросил тесть и украдкой взглянул на Альму.

— Что?

— Рождественская. Как вы с отцом утром в Рождество ели батат.

Карни за эти годы успел кое-что рассказать им о своем детстве. О том, как, когда ему было девять лет, его мать умерла и несколько лет его растила тетя Милли. Как потом возвратился отец, и о всяческих передрягах. Как его покусали крысы, как школьная медсестра выводила ему вшей, как они с отцом зимовали без отопления, как он с воспалением легких очнулся в Гарлемской больнице и не мог сообразить, как он туда попал. Карни рассказывал об этом без тени смущения: почему он должен стыдиться того, что так долго жил один?

Ему было трудно. Другим приходилось хуже.

Карни рассказывал тестю с тещей — за столом, вот как сейчас — все эти истории, потому что они правда, они часть его жизни, а эти люди теперь его свойственники. Слишком поздно он понял, что излишне открыл им душу, обнажил уязвимые места, куда могут воткнуть железный прут. Тестя с тещей его истории развлекали, как водевиль. Да, он действительно им рассказывал, что однажды на Рождество они с отцом проснулись, а из еды в доме одна-единственная рассыпчатая картофелина; они разрезали ее пополам, разложили на две тарелки, изо рта у Карни вился белесый парок, потому что отопление в это морозное утро опять отключили, в полдень отец ушел и вернулся лишь через неделю. Теперь, задним числом, Карни понимал, что истории этой, пожалуй, присуще и величие, и колорит, но, возможно, впредь ему не следует откровенничать с кем бы то ни было о своей прежней жизни. Когда он о ней рассказывал, мистер и миссис Джонс чуть улыбались, порой и смеялись — почему бы и нет, истории, хоть и грустные, но забавные. А может, Карни смешно об этом рассказывал — по крайней мере, так он себе говорил. Все это было давно. Теперь же то, что он получал, рассказывая эти истории, — ощущение гордости оттого, что выжил, — и удовольствие, которое Лиланд и Альма чувствовали, их слушая, мелочь по сравнению с тем, что у него есть. У него есть Элизабет и Мэй, и если бы Карни вздумалось перечесть свои неприятности, нашлись бы и понасущнее того давнего и печального рождественского утра.

Он не попался на эту удочку. Шута сегодня не будет: заболел, не придет. Я понятия не имею, о чем вы, сказал Карни Лиланду и обмолвился, что в подземке видел массу афиш «Порги и Бесс»: Карни знал, что тесть с тещей непременно пустятся в воспоминания о том, как несколько лет назад, когда оперу вновь поставили на Бродвее, один из клиентов Лиланда раздобыл им билеты на премьеру.

— Я устала, — сказала Элизабет. Лечение домом подействовало, пациентка ожила, но время позднее. — Нам пора укладывать Мэй.

Джонсы в кои-то веки удержались от колкостей о пикапе Карни. Он недавно перекрасил кузов в темно-синий цвет. Лиланд с Альмой помахали им с крыльца, обменялись негромкими замечаниями — Карни не слышал, что они говорили, — и вернулись в свой прохладный пузырь.

Ехать было недолго, но Карни успел придумать, как поступить. Два телефонных звонка. Первый в одну из точек Чинка Монтегю, сообщить имя Артура. Второй Артуру — предупредить, что к нему едут гангстеры. Медвежатнику хватит ума убраться из города. Артур сумеет взять добычу из тайника — а может, и нет, Карни на это плевать. Ему безразлично, поделится Артур уловом с прочими членами шайки или нет — уж как они там условились, их дело, Карни тут ни при чем. Если он выдаст грабителей, гангстеры поймут, что Карни с ними не связан; быть может, не тронут и Фредди. Карни, подобно Элизабет, планировал для брата безопасный маршрут. Как в детстве, когда спасал его от тети Милли, чтобы та не отшлепала его расческой. Утро вечера мудренее, за ночь он всё обмозгует до мелочей, а утром решит.

Карни подъехал к дому; Фредди расхаживал туда-сюда по противоположной стороне улицы. Ни Карни, ни Элизабет не ожидали его увидеть — Карни встревожился, а Элизабет обрадовалась.

— Фредди, — сказала Элизабет, — давно не виделись.

— Как делишки, леди? — Фредди обнял невестку и устроил шуточную пантомиму, стараясь не задеть ее огромный живот.

Карни взял на руки Мэй, Фредди чмокнул ее в щеку. Племянница сонно взглянула на него из-под отяжелевших век.

— Только не разбуди ее, — попросил Карни.

Фредди насупился.

— Я же не пугало какое, — ответил он.

— Подожди, я отведу девчонок наверх, — сказал Карни.

Когда дверь закрылась, он обернулся. Фредди исчез. Когда Карни вернулся, брат дожидался его на другой стороне улицы, на крыльце дешевой гостиницы. Там был пожар — какой-то наркоман курил в постели, — и в пустых окнах теплилось зарево углей.

— Я увидел, что у вас свет не горит, и решил подождать.

Фредди окинул взглядом улицу и дрожащей рукой поднес к сигарете «Зиппо».

— Что случилось?

— Артура убили.

7

Порой в его мыслях являлась дорога за поворотом: ухабистая, извилистая, исхлестанная дождями, окутанная темно-зеленой пеленой джунглей, тянущих к ней когтистые лапы. И тут же распадалась. Перчик слышал, как парни поют:

Никто не знал, почему снабженцы называли себя «волосатые уши» — позже он выяснил, что это прозвище использовали все инженеры, — но что такое «пропащие души», он понимал хорошо. Из-за этой самой пропащести его и отправили в Бирму.

Перчик родился в Ньюарке, в серой дощатой лачуге на Хиллсайд-авеню. Только что из утробы, дрожащий и мокрый, он вмазал матери по лицу, когда она потянулась поцеловать его. «Первый удар», — говорил он ей много лет спустя, когда ему надоело слушать эту историю. В его деле врезать кулаком вместо «здрасте» вменялось в обязанность, и учиться этому ремеслу Перчик начал сызмальства.

В пятом классе он бросил школу, чтобы возить шваброй по полу в цехах фабрики

«Целлулоид». В обед он сиживал в зоне погрузки на ящике черно-белых клавиш — их предстояло отправить на завод «Ампико», там делали фортепиано — и наблюдал за тем, как жулики всех мастей входят и выходят из гриль-бара «У Хэнка»: там в задней комнате резались в кости, имелась парочка игровых автоматов и работала проститутка по имени Бетти, известная тем, что после соития мурлычет детские песенки. Стояла Великая депрессия, времена были шальные, а Бетти того шальнее. Но и у нее были поклонники.

Однажды Перчик наконец перешел на ту сторону улицы, и обеденные визиты превратились в дневную работу. Мошенники давали ему пятаки за то, что он выполнял поручения: носил в трущобы записки на грубой оберточной бумаге и конверты, открывать которые запрещалось. Можно подумать, ему интересны их шахер-махеры. Нет, он любил деньги. В отрочестве Перчик резко вырос на целый фут, переключился на силовые методы, и пятаки превратились в рулоны купюр. Он служил вышибалой в негритянских клубах в районе Барбари-коуст — в «Кинни» и в таверне «Альказар» — и прославился тем, что бил всегда неожиданно, а его удары тыльной стороной кисти валили с ног. Хозяева клубов просили его приодеться, но Перчик упрямо хранил верность комбинезону и грубой рабочей рубахе. А если хотелось пофорсить, заправлял ее в комбинезон.

В церковь он не ходил. Перчик сам себе проповедник. И когда он в пятый раз избил кого-то до полусмерти, судья заявил: или на фронт, или в кутузку. Лагерь для новобранцев и койка на транспортном судне «Хермитейдж». Судье отстегивали за каждого отправленного на войну.

В пути Перчик и прочие цветные солдаты питались галетами и фасолью в грязном трюме; белых парней кормили наверху и как положено. Мылись морской водой, Перчик все время ругался, не догадываясь, что еще не раз с тоской вспомнит об этой роскоши, когда очутится среди ила и грязи. Среди негров были такие, которые рвались убивать нацистов и япошек и очень злились, что их распределили в тыл. Перчику же, в свою очередь, больше всего нравилось там, где никто не видит, в ничейных местах — в проулке ли, отделявшем церковь от забегаловок с танцульками, или в глуши, о которой никто не слышал, типа перевала Пангсау в горах Паткай. Трудно отыскать место более ничейное, чем дорога, которой еще нет, трудно отыскать занятие более опасное, чем обустройство путей снабжения от Индии до Китая. Одно дело — верить, что мир безжалостен и безразличен, и совсем другое — просыпаться каждый день и видеть доказательства этому в коварных горных склонах, скудных ущельях и лощинах, в массе ловушек джунглей. Только ленивый бог мог явить миру столько каверз без всяких прикрас.

Никто из черных парней ничего подобного в жизни не видел. Снабженцев прислали в Бирму восстанавливать пути снабжения от Индии до Китая после вторжения японцев: солдатам предстояло с нуля построить дороги, расчистить в джунглях взлетные полосы для поставок военной техники, миля за милей проложить топливопровод. Инструменты у них были старые, курам на смех — киркомотыги ломались в руках, бульдозеры тряслись и дрожали, а белые офицеры на это смотрели. Но у местных рабочих, у кули-бирманцев и китайцев инструменты были еще древнее, так что солдатам впору было благодарить свою счастливую звезду. Семь дней в неделю, денно и нощно — вкалывали, как девки в борделе. Поговаривали, что каждая миля дороги забирает одну человеческую жизнь, а если дорога по каким-то причинам не взимала свое, ее упущение в лучшем виде наверстывали джунгли. Тиф, малярия. Порой оползни уничтожали труды целого дня, а с ними и людей. Если тела удавалось найти, их хоронили.

Ночью землетрясения Перчик решил, будто сам дьявол явился по его душу из преисподней, но потом вспомнил, что не верит ни в дьявола, ни в тех, кто на небе, и снова уснул.

Дома у Перчика было два неизменных врага: копы и невезуха. В армии им находилась замена и среди командиров, чьи необдуманные приказы словно имели целью его уничтожить, и в джунглях с их непредсказуемой жаждой крови. Делай свое дело, старайся сегодня опять уцелеть: он привык так жить, и теперь всем прочим оставалось на него равняться. Работа и сон. Борделей в джунглях не водилось, в кости никто не резался (по крайней мере, по-крупному), даже избить до полусмерти было некого. Оставалось разве что жаловаться, курить дурь да отдирать пиявок с яиц. В пиявок даже не верилось. «Совсем как дома», — говаривал Перчик сослуживцам, поднося «Зиппо» к особо крупному экземпляру. Это было в ту пору, когда он еще шутил. Но никто не смеялся — то ли плохо им было, то ли думали, что он серьезно. В подразделении Перчика были в основном туповатые деревенщины.

Сражений Перчик не видел, но человека убил. За тридцать миль до Монг-Ю прибыли новые местные рабочие, трудолюбивые бирманцы — взамен тех, кого сожрали джунгли. В основном они после работы сидели в своем лагере, но один парнишка с тонкими чертами лица пробирался в солдатский лагерь, несмотря на контроль. Говорил, что хочет учить английский. Белые офицеры поддразнивали его, насмешливо манили языком. Перчику уже случалось видеть женоподобных парней — было на Уоррен-стрит одно заведение, где обслуживали клиентов с подобными наклонностями. За уроками английского бирманский парнишка обращался исключительно к белым офицерам, как будто цветные солдаты говорят на другом языке. (И да, и нет.) Время шло, офицеры не оставляли бирманца в покое, по-прежнему глумливо причмокивали губами. А тот лишь улыбался и кланялся подобострастно, пряча печальный взгляд.

Не было сомнения, кто именно с ним расправился. Одним сумрачным вечером в конце сезона дождей Перчик отправился на Склад — это место прозвали так, будто там хранилась обычная техника, а не сломанные бульдозеры и краны, — покурить дурь. Рядом никого не было. Никого никогда не оказывалось рядом, когда жизнь в очередной раз испытывала Перчика на прочность, а сам он не из тех, кто станет распространяться о том, что сказал или сделал, так что случившееся лишь пополнило его грозный послужной список. Когда Перчик наткнулся на бирманца, тот валялся в грязи с вышибленными мозгами. Штаны спущены до колен. Будь в джунглях больница для местных рабочих, Перчик отнес бы беднягу туда. И сообщил бы о происшествии, если кого-то могли бы привлечь к ответственности. Но если белые скажут, мол, такой-то — японский шпион, им всё сойдет с рук.

В ноздрях у бирманца надувались и лопались кровавые пузыри, в горле булькало. Перчик закрыл ему рот ладонью, зажал нос, а когда парнишка попробовал высвободиться, Перчик встал коленом ему на грудь. Руки его заскорузли от дорожной работы. Он не чувствовал кожу бирманца, точно надел резиновые перчатки.

Порой говорят: «Наш мальчик пришел с войны совершенно другим». Перчика война не изменила — она завершила его развитие. И когда он вернулся в Штаты и всерьез принялся за дело, ему случалось оказываться в иных, куда более мрачных пещерах и рвах.

Дождь смыл с его рук кровь бирманца. В казарме радио Вооруженных сил передавало счет матча: «Доджерc» играли с «Джайентс» за восемь тысяч миль отсюда. Там, где нормальные люди и нормальные развлечения. Нормальная жизнь продолжалась, пока он черт-те чем занимался, а потом вернулся в казарму, будто ничего не случилось. Трюк на манер Гудини.

Когда Перчик услышал об Артуре, «Доджерс» играли с «Цинциннати».

Перчик сидел в баре «Донегол» на Бродвее, в пятницу вечером, через три дня после ограбления. Все, затаившись, слушали трансляцию матча. Каким надо быть извращенцем, чтобы болеть за «Доджерс» на поле «Джайентс»? То, что «Доджерс» бросили Бруклин ради Лос-Анджелеса, само по себе преступление, а тот, кто болеет за беглецов, — соучастник, но завсегдатаи «Донегола» в большинстве своем были преступники и их соучастники. Его постоянных посетителей объединяла склонность к непостоянству в вопросах морали. Перчик сидел за стойкой из красного дерева вместе с привычными здесь воришками, сутенерами и аферистами. И прислушивался, не заговорит ли кто об ограблении отеля «Тереза».

В бар, прихрамывая, вошел Банджо, старый жулик, утверждавший, будто некогда был первым угонщиком «на острове Манхэттен», и объявил, что Артура кокнули. Охромел Банджо из-за шайки грабителей: в последний раз, когда они к нему заглянули, он натравил на них собаку, а они на него обиделись. И выместили на нем обиду с помощью фомки.

Банджо прижал к сердцу клетчатый берет в память об Артуре. Покойного многие знали, среди здешних поклонников «Доджерс» у него были свои поклонники. Налей-ка стаканчик в честь Джеки Робинсона среди медвежатников. Перчик залпом допил пиво и отправился к дому Артура. Восьмой иннинг, шесть-один в пользу «Доджерс».

У дома Артура на Сто тридцать четвертой стояли две полицейские машины, мигалки заливали зевак красным и белым светом. В мигалках не было необходимости — копы дожидались труповозку, и им просто нравилось демонстрировать свою власть. Как будто белые и без того целый день не напоминают черным, где их место. И на работе, и в банке для белых, и в продуктовом, когда продавец сообщает, что кредит отныне исчерпан. Перчик протолкался вперед. Подобные происшествия всегда собирают толпу, помогают убить время, особенно жаркими и ленивыми вечерами. Один из копов, толстомордый белый детина, явно нищий провинциал, смерил Перчика взглядом. Перчик посмотрел ему в глаза, и легавый уставился на свои блестящие черные ботинки.

Стоявший рядом вихлястый пьянчуга выдал Перчику всю подноготную. Хочешь знать, что стряслось, спроси у местного пьяницы. Эти все замечают, и наблюдения, проспиртованные, неизменно свежи в их памяти. Пьяница сообщил Перчику, что некоего Артура — «с виду прям школьный учитель» — застрелили в кровати. Квартирная хозяйка увидела, что дверь открыта, и позвонила в участок. «Голова раскололась, как упавший с телеги арбуз». Пьяница чмокнул губами, изображая шлепок арбуза о землю. А хозяйка баба хорошая, добавил он, всегда здоровается, как бы тебя ни шатало.

— Вот жалость-то, — ответил Перчик.

Ему действительно было жаль Артура, вдобавок Перчик не знал, где тот спрятал деньги. Медвежатник был славный малый, он еще, когда думал, так забавно потирал друг о друга кончики пальцев, будто собирался вскрывать сейф. После вчерашней встречи с хозяином мебельного Перчик с Артуром отправились выпить. Медвежатник рассказывал, что купил ферму в глуши. «Заведу лошадь и кур». А после Дня труда, добавил Артур, когда жара спадет, снова заеду в магазин Карни — обсудить меблировку. «Об отеле „Тереза“ мы даже не вспомним. Не покажем и виду, что уже знакомы. Пообщаемся как покупатель и продавец. Вроде: „Удобно? Прослужит долго?“» И Артур поднял стакан — выпить за свои планы.

Обзавелся фермой в глуши и в городе сыграл в ящик. Прикупил землю там, а в землю уляжется здесь. Еще одно доказательство в пользу отношения Перчика ко всему, что касается планов. Где это слыхано, чтобы вор и держал курей? Словно напрашивался, чтобы Бог надрал ему зад за наглость. Взять хотя бы дорогу. Три года на стройку, угробили сотни жизней, а через месяц япошки сдались. Во время войны от дороги еще была польза, а как война завершилась, так джунгли ее и забрали. И что там теперь? Щепотка щебенки в грязи.

Назавтра жара была зверская, и это в семь-то утра. Отличный день для охоты. Поймать крысу, выкурить двурушника из норы, а то засиделся он там. Перчик любил жару: она загоняет дятлов под навесы, в тенек. Вдобавок сегодня у него будут колеса.

Он дождался Карни у мебельного, и они покатили по возможным притонам — кабакам, ночлежкам, борделям этой охоты.

Жара стояла как в кузнице. Перчик сидел рядом с водителем.

Перчик подошел к Карни, когда тот отпирал дверь мебельного, и поприветствовал его:

— Здорово, мистер бизнесмен.

Карни подпрыгнул; после вчерашнего визита Фредди его не оставляла настороженность. Ключи в его руке казались талисманом утраченной нормальной жизни. Все знали, где искать Карни, — один из недостатков того, что твое имя написано двухфутовыми буквами на магазинчике на Сто двадцать пятой. Сперва люди Чинка Монтегю, теперь вот этот бандит. У Фредди были все адреса Карни, и в последние несколько дней он то и дело приносил брату дурные вести. Прежде Карни не задумывался о том, что его слишком легко найти, но сейчас осознал, что в делах уголовных это опасно.

И Майами Джо это понимал. Его найти было невозможно.

— Я хочу поговорить с этим ниггером, — сказал Перчик Карни после приветствия. — Ты поведешь.

— Не могу, — возразил Карни.

— У тебя вроде есть пикап?

Карни указал большим пальцем на магазин.

— А помощник тебе на что? — спросил Перчик. — Ты ж начальник.

Да, Рыжий может открыть магазин и поработать один. Две минуты спустя Карни и Перчик сидели в «форде».

— На север, — велел Перчик и положил на сиденье рядом с собой металлическую коробочку для завтрака. Очередной рабочий день. — Брат тебе рассказал, что случилось с нашим товарищем. — Утверждение, не вопрос.

— Куда именно едем? — уточнил Карни. Словно если он не признает, что Артура убили, тот еще чуть-чуть поживет.

— По дороге соображу, — ответил Перчик. — А пока рули сюда. — Он опустил стекло, и горячий ветер ударил ему в лицо.

Перчик рассказал Карни про «Донегол» и про происшествие у дома Артура: с крыши дома на полицейскую машину упала бутылка с газировкой, взорвалась, и зеваки прыснули врассыпную. Чьи-то детишки решили поиздеваться над копами.

— Мы называли такое «устроить им блиц», — вспомнил Перчик сравнение с блиц-бомбардировками Великобритании авиацией гитлеровской Германии осенью 1940 — весной 1941 года.

— Знаю, — ответил Карни.

В пору беспорядков 1943 года ему было тринадцать. Белый коп пристрелил чернокожего солдата — тот не дал ему арестовать чернокожую леди, которая выпила лишнего. Гарлем бушевал две ночи. Отец Карни сходил «за покупками» и принес новые шмотки себе и сыну. Покупки, видимо, были такого рода, когда перешагиваешь через осколки витрины и не просишь продавца тебе помочь. Ту шляпу его отец носил до самой смерти — шоколадного цвета, с зеленым пером, отец из дома не выходил, не прицепив к тулье это перо. А Карни скоро вырос и из свитера, и из брюк. И до сих пор, проходя мимо «Т. П. Фокс» или «Нельсон», гадал, не с их ли манекенов отец содрал те вещички.

— Хорошее было время, — сказал Перчик. — Сбрасывать бомбочки на копов. — Он хмыкнул и задумчиво уставился вдаль, видимо, вспомнив какую-то каверзу. Карни не раз подмечал такой взгляд у своего отца. — А потом подошел твой брат, — продолжал Перчик. — Может, это был Чинк? Может, он за нами охотится, а может, Артура пришил кто-то из старых дружков. Я отправил Фредди к тебе, а сам пошел искать Майами Джо. Но этот ниггер что твой Гудини.

Так вот почему они этим субботним утром разъезжают по городу. Фредди, наверное, спит, вдоволь натрахавшись в Виллидж. Он заявился к Карни весь на нервах, сообщил о смерти Артура и укатил на метро. К матери идти побоялся — вдруг за ее домом следят? Была у Фредди одна белокурая цыпочка на Банк-стрит, студентка Фордема, он подцепил ее как-то вечером в популярном джазовом клубе «Вэнгард» на Седьмой авеню в Гринвич-Виллидж. На первом свидании она спросила Фредди, есть ли у него хвост. Папочка ей рассказывал, что у негров хвосты, как у обезьян. «И я показал ей кое-что другое, даже не сомневайся».

Фредди сейчас в безопасности — то ли да, то ли нет, — в другом районе Манхэттена с иными его угрозами.

Карни поднялся в квартиру — может, забрать девчонок и уехать из города? Дважды он ездил на толкучку в Нью-Хейвен и видел у шоссе один мотель. Там еще вывеска мигала. И оба раза Карни в шутку говорил себе, что если бы ему пришлось бежать, то он укрылся бы здесь. «ЦВЕТНОЙ ТЕЛЕВИЗОР, БАССЕЙН И ВИБРОМАТРАС». Теперь-то уже не до смеха, поскольку придется объясняться с Элизабет.

Из-за недосыпа Карни за рулем клевал носом.

— Бильярдная Грэди на Сто сорок пятой, — сказал Перчик и объяснил план действий. Если выяснится, что за ними охотится Чинк Монтегю, это одно. — А если Майами Джо решил нас кинуть, это уже другое, — добавил Перчик. — У кого сейчас наша добыча?

Как бы то ни было, Перчик считал, что Карни теперь в деле и должен принять участие.

Карни сжал руль, ослабил пальцы, снова сжал, уже сильнее. Если ему случалось разволноваться, этот прием неизменно помогал унять дрожь в руках.

— Не иначе как эту долбаную тачку заколдовали, — пробормотал он себе под нос.

— Чего?

— Сто сорок пятая улица, — произнес Карни.

Если им нужна наводка, где ошивается Майами Джо, придется кое с кем пообщаться. Перчик толком не знал Майами Джо, впервые увидел его, когда тот подошел к нему в стрип-баре «У Малыша» и сказал, что есть работенка, которую грех упускать.

— Ты бывал «У Малыша»? Все, что там начинается, обычно кончается плохо. Мне бы еще тогда понять, что все пойдет прахом, — добавил Перчик и постучал по коробочке с завтраком.

Первая остановка — бильярдная на Амстердам. Карни часто хаживал здешними улицами и не мог не видеть это местечко, и тем не менее вот оно, с закопченными окнами и древней вывеской «Бильярдная Грэди». Старше самого Карни. Перчик велел ему ждать в машине. Карни услышал громкий треск, но гудки — на светофоре заглох зеленый седан — заглушили его. Вышел Перчик, вытирая кровь с темно-синего джинсового комбинезона. Уселся рядом с Карни, открыл коробочку с завтраком. Там лежали сэндвич с яйцом, завернутый в вощанку, выцветший термос и пистолет. Не говоря ни слова, Перчик принялся завтракать: сжевал половину сэндвича и запил кофе.

— В трех кварталах отсюда есть еще один тип, — наконец произнес он.

Следующая остановка — продуктовая лавка пуэрториканцев. Карни занял место у входа, откуда было видно, что происходит внутри. Не обращая внимания на кассира, Перчик скрылся за дверью с надписью «Посторонним вход запрещен» и через минуту вышел, кивая. Они с кассиром словно не замечали друг друга.

Дальше была парикмахерская — Карни с его места толком не было видно, но он все-таки разглядел, что, едва Перчик вошел в парикмахерскую, оттуда выбежали пять посетителей, — и еще одна бильярдная, которую Карни раньше не замечал. Заведения в городе Перчика на карте Карни не значились.

— Поехали к мэм Лэйси, — сказал Перчик. — Знаешь, где это?

Карни там часто бывал: Фредди обожал это местечко. Да и Карни тоже — из-за приветливой хозяйки, Лэйси, жизнерадостной крупной леди, помнившей любимые напитки и вообще все пристрастия своих клиентов. Лэйси дежурила за шаткой стойкой из старых ящиков из-под овсянки, составленных друг на друга, и шепотом делала предложения — слишком завуалированные, чтобы Карни, простая душа, мог их расшифровать. Девушки в комнатах наверху, наркотики. «Нет, мэм, спасибо», — отвечал Карни, и Лэйси подмигивала: «Когда-нибудь, молодой человек…» Однако заведение Лэйси давным-давно закрыли после одной перестрелки. Или поножовщины. Но в подвалах регулярно открывались новые кабаки.

Болезненная атмосфера зарождалась в «Мэм Лэйси» и просачивалась на улицу. В прежние дни в этом жилом квартале было уютно и чисто — милая зеленая улочка, дети играют в стикбол. Теперь окна «Лэйси» выбиты; тот же недуг поразил здания справа и слева, заброшенные, заколоченные, да и соседние с ними дома доверия не внушали. Карни нахмурился. Гниль запустения точила город, перескакивала с места на место, подобно постельным клопам.

— Иди сюда, — позвал Перчик, махнул Карни рукой и заглянул в темные окна цокольного этажа.

Педаль в пол — и ходу. Забрать девчонок — и ходу.

Но Перчик настигнет его, даже если гнать пятьдесят миль в час.

Карни вынул ключи из замка зажигания.

В старые добрые дни у Лэйси воняло стоялым дымом от сигарет и сигар, дешевым пивом и виски, впитавшимися в половицы, теперь же смердело и вовсе невыносимо. Огромный пухлый диван, на котором некогда со стаканчиком пива сиживал Карни и качал головой, наблюдая нелепые выходки других завсегдатаев, ныне пестрел мерзкими пятнами, обивка лопнула, темные зеркала, встроенные в стены, были разбиты, а барная стойка из ящиков превратилась в алтарь, где служили богам наркотиков. Почерневшие ложки, скомканная бумага, пустые баллончики. На полу, обшарпанном, грязном, дрыхли два доходяги. И даже не проснулись, когда Перчик перевернул их, чтобы взглянуть на лица.

— Я раньше бывал здесь, — сказал Карни.

— Раньше здесь было мило, — ответил Перчик.

Перчик направился в сад — через комнатушку, заваленную мусором, и кухню, где некогда ночь напролет мэм Лэйси жарила кур. Теперь здесь готовили разве что муки и беды. Карни сунул руки в карманы, чтобы даже случайно ни до чего не дотронуться. Он дышал ртом и обрадовался, когда они с Перчиком снова вышли на солнце, на задний двор. Заросший сад выглядел жутко. Высокую статую ангела раскололи напополам. Из бурьяна торчали ее ноги и белые крылья — одно сюда, другое туда. Вдоль дальней стены тянулась каменная скамья. На ней кто-то спал, укутавшись в шерстяное одеяло, несмотря на жару.

Перчик шлепком разбудил спящего.

— Джулиус.

Тот пошевелился, ничуть не удивившись вторжению. Карни узнал его: сын Лэйси, подростком он убирал пустые стаканы и подносил дамам зажигалку к сигаретам. Услужливый и веселый, вроде младшего брата, который дожидается тебя дома и ахает над твоими историями. Сейчас, в полуденном свете, Джулиус выглядел старше Карни.

— Вставай, Джулиус, — сказал Перчик. — Я ищу твоего дружка, Майами Джо.

Джулиус сел, похлопал себя по карманам. Прищурясь, оглядел сад.

— Я с тобой разговариваю, — произнес Перчик.

Джулиус, нахмурясь, накинул одеяло на плечи.

— На меня «нельзя положиться», — ответил он и провел языком по зубам, чтобы убрать горечь этих слов. — Он меня больше с собой не берет.

— Я в курсе, — сказал Перчик. — Я хочу знать, где этот ниггер ночует.

— У Майами Джо столько дел, что ему не до сна…

Эхо от пощечины Перчика прокатилось по задним дворам Сто сорок пятой между Седьмой и Восьмой авеню. В соседнем доме открылось окно — кто-то полюбопытствовал. Перчик даже не обернулся. Окно закрылось.

Карни вспомнил, каким Джулиус был не так уж давно: щербатый улыбчивый парнишка.

— Зачем вы так, — упрекнул Карни.

Перчик смерил его ледяным взглядом и вновь повернулся к никчемному отпрыску мэм Лэйси.

— Твоя мать держала славный кабак, — сказал он.

— Лучше бы я пошел служить на флот, — сказал Джулиус.

Карни смекнул, что, когда мать Джулиуса умерла, он унаследовал заведение и вместо того, чтобы просто выслушивать рассказы клиентов о преступлениях, решил в них поучаствовать. Ну и пошло-поехало. Интересно, что стало с комнатами наверху, с девицами, которые там работали? Что теперь обитает в тех комнатах?

— Где он ночует? — спросил Перчик.

— Я спросил его, что он задумал, а он ответил, что, если так будет продолжаться, он меня больше с собой не возьмет, — ответил Джулиус. — Славное было времечко… — Он умолк, но пощечина Перчика заставила его продолжать. — Он в том клоповнике на углу Сто тридцать шестой и Восьмой авеню, там еще на двери табличка старого доктора. На третьем этаже… — С этими словами Джулиус потянул одеяло за край и подложил под голову, как подушку.

Карни с Перчиком направились прочь; у двери Карни обернулся. Джулиус снова впал в забытье, уютно устроившись в своем наркотическом гнездышке.

Карни завел мотор.

— А ведь такой хороший был парень.

— За этими как раз и нужен глаз да глаз, — заметил Перчик. — Они начинают поздно и наверстывают почем зря.

Старый пикап взбрыкнул, как всегда, и они вырулили на дорогу. Джулиус унаследовал здание и нелегальный бар, Карни — этот «форд». После окончания Куинз-колледжа Карни почти не видел отца. Майк Карни сошелся с некой Глэдис из Бед-Стая и теперь промышлял в Бруклине. Карни работал в мебельном отделе «Блумстайна» и копил деньги — прятал их в носок, носок в ботинок, ботинок под кровать. На что копил, сам не знал.

И однажды днем Глэдис явилась в «Блумстайн» сообщить Карни, что его отца убили копы. «К тебе пришли». Отец вломился в аптеку, чтобы украсть ящик сиропа от кашля — сильная штука, наркоманы его обожают.

— Ты все еще здесь работаешь, — сказала Глэдис.

— Расту понемногу, — ответил Карни.

Прошлой зимой ему поручили играть Санту — в «Блумстайне» это свидетельствовало о благосклонности. Их многолетний Санта запил, и его решили проучить. «Нельзя же допустить, чтобы на детей наших клиентов дышали перегаром».

— «Расту понемногу», так он сказал.

Глэдис, толстушка с Ямайки, говорила медовым голосом с сильным акцентом. Отцу всегда нравились уроженки Вест-Индии. «Манхэттен ведь тоже остров, так что, пожалуй, у нас с ними много общего. Пусть даже я не понимаю и половины того, что они говорят».

Спросить у Глэдис подробности у Карни не хватило духу. Убили полицейские — Карни всегда подозревал, что отец именно так и покинет этот мир. От руки полицейского или другого вора. Глэдис он видел в последний раз, когда забирал отцовский пикап. Она, рыдая, бросилась на капот, точно на гроб. Ее оттащили соседи.

Через год Карни напоролся на гвоздь на Ленокс-авеню. Достал из багажника запаску. И нашел деньги. Тридцать тысяч наличными. Запаска-сейф. Продай он пикап, не нашел бы заначку. Финт во вкусе его отца: на первый взнос нужно заработать. Три месяца спустя Карни снял квартиру на Сто двадцать пятой.

Спутник Карни довольно щурился, оборачивался на задницы проходивших мимо местных красавиц и о каждой отпускал замечания.

— Здесь вкусно готовят курицу, — сказал Перчик. — Ты тут бывал?

Кровь на его комбинезоне высохла, и теперь это темное пятно издали можно было принять и за масло, и за сажу. Вел машину не Перчик, а Карни, но Перчик решал, куда ехать.

Перчик сказал, что хочет заскочить на обед в кафе «У Веселого Чана». Хозяин Перчика знал и дал им столик в углу у окна. Возле двери кухни стоял аквариум с зеленоватой водой. В нем что-то шевелилось. На обоях извивались красно-оранжевые драконы, клубились, как облака.

Оба больше молчали, вдобавок у Карни от волнения пропал аппетит. Перчик тоже съел всего половину порции; он был очень задумчив. Он специально сел так, чтобы видеть улицу.

— Почему ты решил продавать диваны? — Перчик поковырялся в тарелке.

— Я коммерсант.

— Коммерсант? — брезгливо повторил Перчик. — Это всего лишь жулик, который платит налоги.

Карни объяснил, что ему рассказали о мебельном магазине, который собирались закрывать. Его хозяин среди ночи втихую смылся из города. Арендная плата невысока. Отличное предложение. Карни нервничал, вот и болтал, чтобы не обращать внимания на каменное лицо Перчика. Что у него на уме? Все равно что разговаривать с асфальтом. Карни поделился с Перчиком крупицами усвоенных в колледже сведений о том, как поправить дела убыточного предприятия. Как укрепить или разорвать отношения с поставщиками, как избавиться от долгов, унаследованных от прежнего владельца. Или, к примеру, от дивана в подвале. Эта помеха досталась Карни вместе с магазином, и пришлось решать, как с ней быть.

— Какая разница, как диван туда попал, — ответил Перчик. — Главное — что с ним делать. Топор — хорошо. Спички, огонь — тоже.

Карни отпил воды.

— Хотя мне говорят, что порой я слишком быстро хватаюсь за канистру с бензином. — Перчик жестом попросил счет и залил недоеденное кетчупом. — Это чтоб Чан не подал курятину следующему посетителю. — Голова у Перчика работала на свой лад.

— Откуда вы родом? — спросил Карни.

— Из Нью-Джерси, — ответил Перчик, словно глупее вопроса не слышал.

Печенье оказалось черствым, предсказания не ободряли.

Вывески доктора на отельчике уже не было; на металлической скобе висели две цепи. Карни без понуканий присоединился к Перчику. Передняя дверь была отперта. Хозяин дома, седовласый гном, подметал коридор. Окинул Перчика взглядом и отвернулся. Карни уже привык к тому, как вид Перчика действует на людей.

— Третий, — сказал Перчик.

Половицы скрипели. Словно какой-нибудь великан как следует встряхнул здание и, сдавив хорошенько, поставил на место.

Перчик постучал дважды, никто не ответил. На третий раз из-за двери послышалось:

— Да?

— Это Перчик. И Карни.

— Не знаю никакого Перчика. И сольцы тоже. Проваливайте.

Это произнес не Майами Джо. Судя по голосу, незнакомец когда-то явно что-то читал.

Перчик провел пальцем по косяку и пинком распахнул дверь.

Видимо, жильцы нанимали комнату с меблировкой, подумал Карни, судя по мешанине представленных в ней стилей. Старый диван «Морган» образца 1930-х годов — его выпустили раньше, чем компания разорилась из-за того, что вынимала набивку из грязных старых матрасов; обшарпанный сосновый комод; фанерный журнальный столик, который, судя по виду, опрокинется, если на него поставить пепельницу. Здесь жили неделями, месяцами, потом ввязывались в очередную сомнительную авантюру. Заляпанная мебель сменяла комнату за комнатой; «если нужна кровать, придется доплачивать два доллара в неделю, а если еще одна лампа, мы что-нибудь придумаем».

Человек в комнате подходил под описание — тощие руки, брюшко, толстые черные очки, растерянный, в пожелтевшей нательной рубахе и кальсонах.

— Это еще зачем? — спросил он, указывая на выбитую дверь.

— Ищем Майами Джо, — сказал Перчик.

— Вы же видите, его здесь нет.

Незнакомец сказал, что его зовут Джонс и он знает Майами Джо еще с Флориды. Приехал сюда торговать, Майами Джо разрешил перекантоваться у него, поспать на полу. Его все равно не бывает дома — по крайней мере, так он сказал Джонсу.

— Чем торгуешь? — спросил Перчик.

— Если хотите, покажу… — Джонс направился к чемодану, стоявшему в ногах кровати. На нестираной простыне виднелся отпечаток тела.

Перчик достал пистолет.

— Пусть он.

Карни отпер защелки потрепанного синего чемодана. Товар Джонса, флакончики с темной жидкостью, хранился в мягких мешочках. Карни поднес флакончик к свету — в лучах солнца, струившегося в окно, плавала пыль, — и прочел: «Мужская сила».

— Занятно, правда? — Джонс оперся на хлипкую прикроватную тумбочку, всю в бурых сигаретных подпалинах, похожих на тараканов. — Я поставщик сертифицированных средств, укрепляющих мужское здоровье, — продолжал он, — независимо от того, что именно вам нужно: качественнее исполнять супружеские обязанности или просто отрастить бороду.

— У меня и без этого стоит, отвали, — сказал Перчик.

Джонс повернулся к Карни.

— А вы, сэр? У вас прибавится сил, и ваша жена наверняка это оценит. Если же вы и прежде не жаловались на сексуальный аппетит, то с этими средствами и вовсе станете ненасытным.

Не успел Карни ответить, как Джонс потянулся к верхнему ящику тумбочки, сунул в него руку, но Перчик ударил по ящику ногой и закрыл его, прищемив Джонсу кисть. Карни выронил флакончик с «Мужской силой», тот упал на паркет, но не разбился. А вот руку Джонсу, судя по звуку, сломали. Он со стоном рухнул на пол.

Перчик поставил ногу ему на горло. Велел Карни проверить ящик. Там обнаружился ржавый охотничий нож и визитные карточки какого-то мужского клуба в Бронксе.

— Я не знаю, ниггеры, кто вы такие, — сказал Джонс (без очков он был вылитый крот). — С какими же психами якшается Майами Джо!

— Когда он вернется? — поинтересовался Карни.

— Он не вернется, он уехал вчера, — ответил Джонс. — Комната оплачена до конца месяца.

— Куда? — спросил Перчик.

— Сказал, что соскучился по дому.

— Он вернулся в Майами? — уточнил Карни.

— Этого ниггера зовут не Чикаго Джо, ниггер, — ответил Джонс.

— Что думаете? — спросил Карни у Перчика, когда они вернулись в пикап. Карман его оттопыривался. На всякий случай Карни прихватил с собой один из флакончиков Джонса.

— Майами Джо темнит, это точно, — ответил Перчик. — Неясно одно: это он пришил Артура или Чинк пришил сперва Артура, а потом и Майами Джо? Я так полагаю, лежит он сейчас в парке Маунт-Моррис.

С отрезанным лицом, добавил Карни. Его не волновало, куда делись камни и деньги. Его интересовало лишь, насколько крепко он сегодня будет спать.

— Нет, это все-таки Майами Джо, — решил Перчик. — Это он убил Артура и забрал деньги.

— Мне пора возвращаться, — сказал Карни.

— Ладно.

Два квартала они ехали молча, наконец Перчик проговорил:

— Ты все такой же задумчивый.

— Что?

— Мы с тобой встречались раньше, — пояснил Перчик. — И с твоим отцом, в вашей старой квартире на Сто двадцать седьмой. На фасаде еще было высечено «Монтгомери». Шикарное название. Тогда так казалось.

Они стояли на светофоре позади бензовоза.

— Ничего шикарного, — ответил Карни.

— Я же сказал — «казалось».

— Вы его знали?

— Большого Майка Карни? Его знали все, кто проворачивал дела в Гарлеме. Мы с ним не одно дельце провернули. Он был хороший.

— Хороший?

— Ты же не продал пикап.

— Он его сам мне оставил.

Перчик хлопнул по торпеде.

— Еще бегает.

Может, в другой раз Карни спросит его об отце. Сейчас он пытался представить юного Перчика в их старой квартире, гадал, не был ли Перчик одним из тех, кто дарил ему игрушки, и как скоро эти дешевки ломались у него в руках — через пять минут или через десять.

8

Рыжий чтил закон, но не любил его земных представителей — шерифов и их помощников в родном городке, копов и сыщиков здесь, в Нью-Йорке. И когда ку-клукс-клан сжег бакалею его отца — тот обслуживал и белых, и цветных, сманивая клиентов из магазинчика Мертл на Главной улице, — шериф посоветовал им подумать дважды, прежде чем вновь открывать лавку, и со скучающим видом сплюнул в золу слюну, коричневую от табака. Может, он сам и обрызгал лавку бензином. Родители Рыжего вместе с его сестрой перебрались в Декейтер, а Рыжий подался в Нью-Йорк. Мать с детства называла его «важной шишкой», и когда он садился в междугородний автобус компании «Грейхаунд», сказала ему: «Вот видишь, я же говорила». Здешние полицейские того же сорта, но Гарлем такой огромный и суматошный, что они попросту не успевают донимать народ так часто, как хотелось бы, решил Рыжий. Им приходится тратить силы на всех сразу, и Рыжего это совершенно устраивало. У сыщика, заглянувшего в тот день в мебельный, даже не было времени толком его застращать. Едва он подошел, как Рыжий тут же и сообщил ему, что Карни нет.

— Чего он хотел? — спросил Карни. Он высадил Перчика и вернулся в магазин; настроение у него испортилось.

Рыжий вручил ему визитку сыщика. Детектив Уильям Мансон из 28-го участка. Артур предупреждал Карни, что к нему заявится кто-нибудь из полицейских, которым платит Чинк. Поспрашивать об отеле «Тереза», а может, и кое-каких товарах из его магазина. Карни испытывал судьбу, и судьба в ответ решила испытать его.

— Фредди заходил?

— Нет.

Рыжий добавил, что сегодня продал товара на круглую сумму, но Карни его не слушал. Он заперся в кабинете и просидел так до самого закрытия, раздумывая о дне, проведенном с Перчиком, и прочих неприятностях.

Дверь его квартиры оказалась закрыта на цепочку — в его отсутствие на цепочку закрывалась только Альма, — и Карни пришлось постучать, чтобы попасть к себе же домой. Утром вор, вечером эта леди. Карни ждал. Странная парочка из соседней квартиры оставила у своей двери пакет с какой-то зловонной дрянью; грязные пятна в подъезде непривычно бросались в глаза. Порой грохот поездов проникал сквозь бетон и стальные балки в здание, и Карни чувствовал его подошвами, вот как сейчас. Как он мог обречь жену и ребенка на жизнь в подобном месте?

Альма разглядывала его в щелочку дольше, чем требовалось, — так показалось Карни, — и это была первая странность.

— Мэй уснула в вашей кровати, — сообщила Альма. Значит, Элизабет дожидается, когда можно будет улизнуть незамеченной, или тоже уснула. — А я взялась за уборку.

Карни попытался взбодриться. Отправился за Альмой на кухню и принялся помогать. На ужин жаркое с горошком. Карни с тещей старались держаться в разных углах тесной кухни, а если, протискиваясь друг мимо друга, им случалось столкнуться, избыточно извинялись. Альма молчала, значит, что-то задумала, но говорить пока что не хочет: это на нее не похоже. И это вторая странность.

— Вроде стало прохладнее, — заметил Карни.

— Все равно жарища, — ответила Альма.

Она вытирала красно-белым клетчатым полотенцем большое белое блюдо. Это блюдо она, помимо прочего, подарила им с Элизабет на свадьбу. Теперь на блюде виднелись щербины и сколы, змеились черные трещины.

Карни отмалчивался, как делал всякий раз, когда клиенты метались по магазину. То ли им очень дорого, то ли они зашли к нему случайно и теперь искали предлог, чтобы смыться.

— Элизабет на днях упала в обморок, — наконец проговорила Альма. — Я очень испугалась.

Это случилось вчера. Почему бы так и не сказать?

— Еще несколько недель, — ответил Карни и аккуратно, стараясь не шуметь, положил столовые приборы в раковину.

— Мы с Лиландом подумали, — продолжала теща, — что, если Элизабет до родов поживет у нас? Доктор назначил ей соблюдать постельный режим, а тут это сложно. Да еще и жара. — Альма произнесла это ласково, эдак по-доброму. Прежде ей не случалось его уговаривать, и сейчас она не знала, как лучше взяться. — У нас уютно, а ты все время в магазине. Я позабочусь о ней, избавлю тебя от хлопот.

— Спасибо за предложение, но мы и сами справляемся.

— Да и Мэй будет проще, — не унималась Альма, — в отдельной комнате. Тем более у нас окна в разные стороны и квартира проветривается.

— И Мэй тоже? Вот, значит, как?

— Разумеется, она не захочет расстаться с мамой в таком возрасте. А ты весь день в магазине. Это разумно.

— Разумно.

— Мы считаем, что так будет правильно. Моя мама всегда говорила…

— А ваша мама не говорила вам, чтобы вы не совали нос не в свое собачье дело?

— Рэймонд!

— «А я весь день в магазине». Так ваша мама не говорила вам, чтобы вы не совали нос не в свое собачье дело?

— Ты разбудишь Мэй, — сказала Альма.

— Она спит как сурок. Поезд грохочет всю ночь. Она спит как сурок.

Он никогда еще так не разговаривал с тещей, но чувствовал, что рано или поздно придется.

Она тоже это чувствовала. Альма вытерла руки кухонным полотенцем. Повесила его на кран над раковиной — идеально ровно.

— Ты как со мной разговариваешь? Кем ты себя возомнил, ниггер? — парировала Альма. — Я таких уличных ниггеров, как ты, за свою жизнь навидалась, ходят руки в карманы. — Она ссутулилась, передразнивая их, и произнесла грубым голосом с утрированным акцентом, характерным для цветных: — «Я всего лишь стараюсь заработать доллар-другой». Думаешь, я не знаю про твои махинации? Про эти твои приемчики?

С одной стороны, она говорит честно. С другой…

В гостиной зазвонил телефон. Раз, другой. Альма оправила платье и пошла отвечать. Карни оперся о раковину. Отсюда ему было видно окна кухонь на четырех этажах соседнего дома: в одном окне темно, в другом свет горит, но на кухне никого; в третьем мелькают руки, по локоть в мыльной пене; в последнем тонкая смуглая рука стряхивает на улицу пепел с сигареты. Каждый живет как может. Поезд Первой линии подъехал к станции на Сто двадцать пятой, Карни почувствовал это ступнями. Не видно ни окон вагонов, ни как пассажиры высыпали на платформу, спустились по лестнице, но Карни представил, как они идут по своим — не всегда приятным — делам. Это движение неизменно, как закаты и ссоры. Пассажиры разошлись по домам — своим персональным вагонам; из квадратных кухонных окон льется свет. Можно подумать, люди живут в поездах, поставленных друг на друга.

Барыга, еще и вор. Ведь он украл ее дочь.

Но обратно она ее не получит.

Пылкий рассказ Альмы явно встретил чуткого слушателя: Карни смекнул, что на том конце провода Лиланд. Если их стычка не разбудила Элизабет, значит, она уснула и проспит до утра, обняв Мэй (а между нею и матерью устроился новый младенчик). Карни смотался из дома.

А на улице был разгар первой смены субботнего вечера. Гомон стоял жуткий: улюлюканье, ритм-н-блюз, споры на грани драки. Карни шагал рядом с парочками, направлявшимися на торжественный ужин или в излюбленное местечко, где они давно изучили, какие блюда лучше не брать. Он уворачивался от грязных детишек, которым давно пора спать, а они носятся и орут как сумасшедшие, от подростков, выжимающих из этого дня последние капли, чтобы потом вернуться домой и, задыхаясь, сидеть у открытого окна возле кровати. В многоквартирных домах и отдельных таунхаусах готовилась к выходу вторая смена. Торчала в ванной, гладила лучшие шмотки, репетировала алиби, подтверждала деловые договоренности: «Встретимся в „Рыцарях“ и оттуда поедем». Но были среди второй смены и те, кто вообще ни с кем не встречался; напоследок оглядев себя в зеркале, они вверялись субботней судьбе.

И были еще мошенники: они завязывали ботинки, мурлыча нервные песенки, — вскоре полночный свисток призовет их на завод.

Не было никаких сомнений, куда направлялся Карни: на Риверсайд-драйв. Он перешел через дорогу, чтобы не столкнуться с уличным проповедником, потом перешел обратно, огибая миссионерскую церковь на Сто двадцать восьмой и ее паству, спешившую на вечернюю службу. Хватит с него на сегодня манящих посулов. «Не бейте, я все скажу. Отвечай на вопрос, иначе пеняй на себя». Потом еще Альма с этим ее «пусть девочки поживут у нас». «Элизабет к нам вернется, нужно лишь подождать» — вот что, наверное, говорят друг другу Лиланд и Альма. Рано или поздно она осознает все убожество своего выбора. А Карни — как крыса, что вылезла из сточной канавы и юркнула к ним под дверь.

Предложение Альмы разумно, но не потому, почему она думает. Карни подверг свою семью опасности, потому и сорвался на тещу. Наследил так, что теперь бандиты отыщут его без труда. Одного из шайки убили, еще двое пропали… Нет, не так. Перчик прав. Это сделал Майами Джо, и точка. Майами Джо не пропал. Он пришил Артура и смылся с деньгами и камушками. А может, прикончил и Фредди. И если Майами Джо еще не рванул на юга, он непременно убьет и остальных членов шайки, чтобы Чинк его не нашел. Или чтобы они — то есть Перчик — не отомстили Джо за крысятничество. Карни толком не знал законов, по которым существовала эта область преступного мира. Может, Майами Джо уже во Флориде — а может, он не уедет из Нью-Йорка, пока не убедится, что за ним не следят.

С реки подул ветерок. Вонючий, зато прохладный. Возбуждение сегодняшней охоты и стычки с Альмой рассеялось. Голова чуть кружилась — он с утра ничего не ел. Карни перешел на западную сторону улицы и посмотрел на север вдоль стены Риверсайд-драйв, этой ломаной линии величественного красного кирпича и белого известняка. Границы форта, защищающего добропорядочных жителей Гарлема. Нет, снова не так — скорее клетка, которая не дает здешней шальной толпе, называющей эти улицы своим домом, свободно разгуливать среди приличных людей. Кто знает, какую разруху и смуту она устроит, если выпустить ее за пределы клетки. Нет, лучше удерживать этот сброд здесь, на гарлемском островке, по преданию, некогда купленном за двадцать семь баксов у индейцев. Двадцать семь баксов тогда — не то что сейчас.

Карни прошел мимо дома № 528 по Риверсайд-драйв. Вот ради чего он работает. Кто же откажется жить на Риверсайд-драйв? Вернуться домой с работы, открыть дверь, вдохнуть доносящийся с кухни запах курицы коу-коу. Играет радио, какой-то биг-бэнд, Мэй обхватывает одну его ногу, а другую — их скорое пополнение (в грезах Карни это был мальчик). С запада льется закатный свет, даже если, чтобы его увидеть, надо смотреть в сторону Нью-Джерси. Славное место, раньше ему в таких жить не доводилось. «Уличный ниггер», — сказала Альма.

Из подъезда выскочила высокая женщина в зеленом платье, шпильки ее цокали по бетону. Заглянула в сумочку — наверное, проверяла, взяла ли помаду, ключи или сигареты, — и направилась прочь. Карни стоял по диагонали к одной из гаргулий на карнизе дома и смотрел ей прямо в глаза. Каменное чудовище таращилось на него без малейшего выражения. Что бы сделал его отец? Большой Майк Карни? Он не пошел бы в магазин — правда, у него и не было магазина, — и домой не пошел бы, это уж точно. Он головы не преклонил бы, пока не нашел двурушника. Он бы, как Перчик, перевернул кверху дном весь Гарлем, но вытряс бы негодяя.

Кто же откажется жить на Риверсайд-драйв? В нескольких кварталах к северу — Бербанк. Там квартирует девица, которая и навела Майами Джо на «Терезу».

В вестибюле Бербанка было по-субботнему оживленно: жильцы спешили в пивные, бежали домой с работы, чтобы принарядиться для вечерних махинаций. За ободранной стойкой сидел растрепанный управляющий: охранял почтовые ящики. Его печальное лицо обдавала струя воздуха от маленького вентилятора, на решетке, как щупальца, покачивались два вымпела. Карни сказал, что ищет свою подругу Бетти, но забыл номер ее комнаты.

— А фамилия как?

— Мы с ней вместе работаем в «Терезе». Она забыла сумку.

Управляющий сверился с документами.

— Ее нет дома.

— Может, я передам сумку Джо?

Управляющий поправил очки, дожидаясь, пока посетитель заметит слабое место своего замысла.

— И где сумка?

Карни махнул в сторону улицы:

— У меня в машине.

Двери лифта открылись, в вестибюль королевами выплыли две леди с пышными прическами и в блестящих вечерних платьях.

— Я не знаю никакого Джо, — сказал управляющий.

Карни завернул за угол и остановился подумать. Фредди, рассказывая об ограблении, упомянул стрип-клуб Малыша. Не то на Сто тридцать шестой, не то на Сто тридцать седьмой улице, угол Восьмой авеню. Сам Карни с Майами Джо связываться не станет, этим займется Перчик. Но чем мерить шагами гостиную, все лучше выследить подлеца и потом уж позвать громилу. Альма редко засиживается у них позже десяти часов вечера. Дома скоро станет тихо. Карни направился в стрип-клуб Малыша.

Майами Джо закон не чтил и не любил земных его представителей: шерифов и их помощников в родной Флориде, копов и сыщиков здесь, в Нью-Йорке. И если они имели неосторожность остановить его, когда у него в кармане пистолет, он отстреливал их без жалости. Жертв своих ограблений он презирал, но на иной манер — как ребенок, который давит ботинками тараканов. Жертвы — беспомощные ничтожества, и, обстряпав дело, он тут же о них забывал — и неважно, что это было за дело, ограбление или убийство. Если прежде, к примеру, Артур занимал его мысли, то теперь там было пусто. И пустоту эту вскоре заполнит следующая работенка. А потом он завершит и ее.

Едва Гиббз, управляющий, который дежурил в тот вечер, позвонил в комнату Бетти, как Майами Джо сбежал по пожарной лестнице. Прижимая к ноге пистолет. Быстрее. Майами Джо не ожидал увидеть торговца мебелью со Сто сороковой улицы. Перчик почуял бы, что он рядом. Чинк подослал бы к нему двоих. Майами Джо повезло. Он подобрался поближе, встал на одно колено, положил ствол на предплечье, прицелился и спустил курок.

9

День завершился так же, как начался: под двухфутовой вывеской с фамилией «Карни» его поджидали мужчины сурового нрава.

Детство Карни, как у всех обитателей Гарлема, прошло средь осколков стекла на спортивных площадках, уличных стычек — стоит лишь выйти из дома — и треска выстрелов. Он сразу узнал этот звук и нырнул за помойные баки. Обернувшись, Карни увидел Майами Джо: тот выстрелил второй раз, и пуля ударила в алюминиевую крышку соседнего бака. До угла было два шага, и Карни бросился наутек.

Порой в Нью-Йорке бывает такое — заворачиваешь за угол и, словно по волшебству, оказываешься в совершенно другом городе. На Сто сороковой темно и тихо, на Гамильтон бурлит веселье. В бар по соседству — судя по звукам, там играют бибоп — тянется очередь, а рядом с баром какие-то испаноязычные парни пьют вино и играют в домино в свете из окон цирюльни. Играющие в домино работают в этой цирюльне: днем она позволяет им заработать на оплату жилища, вечером предоставляет убежище от семьи. Карни протолкался сквозь очередь и припустил прочь. Мимо него в противоположном направлении проехала патрульная машина. Карни оглянулся через плечо. Майами Джо не видать. Если Карни заметил копов, то и Майами Джо тоже. Едва копы отъехали подальше, Карни побежал со всех ног.

На юг он направился непривычной дорогой, виляя туда-сюда по улицам и авеню. На прощание Перчик сказал ему: «Если что, оставь сообщение бармену в „Донеголе“. Неважно, кто будет работать, — мне всё передадут». В перестрелках и прочем Перчик смыслит больше, чем Карни. Если нужно кого-то покалечить — в этом Перчик явно знаток. Вернуться домой и привести Майами Джо прямиком к жене и дочери Карни не мог. Может, конечно, тот и так к ним направился… В барах полно народу, можно где-нибудь пересидеть. Но что делать после закрытия? Карни двинулся к магазину — ноги сами его несли. Он позвонит Перчику из своего кабинета и подождет.

Десять минут спустя, когда он подходил к магазину, на Морнингсайд и на Сто двадцать пятой было тихо. Жизнь кипела возле «Аполло», в нескольких кварталах к югу. Карни не помнил, кто именно там выступает сегодня, имя было написано на борту большого гастрольного автобуса, но, судя по толпе и ликующим крикам, кто-то известный. Трясущейся рукой он вставил ключ в замок.

— Быстрее, — велел Майами Джо.

Он стоял у тротуара между двух темных седанов. Пиджак надеть не успел, был в одной лишь белой рубашке, расстегнутой на груди, влажной от пота, и в лиловых брюках в полоску. Джо навел пистолет на Карни — не поднимая руки, так, чтобы не было видно из-за машин.

Толпа у «Аполло» визжала, проезжавшие мимо водители нажимали на клаксон. Исполнитель вышел поприветствовать поклонников.

В магазине Майами Джо сказал:

— Свет не включай.

Видно было и так. Блики уличных фонарей на красавцах в зале его магазина неизменно приводили Карни в сентиментальное настроение: вечером здесь только он и это местечко, которое он выгрыз у города. Майами Джо ткнул дулом пистолета ему в спину.

— Здесь есть еще кто-нибудь?

— Мы закрыты.

— Я спросил, есть ли здесь еще кто-нибудь, ниггер.

Нет, ответил Карни. Майами Джо остановил его на пороге кабинета — проверить, нет ли внутри кого-то. Велел Карни зажечь настольную лампу. Дверь в подвал была открыта, Майами Джо нагнулся, заглянул внутрь.

— Что там?

— Подвал.

— Там кто-нибудь есть?

Карни покачал головой.

Майами Джо решил не проверять.

— Все равно ты не успел бы никому позвонить.

Он сел на диван. И, судя по выражению лица, удивился тому, до чего «Арджент» удобный. Карни так и подмывало расписать ему достоинства современного наполнителя.

Майами Джо махнул пистолетом — мол, сядь за стол. Карни повиновался и заметил записку, Рыжий оставил ее у телефона. Сегодня он продал целый гостинный гарнитур «Коллинз-Хэтэуэй».

— Посмотри на меня, — произнес Майами Джо и покосился на окно, проверяя, не видно ли его с улицы. — Как ты узнал про Бербанк?

— Вспомнил про девушку.

Майами Джо нахмурился.

— Как всегда, — произнес он, почесал ключицу и добавил, расслабясь: — Хочешь, скажу почему?

Карни промолчал. Он думал о жене и дочери в безопасности их кровати. Об этой крохотной спасательной шлюпке в сумеречном и бурном море Гарлема. Мебелью для спален Карни не занимался, кровать продал ему знакомый. Если бы Альма не начала пороть чушь, он сейчас спал бы тихо и мирно рядом с женой и дочкой. Это из-за нее он поперся на улицу. А до нее — Фредди, который годами втягивал Карни во всякие дурацкие затеи. И Карни соглашался. Интересно, жив ли еще Фредди.

— Как только Чинк принялся нас разыскивать, — проговорил Майами Джо, — я решил не тянуть с дележкой до понедельника. Но потом поневоле задумался о том, кто из вас, идиотов, не дотерпит и проболтается. Твой придурочный братец. А если заткнуть одного ниггера… — Он потер висок, точно стачивая зазубрины головной боли. — Кстати, знаешь что? Половина камней стекляшки — ужас, да? Это каким же надо быть тупым ниггером, чтобы прятать в сейф такое фуфло?

— У меня семья, — сказал Карни.

Майами Джо равнодушно кивнул.

— Все равно мне здесь надоело, — продолжал он. — Зимой адские холода. И все постоянно выпендриваются. Терпеть не могу, когда ничего не добились, а выпендриваются. Я вот считаю, такое право надо еще заслужить. Нет уж, спасибо. Мои предки из Африки, и мне нужно солнце. — Он выпрямился, почесал подбородок дулом пистолета. — Позвони Перчику в «Донегол», ему все передают сообщения через этот кабак. Позвони ему, скажи, что ты напал на мой след и чтобы он как можно скорее шел сюда. И мы покончим с этим делом. Сперва с вами двумя, потом с Фредди. Я заберу из комнаты Бетти улов, прыгну в ближайший поезд и уеду из этой помойки. Где твой братец?

— Не знаю.

— Знаешь. И как только я покончу с этим ниггером, Перчиком, я выбью из тебя адрес Фредди.

Карни, как велено, позвонил в бар. Там было шумно, но едва он произнес имя Перчика, бармен велел всем заткнуться. Сказал, что все передаст.

— Где ты держишь деньги? — спросил Майами Джо.

Карни указал на нижний ящик стола.

— Ты же не возражаешь? — Майами Джо усмехнулся. — Семья, тьфу! У меня тоже был такой двоюродный брат, Пит. Во что мы с ним только не влипали. В самое разное дерьмо. Но он был тупой, как осел, и подсел на наркотики. А на тех, кто сел на иглу, положиться нельзя.

Майами Джо опустил было пистолет, но потом вновь наставил его на Карни.

— Я сделал то, что должен был сделать. Порой люди чувствуют, что им крышка, и понимают, что так будет лучше для них. Особенно члены семьи.

Карни невольно отвернулся. Снова увидел записку Рыжего с сообщением о крупной продаже. Целый гостинный гарнитур «Коллинз-Хэтэуэй». Хватит, чтобы заплатить за квартиру.

Карни и Джо одновременно увидели, как из подвала выпрыгнул Перчик, но увернуться от пули Майами Джо не успел. Первая попала ему чуть выше сердца, вторая в живот. Он рухнул на диван, попытался подняться, но упал ничком. Перчик выбрался из подвала, отшвырнул ногой пистолет Майами Джо. Карни нашел его пистолет через неделю, когда подметал пол.

— Я дежурил напротив, — пояснил Перчик и взволнованно помахал ладонью перед лицом, отгоняя дым выстрела. — Кто-то да объявился бы, — продолжал он. — Если бы это оказался ты или твой брат, у меня появился бы помощник. Ночная смена. А если он, я бы его прикончил. — Перчик кивнул на улицу. — Тебе придется сменить замок во входной двери.

Струйка крови Майами Джо медленно текла к столу.

— Господи, — сказал Карни и принес из туалета полотенце.

— Положи полотенце на пол, вроде плотинки, чтобы дальше не потекло: я всегда так делаю. — Перчик сунул в рот зубочистку. — Где эта Бетти живет?

Карни устроил из полотенца плотинку.

— В Бербанке, — ответил он. — На Сто сороковой улице.

— Номер комнаты?

— Не знаю.

Перчик повел плечами.

— У твоего брата, похоже, все хорошо.

— Так всегда и бывает.

Перчик вышел в торговый зал.

— Постойте, — окликнул Карни. — А с ним мне что делать?

Перчик зевнул.

— У тебя есть пикап, так? Ты сын Майка Карни. Сам сообразишь.

Карни прислонился к косяку кабинетной двери; Перчик закрыл за собой дверь магазина и направился к реке. Навстречу мимо витрины шагали с шутками и улюлюканьем два молодых человека.

Ночь шла своим путем. Физика.

Отцов пикап пришелся как нельзя более кстати. К рассвету Карни по местной традиции закопал труп в парке Маунт-Моррис. Судя по тому, что писали газеты о парке, Карни думал, там будет очередь. Но избавиться от трупа оказалось проще, чем он полагал, — по крайней мере, так он заявил Фредди, когда тот вернулся, отдохнув в Виллидж. Карни едва не заметили двое, совокуплявшиеся под березой, — потаскуха и неопределенных лет мужчина в воротничке священника — судя по тому, как он ругался на луну, никакой не слуга Божий. Вдобавок Карни лишился денег, которые мог бы выручить за марокканский ковер (он завернул в него труп), и все же так было проще. Если за последние дни он что и понял, так то, что здравый смысл и деятельная натура — великое благо в криминальных делах. И еще — что в ночную пору люди за личными призраками не замечают других людей. Карни замыл кровь в кабинете. Улегся в кровать рядом с Мэй и Элизабет. И сразу же отключился.

Слушая рассказ об этой субботней ночи, Фредди только вздыхал и качал головой. Вид у него был голодный.

— В ковре? — наконец спросил он.

Жара спала, и дело пошло на лад. Клиенты вернулись, и Карни с Рыжим неплохо поторговали. Некоторые из клиентов покупали у них и прежде. Если продаешь качественные товары, люди к тебе непременно вернутся. В четверг обрели хозяев один за другим два «Силверстоуна». И непременно придут другие, заверил его Ароновиц.

Элизабет больше в обмороки не падала, а если мать ей и рассказала о ссоре с Карни, Элизабет не подавала виду. Но счет за это ему еще точно предъявят.

Примерно месяц спустя Карни прислали посылку. Почуяв неладное, он закрылся в кабинете и опустил жалюзи на окне в торговый зал. В коробке лежало колье мисс Люсинды Коул, завернутое в газету, как рыба. Рубин сверкал, точно глаз злобного ящера. Записка детским почерком Перчика сообщала: «Можешь поделить его с братом». Карни не стал. Он выждал, пока шумиха уляжется, а через год продал колье Буксбауму. Вырученные деньги отложил на квартиру. «Пусть порой я сижу без гроша, зато не пошел по кривой дорожке», — сказал он себе, хоть и вынужден был признать, что, пожалуй, все же пошел.

1

Пятьсот долларов, единовременно. Чем хороши взятки и подкупы — их платишь единовременно. Детектив Мансон каждую неделю наведывался за своим конвертом, Делрой с Воттакенным приходили по пятницам за деньгами для Чинка Монтегю — Карни даже считать боялся, сколько передал этим жуликам за последние два года. Издержки производства. Плата за то, чтобы вести бизнес, такая же, как аренда, страховка и отчисления телекомпании «Ма Белл». Если вдуматься, то и пять сотен Дьюку — просто-напросто инвестиция.

— Это потом окупится. — Именно так Пирс, юрист, уговаривал Карни вступить в клуб «Дюма», заметив, как тот реагирует на это название. Во взгляде Карни читалось отвращение и презрение.

— Я не того цвета, — возразил он.

— Теперь не все так плохо, — с ухмылкой заверил Пирс. — Посмотри на меня.

Пирс и правда был потемнее прочих ягод с этого поля. И, уж конечно, не настолько чопорный и самодовольный, как, например, Лиланд Джонс.

— Это твой тесть?

— Да, — ответил Карни.

— Извини, брат.

Они познакомились на первом собрании гарлемской Ассоциации малого бизнеса, в подвале храма Африканской методистской епископальной церкви Сиона на Сент-Николас-авеню. Терранс Пирс пришел, чтобы дать им бесплатную юридическую консультацию. «Чтобы мы встали на ноги, встать на ноги должен каждый из нас, верно?»

Карни сидел в первом ряду, как когда-то в студенчестве. Пирс на пять минут опоздал и занял единственное свободное место — рядом с Карни. Выступающим не аплодировал — стряхивал пепел с сигареты «Честерфилд» на серебряный портсигар с монограммой. Высокий, с волнистыми черными волосами, придававшими его чертам нечто орлиное. Дорогой серый костюм в серебряную полоску; Карни давно подумывал обновить гардероб и позже спросил Пирса, какой портной ему шьет.

Между планами и призывами гарлемских коммерсантов, владельцев ресторанов, районных политиков Пирс и Карни разговорились. На трибуну поднялся Хэнк Диггз, президент «Помадной компании Диггза» и автор слогана «НавеДИГГЗ лоск!».

— Здесь собралось столько блестящих умов, — произнес он, — что можно осветить Таймс-сквер!

Он говорил медленно, раскатистым голосом, наводившим на мысли о том, что сам Диггз умом не блещет, — следовательно, и доверия его выступление не вызывало. Впрочем, волосы его выглядели великолепно. Ко всему, что касалось групп, в особенности групп и результатов, Карни относился довольно цинично, но Элизабет настояла, чтобы он сходил на собрание. Завязать новые знакомства не помешает, втолковывала она. Даже если ничего не получится, пусть люди своими глазами увидят того, чья фамилия красуется на вывеске. Буквы на новой вывеске, за которую он недавно заплатил, чуть клонились, как взлетающий самолет.

Ближе к концу к ним заглянул сам Адам Клейтон Пауэлл-младший — поприветствовать собравшихся. Величественный, щеголеватый. Карни восхищался его кипучей энергией: в конце концов в честь Пауэлла назовут улицу, вот увидите.

— Для Гарлема настала новая эра, — сказал конгрессмен. — Президент Кеннеди в Вашингтоне пообещал нам новые рубежи — так почему бы нам не покорять новые рубежи в собственном дворе, на улицах Гарлема, рубежи, каких не видывал свет?

Об этом же он говорил и на прошлой неделе на открытии супермаркета на Девятой. Карни читал об этом в «Гарлемской газете». Материализовался помощник, что-то шепнул Пауэллу на ухо, и тот оставил коммерсантов готовить экономическую революцию.

После третьего собрания ассоциация развалилась — казначей завел шашни с женой вице-президента, — но Карни с Пирсом и дальше обедали вместе в «Чок Фулл о’Натс». Они стали первыми в своей семье, кто получил высшее образование, — правда, отец Пирса был добропорядочный гражданин, трудился на конвейере (а не ставил на конвейер аферы), сорок лет гнул спину на пивзаводе компании «Анхойзер-Буш» в Ньюарке. Пирс учился усердно, получил стипендию Нью-Йоркского университета, окончил его с отличием и поступил в Школу права университета Сент-Джонс. «Хотел стать чернокожим Кларенсом Дэрроу», — пояснил Пирс, пожав плечами.

Его взял на работу Франклин Д. Шепард, колоритный юрист из Гарлема. «Едва я туда попал, вцепился в свое место как клещ!» Шепард любил видеть свое имя в газетах; оказалось, у паренька из Ньюарка склонность к делам по гражданским правам — из тех, которые попадают в заголовки. Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения приглашала Пирса вести крестовые походы против дискриминации в вопросах социального жилья, кредитов, охвата рабочих мест профсоюзами. Он отстаивал интересы дома номер шесть по Дикман-стрит в иске против Нью-Йорка — ржавая вода в трубах, серые крысы в подъездах — и проиграл злополучное дело Сэмюэла Паркера, связанное с полицейским произволом, хотя, конечно, «все равно хорошая реклама». К 1958 году, когда мэр Вагнер объявил о принятии закона по борьбе с предубеждениями в решении жилищных вопросов и создании Комиссии по межгрупповым отношениям, щегольские наряды и ледяная улыбка Пирса примелькались в газетах наряду с фотографиями лидеров ассоциации.

Выговор у Пирса был безупречный, хоть сейчас ведущим на радио. За яблочным пирогом он вспоминал, как в старших классах учитель английского просветил его о существовании уроков ораторского искусства. «„Если хочешь чего-то добиться, надо говорить правильно, — сказал он мне. — А не как шпана из Ньюарка“. Можно подумать, в Ньюарке говорят на каком-то другом языке. Но я понял, что он имел в виду».

Карни кивнул: на первом курсе преподаватель экономики, мистер Либман, сказал ему то же самое, только вместо «шпана из Ньюарка» произнес «уличная шпана». Либман, еврей из Нижнего Ист-Сайда, вещал с кафедры на манер белого англосаксонского протестанта из Бостона, следовательно, знал, о чем говорит. Курсы Карни позволить себе не мог — ему никто не помогал, где найти столько денег? Вместо этого он слушал новости на радио Си-би-эс и смотрел фильмы с Уильямом Холденом. Если шире взглянуть на вещи, весь мир — учебная аудитория. Карни следил за своими губами в зеркале, артикулируя «фешенебельный». Четкое «ф», «э» после первого «н». Всякий раз, как в торговом зале он произносил «Хейвуд-Уэйкфилд», он видел те давние отражения: язык толкается о передние зубы, свет сквозь матовое стекло сочится из вентиляционной шахты в ванную.

Шансы попасть туда, где они очутились — Пирс в зале суда, Карни в своем магазине, — для обоих были невелики. «Учитывая, откуда мы родом, — сказал Карни Элизабет, — нас там быть не должно. Поэтому мы и поладили». Юрист, как и Карни, был человек семейный, и когда он доставал фотографии жены и детей, лицо его оживлялось. У Карни карточек не было, показать в ответ было нечего, и он мысленно взял на заметку, что надо купить один из этих новеньких фотоаппаратов. Снять наконец Мэй и Джона. Сфотографировать сына — во рту два зуба, знает десять слов, — и кареглазую шоколадную дочь, чья смекалка день ото дня блистала все ярче.

Карни не ожидал, что Пирс предложит его кандидатуру в члены клуба «Дюма». Таким, как они, нечего делать в таких местах, как это.

Пирс сказал, что вступил в клуб два года назад. Его привел Франклин Д. Шепард, не смутясь ни скромным происхождением Пирса, ни цветом кожи, и веско сообщил прочим членам клуба, что настала новая эра. Пояснять, что он имел в виду, не было необходимости. Пирс, в свою очередь, в «Дюма» пока что не разочаровался.

— Там как на том собрании Гарлемской ассоциации, где мы с тобой познакомились. Есть люди, которые умеют лишь говорить о том, что хотели бы сделать, а другие берут и делают. В «Дюма» как раз те, кто делает.

— Нет, спасибо, — ответил Карни.

Друг его был человек терпеливый.

— Приходи хотя бы на встречу, — предложил Пирс. — Выпьешь чего-нибудь. Мы с тобою всю жизнь только и делаем, что суем ногу в дверь, потому что знаем: иначе нам в комнату не попасть. А попасть в нее необходимо. Тот, кто попал в эту комнату, будет в ней верховодить.

Карни позвонил тестю — рассказать, как продвигается дело. Опять этот торговец коврами вломился без приглашения — сперва в его семью, теперь вот в клуб. Альма передала трубку Лиланду, и тот сказал:

— Уилфред мне сообщил, что ты придешь, и я ответил, что очень рад.

Клуб «Дюма», если верить медной табличке на черных воротах дома, был основан в 1925 году. Фамилии основателей были знакомы Карни: на школьных собраниях в старших классах эти люди читали ему нотации о важности добросовестного труда и нравственного здоровья, были распорядителями на пикниках в честь Четвертого июля и на танцах в парке Маунт-Моррис в честь Дня труда. Здание клуба построили в 1898-м; в ту пору район принадлежал ирландцам и итальянцам. Старая кровь ушла, новая кровь пришла: визит в клуб «Дюма» означал, что настал черед Карни нарушить сложившийся порядок вещей.

Карни облачился в новый легкий бежевый костюм. Время от времени он проверял, не проступили ли под мышками пятна пота. Судя по мытарствам этой недели, лето опять выдастся знойным. В конце квартала старик стругал лед для визжащих детей, бутылки с ярким сиропом плясали в его руках, как булавы у жонглера. Стоящий на крыльце клуба парнишка во фраке и белых перчатках поманил Карни рукой.

В гостиной справа от вестибюля толпились действующие члены клуба; они присматривали за теми, кого выдвинули в кандидаты. За кабинетным роялем в углу пианист тарабанил регтайм, его лихорадочный ритм взволнованно комментировал радушные рукопожатия. Пирс проводил Карни в гостиную, представил собравшимся. Эйбрахама Фрая Карни знал из газет, тот был одним из немногих чернокожих нью-йоркских судей. А там, возле барной стойки, уж не депутат ли городского совета указывает на бутылку любимого джина? Карни не помнил, когда последний раз голосовал, но, несомненно, голосовал он за этого человека, если, конечно, машина все правильно посчитала. Дик Томпсон из «ТВ и радио Томпсона», магазина электротоваров на Ленокс-авеню, перебрасывался скабрезными шутками с Эллисом Грэем, управляющим крупнейшей негритянской строительной фирмой в городе. Компания «Сэйбл» недавно переделывала магазин Карни, и он подсчитал, что галстук Грэя (или как минимум платок в нагрудном кармане) куплен на его деньги.

На мизинцах участников красовались клубные кольца. Буквы такие крохотные, что не прочитаешь, пока не обзаведешься своим. Или не поднесешь кольцо к самым глазам — что Карни и сделал. Один тип, Луи Черепаха, как-то раз вместе с прочей добычей притащил ему вот такое кольцо. Луи Черепаха брал все без разбора и порой приносил очень странные вещи. На кольце было написано по-латыни, что именно — Карни не волновало. За золото можно было бы что-то выручить, но он все равно швырнул кольцо Черепахе и сказал: нет, слишком приметное.

Карни пожал руку Денмарку Гибсону, своему знакомому, владельцу старейшей в Гарлеме похоронной конторы. Гибсон кремировал мать и отца Карни.

— Как идут дела? — спросил он.

— Как всегда хорошо, — ответил Денмарк Гибсон.

И друг детства Элизабет, Александр Оукс, разумеется, тоже был тут, с его нелепыми бакенбардами. Оукс кивнул Карни с другого конца комнаты. В общем, здесь собрались обитатели добропорядочной части Гарлема, с Улицы жуликов — только Карни. Политики, страховщики из крупных фирм, принадлежащих цветным, немало юристов и банкиров вроде Уилфреда Дьюка. Дьюк был большим начальником в Федеральном сберегательном банке Карвера и в последние двадцать лет заведовал едва ли не всеми ссудами в Гарлеме. Если кто-то из негров хотел чего-то добиться, рано или поздно ему приходилось обращаться к Уилфреду Дьюку. И сейчас все обсуждали его новую затею: создать корпорацию-конкурента его прежнему работодателю, «Национальная свобода» или просто «Свобода» — для тех, кто понимает. Ипотека, кредиты малому бизнесу, развитие местной инфраструктуры. По словам Пирса, половина присутствующих пыталась пробиться в совет директоров или хотя бы в инвесторы.

— Только воду? — спросил бармен.

— Со льдом, если есть, — ответил Карни.

Кто-то коснулся его локтя. Это оказался Лиланд — с улыбкой, какой обычно одаривал только внуков.

— Рад тебя видеть, Рэймонд, — сказал он и устремился к какому-то своему дружку.

Некоторое время члены клуба хитрили друг с другом, оценивали ситуацию, пытались добиться своего, не прибегая к откровенным угрозам; наконец Уилфред Дьюк, расположась у окна, выходившего на Сто двадцатую, обратился к присутствующим. Он воздал должное тем, кто сложил с себя полномочия руководителей клуба, а также их преемникам. Тем, кого недавно не стало, как Клемента Лэндфорда, советника по всем вопросам, связанным с негритянским населением, при четырех мэрах Нью-Йорка. Дьюк объявил о сборе пожертвований, дабы организовать стипендию имени Лэндфорда для одаренных чернокожих студентов, жителей Нью-Йорка, чтобы те учились в Морхауc-колледже на полном обеспечении. Общие аплодисменты. Пирс стряхнул пепел с сигареты в свой портсигар.

Конечно, не только Карни увидел Наполеона. Карикатурист «Гарлемской газеты», невзлюбившей Дьюка после какого-то давнего спора (Карни тогда еще ее не читал), с удовольствием изображал банкира в облике знаменитого генерала — рука за лацканом пиджака, вместо треуголки на голове кепка с пропеллером. В яблочко. Дьюк был худой коротышка и изъяснялся отрывисто, как диктатор. Тридцать лет назад, в пору гарлемского ренессанса, он слыл бы редкой птицей, провозвестником перемен, и нетрудно вообразить, как именно он добился своего влиятельного положения. И как нажил врагов. Банковский план Дьюка «Гарлемская газета» выставляла чем-то вроде барнумовского мошенства.

Дьюк разгладил тончайшие крысиные усики. Поприветствовал потенциальных членов клуба. Он назван в честь Александра Дюма, пояснил Дьюк, сына французского офицера и гаитянской рабыни, поднявшегося на вершину мировой литературы. Правда, Дьюк ошибся: гаитянской рабыней была бабка Дюма по отцу, а не мать.

— Если вы помните историю графа Монте-Кристо — а я сознаю, что многие из вас давно вышли из школьного возраста (тут раздались смешки), — он был из тех, кто, решив, как поступить, тут же берется за дело. Именно этого мы и хотим от духа нашего братства. Того духа веры в себя, который освободил наших предков из рабства и вдохновляет ныне нас всех на то, чтобы сделать Гарлем лучше.

Верно! Верно!

Дьюк предложил всем выпить и, пробираясь сквозь толпу, начал смотр претендентов. Карни оказался в числе последних. Пирс подмигнул ему и ускользнул.

Карни и Дьюк стояли возле окна, где тянул сквознячок.

— Рэймонд! — произнес Дьюк. — В голове не укладывается, что мы еще не встречались. — Ладонь у него была липкая, одеколон первоклассный. — Как поживает Элизабет — и у вас же двое детей?

— Замечательно.

— Передайте вашей супруге привет от дядюшки Уилли. — Дьюк посмотрел на улицу. — Какой ужас. — Он кивнул на растрепанного парнишку внизу, тот, пошатываясь, хлопал себя по карманам: нелепая пантомима. Наркоманский шейк, новый танец, последняя мода. — Сущее наказание, — продолжал Дьюк. — Я поздно вечером боюсь ходить мимо тех мест, площадок, где в детстве играл в гандбол.

— Вагнер говорит о создании наркополиции, — произнес Карни.

Ему в это не верилось, но надо же что-то ответить.

— Ему лишь бы переизбраться. Он все что угодно скажет, только бы победить этих продажных демократов из Таммани.

— Да, беда, — сказал Карни, решив при случае позвонить Фредди.

Дьюк повернулся спиной к Сто двадцатой и спросил о мебельном магазине. Карни смекнул, что банкир уже знает о нем все, что нужно, но все равно рассказал, что прикупил соседнее здание, где некогда была булочная, и как раз завершил ремонт. И новая секретарша справляется на отлично, хотя Карни не сразу привык поручать ей задания, которые прежде выполнял сам.

— Вы прощаетесь со старыми целями и ставите перед собой новые.

— Это и значит — быть предпринимателем, — резюмировал Карни.

— Надеюсь, из-за вас этому старому еврею Блумстайну теперь придется попотеть, чтобы заработать денег.

Дьюк не раз имел дело с универмагом, начиная с протестов в 1931-м из-за того, что в «Блумстайн» не брали чернокожих кассиров и продавцов. В пору бойкота «Покупай только там, где ты мог бы работать» он был совсем молодой, но даже тогда понимал важность долгой игры.

— Блумстайн не желал уступать, но и мы тоже не собирались! — заявил он. Фразочка явно избитая.

Дьюк посмотрел поверх плеча Карни и произнес доверительно:

— Я рад, что вы здесь, Рэймонд. Мы стремимся пополнить наши ряды, как-то их разнообразить. Но загвоздка в том, что в год мы можем принять только несколько человек.

Карни предчувствовал, что сейчас услышит.

— Из-за такой нашей избирательности тому, кто хочет пробиться вперед, лучше, конечно, подмаслить. Чтобы его наверняка заметили.

— И насколько жирно?

— Зависит от человека и от того, насколько далеко вперед он желает пробиться. В прошлом году был у нас претендент — фамилии не назову, я человек тактичный, в банковском деле иначе нельзя, — так он пришел пятым номером.

Карни не раз шантажировали отъявленные мошенники — и нечистые на руку копы, и преступники, отрезающие людям лица, — а потому деликатная попытка Дьюка вытрясти из него деньги вызвала у Карни усмешку. Как на прошлой неделе, когда Мэй рассердилась из-за того, что он запретил ей прыгать на диване, и ударила его кулачком по плечу — разве же это больно? Боль тоже бывает разная. Одну выдержишь, другую — нет. И горло промочить можно по-разному.

Карни взял у Дьюка визитку. Уволившись из Карвера, чтобы создать общественный банк, тот снял офис в Милл-билдинг на Мэдисон. Силы в гостиной сменили вектор, и Дьюка унесло в противоположную ее часть. Шантажировать кого-то другого. Или подмасливать требуется лишь сыновьям мошенников?

Пятьсот долларов. Жулики, честные люди, правила везде одни — все протягивают руку за конвертом. Пятьсот долларов — инвестиция в будущее «Мебели Карни», если дела будут и дальше идти на лад. Второй магазин, третий? Вокруг него вились члены клуба «Дюма»: виски в руке, локти прижаты к ребрам. Сборище недоумков, но эти недоумки пригодятся Карни для разрешений, ссуд, чтобы власти не приставали. Чтобы дали добро или как посредники для подкупа инспекторов, людей в центровых конторах, о которых он даже не слышал. Контора по снятию пенок, Канцелярия периодического шантажа.

Джону нет еще и двух лет. К тому времени когда сын подрастет, чтобы помогать в семейном бизнесе — по-настоящему, а не на складе, как начинал сам Карни, — зерна, которые его отец посеял в клубе «Дюма», уже принесут плоды. Разумеется, он предает кое-какие принципы, уверенность в том, что добьется успеха вопреки — и назло — таким вот типам. Вроде высокомерного Лиланда, Александра Оукса и его дружков-подхалимов. Но времена нынче другие. Город меняется, всё и вся либо идут в ногу, либо отстают. Клубу «Дюма» приходится приспосабливаться, а с ним и Карни.

Когда он сообщил Элизабет о приглашении Пирса, она в ответ только хмыкнула. Судя по тому, как он годами отзывался о клубе «Дюма», нечего ему там делать. Карни отчасти надеялся, что Элизабет обрадуется. Забыть о взлелеянной неприязни ради практических соображений — несомненно, признак зрелости. Перед ним открывались не новые рубежи, бескрайние и изобильные — это только для белых, — однако новая эта земля, по крайней мере, раскинулась в нескольких кварталах от их дома, а в Гарлеме несколько кварталов — это уже много. Несколько кварталов отделяли жуликов от порядочных, тяжкий труд от щедрых возможностей.

Когда Карни вернулся из клуба и сказал, что попробует заполучить одно из колец, Элизабет отреагировала многословнее.

— На кой черт тебе это нужно? Там все такие противные.

— Ты же сама говорила: повышай свой престиж. — Он ослабил галстук. — Вот я и повышаю.

— Ну не так же. В этом клубе полно придурков, я их всю жизнь наблюдаю.

— Вроде дядюшки Уилли?

— Он худший из этих козлов, — отрезала она.

Элизабет не скупилась на крепкое словцо. Через полгода после рождения Джона она вернулась в «Черную звезду», но, пока ее не было, рабочие условия изменились. Турбюро по-прежнему обслуживало старых клиентов, но теперь вдобавок организовывало поездки для групп, выступающих за гражданские права, для Координационного комитета «Студенты против насилия» и Конгресса расового равенства, планировало безопасные маршруты и бронировало жилье для поездок по самым отсталым и враждебным уголкам страны. Ставки выросли. Одну из постоянных гостиниц бюро в Миссисипи забросали бутылками с зажигательной смесью. Это было предупреждение, люди не пострадали. Но могли. Не далее как в прошлом месяце ку-клукс-клановцы остановили автобус «Всадников свободы» в Эннистоне, штат Алабама, и попытались сжечь их заживо в салоне. Хорошо, что в автобусе оказался коп под прикрытием: он достал пушку и распугал толпу прежде, чем взорвались канистры с бензином. Снимки попали в газеты — доказательство белого сумасшествия, в которое Элизабет отправляла людей. Ту поездку в Эннистон организовала не «Черная звезда», но бюро устраивало множество похожих. Да, ныне Элизабет не скупилась на крепкое словцо. Но ей это шло.

— Разве плохо, если кто-то из них будет на моей стороне? — спросил Карни.

Элизабет хмыкнула.

— Хочешь, я попрошу отца замолвить за тебя словечко? Ты ему говорил?

— Он сказал, что рад меня видеть в клубе.

Не нужно его беспокоить, добавил Карни; кто-то из детей заплакал, на том разговор и кончился.

Встретившись в следующий раз с Карни за обедом в «Чок Фулл о’Натс», Пирс признался, что впервые слышит, чтобы кто-то передавал конверт.

— По-моему, это проверка, согласишься ты или нет, но вообще этот ниггер, насколько я знаю, очень уж любит деньги. — Пирс пожал плечами. — Мы с тобой достаточно насмотрелись на этот цирк и знаем, как поступают люди — даже Дьюк, этот «Мистер Общественность».

Пирс не сказал: «Заплати». Но и не стал отговаривать. Они подозвали Сандру, чтобы принесла еще кофе.

Деньги Карни наскреб. Запустил руку в накопления на жилье — и это не считая недавних расходов на ремонт, — но рассчитывал все восполнить. Сумма на сберегательном счете, открытом для новой квартиры, — сколько можно прятать купюры в ботинках под кроватью, — то росла, то уменьшалась. Снести стену между бывшей булочной и его магазином вышло дороже, чем предполагалось в смете. Карни болезненно расставался с каждым лишним долларом, который вытягивал из него Грей. Плюс жалованье Мэри по пятницам дважды в месяц. Во время беременности Элизабет было не до переезда, потом родился Джон, прибавилось трудностей, какой уж тут переезд, ну и так далее. «Может, подождать, пока Элизабет привыкнет к работе? Может, отложить, пока в магазине закончат ремонт?» И всякий раз, как сбережения сокращались — сокращалась и их квартирка: стены коридора давили на Карни, гостиная теснила. Элизабет считала, что в детской достаточно места, но Карни с трудом протискивался между кроватями Мэй и Джона, наступал на чертовы игрушки. А когда заходил в туалет, чтобы отлить, всякий раз чувствовал себя железным ломом.

Правда, когда возникала нужда в деньгах, ему всегда удавалось что-то выручить на скупке краденого. Там дела шли отлично, с его-то новым знакомцем. Тут больше жулик, там больше законопослушный — гляди, Карни, не разорвись пополам. Он убрал пять банкнот в желтый конверт, обмотал кнопку шнурком и сложил конверт втрое.

В том месяце в Милл-билдинг Карни наведался дважды. Первый раз чтобы отдать конверт, второй — чтобы забрать.

Респектабельные чернокожие джентльмены ныне развешивали свои дипломы на стенах Милл, что на углу Мэдисон и Сто двадцать пятой. Имена золотом по матовому стеклу. У терапевтов свой этаж, у зубных врачей другой, а Дьюк разместился в коридоре юристов, угловой кабинет. О том, какой вид открывался из окон, Карни мог только догадываться, поскольку дальше тесной приемной его не пустили. Секретарша по имени Кэндис была бойкая девица в платье в красную и белую клетку и с пышной прической, как у одной из участниц трио «Сьюпримз». Дьюк был женат — его жена в негритянском сообществе считалась важной персоной, собирала завсегдатаев на благотворительные мероприятия, о которых потом писали в разделе светской хроники, — но слыл ловеласом. Наверное, так и есть, подумал Карни.

Кэндис заглянула в кабинет босса. Разговора Карни не слышал.

— Мистер Дьюк сказал, чтобы вы оставили у меня. — Кэндис осторожно прикрыла дверь, будто в детскую — после того как уложила ребенка спать.

— Серьезно?

Она кивнула. Карни понимал стремление пользоваться услугами посредников; он и сам был таким посредником. Он отдал конверт Кэндис.

Неделю спустя на пороге его кабинета появился посыльный. Карни вспомнил, что видел его в клубе: один из молодых барменов, работает не покладая рук. Карни взял конверт и дал парню доллар за труды.

Порой заказываешь что-нибудь по каталогу «Сирз», а привозят совсем не то, за что ты заплатил. Карни заплатил не за то, что держал в руках: письмо из «Дюма» с выражением сожаления, что не могут ему предложить вступить в клуб.

Следующий час Карни провел в своем кабинете. Когда зазвонил телефон, Рыжий взял трубку и сообщил Карни, что звонит Пирс. Карни отмахнулся.

Он отправился к Дьюку. Постучал в дверь, Кэндис ответила: «Войдите». Они как раз закончили обедать: сэндвичи, пустые обертки из вощеной бумаги, раскрытые, как подсолнухи. Дьюк сидел на углу стола Кэндис и ел мармеладки из стеклянной банки, стоящей рядом с небольшой медной лампой. Он показал на свой рот — не могу говорить — и увел Карни в свой кабинет.

Пятый этаж, у Дьюка и впрямь дивный вид на Бронкс. На другом берегу пролива Гарлем над промышленными строениями и складами, над расположенными за ними добротными многоквартирными жилыми домами от зноя клубился пар, сливаясь с желтоватым смогом, который год от года становился все гуще.

На стене посреди многочисленных дипломов, почетных грамот и прочих свидетельств репутации Дьюка висел большой обрамленный рисунок — Дьюк в образе Наполеона, слишком большой, вряд ли из «Газеты». Должно быть, Дьюк купил свой портрет у того карикатуриста. Огромный, точно Годзилла, за спиной мост Джорджа Вашингтона, Дьюк переходил вброд реку Гудзон и уже изготовился наступить большущей ногой на Вест-Сайд-хайвей. Вместо кепки с пропеллером на голове треуголка французского генерала.

— Мне жаль, Рэймонд, что я не смог вам помочь, — сказал Дьюк, когда они сели. — В конце концов, мой голос один из многих.

— Вы меня обманули.

— А вы чего ждали, Рэймонд?

— Что вы выполните уговор.

— Я обещал упомянуть о вас в первую очередь, и я это сделал.

— Вы взяли деньги, а это гарантия.

Желтый смог, словно видишь в воздухе чужие дурные мысли.

— Где вы воспитывались?

— На Сто двадцать седьмой.

— То еще место. И как вы себе представляли это дело?

В таких разговорах Дьюк поднаторел. В банке — взимая задолженности по кредитам, лишая надежды. Хладнокровная констатация факта.

— Я заберу свои деньги, — сказал Карни.

— Бред.

— Я сказал. — Он поднялся.

Дьюк взирал на стоявшего по другую сторону стола посетителя, будто с замкового парапета. Глаза его блестели. С тех пор как он ушел из банка, жизнь нечасто подбрасывала ему возможность совершить злодейство — всего раза два в день. В лучшем случае три. Дьюк рявкнул, повернувшись к приемной:

— Кэндис, звони в участок!

— Вызывать полицию из-за меня? — не поверил Карни.

Кэндис приоткрыла дверь.

— Все в порядке, мистер Дьюк?

Обычно полицию вызывали из-за отца Карни, но никак не из-за него самого.

Не спуская глаз с Карни, Дьюк медленно выдвинул верхний ящик стола. Сунул в него руку, точно там лежал пистолет. Гарлемских банкиров не застанешь врасплох.

По улице Карни шел, не разбирая дороги. Мимо него, как тени, мелькали прохожие. День был обычный, но Карни словно вытолкнули из него. Таксист посигналил старой карге, которая, волоча за собой потрепанный зеленый чемодан, переходила дорогу в неположенном месте, та в ответ его обругала. «Я здесь спасаю души!» — воскликнул уличный проповедник и вскинул руки, точно приказывал морю расступиться. Чуть поодаль два мальчишки-газетчика из конкурирующих изданий подрались из-за места перед табачной лавкой. Их таблоиды, разлетевшиеся по тротуару, дрожали от выхлопа городского автобуса. Карни прищурился. В этом городе на каждом углу шумят и буянят, чем-то торгуют, безуспешно расхваливают свой никчемный товар покупателям, у которых все равно за душой ни гроша.

Карни едва переставлял ноги. Идиот. Как можно было поверить, что он станет кем-то другим. Что обстоятельства, сформировавшие его, были другими или что преодолеть эти обстоятельства так же легко, как переехать в дом получше или усвоить правильный выговор. Отрывистое «т». Теперь-то он знал свое место — да и всегда знал, даже если порой сомневался. Требовалось возмещение.

Что сказал бы отец? «Я спалю дом этого ниггера, пока он спит». В пору большей наивности Карни хотелось думать, что это фигура речи, но более чем вероятно, что отец раз-другой проделывал этот трюк. Уилфред Дьюк обитал в Камберленде, фешенебельном и роскошном восьмиэтажном здании на Риверсайд-драйв, и с тем, чтобы его спалить, возникнет масса разнообразных сложностей, даже если бы Карни способен был на поджог. А он не способен.

Нет. Огонь — это слишком быстро. Карни из тех, кто умеет ждать.

2

Закусочная «Большое яблоко» смотрела на ряд четырехэтажных особняков из коричневого песчаника, возведенных одним и тем же застройщиком в конце прошлого века. Одинаковые крылечки, на середине поворачивающие под прямым углом налево или направо, скобы и краеугольные камни с лиственными орнаментами, деревянные карнизы один за другим от угла до угла дома. Если смотреть на эти дома с противоположной стороны улицы, заметишь, что разнятся они растениями, высаженными у подъезда, украшениями за стеклом входной двери, оформлением окон — отличия, приобретенные со временем, сумма решений жильцов и перемен, совершенных владельцами. Чья-то заблудшая душа выкрасила наружную стену в бледно-персиковый цвет, и стена бросалась в глаза, точно подгнивший персик в ящике, полном нормальных. И все это многообразие вызвал к жизни один-единственный проект, оплаченный биржевиками и воплощенный бригадой строителей-иммигрантов.

Карни представил, что скрывается за фасадами; он кое-что искал. В каких-то домах по-прежнему жила одна семья, другие поделили на квартиры, и комнаты их различались и мебелью, и оттенком стен, и тем, что на стенах, и своим назначением. Жизнь,

протекающая внутри, оставляла в них невидимые приметы, подобные призракам, обитавшим там много лет. В этой комнате на кровати под балдахином возле окна, на бугорчатом ее матрасе появился на свет старший сын; в той гостиной старый холостяк сделал предложение невесте по переписке; а этот третий этаж служил декорацией попеременно то давно назревавшему разводу, то замыслу самоубийства, то попытке самоубийства. Образы более будничных событий тоже не разглядеть: сытные завтраки, полночные доверительные разговоры, рождение грез и решений. Карни представлял себя внутри, поскольку искал приметы своей причастности. Что там возле окна — вольтеровское кресло «Арджент» или шкаф «Хейвуд-Уэйкфилд», доказательство заключенной им сделки? Слоняясь по беспощадному городу, Карни забавлял себя новой игрой: «Есть ли там проданный мною товар?»

Он бился над уравнением: Х предметов, проданных Х покупателям за Х лет. Торговля его окрепла, и пару раз в день он, вероятнее всего, проходил мимо дома кого-то из своих клиентов. Может, не в этом квартале, так в следующем, за светофором. Должны же товары из его магазина куда-то деваться, не приковывают же покупатели эти милые диванчики с буковыми подлокотниками цепями к наковальням и не бросают их в реку Гудзон. И однажды, учитывая, сколько в Гарлеме его клиентов, предметы из его магазина будут в каждом жилом доме. Карни конечно же не узнает, когда достигнет этой отметки, но, может, однажды во время прогулки по городу его охватит удовлетворение, шевельнется что-то в душе.

Однажды.

Закусочная «Большое яблоко» находилась на Конвент неподалеку от Сто сорок первой улицы, в середине квартала. Карни занял столик возле окна. Он ждал Фредди. Кузен запаздывал, появится или нет — шансы пятьдесят на пятьдесят. По крайней мере, Карни не зря прогулялся.

Закусочная была убогая, в трещины в полу въелась сажа, окна мутные. Воняло паленым волосом, но это были не волосы, а еда, которую здесь готовили. Может, утром и в обед здесь царит оживление, но в три часа в закусочной не было ни души. Пьяненькая официантка пошатывалась и бормотала. И если не вздыхала в ответ на вежливые просьбы Карни, то стряхивала пепел с сигареты в пепельницу на стойке да отгоняла мух. Они в этот час так и вились, жаль, дохода не приносили.

Карни взял две газеты со стола, стоящего позади него. Он старался просматривать рекламу мебельных магазинов — узнавать, какие скидки его конкуренты предлагают на этой неделе. «Фишер» — тот, что на Кони-Айленде, — распродавал мебель для патио. Стоит взять на заметку: компания переключилась на производство садовой мебели, и дела шли хорошо. Карни не продавал продукцию «Фишера», но все же полезно следить за крупными игроками. Реклама «Олл-Америкэн» на добрую четверть страницы — недешевая — объявляла о распродаже товаров марки «Арджент». Диван у них стоил на десять баксов дешевле, чем у Карни, такое бывало нечасто. Правда, «Олл-Америкэн» располагался на Лексингтон, его клиенты туда не поедут. Тащиться с севера на юг, чтобы потом белый продавец тебя игнорировал или обращался с тобой как с ничтожеством? Лучше уж к Карни. Он все больше времени проводил вне магазина, оставлял Рыжего на хозяйстве, но Рыжий парень смышленый. Тем более что он обручился, скоро должен жениться и не прочь заработать денег. А Мэри быстро доказала Карни, что ему давным-давно следовало нанять секретаршу.

На первой странице «Таймс» была пара колонок мэра Вагнера, в которых он извещал о том, что баллотируется на третий срок и положит Таммани-холл на обе лопатки. Все эти интриги в городской администрации не укладывались у Карни в голове. Это как идти за покупками в магазин для белых: там совершенно другие правила. В Гарлеме фамилия кандидата от лидирующей партии значилась в бюллетене, и всё. К Вагнеру Карни не относился никак. Любит ли мэр чернокожих? По крайней мере, не донимает, и это главное. Недавние меры по борьбе с наркотиками направлены на спасение белых, но выиграют от них и обычные люди, которые боятся ходить по улицам своего района и тревожатся за детей, стоит тем спуститься с крыльца. Даже если тебе помогли нехотя, это все равно помощь.

Карни доел сэндвич с сыром и ветчиной, когда наконец появился Фредди.

— Почему ты не на работе? — спросил Фредди.

— Поздний обед. Может, тоже что-то закажешь?

Фредди покачал головой. Он опять похудел, ремень был затянут туго. Карни привык к тому, что у кузена периодически пропадает аппетит. Новостью было безразличие Фредди к своему внешнему виду. Мятая серая рубашка поло явно с чужого плеча, да и дотащиться до парикмахерской Фредди не помешало б. Такое чувство, будто он только что проснулся.

Фредди заметил, что Карни нахмурился, и сказал:

— Элизабет предупреждала, что ты не в настроении.

— Что?

— Я столкнулся с ней на улице. Она сказала, у тебя скверное настроение.

— Если каждый день вкалываешь, порой бывает плохое настроение.

Интересно, что на уме у Элизабет — его настроение или его новый рабочий график.

— Мне-то откуда знать, — ответил Фредди, и они рассмеялись.

Подошла официантка, что-то пробормотала. Фредди ей подмигнул, подцепил с тарелки Карни хлебную корочку и слопал. Когда официантка ушла, Фредди спросил:

— Что в городе слышно?

На его жаргоне это означало «расскажи мне сплетни». Про их общих знакомцев-мошенников Карни сообщил Фредди, что Лестер и Птичка попались и сейчас прохлаждаются в тюрьме Райкерс. Лестер с самого детства делал глупости из-за девиц. Но на этот раз влип не из-за того, что за кем-то бегал, — на барбекю в честь Дня поминовения павших во всех войнах в Грейвсенде он пырнул ножом сестрицу своей подружки за то, что та потешалась над его штанами.

— Ее увезли на скорой, а они продолжили есть курицу.

Птичка же сорвался с пожарной лестницы, вылезая из квартиры на третьем этаже, добавил Карни. Полиция нашла его без сознания на тротуаре, из кармана его торчал чужой кошелек.

— Зиппо забрали за то, что он выписывал фиктивные чеки, — сказал Фредди. — Арестовали дома у его мамы.

Братья поморщились и застонали.

— Лучше бы он и дальше занимался кино, — заметил Карни.

До того как для Зиппо настали трудные времена и он связался с чеками, Зиппо делал будуарные фотографии, «чувственные портреты», как он называл их, и подрабатывал тем, что продавал порнофильмы всем, кого интересует продукция такого рода. Весной прошлого года он взял на работу некую юную леди, желавшую подзаработать, а ее мужчина, пронюхав об этом, устроил скандал. Разбил Зиппо оборудование и лицо. С тех пор минуло три месяца, Зиппо так и не оправился от урона.

— Ну а твои дела как? — поинтересовался Фредди.

Он не был у брата со времен ремонта, в ходе которого в стене кабинета Карни проделали дверь на улицу. Так Карни мог, минуя торговый зал, попасть прямо на Морнингсайд между Сто двадцать пятой и Сто двадцать шестой. И принимать посетителей после шести вечера, отослав Рыжего и Мэри домой.

— Они уверены, что я хороший начальник, поскольку не позволяю им задерживаться на работе, — сказал Карни, и братья опять рассмеялись, точно над общей шуткой в прежние времена, например, над фразочкой Джеймса Кэгни из «Белой горячки» — «Я на вершине мира!», — если кому-то случалось отколоть вопиющую глупость.

Карни сомневался, стоит ли упоминать об этом, но все равно сказал: Чинк Монтегю из-за чего-то разругался с Лу Парксом, давним своим барыгой, и теперь отправляет клиентов к Карни. Разумеется, за долю.

— Так что теперь Чинк получает от меня не только еженедельный конверт, но и процент за наводку, — пояснил Карни. — Хуже дяди Сэма.

Времена изменились. Раньше-то это Фредди обстряпывал дела.

— Молодец, — сказал он, — если бы этот ниггер только знал.

Об отеле «Тереза» они вспоминали редко, с тех пор минуло два года. Фредди по-прежнему пробавлялся мелкими кражами, но с техники перешел на ювелирку — ожерелья, браслеты. После того раза он Карни в дела не вмешивал и, насколько тому было известно, ни с какими подельниками больше не работал. До прошлой зимы Фредди был на подхвате у Чета Блэкли, обслуживал симпатичный маршрут на Амстердам в районе Сто тридцатых, с двумя старыми жилыми домами и потоком студентов колледжа. Но Чета Блэкли взяли в Новый год у Клуба ветеранов, тем и кончилась эта многообещающая, однако недолгая затея. Карни не знал, чем с тех пор промышляет Фредди. Чтобы встретиться с ним сегодня, Карни пришлось, перебрав все прочие известные способы, оставить с пяток сообщений в «Ночных птицах».

— Ты о себе не забываешь? — спросил Карни.

— Это я должен тебя спросить, ты же работаешь с Чинком. — Фредди смекнул, зачем пришел Карни, и поджал губы. — Ты говорил с моей мамой.

Карни признался, что поэтому и позвал его сюда. Тетя Милли не видела сына три месяца. Обычно он все-таки заходил чаще, хотя бы поесть.

Дверь подъезда в доме напротив открылась. Две девчонки в ярких блузках в полоску спустились вприпрыжку с крыльца и направились на север.

— Куда ты смотришь? — спросил Фредди.

Карни покачал головой — никуда.

— Я сказал тете Милли, что давно тебя не видел. — Если Фредди и удивлялся, почему они встретились здесь, в «Большом яблоке», а не в одном из обычных их заведений, то ничего не сказал. — Где ты сейчас живешь?

— Я ночую у моего друга Лайнуса. На Мэдисон.

— Кто это?

— Один чувак, мы с ним познакомились в Виллидже.

Фредди рассказывал о случившемся, будто бы о гоп-стопе. Дело было в квартире богатой белой цыпочки после презентации в кофейне на Макдугал-стрит. «Не то „Волшебные бобы“, не то „Волосатое Толедо“, не то еще как». Фредди был там единственным негром, и по разговорам («Каково это, расти цветным?» «Мой папа работал над делом парней из Скоттсборо, которых ложно обвинили в изнасиловании двух белых женщин») решил, что его позвали развлекать гостей, показывать настоящие гарлемские штучки-дрючки. Какой вечер в Нью-Йорке обходится без театра?

— С тем же успехом я мог вытащить член, — сказал Фредди, но от выкуренного косячка на него напала охота дурачиться. В том месяце в Виллидж толкали славную дурь. Фредди спросил собравшихся, слышали ли они про фокус с тремя картами. Белая цыпочка принесла чемодан, достала колоду карт, зажгла свечечки. У всех белых цыпочек есть такие свечечки. Вообще-то Фредди толком и не умел показывать этот фокус — «ты же знаешь, карты так мельтешат, что у меня кружится голова», — но очень уж разошелся. Он понес какой-то бред, который слышал на Сто двадцать пятой, и еле сдерживался, чтобы не расхохотаться над изумлением гостей.

Потом к нему подключился Лайнус. В этом фокусе нужен напарник, чтобы окучивать простаков, ну и этот лохматый белый парняга ему подыграл, швырнул на чемодан несколько долларов. Он понимал, что происходит — и роль Фредди, и всех прочих, — и прикрывал его промахи. Не так-то просто из раза в раз выбирать не ту карту, но Лайнус старался. Потом, когда стало ясно, что потрахаться не обломится — хоть показывай фокусы, хоть нет, — Фредди с Лайнусом вышли на улицу, Лайнус достал косяк, и они с Фредди гуляли до рассвета, болтали, смеялись. Фредди даже вернул ему деньги, вот до чего они подружились.

Лайнуса только что выпустили из психушки, где лечили «от дурных наклонностей», сказал Фредди. Родители Лайнуса были богатые и терпеливые, после электрошока он вроде как исправился, но, конечно, больше прикидывался. Проще притворяться нормальным и обналичивать чеки. «Электрошок? Привязывают тебя и десять раз бьют током, пока искры из глаз не посыплются».

— Ох уж эти белые. — Карни пожал плечами.

— Белые мучают белых — вот тебе и равные возможности.

Лайнус, похоже, и правда псих, но вообще в этом весь Фредди: вечно выкинет глупость, пусть и совсем безобидную.

Карни вернулся к тому, с чего начал:

— Тетя Милли сказала, ты последнее время общаешься с Бизом Диксоном.

Мать Биза Диксона, Элис, ходила в одну церковь с тетей Милли. Они помогали друг другу присматривать за детьми, когда те были маленькими, и продолжали делать это сейчас, когда дети выросли и стали мошенниками. То, чем Биз занимался сейчас, старшее поколение уклончиво называло «связался с плохой компанией». Все равно что окрестить Биза «мелким банчилой». Он уже отмотал два срока за наркоту и каждый раз с новым рвением возвращался на улицы, стремясь к признанию в преступном мире так же, как музыканты добиваются выступлений в Карнеги-холле: практика, практика и еще раз практика. По рассказам Фредди Карни знал, что Биз предпочитает торговать у южной границы Гарлема, возле метро, для удобства белых клиентов. Пять минут — и они уже на платформе, дожидаются поезда в Нижний Манхэттен. Эти пять минут кажутся пятью часами, если в кармане твоем героин.

Разумеется, и своим, с района, Биз тоже продавал. Тем, с кем вместе рос, тем, кому надо принять дозу. Многие воры, заглядывавшие в мебельный Карни, после этого шли прямиком к Бизу.

Карни гадал, почему Фредди так выглядит — то ли ему живется слишком уж хорошо, то ли слишком уж плохо.

— Биз тут, — ответил Фредди. — Он всегда тут. И что?

— Он раздолбай, — пояснил Карни, — рано или поздно его опять загребут. Он торгует этим делом на детской площадке. — Последняя фраза прозвучала как реплика какого-нибудь «добропорядочного гражданина», но Карни не удержался.

— Ты слишком много читаешь газеты, — сказал Фредди. — Он пытается заработать свой бакс-другой. Он не темнит. Не надевает костюм, как ты. Пиджак с галстуком каждый день, жена-красавица, дети, а сам темнит. Он тоже крутится, как и ты.

— Ты работаешь на него?

— Что?

— Ты работаешь на него?

— А почему ты спрашиваешь?

— Так работаешь или нет?

— Порой мы едим у Китайца, болтаем о том о сем. Или идем куда-нибудь выпить — что с того? Ты же знаешь, мы с ним всегда корешились. — Фредди уставился на улицу, потом вновь повернулся к Карни и заметил его досаду. — Разумеется, я торгую его товаром, — добавил Фредди. — В церквях, на детских площадках, везде. Как увижу младенца, так сразу сую ему в морду герыч. А монашек отстреливаю нафиг. Они задирают юбки и верещат: «Иисусе!»

Официантка за стойкой отхаркнула мокроту, и повариха сказала: «Ничего себе».

— Додумался же спросить, — добавил Фредди.

Карни впился пристальным взглядом в его лицо. Может, Фредди и врет, но может, и нет. Кто знает. Если постараться, можно изменить интонацию и выражение лица, с какими обычно врешь.

— Ты занимаешься черт-те чем, что мне еще оставалось? — ответил Карни.

— Додумался же спросить, — не унимался Фредди. — Хватило наглости. Это тебе надо смотреть в оба. Я, может, барыжу чуток, но я, в отличие от тебя, не вешаю огромную вывеску на Сто двадцать пятой: «Вот он я, приходите и забирайте меня».

За окном замаячил призрак, стукнул в стекло — долговязый белый чувак с сальными светлыми патлами, в джинсовой жилетке и брюках. Чувак помахал им и ухмыльнулся. Зубы у него были белые, великолепные.

Фредди жестом велел ему ждать снаружи.

— Это Лайнус. Мне пора.

— Вот это Лайнус?

Дай ему бонги — и будет вылитый битник из журнала «Лайф».

— Так он выглядит, — сказал Фредди. — Все мы как-то выглядим. — Скрипнул линолеум: Фредди отодвинул стул. В дверях остановился и произнес: — Теперь ты можешь сказать моей маме, что видел меня. — Фредди с Лайнусом хлопнули друг друга по руке, и оба вразвалку направились прочь по улице.

Официантка глазела на Карни. Заметила, что он тоже на нее смотрит, приподняла бровь и устало продолжила класть салфетки в подставку.

Пути братьев разошлись. Их матери были родными сестрами, так что в чем-то Фредди и Карни походили друг на друга, но в остальном они были разные. Как ряд домов напротив — люди и годы тянули их прочь от изначальных планов. Город сжимал в тисках и направлял каждого своей дорогой. Может, и получалось самому выбрать направление, а может, и нет.

Почти четыре часа. Карни был в «Большом яблоке» уже в третий раз. Стал ли он здесь постоянным клиентом? Это не «Чок Фулл о’Натс», и официантка не Сандра. Завсегдатай ты или нет, решаешь не ты, а обслуживающий персонал. Может, когда-нибудь она и станет дружелюбнее. По крайней мере, начнет его узнавать. И здесь он не наткнется на Пирса. Прошло три недели с тех пор, как он получил конверт из клуба «Дюма». Их записку он прикнопил под окном, смотрящим в торговый зал, возле желтых бланков клиентов, которые ему задолжали, и сорванных графиков платежей. Бумага показывала, кто ему сколько должен и сколько нужно взыскать. Покупатели, поставщики — все невыплаченные деньги, нарушение привычного порядка, но как только ему заплатят, дела пойдут прежним своим чередом. А кое с кем он распрощается, взыскав свое.

Без минуты четыре Уилфред Дьюк вышел из подъезда дома под номером 288. Банкир поправил галстук, похлопал себя по карманам серых в полосочку брюк — не забыл ли бумажник. Некоторые озираются, когда выходят оттуда, где им не следовало оказаться, — не видел ли кто. И поспешно уходят прочь. Но Дьюк не таков. Он взглянул на наручные часы и двинулся на юг, в сторону своего офиса.

Карни нанял человека следить за банкиром и выяснил следующее: по вторникам и четвергам в три часа дня, обычно не больше часа. Карни оплатил счет. Ходил он всегда быстро. Он направился по Амстердам, чтобы не обогнать банкира по пути в центр. Вдобавок на Сто тридцатой открылся новый мебельный магазин. Никогда не повредит оценить, как дела у конкурентов.

Нет, прогулялся не зря.

3

Когда он в прошлый раз был на Таймс-сквер, завыла сирена воздушной тревоги и люди прыснули кто куда, как тараканы на кухне, когда Бог включил свет. Разбежались по фойе театров и общественных зданий, затаились у входа в подземку, встали плечом плечу в проемах дверей. Очередная утомительная учебная тревога, крадущая у них драгоценные десять минут обеденного перерыва. Последними из гражданских улицу покинули таксисты, автомобилисты, водители грузовиков, остановились у тротуара и, протиснувшись сквозь толпу, присоединились к остальным. Это последнее Карни казалось странным — очистить дороги для эвакуации. Если Советы сбросят бомбу, движение на Бродвее — меньшая из забот.

На дороге остался лишь коп, он стоял на обезлюдевшем перекрестке и обеспечивал порядок в пустоте.

Репетиция Судного дня. Заслышав сирену, Карни вместе с прочими беглецами ринулся в закусочную «Хорн & Хардарт» и занял место возле окна. В подвале небоскреба, в бомбоубежище, по крайней мере, можно себе наврать, что у тебя есть шанс. А витринное стекло разве же защитит от мировой катастрофы? Карни вообразил, как разлетаются окна высотных зданий, как осколки пронзают воздух. В автомате за крохотными оконцами,

точно в отдельных квартирах, размещались супы и сэндвичи, и Карни представил, как эти стеклышки взрываются, осыпаются на потертый линолеум. Все глазеют на улицу. Вот что они делали во время учебных тревог: стояли и бездумно глазели на улицу. Будто сейчас что-то должно случиться. Карни теснили белые незнакомцы — в лифтах, поездах, в Судный день. Стоящая рядом с Карни пожилая белая леди с пуделем на руках сказала: «Надеюсь, они все-таки ее сбросят». Пудель высунул язык.

Сирена умолкла, и гигантский механизм города, вздрогнув, вновь с пыхтением заработал. Карни продолжил путь на встречу с Харви Московицем, а возвращаясь домой, увидел в вагоне метро киноактера Эрнеста Боргнайна, тот один за другим сжевал два хот-дога.

Карни сегодня не в первый раз побывал у Московица, но полуночная Таймс-сквер совсем другое создание, сияющий и дурманящий восточный базар. Белые лампы накаливания рябили яркие вывески, тонкие неоновые трубки резвились и гарцевали — розовый бокал мартини, галопирующая лошадь — среди гула гудков, свистков и рева джазовых труб, доносящегося из дансингов. На другой стороне улицы закончился последний киносеанс, «Изюминка на солнце» (Карни обещал сводить Элизабет, но пока что не получилось), рядом показывали «Пушки острова Наварон» (раньше Рэй и Фредди обязательно сходили бы на премьеру, но теперь уже нет), и зрители высыпали на блестящий, политый из шлангов бетон. Одни потекли в метро, для других вечер только начинался, они сворачивали в переулки, к салунам и клубам без вывесок, для своих, куда не пускали без стука. В верхнем конце Сорок седьмой улицы снова показывали большую поломанную рекламу «Таймекс»: механическая рука с часами космической эры на запястье рубила воздух, динамичные часы для активных людей. Великий белый путь, Бродвей, несомненно, кишел активными людьми, знатоками театра, профессиональными игроками, пьяницами, головорезами — и мошенниками, мошенниками всех мастей, стремящимися сорвать очередной крупный куш.

Полночь, пора вставать. Карни вновь перешел на дорвей — хотя минуло столько лет — и бодрствовал вместе с мошенниками. Впервые это слово он услыхал на лекциях по бухучету в обшарпанной аудитории на цокольном этаже факультета экономики. Уважаемым преподавателям в таких местах занятия не назначали, и Карни это понимал, но профессор Симонов привык к унижениям в своей прежней жизни в одной восточноевропейской стране, какой именно — не уточнялось. Время от времени он рассказывал о той поре: слежка, черный юмор в очередях за хлебом, жена, прикованная к постели. Служба государственной безопасности называлась не то «Мюнц», не то «Минц», Карни толком не помнил. Всякий раз, как лекцию прерывало бульканье в батареях, Симонов останавливал занятие, пока трубы не умолкали под его убийственным взглядом. Поговаривали, что он всем и всегда ставит только «отлично», словно чтобы в этом изменчивом миропорядке было хоть какое-то постоянство.

Как-то раз в октябре, растолковывая, как важно неусыпно следить за счетами, Симонов посоветовал выбрать для бухучета определенное время и ежедневно его придерживаться. «Неважно, когда именно вы будете этим заниматься, лишь бы занимались». Его отец, в прежней стране (Румынии? Венгрии?) торговавший мануфактурой, предпочитал разбирать счета в дорвей, то есть полуночный отдых. «Сейчас мы об этом забыли, но до изобретения лампочки люди, как правило, спали в два этапа, — пояснил Симонов. — Первый начинался сразу после заката, когда труд дневной завершен — что проку бодрствовать, если света не видно? А в полночь они просыпались на несколько часов до второй фазы сна, продолжавшейся до утра. Таков был естественный ритм организма, пока Томас Эдисон не дал нам возможность самим выбирать свой график».

Англичане называли эту пору бодрствования «стражей», добавил профессор Симонов, а во Франции ее окрестили «дорвей». Люди делали свои дела, какими бы те ни были, — читали, молились, любовничали, печатали книги, проводили поздний досуг. И это был отдых от обычной жизни с ее потребностями, час личных затей, выкроенный в глухое время простоя.

Профессор Симонов вернулся к лекции и к своему уникальному произношению словосочетания «дебиторская задолженность». Карни заинтересовался этапами ночи. Он не стеснялся спрашивать на занятиях, но только не у Симонова, уж очень внушительный вид был у старика. Поход в библиотеку ничего не дал, но, к счастью, другой библиотекарь ненароком услышал, как Карни донимает справочный стол, и предположил, что французское слово писалось вот как: dorveille, от dormir, «спать», и veiller, «бодрствовать». Профессор Симонов не обманул, в старину организм действительно отсчитывал время иначе. Об этом писали в хрониках средневековые ученые, упоминали Диккенс, Гомер и Сервантес. Карни не читал ни Сервантеса, ни Гомера, но с большой теплотой припомнил «Большие надежды» (скромное начало) и «Рождественскую песнь» (унылые призраки). О дорвее похвально отзывался в дневниках Бенджамин Франклин: он в эту пору бодрствования слонялся по дому голым и набрасывал проекты изобретений.

Но если не принимать в расчет ученых мужей, Карни сразу смекнул, что это часы преступлений: дорвей — рай для мошенников, порядочные люди спят, за дело берутся жулики. Арена для краж и грабежей, угонов и взломов, когда аферисты готовят приманку, а растратчики подделывают счета. Промежуточные вещи: ночь и день, отдых и долг, дрянь и открытые души. Бери-ка фомку, тебе ли не знать, что темные делишки обстряпывают в промежутках. В уме Карни продолжал писать это слово неправильно, поскольку был предан своим ошибкам.

В школе Карни был предоставлен сам себе, и его ничего не связывало, кроме собственного честолюбия. Решив последовать первобытному зову крови, он с легкостью переключился на двухэтапный сон. Забытое искусство дорвея. Оно признало Карни, а Карни его. Темная пора служила ему холстом для учебы и хаотичного саморазвития. На улице шебуршали бродячие коты и помойные крысы, в квартире над ним сутенер убалтывал новенькую проститутку, а Карни корпел над пробными деловыми планами, рекламой несуществующих товаров, яростно подчеркивал строки в учебнике экономики. Никаких тебе вечеринок, которые устраивают, чтобы наскрести деньги на оплату квартиры, никаких девиц допоздна — Карни взламывал свое будущее. И за девять месяцев значительно преуспел: сплошь высшие баллы. Каждое утро он просыпался отдохнувшим и полным сил — до тех пор, пока утренняя смена в «Блумстайне» не положила конец этим ночным развлечениям и дорвей не превратился в воспоминание о минувших днях вдохновенного одиночества, до Элизабет, до магазина, до детей.

Но три недели назад, вернувшись с работы, он отключился и спал беспробудно до часу ночи. Проснулся бодрым, готовым действовать. Его антенна ловила былые сигналы, проносящиеся над крышами. Проснулась Элизабет, спросила, не стряслось ли чего. И да, и нет. Он ушел в гостиную, и следующей ночью тоже. Проснувшись, нервозно мерил ее шагами, пока наконец не сообразил, почему вернулся к дорвею. Банкир, оскорбление. В комнатенке в конце коридора Карни устроил себе кабинет для второго своего дела: мести. Компанию ему составлял лишь грохочущий поезд надземки. К былому режиму его потянуло не без цели. И если прежде Карни изучал вековые финансовые теории, ныне просматривал записи по Уилфреду Дьюку и плел интригу.

Магазин Харви Московица располагался в Бриллиантовом квартале Манхэттена, на Сорок седьмой между Пятой и Шестой, на втором этаже. Ночью тут было пустынно, но в кабинете ювелира горел свет. В Гарлеме в такой час на улице только и ждешь, что на тебя нападет наркоман и раскроит тебе голову, но центр эта эпидемия еще не изменила. Не то чтобы в этих краях не водились те, у кого на уме недоброе. А именно Карни: он позвонил в дверь. Карни давно не заглядывал к ювелиру, забросил дела с тех пор, как занялся Дьюком. В магазине управлялся Рыжий, но есть задачи, выполнить которые может только Карни.

Один из племянников Московица спустился открыть дверь и, едва они поднялись на второй этаж, юркнул в заднюю комнату. Большинство заведений Бриллиантового квартала осовременило интерьеры — стекло, блестящая сталь, — но магазин Московица хранил традиции: темное дерево, стеклянные зеленые абажуры. Под ногами скрипучие половицы, а не белый ковролин. В рабочее время магазин Московица был ярко освещен, ряды ювелирных изделий на бархатных ложах блестели в свете искусно расположенных ламп, шумно как на стадионе — вопли, крики, — племянники Московица непрерывно ругались и задирали друг друга, не смущаясь присутствием покупателей. Перебранка была уловкой; если Московиц ловил твой взгляд и ты в ответ улыбался устало выходкам его родственников, то превращался в постоянного клиента и члена семьи.

Днем магазин был цирком, поздно вечером, когда и начиналась настоящая работа, — серьезным и спокойным. Время, правила мира добропорядочных граждан, цифры на его часах — все становилось ровно наоборот. Характер и дух этой поры, то, чем ты заполнял ее, значило больше, чем показания циферблата.

Кабинет Московица смотрел на улицу, отделенный стенами матового стекла, пропускавшими дневной свет в торговый зал. Учитывая объем подпольного товара, проходившего через руки Московица, и тот факт, что в доме напротив на втором этаже находилось турбюро, открывать и закрывать жалюзи приходилось по нескольку раз на дню. Всякий раз, как приходил Карни, Московиц поднимался из-за стола и автоматически выполнял этот ритуал, даже поздно вечером, когда здание напротив смахивало на дрейфующий, покинутый всеми корабль.

— Я тут приготовил для вас, — сказал Московиц.

Изделие на его столе было завернуто в белый платок с монограммой.

Их уроки закончились, но время от времени ювелир подзадоривал и проверял Карни. Тот взял лупу и развернул платок. Красивый браслет. Кроваво-красные рубины вперемежку с бриллиантами, платиновая оправа, канальная закрепка. Карни сосчитал: пятнадцать овальных звеньев. Может, 1940-е? В ладони легкий, но не слишком миниатюрный — будет шикарно выглядеть на запястье и светской львицы, и работающей женщины, которой такую вещицу в жизни не заиметь.

Вещица изящная, по сравнению с ней то, что приносит Карни, — жалкие побрякушки. Он расценил этот пример не как пренебрежение, а как возможность оценить мастерство.

— Американский, — предположил Карни. — Рэймонд Ярд? Судя по дизайну, эпоха ар-деко.

Московиц был поклонником Ярда и показывал Карни журнальную статью о его работах для Вулворта и Рокфеллера.

— Не торопитесь, — как обычно, сказал Московиц. — Эти камни создавались миллион лет, и вам спешить ни к чему.

Карни, прищурясь, разглядывал браслет и наконец высказал предположение.

— Примерно. Почти угадали, — ответил Московиц. — Теперь рынок платины, может, больше.

Московицу было под шестьдесят; тощий, с острыми чертами лица, похожего на лисью морду. Волосы поседели, но усы — пусть уже и не модные — были черными и блестящими: он добросовестно их красил и расчесывал. Странный он был тип: дружелюбный, но скрытный, и ясно, что эта доброжелательность давалась ему усилием воли.

На шкафу с документами у ювелира стояла банка со сваренными вкрутую яйцами в уксусе, и сейчас он медным кронциркулем выудил оттуда яйцо. Карни всегда отказывался от угощения — оно напоминало ему о питейных заведениях, куда приводил его отец, — и сейчас Московиц не стал ему предлагать.

Московиц откусил от яйца, облизал передние зубы.

— Я купил новый вентилятор, — сказал он. — Такая жара.

— На Таймс-сквер все обливаются потом.

— Еще бы. Что у вас? — спросил Московиц.

Дело Дьюка задержало Карни в Гарлеме, и на этот раз его портфель оказался тяжелее обычного. После ограбления отеля «Тереза» Чинк не только послал к нему своих громил взять дань за работу на его территории, но и начал отправлять к Карни воров. За долю. Со временем то, что подбрасывал ему Чинк, переросло в постоянный бизнес, причем прибыльный. Половиной принесенного сегодня Карни был обязан этому гангстеру. Браслеты, недурственные ожерелья, мужские наручные часы и кольца, их притащил Луи Черепаха, должно быть, обул какого-нибудь промышленного магната. Или ограбил кого-то, кто это сделал. Менее ценные вещи Карни намеревался занести завтра одному джентльмену из Хантс-Пойнта.

Московиц закурил сигарету и приступил к оценке. Болтать он не любил — еще одна причина, по которой Карни не скучал по Буксбауму. Карни не нравились преступники, которые хвалятся своей смекалкой, смеются над глупостью своих жертв и одержимы подозрительностью, проистекающей не из осторожности, а из раздутого чувства собственной важности. «Язык долог, ум короток», — говаривал отец. Прежде Карни не разбирался в ювелирном ремесле, и Буксбаум его обирал. И когда Буксбаум рассказывал ему, как надул того или иного коллегу, Карни понимал, что и о нем Буксбаум травит такие же байки другим сомнительным типам.

Дело было вот еще в чем: слишком уж много сомнительных типов отиралось вокруг «Лучшего золота и ювелирных изделий» — небритые белые мужики, пахнущие джином, с фляжкой в кармане; когда Карни входил, они сразу смолкали. Магазин, особенно ювелирный, создан для того, чтобы глазеть. Те, кто пристально смотрит в пустоту, вызывают подозрения. Отводят глаза, то и дело поглядывают на улицу, точно проверяя, не догонит ли их вот-вот какая-нибудь ошибка. Да притворись ты, в конце концов. Сплошь ничтожества, сплошь ничтожные сделки и болтливые языки.

Но Карни от Буксбаума некуда было деться, и ювелир это понимал. Ювелиров на Кэнал-стрит становилось все меньше — одни разорялись, другие переходили на Сорок седьмую, и, когда к Буксбауму явилась полиция, Карни счел это частью естественного процесса: так уж устроен город. Ювелир угодил за решетку, и Карни остался не у дел. Он связался с Буксбаумом через его адвоката. Ему передали имя: Московиц.

Две вещи удивляли Карни: насколько сильно Буксбаум его обирал и то, что Московиц не желал этого делать. Наверное, такая простая пожива ниже достоинства коммерсанта с Сорок седьмой. Когда Карни в первый раз принес камешки — произнес фамилию Буксбаум и ювелир закрыл жалюзи, — Московиц спросил его, сколько дал бы Буксбаум. Карни назвал цифру.

— То есть вы понятия не имеете, сколько все это стоит? — уточнил Московиц.

Тон этого белого разозлил Карни, но вскоре он понял, что это прямолинейность, а вовсе не снисходительность.

— Буксбаум хотел, чтобы вы от него зависели, — пояснил Московиц. — Но раз уж вы дотащили товар сюда, я рассчитаюсь с вами по-честному.

Да, Буксбаум его обирал, однако новый знакомый и его более выгодные расценки примирили Карни с обманом. Он быстро все наверстал.

Однажды вечером Московиц спросил Карни, сколько у того денег на руках.

— Видите ли, — пояснил ювелир, — вы многое пропускаете мимо кармана.

По уговору с Буксбаумом Карни был посыльным и получал соответственно. Посредник между ювелиром и уличным сбродом, он рисковал своим законным бизнесом, носил туда-сюда деньги и товар за несчастные пять процентов.

— Буксбаум после вашего прихода, — пояснил Московиц, — сбывал принесенное своим перекупщикам — по золоту, по драгоценным камням и прочему. Иногда и мне.

Если Карни сумеет сохранить прежние объемы и если торговец мебелью сможет платить вперед своим «компаньонам» — так ювелир называл гарлемскую шпану, — то имеет полное право на долю Буксбаума.

— У вас есть такие деньги?

— Есть.

— Я так и думал. Тогда давайте впредь будем делать так. — На том и договорились. — И не приносите мне всякий хазерай, эту дрянь: вы же знаете, я не возьму. Не тратьте наше время.

Буксбаум брал все, даже барахло. Московиц не собирался утруждаться. Он говорил что-нибудь вроде «я к такому даже не прикоснусь, сэр» — с презрением, которого заслуживал этот предмет.

— Я вам заплачу, если вы меня научите, — сказал Карни. — Поможете разобраться.

— Научу вас? — переспросил Московиц.

— Я окончил Куинз-колледж по специальности «управление бизнесом», — пояснил Карни.

Ювелир улыбнулся — то ли озадаченно, то ли польщенно. И об этом они тоже договорились.

Продвижение по цепочке поставок сократило его сбережения на квартиру, но ненадолго. Из мальчика на побегушках у гарлемского ворья он превратился в настоящего посредника. И почему он так долго мирился со старыми условиями? Продвинуться в жизни — значит осознать, сколько дерьма тебе приходилось терпеть. Карни дали наводку на чувака из Хантс-Пойнта, который берет всякое барахло, клубные кольца, бижутерию, и еще одного, по редким монетам. Вскоре Карни обзавелся перекупщиками для всего, от чего воротил нос Московиц.

Ювелир свое зарабатывал даже с учетом выросшей ставки Карни. Большая часть нелегального товара Московица отправлялась за границу. Дважды в месяц приезжал чувак из Франции и забирал товар. Кто знает, кому и куда продадут эти вещи. Несмотря на международный размах торговли, Московиц не пренебрегал и такой мелочью, как обучение Карни. Полгода подряд Карни запирал свой магазин, садился в поезд маршрута № 1 до центра и терпел дым самокруток Московица. Ювелир натаскивал его во всем, что касалось цвета, огранки и чистоты. Объяснял, как корнеровая закрепка подчеркивает преимущества граненых камней и почему для гнезд хорошо аффинированное золото. За последние полтора года Карни, сам того не сознавая, неплохо нахватался; Московиц собрал весь малопонятный жаргон и смутные представления, мелькающие в уме Карни, и связал их с конкретными предметами. Московиц отлично чуял дорогое и дешевое, добротное и фуфло, и поощрял Карни доверять интуиции. «У вас есть нюх, — говорил Московиц. — Глаз натренировать можно. А нюх… Нужен нюх». Что это значит, не пояснял.

Но основная часть знаний, которые он передал Карни, была не столь эфемерна. Как отличить бирманский рубин от тайского, качественный лазурит от крашеной дешевки, которая теперь повсюду. Еще было трудноуловимое ощущение культуры и стиля, определявшее то, какие вещи входили в моду и выходили из моды, бесчисленные варианты того, как влияла на них история. «Великая депрессия, — говорил Московиц, — породила массу экстравагантных идей, чтобы платье вашей жены выглядело на миллион баксов, даже если она сшила его сама». Почему после войны начался бум бижутерии? «Люди хотели щегольнуть богатством, даже если они бедны. И неважно, настоящие камни или искусственные, — главное, какое чувство они внушают».

Элизабет он сказал, что по вечерам учится маркетингу. Иногда один из племянников Московица, молодой человек по имени Ари — щечки-яблочки, — вместе с Карни учился премудростям теневой части семейного дела. Карни порой замечал, что ювелир смотрит, как Ари и Карни бок о бок, еврей и негр, изучают какой-нибудь камень, и расплывается в странной улыбке, точно радуется такому изгибу судьбы. Учит цветного джентльмена и младшего сына своей сестры тонкостям своего незаконного ремесла. На занятиях Ари и Карни прекрасно ладили. Но при своих двоюродных братьях парнишка делал вид, будто с ним не знаком.

— Думаю, это все, что вам нужно знать для ваших целей, — сказал ему Московиц в конце очередного занятия. Учитель достал бутылку сладкого хереса. Они выпили.

Для ваших целей. У громил, которые заходят в кабинет Карни через боковой ход, положение было одно, у Московица другое, у Карни третье.

Московиц оценил сегодняшний улов, они сговорились о камнях. Настала любимая (деньги не в счет) часть визита Карни к Московицу: торжественное открытие сейфа компании «Херманн бразерс». Херманновский сейф, внушительное вместилище, экземпляр из черного металла, с квадратной дверью, на удивительно тонких ножках — казалось, будто сейф стоит на цыпочках. За практичной оболочкой скрывалось роскошное нутро: ящики орехового дерева, латунная фурнитура, шелковая обивка. Поворотный замок делал «щелк-щелк-щелк». Карни чувствовал себя вторым помощником капитана огромного лайнера — замок был компасом, указующим путь, отпирающее сейф колесико с пятью рукоятками — штурвалом, что приведет их на денежный континент, которого нет на картах. Земля прямо по курсу!

Как-то раз Карни спросил о происхождении сейфа, и ювелир ответил, что такие больше не делают. Некогда компания «Херманн бразерс» располагалась в Сан-Франциско. В их рекламе участвовал Гудини — печальный, поскольку продукция братьев Херманн ставила его в тупик. Потом их фирму купила компания «Эйткен» и постепенно сняла с производства и сейфы, и банковские хранилища. Карни вообще был человек независтливый, но всякий раз, как видел сейф Московица, очень хотел такой же.

— Если будете покупать новый, — сказал Московиц, — выбирайте размером побольше. Сейф должен быть достаточно просторным, чтобы вместить все секреты. И даже просторнее, чтобы было куда расти.

Ювелир достал из сейфа пачку банкнот, пересчитал. Затем заботливо разложил приношения Карни по отведенным для них ящичкам в металлической коробке. Ящики из ореха открылись и закрылись с тихим шорохом, и так это было изысканно, что Карни даже поморщился.

— Жена всё уговаривает меня сходить на тот фильм с Сидни Пуатье, — сказал Московиц.

— Рецензии хорошие в «Таймс». Говорят, он хорош в этой роли.

— Причем она знает, что я в кино не хочу, не знаю, зачем она меня упрашивает.

— Что случилось? — спросил Карни.

— Буксбауму дали семь лет.

— Ох.

— Адвокат попался не лучший.

— Значит, Буксбаум попал, — сказал Карни.

Оба мужчины не выразили сочувствия, не задались вопросом, что мог разболтать Буксбаум. Пока что он никого не выдал. Этим и нужно довольствоваться.

Московиц закрыл дверь сейфа, повернул колесико.

— Мой друг приезжает из Франции в конце недели.

— Хорошо, — ответил Карни и поднялся уходить.

— Выглядите хорошо, — заметил Московиц. — Дела идут хорошо?

— Дела идут хорошо, — согласился Карни. — И у меня все хорошо.

На Бродвей он вернулся почти в половину второго. Тротуары были пустынны. Вскоре настанет время фургонов с газетами, время фургонов с хлебом, время, когда расходятся работники ночной смены. Карни зевнул: чары дорвея рассеивались. Пора домой.

У метро был магазин фотоаппаратуры. Карни подергал двери, ухмыльнулся. Разумеется, магазин давным-давно закрыт — не все же, как он, бодрствуют в этот дикий час. Карни довольствовался тем, что принялся разглядывать витрину. Говорил ли Пирс, каким аппаратом фотографирует свою семью? Карни не припоминал, а спрашивать что-либо у этого лощеного прощелыги не собирался.

Карни не нравилось, когда витрина забита товаром. Зачем это нужно, если ничего толком не разглядеть? Но учитывая, сколько народу проходит через Таймс-сквер, как ширится рынок сбыта и какие разные люди сейчас покупают фотоаппараты, возможно, в таком нагромождении товара и есть смысл. В его сфере, товарах для дома, так же — слишком много сейчас всего. Он рассматривал технику. В рекламе «Никон F» было указано, что это «автоматическая зеркальная фотокамера». Что это значит, черт побери? «С режимом предварительного просмотра невозможно случайно проэкспонировать кадр». Нет, Карни не фотолюбитель, ему бы чего попроще.

На угол Бродвея нетвердой походкой вышли два белых пьяницы. Завидев такси, ринулись на проезжую часть. Последнее время Карни носил с собой много денег, целый портфель драгоценных камней, золота или банкнот — раньше он столько получал за год, — но терять бдительности не желал. Обратно к витрине. Сейчас только и разговоров, что о «поляроиде» и его моментальной печати, новомодная вещь. На экране «Поляроид Патфайндер» белая семья наслаждается пикником у глубокого синего озера. Теперь в любой рекламе белые на пикнике. Система межштатных автомагистралей, куда они только не приведут. На плакате в витрине сплошь улыбки, отец в полосатой рубашке поло, за ним выводок его детей.

Карни решил, что моментальная фотокамера ему прекрасно подходит. Завтра и купит, в рабочее время. В рабочее время нормальных людей.

Вдали сверкали огни Таймс-сквер, в этот час вполнакала, но все равно грандиозно. Он никогда еще не видел площадь с такого ракурса, с Сорок седьмой — свет сочился из-за изгиба Седьмой авеню, точно сияло какое-то жуткое чудище, которое вот-вот появится. Последнее время Карни казалось, будто он куда-то проталкивается. Стоит отойти в сторону от знакомых улиц — и уже иные законы, иная — кривая — логика. Карни вспомнил детские книжки о том, как игрушки просыпаются, когда уснули их хозяева, и живут настоящей жизнью, и подумал: интересно, какие немые и неожиданные представления разыгрываются на этих просторных вывесках и рекламных щитах, когда никто не видит.

Он спустился в метро, ускорил шаги, заслышав вой приближающегося поезда. Быть может, на поверхности в это время, как в детской книжке, большие черные буквы складываются в новые имена и слова, и десять тысяч мигающих огней начинают невиданный полуночный спектакль. Пишут философские высказывания. Общеизвестные истины. Просьбы понять и помочь. Быть может, среди них есть послание, предназначенное только ему и никому больше: идеальная весть о ненависти, начертанная на самом городе.

4

Мама Мэри любила выпечку. Пирожные, печенье, разнообразные пироги, напоминавшие ей о юности в Алабаме. Мэри ее баловала. С тех самых пор, как она стала секретаршей Карни, их мебельный магазин обеспечивал выпечкой Карни, Рыжего, довольных покупателей, мошенников и заглядывавшего к ним время от времени белого полицейского. Едва ли не каждое утро Мэри ставила на стеклянный столик возле двери своего кабинета стеклянное блюдо с испеченными накануне угощениями, и к обеду от них оставались лишь крошки. Лучше всего ей удавался воздушный апельсинно-лимонный бисквит.

Детектив Мансон его обожал. И когда в то августовское утро Карни пришел в магазин, чтобы встретиться с ним, коп уже был тут как тут и пытался выудить у Мэри рецепт. Метод допроса, к которому он прибег сегодня, был одним из самых мягких в его арсенале, и из всех расследований детектива это, несомненно, было самым приятным. Но Мэри не раскололась. «Главное — внимательно следить за тем, что делаешь», — с натянутой улыбкой ответила она копу. Карни явился вовремя, коп раньше. Непонятно, то ли показывал, кто здесь главный, то ли просто проголодался.

Запас угощений был не единственным улучшением в магазине за последние месяцы. От счета, который «Сэйбл» выкатила за ремонт, хотелось рыдать, но потрудилась компания на славу: не осталось ни единого признака того, что некогда магазин был вполовину меньше. Новейшая продукция «Арджент» и «Коллинз-Хэтэуэй», стулья из столового гарнитура с ножками как у газели, угловые журнальные столики были изящно расставлены на месте бывшего прилавка и столиков для посетителей. Плиты, печи, всевозможное оборудование продали старьевщику; новый светло-голубой цвет стен изысканно дополнял палитру этого сезона — сплошь пастельные оттенки. Водя покупателей по торговому залу, Карни теперь говорил: «Если вы чего-то здесь не найдете, значит, оно вам не нужно», и реакция — легкая улыбка, продолжительная прогулка по магазину — надоумила его вставить эту фразу в свою рекламу в газете. В глубине магазина он выделил место для Мэри и постоянно множащихся шкафчиков с документами. Учитывая, как Мэри любила печь, Карни взял ее на работу, можно сказать, в память об исчезнувшей булочной.

Кабинет его остался на старом месте, добавилась только дверь на Морнингсайд-авеню, боковой вход для особых клиентов.

Воры знали, что приходить нужно вечером и только по предварительной договоренности, а если им случалось зайти, когда магазин работал, Карни их выпроваживал: ищите другого барыгу. Если у Мэри и Рыжего возникали вопросы о сомнительных посетителях Карни, они держали их при себе. Рыжий активно готовился к свадьбе, откладывал деньги для себя и невесты. Эта девушка, Беатрис, была благонравная, тихая, крошечная, как колибри, и выросла в Джорджии, через два города от Рыжего. Познакомились они в прошлом году в церковном хоре в очереди за пуншем. В родном городе они любили бывать в одних и тех же местах, да и в Нью-Йорке спелись. Беатрис смеялась дурацким провинциальным шуткам Рыжего, а он звал ее «моя лапочка», как в каком-то фильме. И когда Карни попросил его поработать побольше, Рыжий не стал отказываться.

Мэри же, смекнул Карни, слишком благодарна за то, что ее взяли на работу, и слишком устает, чтобы любопытничать. Она жила с матерью и младшей сестрой в Бруклине на Ностранд-авеню. Одна была хромая, вторая слаба здоровьем, не упомнишь, которая что. Но деньги в семье зарабатывала только Мэри. О том, как ей жилось дома, можно было только догадываться по цитатам ее матери: «Моя мать говорит, без кондитерского жира это печенье может не получиться», «Моя мать говорит, это нужно поставить на подоконник у открытого окна, чтобы остывало на ветру». Карни помнил эту заученную деловитость по собственным старшим классам, когда мать умерла, отец вечно где-то шлялся и Карни воспитывал сам себя. Это бремя, нести на плечах хозяйство, порой, конечно, пошатывает, а что делать? На его объявление откликнулись двадцать две молодые женщины. Дело решил диплом административных курсов машинописи на 44-й улице. «Тренируем пальцы для производства». Мэри принесла его в папке из дерматина.

У Мэри была широкая спина, короткое тулово и худые ноги — перевернутый конус, который, казалось, рос из земли, как дерево. Причем, учитывая ее приветливую натуру, дерево крепкое и надежное. Смекалистая, расторопная, она действительно порой не обращала внимания на странных типов, которые заглядывают к ее боссу. И без возражений приспособилась к системе Перчика.

А дело вот в чем: вскоре после ограбления «Терезы» Перчик стал пользоваться мебельным как автоответчиком. Однажды вечером в ноябре, перед самым закрытием, в магазине зазвонил телефон.

— Это Перчик, — послышалось в трубке, хотя Карни узнал бы его, даже если бы Перчик не проронил ни слова. Он умел красноречиво молчать.

— Перчик, — ответил Карни.

— У тебя есть для меня сообщение?

— Что?

— У тебя есть для меня сообщение?

Вот те на. Карни выглянул на Сто двадцать пятую — проверить, не звонит ли Перчик из телефонной будки напротив мебельного. Карни замялся, и Перчик вздохнул.

— Мне будут звонить, — сообщил он, — а ты передашь мне сообщение. — И повесил трубку.

Назавтра Рыжий сказал ему, что кто-то спрашивал Перчика, но, судя по голосу, какой-то пьяница, который решил подшутить. После этого Карни положил у телефона линованный желтый блокнот для непостижимых сообщений Перчику. Польстить им словом «загадочные» — все равно что нарядить свинью в смокинг. То были шифрованные обрывки — время, место, предметы, — лишенные уточнений. Узнаваемый мир, сведенный к разрозненному ворчанию. Сокращенный до Дела.

Скажите Перчику, в одиннадцать. Пусть захватит портфель.

Все на месте. Я буду там в половину.

Передайте Перчику, чтобы взял ключи. Я буду на задах под этим самым.

Карни объяснил сперва Рыжему, потом Мэри, что таинственный абонент — давний друг его отца, чокнутый старый идиот. Какая семья, и говорить не о чем, увы. Через несколько часов позвонил Перчик, представился и повторил переданное ему сообщение с собственной интонацией, точно раздумывал над тайнами древности: «Все на месте», — и повесил трубку. В следующий раз он порой объявлялся лишь месяцы спустя.

Детектив Мансон сунул в рот последний уголок розового печенья.

— Я ваши печенья готов есть целый день, — сказал он.

Если Мэри и уловила намек, то виду не подала.

— Детектив, — произнес Карни.

— Весь такой деловой, — сказал Мансон Мэри, словно она имела какое-то отношение к тому, что босс ее пунктуален.

Мужчины зашли в кабинет Карни, и Мэри закрыла за ними дверь.

Для посетителей в кабинете стояли стулья «Коллинз-Хэтэуэй», но Мансон уселся на сейф «Эллсворт». Скромный, серый, с ручкой-рычагом. Карни не держал на столе учебник по этикету, однако не сомневался, что сидеть на чужом сейфе — дурной тон.

Детектив повесил на руку свой спортивный пиджак. Карни опустил жалюзи.

— Надо мне каждый день заходить к вам завтракать, — заметил коп. — Что скажете?

— Печенье для покупателей.

— А вы разве не пытаетесь мне что-то продать? Что такого случилось, что нельзя было подождать до четверга?

По четвергам Мансон обычно забирал свой конверт. После ограбления «Терезы» Чинк Монтегю передал в полицию имена всех гарлемских барыг, дабы найти ожерелье своей подружки. Так Карни и очутился в справочнике мошенников, и к нему наведался детектив Мансон.

В ту первую встречу детектив простил Карни за то, что тот прежде не платил дань.

— Быть может, вы не понимали, как все устроено. Но теперь я объяснил вам, как все устроено.

— Разумеется, у некоторых моих товаров прежде были владельцы, — ответил Карни.

— Я знаю, как это бывает. Иногда на вашем пороге оказывается всякая всячина. Откуда взялась и почему — неизвестно. Но раз уж она объявилась, как незадачливый родственник, приходится с ней разбираться.

Карни скрестил руки.

— Я буду приходить по четвергам. Вы на месте по четвергам?

— Каждый день, как написано на вывеске.

— Значит, по четвергам. Регулярно. Как в церковь.

Церковь Карни не посещал. По одной линии родства богохульники, по другой скептики, и обе линии любят поспать подольше. Но Карни понимал, что счета нужно оплачивать вовремя, и теперь к нему каждую неделю тянулась еще одна рука.

Прежде их взаимодействие ограничивалось четвергами. До сегодня.

Мансон ссутулился, вытянул ноги. Он напоминал Карни горластого помощника шерифа из вестерна — петушится, острит и обязательно гибнет, не дожив до финала. Для столь бесславного конца Мансон слишком умен; если в город приедут бандиты, он спрячется на конюшне, пока не стихнет стрельба, а после выйдет и проверит, кто остался лежать на земле.

Компаньоны просветили Карни о Мансоне. До перевода в Гарлем тот работал в Маленькой Италии. Трудясь в отделе по борьбе с преступлениями против нравственности, получил докторскую степень по науке шантажа. Несомненно, имел связи с мафией. В новой должности, помимо раскрытия уголовных дел, служил кем-то вроде дипломата для гарлемского криминалитета, вмешивался и разрешал территориальные споры между бандитами и наркоторговцами, следил, чтобы дорожки конкурентов не пересекались. Конверты поступали непрерывно — мир между группировками гарантировал беспрепятственный их поток. Того, кто этот мир обеспечивал, очень ценили.

— Я не из-за вашей доли, — пояснил Карни. — Просто у меня есть сведения, которые могут вам пригодиться.

— У вас. Для меня.

— Вы же всегда говорите: «Если что-то узнаете…»

— А вы всегда отвечаете, что вы скромный торговец мебелью, который пытается заработать себе на жизнь.

— Это правда. Но у меня появилось кое-что по вашей части. И, быть может, вы тоже мне поможете.

— Да говорите уже, боже мой.

— Биз Диксон, — сказал Карни. — Я могу предоставить план, как его арестовать. Мне же не надо вам объяснять, что, если вы его поймаете, дело получится громкое? У губернатора Рокфеллера в Олбани над этим бьется группа по борьбе с наркотиками, собрание штата выделяет миллионы долларов на лечение наркоманов, и все без толку. Становится только хуже. Каждый день в газетах только и разговоров о подростках, которых подсадили на наркоту, о том, что опасно ходить по улицам…

— Я в курсе эпидемии наркомании, Карни.

— Разумеется. Она подтачивает Гарлем. Вот хотя бы на прошлой неделе на Ленокс была перестрелка. Среди бела дня. Говорят, что ребята Биза Диксона подстрелили девочку, которая проходила мимо. — Карни активно жестикулировал, как продавец, который пытается продать кухонный гарнитур. — Я это все к тому, что я знаю, где он работает — и где он хранит дурь. — Прежде слово «дурь» не входило в его словарь, теперь вот появилось. — Думаю, вы захотите, чтобы ваше имя появилось в отчете о такой облаве. Обыске. Аресте.

— Вам-то откуда знать, чего я хочу и не хочу? — Мансон выпрямился. — Кто вам этот Диксон?

— Мы вместе росли. Я и тогда его знал, и сейчас знаю, что из него получилось.

— Откуда информация?

Карни назвал имя: Дешевка Брюси.

Мансон наклонил голову.

— Сутенер? А вам-то всё это зачем?

Хороший вопрос. Карни тоже им задавался. Месяц назад он даже не слышал об этом типе.

— Он нечестно живет, — ответил Карни.

— Если бы это было преступлением, мы все сидели бы в тюрьме, — отрезал Мансон. — У него есть друзья.

— Раз у него есть друзья, вам можно не делать свое дело?

— Не мое дело хватать человека потому лишь, что некий штатский, который, насколько я знаю, тоже не без греха, просит меня об этом. Ваш конверт не настолько пухлый.

— Его нужно посадить.

— Это меня нужно посадить, причем в сумасшедший дом, чтобы не слушать этакий бред.

Заметив выражение лица Карни, детектив снял шляпу. Покрутил в руках.

— Дело вот в чем, — пояснил он. — Конверты циркулируют, перемещаются, и жизнь в городе идет. У мистера Джонса свое дело, и ему приходится всех любить. Конверт тому, конверт этому, занести в участок, еще куда-то, в общем, дать всем. Ты либо даешь на лапу, либо жди неприятностей. Если, конечно, ты не большая шишка. Но нам, людям маленьким, это не угрожает. Есть еще мистер Смит, у него тоже свой бизнес, и он поступает так же, если, конечно, он человек неглупый, опытный и боится остаться ни с чем. Ему тоже приходится всех любить. Перемещение конвертов. И кто знает, какой из двух важнее, мистер Джонс или мистер Смит? Кому мы должны присягнуть на верность? Судим ли мы о человеке по весу его конверта и по тому, кому он его передает?

Видимо, Мансон имел в виду, что Диксон платит за покровительство и что есть и другой торговец наркотиками, он тоже дает на лапу, и придется решать, как быть. Так что в итоге?

Мансон сунул руки в рукава своего пиджака и отправился за следующим конвертом. В этом клетчатом пиджаке он смахивал на Виктора Мэтьюра, второй фильм на дневном сеансе. Интересно, доводилось ли Виктору Мэтьюру играть горластого помощника шерифа? Наверняка. И не раз.

— Я этим займусь — и тем и другим, — сказал детектив. — Поспрашивайте, где сейчас Диксон, в Гарлеме или в центре. Может, кто и заинтересуется вашими сведениями.

Уходя, Мансон спросил у Мэри, когда она вновь испечет те пироженки с этой штукою сверху.

Циркуляция конвертов. Это напомнило Карни собственные соображения о том, что товары — телевизоры, кресла, драгоценные камни, меха, наручные часы, — находясь в обороте, приходят и уходят в руки и жизни людей, меняют покупателей, перекупщиков и следующих перекупщиков. Как иллюстрация к статье «Нэшнл джиогрэфик» о мировой погоде: на этой картинке были невидимые полярные вихри и глубоководные течения, определяющие лицо планеты. И если на миг остановиться, если знать, что к чему, можно увидеть эти тайные силы в действии, понять, как что устроено. Если знать.

Может, глупо было уговаривать копа? Прошлой ночью он все время между первым и вторым сном размышлял над своим положением, будто изучал что-то из сейфа Московица, самый драгоценный из камней. То так наклонял, то этак, ловил игру света на его гранях и плоскостях. Оценивал цвет, высматривал недочеты. И одобрил. А после этого его полуночные планы пробились в иную, дневную жизнь.

Остаток дня Карни занимался магазином. Спросил Рыжего, не считает ли он, что пора выставить в зал остатки осенней коллекции.

— Мне бы хотелось ее здесь видеть, — ответил Рыжий. — Думаю, будет нарасхват.

Он говорил уверенно. И это радовало. Карни поблагодарил Рыжего за то, что он в последнее время его подменял.

— Спасибо, что позволили мне делать больше, Рэй, — сказал Рыжий. — Если вы захотите больше времени проводить с семьей, я всегда здесь.

— Было приятно видеть их каждый вечер. — Карни вкратце обрисовал, как провел последние недели. Общался с домашними, рано ложился спать, снова вставал. О мести умолчал.

— То есть вы ложитесь в восемь? Долго же вы спите.

— Нет, я потом встаю и работаю с документами. Читаю. А после снова ложусь.

— Почему бы не лечь попозже? А дела завершить перед сном.

— Дело не в этом. Тело подсказывает тебе, чего хочет, и ты выполняешь. Так поступали в старину.

— Как это?

Появление потенциального покупателя, пришедшего за пуфиком, избавило их от необходимости продолжать разговор. К концу дня набежали клиенты, и не успел Карни опомниться, как настала пора закрываться.

Дома его приветствовал рев Джона. По словам Мэй, Джон сунул в рот руку ее тряпичной куклы Энни, Мэй отняла, и Джон оплакивает потерю. Элизабет укачивала мальчика, Карни забрал его у нее, точно желал показать, что справится лучше. После чего Джон разрыдался пуще. После чего Карни отдал его Элизабет. И ушел в коридор повесить пиджак.

На ужин были остатки вчерашнего ростбифа и картошка. Поскольку Карни в последнее время ложился рано, то и в магазине не задерживался допоздна, а это значило, что едва ли не все лето они с Элизабет и детьми ужинали вместе. Приятная перемена, наверное, поэтому жена и не донимала Карни расспросами из-за необычных часов сна. В конце июля он осознал, что их семья впервые так регулярно собиралась за ужином. Пока была жива мать, отец в час ужина редко оказывался дома, а когда матери не стало, и того реже. Дорвей был целиком отдан гневу, пора ужина, в противовес, удовольствию от общения с женой и детьми.

Карни нравилось при случае рассматривать лица жены и детей, и он неизменно дивился: как те, кого любишь, могут казаться настолько чужими? Когда Джон родился, у него были глаза и нос Карни — говорят, так задумала природа. Чтобы отец знал, что ребенок его, свидетельство подлинности. Сейчас, почти два года спустя, Карни уже сомневался, похож ли сын на него. Вот Мэй сохранила изящные черты Элизабет и ее острый взгляд. А Джон уже отличается, и ведь он еще даже толком не говорит. Что из него получится через двадцать лет, насколько близок или далек он будет от исходного плана? Останется ли в нем хоть что-то от Карни? А тот, в свою очередь, с годами все больше и больше походил на Большого Майка. Нет, он никому не разбивал коленные чашечки монтировкой, но изначальный фундамент, незаметный в грязи, очень его поддерживал.

Укладывая Джона и Мэй спать, Элизабет выбивалась из сил, и ужин давал возможность пообщаться с ней, пока она не выдохлась окончательно. Дела на работе налаживались — на радость Элизабет. Она терпеть не могла бездельничать, сидеть в конторе, когда нечем заняться, кроме как подставлять лицо вентилятору. Период летних путешествий постепенно заканчивался, «Черная звезда» вовсю готовилась к путешествиям осенним и зимним, обрабатывала массу заказов по организации съездов. Американская ассоциация сотрудников негритянских похоронных бюро, Национальная ассоциация чернокожих дантистов. В этом году благодаря рекламе в моду вошел Пуэрто-Рико, а за ним Майами. Некоторые прошлогодние клиенты — юристы-негры, бухгалтеры-негры — рассказали своим друзьям о «Черной звезде». Турбюро было на слуху.

— Надо бы съездить в этом году, — сказала Элизабет, имея в виду Майами, о котором заводила речь не в первый раз. — Там открылись новые отели, и они охотно приглашают к себе негров.

— Посмотрим. Я с удовольствием, — ответил Карни. — На Рождество обычно дел невпроворот, люди тратят годовую премию на хозяйственные покупки, которые прежде откладывали.

«Я с удовольствием» Карни ответил, чтобы Элизабет от него отстала, — прежде-то он отвечал «и рад бы, да не получится».

Элизабет приняла его ответ за согласие и сообщила, что подыскала идеальное местечко.

— А еще я сегодня устроила папе выволочку, — добавила она.

Лиланд был у клиента неподалеку от офиса «Черной звезды» на Бродвее и зашел поздороваться с дочерью. Помимо прочего, упомянул, что вкладывает деньги в «Либерти нэшнл», и добавил: это-де все равно что узнать, какая лошадь придет первой. Можно подумать, он унизился бы до такой вульгарщины, как ставки на скачках. О клубе «Дюма» Элизабет не обмолвилась ни словом, но отец ее спровоцировал.

— И тогда я спросила, почему он дает деньги человеку, который унизил его зятя…

— Я бы не стал…

— С таким пренебрежением относится к его семье. И знаешь, что он сказал? «У клуба „Дюма“ есть репутация». Вот тут я ему и устроила.

— Окей.

— Я выгнала его из конторы, вот до чего разозлилась. Мама звонила, пыталась все уладить, но я весь день не могла успокоиться.

— Спасибо, конечно, но не стоило за меня вступаться, — сказал Карни жене, — я как-нибудь обойдусь. — И переменил тему: — На следующий день еще вкуснее.

Наверняка Лиланд даже обрадовался, узнав, что его зятя, торговца коврами, не приняли в клуб, но Карни отказывался признавать очевидное — что отец его жены приложил к этому руку. Допустить подобную мысль — значит смириться с тем, что Лиланд никогда не станет ему тестем в каком-либо смысле, кроме юридического.

Элизабет убрала со стола — знак, что пора укладывать детей. Карни попросил подождать минутку: пришла пора опробовать поляроид.

Карни уже несколько раз заглядывал в коробку, но никак не решался: инструкции ставили его в тупик. Но ведь и беседу с Мансоном он откладывал, а та прошла как нельзя лучше, так почему бы и дальше не попытать счастья? Карни поставил поляроид на журнальный столик, Джон потянулся было к нему, но Карни сказал: «Прекрати!» — да так резко, что оба вздрогнули. Камера не из дешевых.

Карни открыл заднюю крышку «поляроида», вставил пленку, Элизабет с детьми устроилась на диване «Арджент». Светло-мятная обивка удачно подчеркивала их шоколадную кожу, но фотоаппарат делал только черно-белые снимки. Джон у Элизабет на коленях, Мэй рядом. Улыбаться она еще не умела, и когда ее об этом просили, пугающе скалилась, обнажая десны: такая улыбка пристала пьянчужке из Бауэри, который дрыхнет в подъезде.

— Сидите смирно, — велела Элизабет.

— Я могу попросить Рыжего снять нас всех вместе, — сказал Карни.

На Сто двадцать пятой, перед его магазином, класс. Еще Карни хотел сфотографировать сам магазин. Купить красивую рамку и повесить снимок на стене в своем кабинете. Они так мило сидят втроем на диване. Карни вдруг охватило отчаяние от ощущения того, что он их не стоит. И хорошо, что его не будет на снимке: он этого не заслуживает. Карни вспомнил, что у тети Милли есть несколько фотографий его матери. У него самого ни одной — отец забрал, и поди знай, куда они подевались после его смерти, — и в последнее время лицо матери растворилось в сумраке его памяти. В следующий раз, как заглянет к тетке, надо будет попросить у нее фотокарточку.

Что он за человек, если у него даже нет фотографий родных?

Затвор и объектив плавно двигались туда-сюда. Камера вовсе не такая хрупкая, как ему показалось.

— Готовы?

— Пока они не начали ерзать, — сказала Элизабет.

Карни все испортил. Сзади на корпусе была красная кнопка для начала процесса проявки, но по инструкции следовало выждать шестьдесят секунд. А он не выждал. В следующий раз сделает как положено, но на сегодня всё, Джон опять разревелся. Господи, если бы Карни так голосил, отец отвесил бы ему оплеуху — при мысли об этом он ощутил удар, эхо его прокатилось сквозь годы. Зазвенело в ушах, защипало горячие щеки. Усилием воли он отогнал это чувство.

Карни оторвал снимок от задника-негатива, и они вчетвером обступили кожицу мокрой пленки. Ждали, но ничего не происходило. Фотография оставалась светло-бурым квадратом с тремя тонкими силуэтами там, где должна быть семья. Они походили на призраков.

5

Женщина, обитавшая в квартире на третьем этаже в доме № 288 по Конвент, в договоре аренды не значилась. Съемщиком был некий Томас Эндрю Брюс, известный в грязных закоулках и скверно освещенных переулках города как Дешевка Брюси. Когда хозяин квартиры пронюхал, чем он занимается, и устроил скандал, Дешевка Брюси накинул ему пятьдесят баксов в месяц. Хозяин заткнулся.

Мисс Лора жила здесь вот уже три года и треть квартиры считала своей по праву. Гостиная и кухня предназначались для работы. В гудящем холодильнике пустота, но имелся маленький бар для тех, кто желал промочить горло, прежде чем браться за дело. Задняя комнатушка окнами в сад была территорией Лоры. Сюда никого не пускали. Здесь она спала, всегда беспокойно, здесь мечтала, здесь под кроватью лежал белый кожаный чемоданчик с приметами ее прежней жизни. С годами та часть квартиры, которая смотрела на улицу, обрела обманчивый облик, но в комнате Лоры всё было по-честному.

Наведываясь сюда, Карни всякий раз медлил на пороге, не решаясь войти в гостиную, точно за дверью таится кто-то, чтобы его напугать, — то ли полиция нравов, то ли жена. Он нервничал, но мисс Лора уже к этому привыкла. В намерениях он был не то чтобы

прям, но душой не кривил, в этом она не сомневалась. Занимался торговлей: так он ей сказал. Мисс Лора тоже занималась торговлей и своих узнавала с первого взгляда. Пусть прикидывается кем хочет, несет что угодно, она понимала, кто он, чего он стоит и как к нему подступиться.

Она была крепкий орешек. В тот первый день он не сумел ее расколоть, не удалось ему это и после.

В день, когда он пришел к ней, обеденная суета уже завершилась, но до закрытия было далеко: междувременье. Кроме Карни в «Большом яблоке» был только белый старик в желтой ветровке — он дремал, опустив голову на стойку из формайки. Карни снова сидел у окна и глядел на дом № 288 по Конвент. Она жила на третьем этаже. Розовые шторы в гостиной пропускали июльское солнце.

В тот день работала уменьшенная версия обычной угрюмой официантки, похожая на нее до жути, будто Карни обслуживали матрешки — снимешь верхнюю половину, а внутри еще одна. Карни знавал одного воришку, тот таскал ему всякое барахло вроде этих матрешек, облепленных стразами безделушек и прочее в таком роде. В конце концов Карни послал этого олуха к черту и велел больше не приходить. Одно дело — когда тесть презирает его за то, что он торгует коврами, но когда заурядный жулик считает, что он якобы торгует таким дерьмом, это уже настоящее оскорбление. Официантка скривилась, когда Карни попросил молока к кофе. На какой фабрике мастерят таких вот ходячих страшилищ, как она и ее двойники? Не иначе где-нибудь в Джерси.

Потом официантка затеяла свару с поваром, и эпитеты, которыми они награждали друг друга, были так омерзительны и точны, что Карни волей-неволей пришлось наконец пересечь улицу.

Лора ответила на сигнал домофона и не удивилась, увидев на площадке Карни. Распахнула дверь настежь, не испугалась, увидев на лестнице незнакомца. Карни представился другом Уилфреда Дьюка. Она впустила его в квартиру.

Мисс Лора в тот день принарядилась, на ней было красно-белое коктейльное платье, в ушах под кудрявыми, коротко стриженными волосами болтались серьги-колечки. В униформе и на посту. «Привет», — сказала она. С первого взгляда он принял ее за подростка — худенькая, невысокая, — но в каждом слоге ее сквозило нетерпение такое древнее, что явно предшествовало цивилизации.

Центральное место в гостиной занимала кровать «Берлингтон Холл» с кисточками на розовато-лиловом пологе, а под нею сочно-малиновый иранский ковер. Кто бы ни обставлял это логово, он явно ограбил белый мебельный где-то в Нижнем Манхэттене — к северу от Семьдесят второй «Берлингтон Холл» не продавали. Лакированный гардероб, кресла без подлокотников, двухместный диванчик, обитый сенилью, — всё из их каталога 1958 года, 1958-го или 1959-го. На трех картинах на стенах пухлые обнаженные белые женщины раскинулись на оттоманках, а чернокожие служанки их купают, прихорашивают или еще как-то ухаживают за ними. «Атмосфера».

Мисс Лора предложила выпить, Карни согласился на банку «Рейнголда». Мисс Лора открыла свою, села на диванчик.

— Желаете музыку? — спросила она.

Близ гардероба стоял проигрыватель с приемником «Зенит рекорд мастер» 1958 года выпуска, в цельном корпусе, с отделением для хранения, с металлическими отсеками для пластинок внизу.

Он покачал головой. Пора поговорить о деле.

В пору полуночных трудов, между снами, в то новое время, которое Карни открыл для себя заново, он обдумывал, как подступиться к этой задаче. Например, завести речь о деньгах: «Сколько вы возьмете за то, чтобы…» Для клиентов у нее есть цена; может, у нее целый диапазон цен. Или воззвать к ее ощущению справедливости: «Может, вы и не знаете, но Дьюк плохой человек». По его приказу банк вышвыривает на улицу и вдов, и целые семьи. Тому жить, этому умереть, как Бог. У Карни в загашнике была история о парнишке с церебральным параличом, бедняга ждал операцию, но в самый разгар лечения его выселили. История нашумевшая. Достоверная. В «Гарлемской газете» ей посвятили две статьи. Разумеется, оскорбление, нанесенное Карни, не идет ни в какое сравнение, но о своих претензиях к Дьюку распространяться ни к чему.

И если она откажет, то просто не знает Карни. Узнает, конечно, но это займет время, и есть другие способы подобраться к банкиру. Блокнот Карни весь исписан стратагемами. Первые две не сработали. Эта следующая.

Карни сидел в квартире мисс Лоры, ловил ее взгляд — глаза у нее были узкие, карие — и не мог ее разгадать.

В конце концов, не нужно перед ней рассыпаться бисером. В его деле лучшая штука — товар, который продает сам себя, вещь такого мастерства и новизны, что продавец тут лишний. Не успел Карни начать рассказ, как стало ясно, что Выжига Дьюк, в общем, сам себя и продаст.

— Вы так спокойно все это рассказываете, — сказала мисс Лора. — Как диван продаете.

— Вы хотите купить диван?

— Сколько я получу?

— Пятьсот долларов.

Цифра ее впечатлила.

— Кто вы? — спросила мисс Лора.

Он не ответил.

— Ладно. Мужчины приходят сюда, — сказала мисс Лора. — Я принимаю любое имя, какое они назовут. Как и их деньги. — Она отпила пива. — Но это настоящий бизнес, и я хочу знать имя своего компаньона. Как это нужно знать банку.

Как тогда с Фредди и ограблением «Терезы»: одно дело — сидеть в машине на улице и совсем другое — очутиться в самой гуще событий.

— Рэймонд Карни. Я держу тот мебельный магазин на Сто двадцать пятой — «Мебель Карни», знаете?

— Никогда о нем не слышала.

Во многих переговорах наступает пауза, немой интервал, в который обе стороны обдумывают следующий шаг и его последствия. Как заминка перед поцелуем или перед тем, как сунуть руку в бумажник.

— Я сразу догадалась, что вы не друг Уилли. Знаете почему?

— Почему?

— Уилли не любит делиться.

Мисс Лора улыбнулась Карни в первый и последний раз — чтобы показать, что видит его насквозь и польщена своим превосходством. Губы ее кривились, в глазах читалось злорадное удовольствие: они заключили договор о Дьюке.

Первый сон был как поезд подземки, уносящий его в другие районы мошеннических проделок, второй с грохотом возвращал к нормальной жизни. Дорвейский экспресс? Слишком уж фешенебельный, несется, блестя в лунном свете. Скорее пригородный: закопченный, дребезжит и не привезет тебя никуда, где ты еще не бывал.

Карни проснулся первой летней ночью, напоминавшей скорее осень, чем лето, с прохладным ветром, от которого хочется закрыть окна и, встряхнув, развернуть отдающее плесенью одеяло. Он оделся; Элизабет не шелохнулась. Дети спали, раскинув руки и ноги, спрятав личики в сгибе локтя. Так спят все Карни, точно до сих пор боятся увидеть какое-то первобытное уродство.

Он не знал, каково ночью на Конвент, и направился по Амстердам, оживленные ее отрезки перемежались пустынными, мужчины пили пиво, сидя на складных алюминиевых стульях, стучали костяшками домино, потом кварталы воронкообразной пустоты, сомнительные ночные заведения возле жилых домов, подожженных ради страховки, — и так до самой Сто сорок первой.

Первая встреча с мисс Лорой состоялась в июле, с тех пор они виделись несколько раз. Теперь, почти месяц спустя, она сама позвала его. Он догадывался почему: причина не из приятных. На звонок в домофон мисс Лора открыла сразу же. Карни не раз предлагал ей встретиться в закусочной напротив, но днем она с ним не встречалась. Близилась полночь.

Она раздраженно кивнула вместо приветствия. Мисс Лора была в тонком синем халате, волосы сколоты невидимками. И без того худая, в халате она казалась еще тоньше; в вырезе горловины виднелись ключицы и россыпь веснушек у основания шеи.

В проигрывателе надрывался чокнутый саксофон из Виллидж. Фредди определил бы, кто играет и в каком подвале на каком вечере бибопа он видел этих музыкантов, но, когда Карни слышал эти звуки, ему всякий раз казалось, будто он заперт в комнате с полоумными. В конце коридора, в ванной, журчала вода, хозяйка велела ему подождать. И вышла из комнаты.

Карни поморщился от маслянистого аромата, пробивавшегося сквозь сигаретный дым. И определил, что запах источают фиолетовые цветы в вазе на каминной полке. Вернулась мисс Лора и, заметив, что он принюхивается, пояснила:

— Такие росли в саду у моей матери в Уилмингтоне. В это время года они есть в цветочной лавке на Амстердам.

— Вы из Уилмингтона?

Она потерла палец о палец.

После той первой встречи она брала с него плату за разговоры, при том что они только беседовали. Бизнес. То десять баксов, то тридцать, Карни никогда не знал заранее. Спросил, почему такая разница, и она ответила: не все стоит одинаково. Сегодня он наугад протянул ей двадцатку.

Сумма ее удовлетворила.

— Да, из Уилмингтона, — ответила она.

Карни сел к ней на диванчик и сразу же пожалел. Обычно он устраивался на кресле в другом конце комнаты. Диванчик был на два места, чтобы сидящая на нем парочка прижималась друг к другу, а он женатый мужчина в комнате «работающей леди», как говаривал его отец.

— Но я оттуда уехала, — продолжала мисс Лора. — Решила, что Нью-Йорк мне впору. Моя тетя Хейзел собрала чемоданы и свалила сюда, когда я была еще маленькой, и когда она приезжала к нам в гости, у нее были самые красивые платья, шляпки и все эти истории о большом городе. Нью-Йорк — первое, что пришло мне в голову.

Заметив его неловкость, она выпрямилась и положила ногу на ногу, так что обтрепанный край ее халата обнажил дюйм ляжки.

— Хорошо, когда приезжаешь в новое место и там есть родня, — сказал Карни.

— Вот именно, хорошо. Когда я постучала к ней в дверь, тетка меня не узнала. Было утро, но, судя по виду, она еще не ложилась. Однако разрешила ночевать у нее на диване, пока не подыщу себе квартиру. Я прожила там полгода. Какой бы растрепанной тетя Хейзел ни бывала по утрам, — добавила Лора, — в люди она всегда выходила красивая как картинка. Должна быть ты внутренняя и ты внешняя, говаривала она. Никого не колышет, какая ты на самом деле, показывай людям что хочешь.

— Она здесь живет до сих пор? — спросил Карни.

Мисс Лора сама его позвала, и он гадал, когда же она перейдет к цели их встречи. Он вдруг подумал, что на самом деле ее зовут не Лорой.

— Жила, — отвечала мисс Лора. — Но уже не живет. Это из-за нее я пошла работать к мэм Лэйси, знаете?

— Конечно, — сказал Карни.

Он прищурился, и она добавила:

— Внизу я не работала. То есть в баре.

— Ясно.

Они с Фредди часто в шутку предлагали друг другу подняться наверх, но ни тот ни другой не путались с проститутками. Ну то есть Фредди что только не вытворял. Оба знали массу парней, которые хаживали наверх или наведывались в другие известные всем бордели. На четырнадцатый день рождения Карни отец предложил отвести его «в одно знакомое мне местечко», Карни отказался и только много лет спустя понял, что имел в виду Большой Майк. Шутил ли Фредди, когда говорил о той или иной женщине, которая вылезла из автобуса или вошла в аптеку, что она «работает у мэм Лэйси»? Большая задница, избыточный макияж, какой-то особенный взгляд. Конечно. Такие шутки вполне в духе Фредди, и Карни, бесспорно, смеялся. Но когда становишься старше, старые шутки уже не смешат.

— Я лежала там и слушала музыку, — продолжала мисс Лора. — Внизу народ веселился по полной. Та музыка… Если мне надоедало или день выдался тяжелый, я представляла, будто пою в девичьем ансамбле. Длинное платье. Перчатки посюда. — Она сунула в рот сигарету. — Внизу народ весело проводил время, наверху проводили время совсем по-другому.

— Его давно закрыли, — сообщил Карни.

— Ну и слава богу. Меня раздражало, что все так хорошо о ней отзываются.

Когда Карни в последний раз был у мэм Лэйси, бордель стоял закрытый, разрушался. Карни и Перчик искали, куда подевался улов из отеля «Тереза», и в конце концов добрались до борделя. Мэм Лэйси уже умерла, а Джулиус, ее сын-наркоман, превратил заведение в наркопритон. В саду за домом валялась разбитая белокаменная статуя ангела, Джулиус лежал на скамье в наркотическом оцепенении, ноги статуи стояли, а тулово с крылышками выглядывало из крепкого гарлемского бурьяна. Был ли тот ангел целым, когда мисс Лора смотрела в окно своей комнаты? И как разбилась статуя? Карни не знал, почему подумал об этом — он, Джулиус и мисс Лора в треугольнике у мэм Лэйси, и каждый глядел на статую со своего ракурса. С одной стороны, ангелу там не место, с другой — может, именно там-то и нужен ангел. Еще одна точка зрения — если ангел был красив, долго он там не продержался бы.

Карни хотел было упомянуть об этом парне, Джулиусе, но отказался от этой мысли.

— Вы пришли сказать мне то, что я хочу услышать? — спросила мисс Лора.

— Еще нет, — ответил Карни. — Возникла задержка.

В прошлый четверг детектив Мансон забрал свой конверт. Карни напомнил ему о своем предложении касательно Биза Диксона. «Я же сказал, что займусь этим, — ответил ему детектив. — Как я и говорил, у этих людей есть друзья. Само по себе это преодолимо, но усложняет дело. Время от времени попадается каждый, независимо от того, сколько он выложил: это нужно для демократии. Это Америка».

Карни подумывал было сообщить Мансону что-то еще, чтобы его задобрить, но кого он знал? Форточников. Мелких жуликов. Что сказал бы его отец: ты стучишь копам? Чтобы стать их постоянным осведомителем?

Даже если бы он и сумел объяснить мисс Лоре причину проволочки, сочувствия не дождался бы.

— Задержка? — переспросила мисс Лора и потушила, сминая, сигарету в пепельнице. Закурила следующую. — Тогда зачем вы мне?

В общем, они заключили договоренность и Карни ее не исполнил. Если бы окна были открыты, запах цветов и ее сигарет не был бы таким удушающим. Телеграмма, сказал себе Карни. Так говорила мать — про такие вечера, как этот. Телеграммы она получала только с дурными вестями, и прохладный вечер в конце августа она звала телеграммой: он предупреждает, что лето кончилось. Хочешь, порви и выбрось в мусорное ведро, ты все равно получил сообщение.

Мисс Лора запахнула халат на горле.

— Вы спрашивали, здесь ли еще моя тетка? — сказала она. — Однажды она исчезла из нашей квартиры, не заплатив за два месяца за аренду. Не сказала ни слова. У меня не было и двух пятаков. Нет, не она привела меня к мэм Лэйси, но она не оставила мне выбора, кроме как пойти к мэм Лэйси. Так все и началось. И вот мы здесь.

Она подводила к ультиматуму. Предпринимала действия в эту полуночную пору стражи, как Карни. Наверное, она, как и он, поднялась после первого сна и перед вторым приводила в порядок счета. В городе таких, как они, было полным-полно, целая армия ловкачей, аферистов, преступных гениев, по ночам плетущих интриги. Тысячи тысяч неустанно что-нибудь замышляли — в своих квартирах, комнатах, круглосуточных забегаловках, — в ожидании того дня, когда можно будет раскрыть свои планы.

Мисс Лора поднялась его проводить.

— Время идет, — сказала она, — и девушке впору задуматься, не захочет ли такой мужчина, как Уилли, узнать, что за ним следят. Он тот еще жмот, но такая информация наверняка чего-нибудь стоит. Правильно? Узнать, что к тебе подбираются.

Карни хотел было открыть дверь подъезда, но мисс Лора его окликнула:

— Сделайте это уже. Сделайте это, Карни.

6

Мэри передала Карни сообщение, что тетя ждет его в четыре часа. И добавила, что они с тетей Милли разговорились и теперь его тетя на следующей неделе придет в магазин на ланч.

— Она сказала, что еще не видела магазин с тех пор, как вы проделали всю эту работу, и я взяла с нее слово.

Карни, в свою очередь, тоже давно не бывал у тетки. В последнее время их общение ограничивалось ее паническими звонками из-за Фредди. «Где он? Ты его не видел?» И вот теперь она хочет, чтобы Карни ушел с работы пораньше в разгар подготовки к выходным перед Днем труда, когда все транжирят накопленное. Во что его братец вляпался на этот раз? В последний раз они с Фредди виделись в июне, в закусочной «Большое яблоко».

Тетя Милли поселилась на Сто двадцать девятой, когда Карни еще на свете не было. Ее дом стоял в двух кварталах от того места, где он вырос. В ту пору сестры Ирвинг по воскресеньям обедали с сыновьями — мужья бог знает где шлялись, — и обычно у Милли. Большой Майк был непредсказуем и, как правило, раздражался, если, вернувшись домой, заставал кого-то на своей кухне, пусть даже родню.

В квартал своего детства Карни старался не возвращаться. И заходил туда, только если случалось так задуматься о магазине или о деньгах, что внутренний компас сбоил. Безопаснее направлять ностальгию по тем дням к квартире Фредди на Сто двадцать девятой. Карни знал Сто двадцать девятую между их домом и Ленокс-авеню наизусть и до сих пор считал своим королевством, пусть дань ему здесь не платили. Он замечал новых соседей: сквозь окна видно, что шторы не те, и лампы, и картины с Иисусом на стенке, на подоконнике отважный цветок, на пожарной лестнице поникший пуэрто-риканский флаг. Владелец дома № 134 наконец раскошелился на новые мусорные баки. Старые баки Карни и Фредди испортили фейерверками 4 июля 1941 года. Никогда еще братья не бегали так быстро — и уже не будут.

— Посмотрите на него, — сказала тетя Милли, оглядев в прихожей племянника. — Детки явно тебя бодрят, выглядишь замечательно.

Ей ли не знать. Карни мысленно подсчитал: если его мать, Нэнси, родилась в 1907-м, а сестра на два года старше, значит, тете Милли пятьдесят шесть. Он обо всем догадался, почуяв запах пирога. Его позвали не из-за Фредди. Сегодня день рождения его матери.

— Дорогу ты знаешь.

Тетя Милли имела в виду, на кухню. Разумеется, он знал. Два года это был его дом. Когда матери не стало, отец, как всегда, куда-то исчез, но на этот раз не вернулся ни через день, ни через неделю. Завез Карни к тетке и пропал на два месяца. Теперь-то Карни понимал, что отец, скорее всего, отбывал срок. А когда он вернулся, тетя Милли предложила, чтобы Карни остался у них. Отец не стал возражать.

Это было здорово. Дядя Педро смастерил им с Фредди двухъярусную кровать. Он тогда чаще бывал дома и занимался детьми как отец, например, водил их в парк и в кино. Тетя Милли отлично готовила, и в следующий раз Карни так повезло, лишь когда он женился на Элизабет. Но лучше всего было, что они с Фредди жили как братья. Фредди пинал верхнюю койку, будил его: «Эй, ты не спишь? Ты не представляешь, какое у него было лицо. Я вот еще что придумал…» Они изобрели свой особый язык и мировоззрение. Они жили в одной комнате, и казалось, будто их личную мифологию высекло на каменных скрижалях пляшущее пламя, как в Десяти заповедях.

Когда явился отец и забрал его домой, Карни плакал. В двух кварталах от тети Милли, дом такой же, и такая же планировка квартиры, но двумя этажами ниже. Все такое же убогое.

Карни и тетя Милли заняли свои старые места за кухонным столом. На стуле Фредди громоздились журналы, сверху лежала газета «Амстердам ньюз», вышедшая на прошлой неделе. Тетя Милли была в простом голубом платье, волосы собраны в узел, а значит, Педро уехал. Она наряжалась, только когда приезжал муж, для кого еще прихорашиваться? Но последнее время он почти весь год жил во Флориде, у него там была другая женщина и маленькая дочь.

Тетя Милли сделала масляный бисквит с вишневой глазурью. Карни оживленно нахваливал.

Как дети, спросила она, и он рассказал ей о Мэй и Джоне. На свадьбе Карни и Элизабет ее отец позволил себе унизительное замечание, и теперь тетка старалась не встречаться с его женой. Они вчетвером — Карни, Элизабет, дети — наткнулись на тетю Милли на улице 4 июля и мило пообщались.

— Ты сегодня в больнице? — спросил Карни.

— С шести.

Она брала несколько дневных дежурств кряду, потом выходила в ночную смену. Несколько лет назад ее повысили до какого-то начальника, но чаще ей все равно приходилось, как прежде, исполнять обязанности медсестры.

— Мне понравилось общаться с этой Мэри. И она к тебе ездит из самого Бруклина?

— Каждый день.

— Рэймонд! У него сотрудники, которые добираются на метро из Бруклина!

Твоя мама гордилась бы, добавила тетя Милли — твоим образованием, твоим магазином, тем, как ты заботишься о семье. Подразумевалось: не то что твой отец.

Мать Карни умерла в 1942-м от воспаления легких, и со следующего года они начали отмечать дни ее рождения, за этим кухонным столом, Милли и мальчики. Не пышно, не долго, порой вообще не упоминали о матери Карни. Болтали о фильмах. Фредди первым пропустил день рождения, четыре года назад. В прошлом году пропустил уже Карни, из-за бронхита. А в этом и вовсе забыл.

— Фредди? — пристыженно спросил Карни, переключая внимание на того, кто вообще не явился.

— Он мне не перезванивает, — ответила тетя Милли. — На кого ни наткнусь — видели его там-то и там-то. Но он мне не перезванивает.

— В нашу встречу выглядел он хорошо.

Тетя Милли выдохнула.

Обсудив Фредди, Карни с тетей поступили как водится у родственников и друзей — притворились, будто их дороги не разошлись из-за времени и обстоятельств, будто они так же близки, как раньше. Карни эта игра давалась легко — последнее время он только и делал, что плел интриги. Для тетушки она, скорее всего, служила долгожданным убежищем. Она рассказала ему, что бакалейную лавку Микки купил какой-то пуэрториканец и теперь она ломится от испанской еды и напитков; мисс Изабелла с верхнего этажа переехала в новый муниципальный жилой комплекс на Сто тридцать первой, где раньше был салон красоты Мэйбелл, и не ешь в этом новом заведении напротив «Аполло», Джимми Эллису там подсунули испорченный мясной рулет, пришлось промывать желудок.

Все, что она рассказала бы мужу, сыну, любимой младшей сестре, будь они здесь. Но был только Карни.

Изображая радость от их ежегодной встречи, Карни попросил тетку показать фотоальбом. Та поискала, но не нашла. И когда вечером тетя Милли позвонила ему, он думал, она скажет, что нашла фотоальбом. Но она сообщила, что Фредди задержали. Копы явились за Бисмарком Диксоном, а Фредди случился рядом и нахамил полицейским, ты же знаешь, какой он. Ну и Фредди тоже взяли.

Первым к делу Дьюка Карни привлек Перчика. В начале июня, через три дня после неудачной попытки вернуть свои пятьсот долларов. Перчик время от времени пользовался мебельным магазином как автоответчиком. И в этот раз таким образом получил задание.

А случилось вот что: Перчик позвонил в мебельный магазин Карни за инструкциями по поводу своего недавнего дела, ограбления склада. Все прошло гладко. «Ройал Ориентал» с Атлантик-авеню в Бруклине, оптовая компания, торгующая коврами, дважды в год получала товары от одного заграничного поставщика. Корабль приходит в порт, стоит на таможне, ковры, паласы и прочее разгружают, «Ройал Ориентал» отдает бабки. Ночью накануне того дня, когда они оплачивают товар, складской сейф забит банкнотами: иностранные ковры — известный способ отмывания денег.

Некоторые дела были как тогда в Бирме. Люди, чьи лица ты никогда не видел, с кем никогда не говорил, составляют план, а тебе остается лишь надеяться, что они в этом шарят. Хотя ты знаешь, что нет. Перчик ни разу не встречался ни с тем, кто башлял на бруклинское ограбление, ни с наводчиком, ни с тем работником компании, который сообщил, когда в сейфе появятся бабки. Перчик общался с Роупером, медвежатником, они вместе уже работали пару раз. Соображалка у Роупера работала замечательно, а если в тот единственный раз дала сбой, так в том нет его вины. Тот, кто спланировал ограбление, позвал Роупера, Роупер Перчика; кто еще в этом деле, Перчик не знал и даже не интересовался: главное — чтобы ему выплатили его долю.

Было полнолуние. Легкий ветерок уносил влажный воздух в сторону Джерси. Прекрасная ночь для тех, кто в городе и замышляет недоброе. Перчик скрутил и усмирил ночного охранника. Еще на них накинулась сторожевая собака. Но главное — все прошло по плану, они вновь сели в «шеви бел эр» и выехали на мост, а два дня спустя, когда Перчик должен был забрать свой кусок, он и воспользовался Карни в качестве автоответчика. Перчик использовал мебельный, только если всё чисто. Насколько это возможно, учитывая род его занятий. Он не хотел усложнять Карни жизнь — конечно, если получится. А не получится, так и черт с ним, смысл в том, что он не собирался намеренно ему гадить.

Роупер оставил адрес с деньгами Перчика. Карни передал инструкции. И добавил, откашлявшись:

— Я хотел попросить вашей помощи в одном деле.

— Что, диван передвинуть?

— Нет, речь о работе.

Перчик обещал зайти. Как только заберет деньги.

Время от времени он заглядывал в магазин. Если уж он собирается время от времени прибегать к посредничеству Карни, следовало, в свою очередь, платить ему добром. Тем более что он сын Большого Майка.

Новый зал магазина выглядел замечательно — дела у Младшего в торговле мебелью явно шли в гору. Рыжий, его сотрудник, нашел себе девицу, которая выглядела так, будто тайком умотала в город, спрятавшись в телеге с картофелем. Чистокровная деревенщина. Новая секретарша ходила по улице с оскорбленным взглядом, но, открывая дверь магазина, нацепляла улыбку. И вывеску Перчик сделал бы по-другому. Буквы покрупнее, чтоб заметнее, и красного добавил бы. Он читал в какой-то статье, что в природе красный цвет привлекает внимание животных, а чтобы выжить в Нью-Йорке, приходится быть животным. Так что имеет смысл писать вывески красным, подумал Перчик. Но его никто не спрашивал.

Дверь на Морнингсайд-авеню из кабинета Карни — тоже удобно: запасный выход. По поводу сейфа Перчик от комментариев воздержался.

— Тот другой ковер пришлось выбросить? — спросил Перчик.

Скорее всего, Карни закатал Майами Джо в ковер и закопал в парке Маунт-Моррис. Перчик именно так и поступил бы.

— Да, это новый ковер, — сказал Карни.

Торговец мебелью объяснил, в чем заключается работа. Сперва Перчик решил, что это вроде как непохоже на Карни. Но, с другой стороны, Большой Майк ухаживал за всходами своих затаенных обид как истый фермер, обозревал посевы, заботился о том, чтобы они получали вдоволь воды и удобрений, чтобы росли крепкими и крупными.

— Тебе нужен компромат, чтобы его шантажировать, — сказал Перчик.

— Шантаж — это когда пытаются что-то у кого-то выманить, — возразил Карни. — А я хочу спалить его дом.

— Но не поджигать его взаправду. Ты хочешь ему нагадить.

— Да, не поджигать, но спалить по-настоящему.

— Не знал, что так делают.

Карни пожал плечами.

Что отец, что сын. Они договорились о том, что Перчик будет следить за Дьюком и в целом понаблюдает.

Перчик никогда не слышал об этом типе. «Видимо, мы вращаемся в разных кругах», — сказал он себе. Перчик стоял, прислонившись к стене забегаловки напротив Милл-билдинг на Сто двадцать пятой: отсюда ему было прекрасно видно окно кабинета банкира и вход в здание.

Дедушка Перчика, Альфред, держал в Ньюарке, на Клинтон-авеню, коптильню. В этой железной бочке он готовил ребра, грудинку, делал собственную колбасу. Отец дедушки Альфреда был поваром и мясником на плантации индиго в Южной Каролине и передал сыну тайны ремесла. «Бросаешь мясо на угли, — говорил дедушка Перчика, — это один способ его приготовить. Несколько минут, почернеет, готово. Но барбекю, оно медленное. Готовится на дыму, и будь готов подождать. Жар и дым сами все сделают, но приходится подождать».

Одно быстрое, другое медленное, с налетом и слежкой так же. Налет как кусок мяса на углях — готовится быстро и жарко, пришел-ушел. А слежка как ребрышки — на маленьком огне, медленно, приходится ждать.

Перчик был гурман в том смысле, что любил и ребрышки, и куски мяса. Он давно уже не планировал дел, подразумевающих беготню: вести наблюдение, следить за пассажиропотоком и движением транспорта и как часто в этом районе проезжает патруль; за расписанием сотрудников, управляющих, охраны. Решать, когда отойти отлить. Когда-то ему все это нравилось — замыслы, составлять план, подбирать людей. Теперь же предложат работу — и хорошо, нет — еще лучше. Он уже не так сообразителен и не так голоден, как когда-то. Время от времени ему в руки что-то плывет — или нет. Какой-нибудь тип вышел из Даннеморы и рвется в бой, или еще какой-то чувак задумал крупное дело. Может, Перчик уже не настолько сообразителен, но по сравнению с нынешней шпаной — еще как. И пусть он давно не готовил ребрышки, но быстро вспомнил, как это делать.

Ждать и следить, все оплачивает Карни. Перчик раскопал стопку старых блокнотов, в которых когда-то составлял планы. Погода хорошая, это на руку. В июне стояла жара, дождей почти не было. В первые два дня Перчик брал «Форд Крестлайнер» у Томми Губы, но, к счастью, выяснилось, что Дьюк предпочитает передвигаться на одиннадцатом номере, один из тех недомерков, которые комплексуют из-за своего роста и везде расхаживают пешком, важные, как петухи. Головенка едва торчит из-за руля; наверное, они вспоминают, как в школе над ними издевались из-за роста. В общем, и к лучшему, учитывая, что Перчик терпеть не мог «Форд Крестлайнер» Томми Губы, эту долбаную развалюху.

Шли дни. Пока Перчик сюда не заглядывал, угол Сто двадцать пятой совершенно преобразился: масса старых местечек сгинула без следа, появились пижонские кафетерии, магазины электроники и грампластинок. Человек не самый сентиментальный, Перчик все же позволил себе вспомнить свой прошлый визит в Милл-билдинг. Или попытался вспомнить. Вроде бы Перчик высунул того олуха в окно, придерживая за щиколотки (черные ботинки, черные носки на подвязках), и угрожал сбросить его на Мэдисон-авеню, это он помнил точно. Перчик вспомнил, как его звали: Элвин Питт, по профессии остеопат, а вот из-за чего Перчик на него взъелся, он, хоть убей, не помнил. Тут пробел. Может, когда покончит с этим делом, навестит Элвина Питта, спросит, из-за чего был весь тот шухер.

В полдень по будням Дьюк уходил обедать с такими же, как он, важными шишками. Некоторых из них Перчик видел в газетах: судьи, юристы, политики. Они харчевались в популярных гарлемских заведениях, куда Перчик не заглядывал, в «Пам» и в «Роял» жевали лобстера «Термидор» с подливой из сливочного масла, молока, белого вина, посыпанного тертым сыром, в Зале орхидей отеля «Тереза» пили бренди. Потом обратно в Милл-билдинг. Банкир состоял в клубе «Дюма» на Сто двадцатой, который при рассмотрении оказался фабрикой придурков. После визита в клуб петушиная походка Дьюка становилась вихлястой, и Перчик заключил, что там свои часы скидок на выпивку для богатых. Оттуда банкир шел домой на Риверсайд-драйв, в монументальное здание с сонным швейцаром и служебным входом с неисправным замком. Вернувшись домой, Дьюк уже не выходил.

Вот и все, не считая того, что дважды в неделю он наведывался к проститутке по имени мисс Лора, она работала в доме на углу Конвент и Сто сорок первой, ее квартира занимала целый этаж. Как только Перчик выяснил расписание Дьюка, Карни рассказал ему о девице.

— Да, но что ты хочешь, чтобы я сделал с банкиром? — спросил Перчик.

Он звонил из таксофона в фойе кинотеатра «Махараджа» на углу Сто сорок пятой и Бродвея. Бегущая строка над входом рекламировала «Гроб кровавого доктора» и «Тварь из моря, населенного призраками». А ведь когда-то здесь было шикарное варьете. Теперь из достоинств разве что ряд таксофонов в фойе и темный зрительный зал за ними. Удобное место для граждан на вольных хлебах, чтобы вести дела.

— Ничего, — ответил Карни. — Просто следите за дамой на Конвент.

Дамой.

— Банкира пасет кто-то еще?

— Нет. Я прощупываю почву.

Перчик повесил трубку, открыл дверь будки. Свет потух. Перчик заметил, что за последнее время «Махараджа» пришел в запустение. В этот час в фойе в основном наркоманы и проститутки. Наркоторговцы и клиенты проституток. В зале или сосут, или дают отсосать, или дрочат, кинотриумф «Гроба кровавого доктора» или не «Гроба кровавого доктора».

Он вынужден был искать другое место? Или здесь всегда было так же — уныло, опасно, убого? Когда Перчик был здесь в прошлый раз, он видел, как две серые крысы спариваются в ведре попкорна, возятся в этом желтом жирном ведре. Жаль, он тогда не допетрил, что это знак.

Телефоны по-прежнему работали, очередей не бывало. Он еще вернется сюда.

Перчик занял тот же столик, что и всегда, в «Большом яблоке», не самой плохой забегаловке на Конвент. Жрачка хорошая, официантки милые, 288-й видно. Перчик не удивился, когда сутенер пришел за деньгами и оказалось, что это Дешевка Брюси.

Дешевка Брюси был из тех котов, что селят своих девиц в квартирах, чтобы те принимали постоянных клиентов. Ремеслом этим он начал заниматься давно, Перчик в ту пору еще не вернулся с Тихоокеанского театра военных действий. Время над Брюси не властно, а вот его женщины быстро наматывают пробег. Перчик не раз слышал, что Брюси зарывает трупы в парке Маунт-Моррис. Шесть лет назад он видел, как Дешевка Брюси порезал одной из своих мадам лицо, в три часа ночи в «Хай Темпо Лаунж». Распорол ей щеку. Одна из тех долгих ночей, которые длились бы еще дольше, если б не этот вопль. Моментально трезвеешь.

В день мисс Лора принимала пару посетителей. Они приносили ей всякое, она потом — Перчик сам видел — выбрасывала это в мусорные баки: большие букеты цветов, красные коробки конфет из магазина Эмилио. Те, которые спали с ней два раза в неделю, как Дьюк, одевались получше. Причем те, кто одевался получше, приходили с пустыми руками.

Порой мисс Лора выглядывала из окна третьего этажа, провожала клиентов взглядом, и на лице ее читалась такая пылкая ярость, что Перчик опускал глаза и смотрел в свою чашку с кофе.

В начале июля Перчик заглянул в мебельный магазин. Мэри его засекла, когда он шел по торговому залу. Он кивнул, и она отвернулась, озадаченная его напускным безразличием.

Карни закрыл жалюзи в кабинете. Он не то похудел, не то осунулся, будто недосыпал.

— Симпатичный сейф, — сказал Перчик.

— Чем он плох?

— Кроме того, что маленький?

— Да.

— Это «Эллсворт», я всегда радуюсь, когда вижу «Эллсворт». Но вряд ли кому-то захочется иметь сейф, который радует вора.

Из-за этого замечания Карни дулся на Перчика до окончания встречи.

— Я ходил к ее дому на Конвент, сидел в закусочной, — сообщил Карни. — Бывает ли Дьюк, проверил.

— Бывает, конечно, — ответил Перчик. — По-твоему, я выдумал эту хрень?

Карни заплатил Перчику за работу и попросил заняться новым человеком, Бизом Диксоном.

— Он друг моего брата Фредди.

Перчик пожал плечами.

— Мы вместе росли, — добавил Карни.

Биза Диксона Перчик знал и был о нем невысокого мнения. Диксон тоже из молодого поколения гарлемской шпаны: вспыльчивый, шальной, малахольный. Пару лет назад Корки Белл нанял Перчика для охраны на большую игру в покер, которую Белл устраивал каждый январь, в выходные после Нового года. Корки Белл любил приглашать на игру добропорядочных горожан, а как их залучить, если к ним начнет цепляться какая-нибудь шпана? Играли три дня подряд, легко и непринужденно, все вели себя прилично, не считая того случая, когда заявился Биз Диксон.

Корки позвал бармена, который вечером по субботам работал в отеле «Тереза». Спиртное лилось рекой, как и следует в игорном зале. Разносили ростбиф на ржаном хлебе с русским соусом, а на заре — яичницу. В один год Корки пригласил выступить Сильвестра Кинга, он спел а капелла самую популярную свою песню, «Летний романс». Кинг — двоюродный брат Корки, потому и согласился. Вдобавок Корки давал деньги в рост, и короткое выступление покрывало недельные — грабительские — проценты по кредиту за новый бассейн Кинга на Лонг-Айленде. Бассейн в форме восьмерки, сказал Корки, с часовым механизмом в коробочке, который пшикает аэрозолем с жасмином — известный афродизиак.

Этот белый бухгалтер из Коннектикута, некто Флетчер, все время обыгрывал Диксона. Когда Диксон начал его задирать — «Почему ты остался в игре c шестеркой, почему ты играешь такими говенными картами», — Флетчер не проронил ни слова, и Диксон взбесился. Бухгалтер был обычный фраер, который кантуется в Гарлеме, как те белые девицы с Парк-авеню по выходным у Мела. Уркам и фраерам полезно время от времени пересекаться, дабы увериться в правильности избранного пути. Игра у Корки Белла была как раз таким местом.

Конечно, если негры вроде Биза Диксона не испортят малину. Сказать по правде, то, как Флетчер в последний раз произнес «три короля» и поправил очки на переносице, раздражало, но не то чтобы сильно. Диксон плеснул ему скотчем в лицо и вскочил с места. Перчик вмешался и выволок его за шиворот на улицу. Диксон кипел. Он явился с приятелем, но, видимо, они слышали, на что способен Перчик, поскольку оба сдрейфили и ушли прочь. После игры Флетчер дал Перчику чаевые, сто баксов, и Перчик купил на них электрическое одеяло.

— Я знаю Диксона, — сказал Перчик.

— То есть вы отказываетесь?

— Не отказываюсь. Но он не должен меня видеть, вот в чем дело. — Перчик потер щетину костяшками пальцев. Дьюк и мисс Лора связаны; Перчик не понимал, каким боком здесь Диксон. — Какое отношение он имеет к Дьюку?

— Сперва нужно закончить одно, потом браться за другое, а до того сделать еще кое-что.

Перчику не так много платили, чтобы он в это вникал. Более того: его это не волновало. Он ушел, оглядев на прощание «Эллсворт». И покачал головой.

Для следующего задания он взял машину у Томми Губы. Диксон узнает Перчика, невзирая на годы и накопившихся врагов, поэтому Перчик и привлек к делу Томми Губу. Учитывая число игроков — не знаешь, за кого первого браться, — ему понадобится напарник, который его подменит. Томми Губа поднялся пожать Перчику руку; на коричневом кресле отпечатался его силуэт. Он был признателен за работу и повторял это до хрипоты.

Так прошла пара дней, в поездках по Гарлему и слежке за наркоторговцем. Диксон был мулат, парень видный, подтянутый — наверное, боксировал на тюремном дворе или где еще в Даннеморе. О местах досуга в тюрьме Перчик не мог сказать ничего, поскольку не имел удовольствия. Диксон соблюдал режим и с равным рвением ухаживал за своими волосами: растрепанные локоны его сияли.

Карни сказал, что Диксон проживает в многоквартирном доме на Пятой авеню, и Перчик следовал за ним тенью по разным местам. К его матери на Сто двадцать девятую, к его подружкам на Мэдисон, Сто двенадцатую и Сто шестнадцатую, по всяким посредственным забегаловкам, где подают курицу, и по китайским кафе. Диксон поужинал с Фредди. Перчик отметил и это.

Перемещался Диксон и по работе. Все его подельники как один принадлежали к тому же племени молодых людей, которые ныне встречаются в Гарлеме на каждом шагу: озлобленные и тупые. Какие-то недоделанные. В «Махарадже» показывали кино о малолетних преступниках и водителях-лихачах, раздраженных белых парнях. Об их темнокожих гарлемских двойниках кино не снимали, но они были, с их утробной ненавистью к тому, как устроена жизнь. Те, которые хорошие, выходили на демонстрации протеста, пытались исправить недостатки системы. Те, которые плохие, работали на таких, как Диксон.

— Ты посмотри на них, — сказал Томми Губа. — Терпеть их не могу. Заправь рубашку!

Да, молодая шпана была, бесспорно, неряшлива. Томми Губа в равной степени ненавидел их манеры и завидовал их энергичности. Он-то сам отошел от дел с тех пор, как коп огрел его по башке дубинкой. С тех пор у Томми трясутся руки и случаются обмороки. Впрочем, для слежки он еще годился, хоть и любил поболтать.

— Это же попросту неприлично, — отрезал Томми Губа.

Перчик следил за подручными Диксона — бестолковыми громилами, наркоторговцами, — пока не нашел наименее неумелого и самого занятого. По словам бармена из «Клермонт Лаунж», прилежного лопоухого испанца звали Марко. Он курировал мелких наркоторговцев на основной точке Диксона на углу Амстердам и Сто третьей улицы. Постоянная белая клиентура, неподалеку метро. Замызганные студенты колледжей и трудяги с тайным пристрастием. Работники городского хозяйства, переживающие ломку. Еще пару дней слежки за Марко, и Перчик с Томми отыскали притон в двух кварталах от точки. Тоже близ Амстердам, в квартире цокольного этажа обшарпанного таунхауса.

— Эти шакалы всюду, — сказал как-то днем Томми Губа. Над кучей мусора, возле которой они припарковали машину, вились черные мухи, досаждая Томми и Перчику. — Ты в последнее время бывал на Первой?

— Дай мне танк, и тогда я, может, туда доеду, — ответил Перчик.

— Я учусь на заочных курсах, — продолжал Томми Губа. — Давно надо было записаться. Я ведь мог бы чего-то добиться, выбраться отсюда.

— Что ты говоришь!

Постоянно следя за двумя своими объектами, банкиром и наркоторговцем, Перчик понял, что они заняты одним и тем же. В Гарлеме есть откровенные нарки — танцуют на улице, балдеют под внутренний свой мотив, — и есть простые граждане, про которых и не подумаешь, что они на наркоте. Нормальные люди с обычной работой, которые подходят к ребятам Диксона, покупают и разъезжаются по своим перенаселенным районам. И есть Дьюк. Тот каждый день шустрит, кому-то что-то толкает в клубах и ресторанах, сбывает с рук тайные сведения: влияние, информацию, власть. Неизвестно, кто сейчас от чего торчит, какую дурь предпочитает, но, если разуть глаза, увидишь, что полгорода на чем-то сидит.

В кабинете у Карни Перчик прочел записанное в блокнотик, доложил торговцу мебелью. Упомянул и о том, что Диксон встретился с Фредди в заведении, где готовят курицу.

— Он на него не работает, — отрезал Карни, словно, если уж он заявил об этом, значит, так и есть.

— Этого я не видел.

Карни кивнул.

— Они выросли вместе.

Добавить Перчику было нечего.

— Что теперь?

Эти ребрышки уже готовы.

— Ничего, — ответил Карни. — Всё.

Он заплатил Перчику причитавшееся за Диксона.

Через пару дней старый кореш позвал Перчика на дело в Балтимор. И Перчик на несколько недель укатил на юг. Полакомиться крабами на берегу залива Делавэр. Там ли еще Роза, он не знал, но оказалось, что она обитает на старом месте. Прошло без малого двадцать лет. Оба постарели, растолстели, поскучнели — «но это у всех так» — и провели вместе пару приятных дней.

В первый же вечер по возвращении Перчик отправился в «Донегол», и смотрите-ка — в новостях арест Биза Диксона, «Доклад Нью-Йорку». Мэр Вагнер, его одуревший от наркоты отряд и горстка копов позируют перед столом, заваленным кирпичиками героина. Черно-белое изображение мигает. Копы счастливы до поросячьего визга.

Шестерка у копов, черт побери.

Перчик попросил у бармена телефон.

Этот придурок заставил его шестерить на копов.

7

В начале сентября нью-йоркские газеты опубликовали две, казалось бы, не связанные друг с другом заметки. Одна коротенькая, вторая подробнее и повлекла за собой серьезные последствия.

Та, что короче, сообщала о задержании гарлемского сутенера по имени Томас Эндрю Брюс, он же Дешевка Брюси. «Уже попадавшего в поле зрения правоохранительных органов» Томаса Брюса арестовали в местном ночном клубе в ходе операции с участием подставного лица и обвинили в пособничестве проституции четвертой степени. История удостоилась трех абзацев в «Амстердам ньюз»; больше никто об этом не написал.

Статья подлиннее, опубликованная чуть позже, сообщала об исчезновении известного банкира Уилфреда Дьюка, прежде работавшего в Федеральном сберегательном банке Карвера. «Ни слова не сообщил, — сказала репортеру мисс Мирна Дьюк, супруга пропавшего. — Ни единого слова». Мистер Дьюк — видный чернокожий коммерсант, и о его исчезновении написали в белых нью-йоркских газетах.

О связи первого и второго события знали немногие. И трое из них — Рэй Карни, мисс Лора и Зиппо — были в доме № 288 на Конвент-авеню (или в непосредственной близости от него) в среду 6 сентября, в половине

десятого вечера. Встречу спланировали в последний момент.

Детектив Мансон обещал сообщить Карни, когда копы возьмут Дешевку Брюси. Сделка, которую Карни предложил Мансону в своем кабинете несколько недель назад — наркоторговца за сутенера, — близилась к завершению.

Но Мансон не удосужился предупредить его заблаговременно. Сутенера взяли во вторник поздно вечером, а коп позвонил Карни на следующий день в четвертом часу пополудни.

— Я был занят, что я могу вам сказать?

Карни тер висок, мерил кабинет шагами. Теперь придется поторопиться.

— Когда он выходит?

— Самое раннее завтра, выпустят под залог. Не знаю.

За окном его кабинета по торговому залу ходила Мэри, переписывала серийные номера демонстрационных моделей «Арджента». Мэри махнула Карни. Он помахал в ответ.

Детектив громко выдохнул в трубку.

— Не очень-то вы благодарны. Вы сделали мне любезность, я отплатил вам тем же.

По мнению Карни, от обыска на точках Биза Диксона выиграл не только Мансон.

Несколькими неделями ранее детектив проинформировал Карни, что никто из сотрудников 28-го участка не хочет браться за Диксона, вот до чего щедро он всем башляет. А учитывая качество его товара, Диксон явно подставное лицо некоего итальянского джентльмена, который, вопреки запрету своего клана, торгует наркотиками, но не хочет, чтобы об этом знали. Однако Мансон предположил, что кое-кому другому арест Диксона может быть на руку. Тем же властям, учитывая, как Вагнеру хочется добиться результатов в рамках предложенной губернатором Рокфеллером кампании против наркотиков. Да и самому Бюро по борьбе с наркотиками — эти не прочь арестовать торговца, который не платит дань, или платит, но недостаточно, или того, чьи конкуренты заплатили щедрее, чтобы ему подрезали крылья. Даже мэру: ему в следующем месяце задаст жару главный его соперник. Боссы Таммани, дабы наказать Вагнера за разрыв с партийной машиной, активно продвигают своего кандидата, Артура Левитта. Приятные заголовки мэру не помешают.

Тридцать первого августа, за неделю до внутрипартийных выборов, агенты по борьбе с наркотой устроили облаву у Биза Диксона. Двадцать два задержанных за хранение наркотиков с намерением продажи, продажа полицейским и прочие правонарушения. Конфисковали четырнадцать тысяч долларов наличными, и в процессе копы прикарманили еще бог знает сколько. И что с того, что в итоге наркотиков оказалось не так уж много, так что пришлось добавить к дури, выложенной на стол, контрабанду из прочих дел, чтобы на камеру выглядело красиво? История попала в газеты и вечерние новости. Картинки получились отличные. Такие будут дивно смотреться в рамочке на стене тошнотно-зеленого фабричного цвета в муниципальном учреждении.

Что получил от этого Мансон? Карни мог лишь догадываться о том, чем их сделка все-таки привлекла детектива. Навел лоск на свою репутацию игрока. Ублажил заносящих ему конверты конкурентов Диксона. Как бы то ни было, информацию по Диксону он передал в отдел по борьбе с наркотиками, те организовали наблюдение, отправили своего человека сделать закупку, и готово.

— Меня спрашивают, кто мой осведомитель, — сказал ему Мансон. — Пускай себе гадают. На этой неделе мною довольны. На следующей? Но на этой довольны.

Мансон добавил, что уговор соблюдет и добьется, чтобы Дешевку Брюси арестовали.

— Вам хочется знать почему, — сказал Мансон.

Карни признался, что его это и впрямь интересует.

— Он режет женщин. Я в жизни не взял бы деньги у долбаного сутенера и не стал бы его покрывать, — пояснил Мансон, — и я не уважаю тех типов, которые это делают.

Как-то уж очень пафосно. Лицемерие не впервой служит прикрытием для своекорыстия. Несколько лет спустя, когда игра изменилась, как и ставки, и долгосрочные отношения с тем, кто оказался бесценным кадром, — Мансон признался Карни, что Дешевку Брюси покрывал его коллега-полицейский, которого Мансон возненавидел, поскольку тот как-то раз стащил из холодильника его сэндвичи. Мансон весь день грезил сэндвичем с яичным салатом. «И этот ублюдок имеет наглость называть себя копом».

Может, городом правят отнюдь не конверты, а месть и затаенная злоба.

Карни повесил трубку. Половина четвертого. Если Дешевку Брюси завтра отпустят, у них на все про все один вечер. Сегодня среда, не вторник и не четверг, когда Дьюк обычно наведывается в дом № 288 по Конвент-авеню.

Мисс Лора не отступит, Карни это знал. Она вынесет любые трудности, даже если ей придется тащить их на своих плечах по Бродвею от Бэттери до самого Клойстерса.

Карни поставил в известность Мэри и Рыжего, что остаток дня его не будет на месте.

— О’кей, босс, — сказал Рыжий. — Сегодня не так заметно.

— Да, уже лучше, — согласилась Мэри.

Карни потрогал желвак под правым глазом. День выдался суматошный, он даже забыл про фингал.

В прошлую пятницу торговец мебелью вышел из подъезда своего дома и немедленно получил по лицу. Карни отлетел на входную дверь и сполз на землю. Перчик знатно его приложил. Цель, с которой Карни использовал его труд, не вызвала у него восторга.

— Ты отправил меня шестерить на копов? — спросил Перчик.

У Карни кружилась голова. Два подростка на противоположной стороне улицы, игравшие в баскетбол, остановились и глазели на происходящее. Лежащий на земле Карни взглянул на Перчика и попытался сесть. В последний раз такую плюху он поймал от отца. За что, в чем тогда провинился, Карни уже не помнил.

— Если б ты не был сыном Майка Карни, я бы шкуру с тебя спустил, — добавил Перчик.

И ушел. Правая сторона лица Карни горела, щеку дергало. Пошатываясь, он поплелся наверх, в квартиру. Элизабет с детьми не было дома. Вокруг глаза расплывался синяк. И что говорить жене? Учитывая, сколько в последнее время вокруг торчков, Карни решил свалить все на них. Мол, какой-то наркоман ударил его по лицу, крикнул что-то и дальше пошел, даже не попытался отобрать у него кошелек. «С этими наркобарыгами надо что-то делать». Вот так себя теперь чувствуют приличные люди: все наперекосяк, над миром нависла тень.

В тот первый день глаз закрылся. Опух, побагровел, переливался всеми красками. Двадцать четыре часа Карни не мог открыть глаз. Зрелище неприглядное; в выходные перед Днем труда клиентов обслуживал Рыжий. Через два дня после распродажи схватили Дешевку Брюси; настало время заняться Дьюком, готов Карни или нет.

Прежде чем отправиться на Конвент-авеню, он остановился поглядеть на свою вывеску. «МЕБЕЛЬ КАРНИ». Если его арестуют, отнимут ли магазин? Он так долго пытался разделить две свои половины, и вот теперь они столкнулись. Но ведь они и без того уже делили кабинет, не так ли? Карни сам себя дурачил.

Мисс Лора согласилась встретиться с Карни в закусочной «Большое яблоко». Так он понял, что дело близится к завершению: она встретилась с ним в забегаловке. Сегодня столики обслуживала третья матрешка — лицом такая же, но миниатюрнее. Масштабы презрения к Карни не изменились. Когда он сел за столик, официантка спросила мисс Лору:

— Вы знаете этого типа?

— Вообще-то нет, — ответила мисс Лора, и женщины засмеялись.

— Эти официантки… — начал Карни.

— Они сестры, — перебила мисс Лора. — А это что? — Она имела в виду фингал.

— Меня ударили по лицу.

Она надменно поджала губы. Потерла палец о палец: плати. Карни сунул ей двадцать баксов.

Прежде чем они начали придумывать, как провернуть дельце, мисс Лора обругала его за упущенное время. Карни обвинил во всем Мансона, дал ей выпустить пар. Под ее раздражением крылся страх. Причем давний. Этого типа могут выпустить уже завтра, и он наверняка захочет сорвать злость на девицах. Мисс Лора сдаст Дьюка, но только если Карни сперва выведет из игры Дешевку Брюси: именно этого она потребовала в тот июльский вечер, когда они заключили договор. Уберите Дешевку Брюси, и я все сделаю.

В детстве, когда Карни нырял в реку Гудзон, ему случалось нахлебаться воды. В закусочной «Большое яблоко» такую же точно дрянь именовали «кофе».

— Как нам заманить его в среду? — спросил Карни. — Вечером.

— В том-то и дело.

— Может, скажете ему, что у вас неприятности? Или пригрозите выдать его жене?

Мисс Лора пожала плечами.

— Если у меня вдруг случились неприятности или нет денег, ему на это плевать. Да и на жену, в общем, тоже. — Она стряхнула сигарету в жестяную пепельницу. — И угрозами мы ничего не добьемся, его это лишь разозлит, поверьте.

Карни посмотрел на окна ее квартиры. Если что и получится, то делать это придется там.

— Я попрошу его прийти, потому что хочу его, — сказала мисс Лора.

— И все?

— И все.

Оставался вопрос с Зиппо. Карни придется отыскать Зиппо и сказать ему, что пора браться за дело.

— Вы знаете, где этот ниггер? — спросила мисс Лора.

Хороший вопрос. Фотограф то тут, то там.

Зиппо он привлек к делу Дьюка последним. Стало ясно, что понадобятся фотографии. Карни купил поляроид «Патфайндер», потому что реклама утверждала, будто им легко пользоваться. И, что важнее, не нужно сдавать пленку в проявку. Стоит кому-то увидеть снимки, которые планировал сделать Карни, и они тут же сообщат в полицию нравов.

Однако, как он ни бился, выяснилось, что фотограф из него никудышный. «У некоторых получается только что-то одно», — сказала Элизабет. Она не хотела его обидеть. Жена и дети терпеливо ждали, пока он пытался их сфотографировать, подобно умелым отцам из телероликов и журнальной рекламы, запечатлевающим важные и незначительные жизненные события. Он оплошал перед входом в мебельный магазин с красующейся наверху их фамилией; оплошал в Риверсайд-парке, близ тихо журчащей спокойной реки Гудзон; оплошал перед старой пожарной каланчой в парке Маунт-Моррис, пройдя с семьей мимо того места, где некогда закопал труп Майами Джо, завернутый в роскошный марокканский ковер.

Пришлось приглашать спеца.

Им оказался Зиппо.

Время от времени Зиппо подделывал чеки, но основным его занятием была будуарная фотография и порнофильмы; Фредди он знал, поскольку жил с ним в одном районе, но Фредди в последнее время не застать. Когда кузена Карни задержали за хамство полиции заодно с Бизом Диксоном, Лайнус внес за Фредди залог, и его отпустили. Ни к Карни, ни к матери Фредди за помощью не обращался, а обратился к белому парню. Выйдя из каталажки, позвонил тете Милли, сообщил, что у него все в порядке, и снова залег на дно.

Узнав, что Фредди провел ночь в городской тюрьме, Элизабет пришла в ужас. О «Гробницах», как называли эту тюрьму в народе, ходили жуткие слухи. «О, это страшное место!» Карни надеялся, что с братом там обращались не слишком жестоко. Последнее, чего хотелось Карни, когда он придумывал план мести, — чтобы брат пострадал. Откуда Карни было знать, что Фредди в это впутается? Не повезло, только и всего, — а впрочем, будет неплохо, если брат воспримет это как знак образумиться и жить честно. Он, правда, упрям, но вдруг что-нибудь да получится?

Один из постоянных клиентов Карни — новые портативные телевизоры «Сони» он добывал не иначе как из волшебного колодца — приятельствовал с фотографом и устроил им с Карни встречу в «Ночных птицах». Сколько раз отец Карни встречался с подельниками в этом месте? Спланировать дело или отметить успех.

Зиппо — долговязый, расхлябанный — был одет неряшливо, рукава синей рубашки явно были ему коротки. Карни не видел его несколько лет. Он по-прежнему излучал непонятный задор — дерзкий и нервный, как голубь из Бронкса.

— У тебя сейчас есть фотоаппарат? — уточнил Карни, поскольку ему говорили, что парень одной из моделей в гневе лишил Зиппо работы.

— Это была временная заминка, — сказал Зиппо. — Если можно назвать «заминкой» возможность все взвесить и хорошенько подумать о том, как изменить свою жизнь к лучшему.

Карни впервые слышал, чтобы о тюрьме отзывались таким образом. Он вспомнил, как Зиппо виляет, что твой пьяный водитель по улице в три часа ночи. Только что был один человек, и тут же другой. Впоследствии Карни назвал это «беспорядочной компетентностью».

— Я вернулся к работе, — продолжал Зиппо и оглянулся через плечо, доказывая свою осторожность. — Вы с женой хотите фотографии…

— Жена тут не… Дело в другом. В твоих снимках, будуарных снимках.

— Верно, верно.

— Но один человек спит.

— Почему нет, они пользуются спросом. Дамы притворяются мертвыми. Мужчины притворяются смертью. Сцены на кладбище…

Карни подробно объяснил, в чем будет заключаться работа, дабы не слышать рассуждений Зиппо. Когда Карни назвал имя клиента, фотограф не стал возражать.

— Терпеть не могу этого болвана из Карвера, — заявил Зиппо. — Ты знаешь, что меня там внесли в черный список? — Зиппо рвал подставку под стакан, перед ним уже высилась горка белых клочков картона.

Сколько лет Зиппо — восемнадцать? Девятнадцать? Не слишком ли молод для такой работы?

— Это должны быть снимки в пылу страсти, — пояснил Карни.

— В пылу, без пыла, как скажешь, босс. — Зиппо подчеркнул, что главный в этом деле Карни. — Когда я был помоложе, я больше был по «искусству», если ты понимаешь, о чем я. — Уж конечно, не первый посетитель «Ночных птиц», распинающийся о надеждах минувших дней, и точно не последний. — Я хотел стать великим хроникером, — пояснил Зиппо. — Как Ван Дер Зее. Карл Ван Вехтен. Жизнь Гарлема, люди Гарлема. Но мне никогда не везло. Сам знаешь. Если мне выпадает шанс, я умудряюсь его профукать. Теперь вот снимаю сиськи. И людей, притворяющихся мертвыми.

— Думаю, деньги тебя порадуют, — заметил Карни.

— Дело не в деньгах, — ответил Зиппо, смел обрывки картона в ладонь и спросил, когда именно намечается дело. Договорились о снимках и проявке.

И вот работа застала их врасплох. Пять часов. Телефон на визитке, которую Зиппо дал Карни, не отвечал. Сзади Зиппо карандашом нацарапал адрес. Карни взял такси.

Фотостудия Андре находилась на углу Сто двадцать пятой и Пятой, над цветочной лавкой. Лестница так скрипела, что если бы рухнула, никто не сказал бы, будто его не предупреждали. Карни постучал в дверь студии, и мимо него, пряча лицо, юркнула прочь нервная женщина средних лет.

Студия представляла собой одно просторное помещение: ветхий диван и стулья у двери, следом съемочное пространство с осветительными приборами на штативах, отражателем и зонтом. В глубине студии был составлен разнообразный реквизит и прислоненные друг к другу иллюстрированные задники. Снимок пляжа — лазурь небесная и морская — наполовину закрывал фотографию библиотеки, книжные полки, уставленные томами в кожаных переплетах.

Зиппо присутствие Карни ничуть не смутило. Черная кошка подбежала к его ногам, Зиппо взял ее на руки, прижал к груди.

— Мы только что закончили, — пояснил он. — Муж этой дамы служит в Германии на авиабазе, вот и попросил жену прислать ему снимки на память.

— Ты курил траву?

— Дама очень стеснялась, вот я и решил, что это поможет ей раскрепоститься, — сказал Зиппо. — И подействовало! Раскрываться перед камерой — сложный танец. Общество обременяет нас комплексами…

— Это сегодня, — перебил Карни. — Работа будет сегодня.

Зиппо серьезно кивнул.

— Мне нужно запереть студию. Она не моя, а Андре. Поэтому тут везде его имя.

Зиппо и Карни прошагали четыре квартала до того места, где он оставил пикап. Карни преследовало чувство, будто сегодня вечер пикапа, вечер-попытка сбежать от неудачи. Понадобится ли кузов пикапа? Не очень-то Карни любил грузить в него тела, хоть мертвые, хоть живые, хоть какие. Один раз — считай, не свезло, два — уже похоже на то, что ты втянулся.

Фотограф тащил на плече большую сумку из кожзаменителя. Когда Карни пришел в фотостудию, сумка уже была собрана, хотя Зиппо еще и не знал, что сегодня она пригодится.

— У меня было предчувствие, — пояснил он. — Половина моего искусства — доверять внутреннему голосу.

Зиппо покрутил радиоприемник и, бессвязно бормоча, нашел на низких частотах радиостанцию с ведущим-битником. Они припарковались напротив квартиры мисс Лоры, с водительского сиденья Карни видел ее окна. Раздернутые занавески — их условный сигнал — означали, что она одна. Сиди здесь, сказал Карни Зиппо и направился по Амстердам к телефонной будке.

— Он сказал, что постарается прийти, — сообщила мисс Лора.

— Постарается? Тут или придет, или нет.

— Ну вот так. Он сказал, у него встреча.

Карни вернулся к пикапу, передал Зиппо слова мисс Лоры.

— Ждать, — произнес Зиппо, — вечно приходится ждать. Я порой работаю на этого белого адвоката по разводам, Милтона О’Нила. Его реклама на всех спичечных коробках. Главное — поймать с поличным. Ждать приходится долго.

— Зиппо…

— Что?

— Ты по-прежнему устраиваешь пожары?

Самый известный из пожаров, устроенных Зиппо, приключился на пустыре на Сент-Николас. Занялось тряпье в мусорном баке, вспыхнул огонь, и весь квартал вышел поглазеть, как трудятся пожарные. Первобытное зарево пламени, гипнотизирующие огни мигалок пожарных машин плясали на заброшенных зданиях и отрешенных лицах, сообщая им красоту. Зиппо было лет четырнадцать-пятнадцать. Дядя его матери жил в Ривердейле, у него были деньги от патента на держатели для зубных щеток, они крепятся на кафель над раковиной в каждом доме. Подлинная история о том, как иммигрант добился успеха. Дядя и оплатил лечение Зиппо.

— Я тогда устраивал пожары, поскольку еще не знал, что достаточно увидеть их в моей голове, — ответил Зиппо. — А огонь разводить необязательно. Вот почему мои будуарные снимки пользуются таким спросом. Смотреть — все равно что делать.

— И это все, что ты понял? — проговорил Карни снисходительным тоном, какой обычно приберегал для Фредди. Карни так это произнес, будто Зиппо пропащая душа и неплохо б ему поумнеть.

— Я не хотел об этом говорить, — ответил Зиппо, — это не мое дело, но раз уж ты спрашиваешь меня о том, что тебя не касается, то что у тебя с глазом? Он почернел и заплыл. И выглядишь ты хреново.

— Меня ударили по лицу, — пояснил Карни.

— Со мной это случается постоянно, — сказал Зиппо.

В четверть девятого Уилфред Дьюк в светло-коричневом полосатом костюме, весело насвистывая, позвонил в домофон дома № 288 по Конвент. Тонкие руки мисс Лоры задернули занавески.

Торговец мебелью и фотограф ждали. Этим вечером Карни впервые с июня пропустил первый сон. В последующие дни он пытался определить, когда все-таки началась работа по Дьюку. Быть может, с ареста наркоторговца, с этого завершающего маневра? Или с возвращения дорвея и планов, которые строил Карни в те летние ночи, или с того дня, когда банкир нанес ему оскорбление, потребовавшее возмездия? Или сама их натура, загримированное их нутро взывало к мести? Испорченность Дьюка. Фамильная склонность Карни лелеять обиды. Тот, кто верит в священную циркуляцию конвертов, убежден: если что-то не получилось, то лишь оттого, что тот, кто взял конверт, не исполнил своих обязательств. Конверт есть конверт. Стоит пренебречь порядком — и сломается вся система.

— Идем, — скомандовал Карни и толкнул задремавшего Зиппо.

Тот поднял глаза: занавески на окне мисс Лоры были раздвинуты.

— Мне снилось, что я сижу в машине, — сказал Зиппо.

Мисс Лора открыла им дверь подъезда. Поднимаясь на второй этаж, Карни думал: она убила его. Дьюк лежит на кровати под балдахином, ему вышибли мозги, а Карни и Зиппо теперь придется покрывать мисс Лору. Если, конечно, она уже не вызвала копов и не смылась, а им расхлебывать. В конце концов, ловушку Дьюку устроила она, а не Карни.

К его облегчению, Уилфред Дьюк возлежал на блестящей красной простыне, раскинув руки и открыв рот, грудь его тихо поднималась и опускалась. Он уснул прямо в костюме и ботинках, разве что ослабил сияющий желтый галстук, и казалось, будто Дьюк сунул голову в удавку. На губах его виднелась улыбка. Мисс Лора, не отрывая взгляда от банкира, прихлебывала «Рейнголд».

— О’кей, — произнес Зиппо, потирая руки. — Значит, сцена на кладбище? Костюмчик не погребальный.

— Достаточно уже кладбищ, — подал голос Карни. — Я, кажется, говорил. Надо будет придать ему позу.

— Паразит он, — сказала мисс Лора. — Снотворное будет действовать еще пару часов. Я дала ему двойную дозу, — добавила она. — Чтобы наверняка.

— Вы же не хотите его отравить.

— Но он ведь дышит, разве нет?

— Вы слыхали про Уиджи? — спросил Зиппо. — Наверняка вы видели его работы, даже если не знаете имени. Он снимал места происшествий…

— Зиппо, помоги мне с ногой.

Мисс Лора, прислонившись к каминной полке, рассматривала Дьюка и стряхивала табачный пепел прямо на херизский ковер.

Несколькими неделями ранее Карни предложил ограничиться снимками, на которых Дьюк в постели обнимает соблазнительно одетую мисс Лору. Но без вопиющего неприличия. Довольно и нескольких фривольных поз. Этого хватит, чтобы покрыть его стыдом и позором, изгнать из высших слоев гарлемского общества. Может, лишить каких-то заработков. Мисс Лора согласилась. Но потом передумала.

— Он не такой, — сказала она Карни в их следующую встречу. — Мы должны показать его как есть.

— И каким же?

— Фотографии должны отражать разные стороны его натуры, как в «Скринленде», когда на нескольких страницах подряд Монтгомери Клифт в разных образах.

— Нам придется поторопиться, — напомнил Карни.

— Я думаю, разные образы и реквизит.

— То есть…

— То есть так и сделаем, — отрезала мисс Лора. — Вы столько над этим думали. Это то, что вам нужно. — Она взяла на себя постановку; так рулевой управляет отплытием корабля, так медвежатник вскрывает замок в банковском хранилище.

Пора браться за дело. Мисс Лора затушила сигарету.

— Готовы?

— Можно поставить музыку? — попросил Зиппо.

Мисс Лора махнула пивной банкой на «Зенит рекордмастер». Зиппо опустил иглу на пластинку «Мингус-А-Ум».

Зиппо открыл сумку со своим оборудованием. Лора пошла за своим.

Компания «Берлингтон Холл» из Уорчестера, штат Массачусетс, изготавливает мебель с середины XVIII века; ее несравненное мастерство и изысканные детали ценят во всем мире. Говорят, одну из их кроватей с балдахином везли принцу Афонсу Португальскому пятьсот миль через болота, горы и ущелья в летнюю резиденцию на Амазонке, чтобы принц зачал наследника на самой роскошной кровати в одном из священных уголков планеты. Выяснилось, что жена принца бесплодна, зато супруги прекрасно выспались — как никогда в своей недолгой жизни. Если бы Фрэнсис Берлингтон, основатель компании, увидал арсенал эротических приспособлений, которые мисс Лора держала в их лакированном шкафу из коллекции 1958 года, с его царственным силуэтом и тонкой столярной работой, он пришел бы в ужас.

Или, напротив, был бы польщен. Карни как продавцу хватало ума, чтобы не строить предположений о чужих пристрастиях. Он старался не думать о том, для чего используют те или иные предметы или где. Они намекали на сферу, выходящую за пределы его задач, несущественную для него. Карни снял с Дьюка ботинки, пока Зиппо возился с камерой и объективами, а Лора продумывала порядок действий.

— А это откуда? — спросил Зиппо. — Я видел похожее в «Каталоге Криспуса».

— Это из Франции, — сказала мисс Лора.

Щелк. С пугающим треском — так чудище ломает кости — сработала вспышка. Рутинные реплики мисс Лоры и Зиппо — «подержите ему голову, поднимите эту ногу» — сводили Карни с ума. Неужели вот это теперь и есть его нормальная жизнь? Он давил на желвак под глазом, пока не почувствовал боль.

Щелк. Карни провел черту между приемом в клубе «Дюма» в начале лета и этим вечером распутной расплаты. Встречи с мелкими воришками, пьяными грабителями и чокнутыми преступниками, с которыми он вынужденно имел дело с тех пор, как начал продавать телевизоры и чуть подержанные лампы, не подготовили его к общению с такой разношерстной командой. Значит, вот как выглядит месть — как череда несуразных поз в постели мисс Лоры? Чувствует ли он, что это месть? Он не чувствует, что это месть.

— Кстати, он очень фотогеничен, — заметил Зиппо.

Щелк. Кожа мисс Лоры блестела. Вот уж кто воплощенная месть: жестокая, непреклонная, чуждая милосердию. Унижение: так Элизабет назвала тот факт, что Карни не приняли в клуб. Дьюк творил что заблагорассудится, потому что у него деньги. Он мог отобрать у тебя дом за просрочку оплаты, отказать в кредите, взять конверт и послать тебя к черту.

Щелк. Вот так и устроено это чертово государство, но для рынка Гарлема ему пришлось поменять предложение — тут в игру и вступил Дьюк. Этот недомерок — белая система под черной маской. Унижение — его валюта, но сегодня вечером мисс Лора опустошила его карманы.

— Чем мне действительно хотелось бы заниматься, — сказал Зиппо, — так это кино.

Карни хватило на десять минут; он вышел из комнаты и дожидался в прихожей. Наконец Зиппо позвал его обратно; банкир спал под голубым атласным одеялом, шкаф был закрыт и заперт. Мисс Лора переоделась в синие джинсы и темно-синюю клетчатую рубашку. У ее ног лежал большой красный чемодан. С Дьюком ее свел Дешевка Брюси. Когда банкир очнется, пусть жалуется главному. Мисс Лора обвела глазами квартиру и сказала:

— С этим дерьмом покончено.

Зиппо убрал оборудование.

— Я напечатаю замечательные, красивые снимки, — сказал он. — И отнесу их знакомому газетчику.

— Начнем с этого. И посмотрим, что будет.

— А этого так и оставим здесь? — спросил Зиппо.

Мисс Лора презрительно фыркнула.

— Пусть проспится, как мы и говорили, — ответил Карни. — Порой просыпаешься и понимаешь, что сон перенес тебя в очень странное место.

Троица вышла на улицу; Зиппо, негромко напевая, направился прочь, свернул на Сто сорок вторую и скрылся из виду.

— Моя машина вон там, — сказал Карни, потянулся было за чемоданом мисс Лоры, но она не дала. Сама забросила чемодан в кузов пикапа и забралась на пассажирское сиденье.

Карни завел машину и напоследок взглянул на квартиру: занавески на окне были раздернуты. Черт. Надо было надеть на Дьюка наполеоновскую треуголку.

8

Была теплая, солнечная сентябрьская суббота. Элизабет планировала около полудня зайти в магазин за Карни и вчетвером отправиться на пикник в Риверсайд-парке. Отпустить детей поиграть на площадке Клермонт. Приятно в кои-то веки побыть в выходные вместе. «Ты же босс. В магазине все будет в порядке».

В туалете магазина Карни осмотрел свой глаз. Фингал проходил. Можно фотографироваться. Когда он вышел из туалета, его уже дожидались доставщики с сейфом.

— Этот прослужит долго, — сказал их старший.

— Уж всяко подольше нас, — согласился Карни.

Сейф «Херманн бразерс» походил на артиллерийский снаряд — убийственный, черный и непроницаемый. Карни повернул колесико с пятью рукоятками; оно двигалось плавно, как вода. Внутри голые полки, но если Карни захочет мягкую обивку, на Сто двадцать пятой в избытке мест, где это можно сделать.

Место для сейфа было выбрано идеально — треугольник с диваном «Коллинз-Хэтэуэй» и стулом. Только, в отличие от этих двух, херманновский сейф не придется обновлять каждый год. Карни искал его несколько недель и наконец нашел у торговца из Миссури:

в углу его склада стояли два таких сейфа. По сравнению с ним «Эллсворт» казался карликом. Карни дал доставщикам несколько долларов чаевых, чтобы они забрали старый сейф с собой.

«Сейф должен быть достаточно просторный, чтобы вместить все секреты», — сказал ему Московиц. Этого пока хватит.

Пришла Элизабет с детьми, и Карни попросил Рыжего сфотографировать их вместе. Рыжий умел обращаться с «поляроидом Патфайндер», у него был такой же. Они с Беатрис любили бывать на Кони-Айленде, над его столом висели фотографии, сделанные на пляже. По указаниям Рыжего Карни и Элизабет встали перед магазином, и Рыжий подробно объяснил Карни, как правильно фотографировать.

— Нужно подождать, — сказал он, — нельзя сразу же отрывать задник.

— Мне нужно быть терпеливее, — ответил Карни.

Снимок вышел чудесный. Впереди Мэй и Джон, за ними бок о бок Карни с Элизабет. Мэй даже выучилась сносно улыбаться. Джон широко распахнул глаза — ему трудно стоять неподвижно, но заметить это можно, только если приглядываться. Позади них, за стеклянной витриной, маячили в тени предметы мебели из осенней коллекции, точно грациозные звери, выходящие из высокой травы. Солнечный свет преображал буквы вывески в августейший манифест.

Через неделю Мэри выбрала подходящую рамку, и фотография долгие годы висела на стене в кабинете Карни. В минуты уныния воспоминание об этом дне придавало ему сил.

— Видите? — спросил Рыжий. — Это проще, чем кажется.

Карни поблагодарил его, и они всей семьей направились на запад, в парк.

— Как отец, держится? — спросил Карни.

— С трудом, — ответила Элизабет.

Да, для большинства негритянской элиты и впрямь настала пора испытаний. «Гарлемская газета», местный бич Дьюка, охотно опубликовала фотографии из квартиры мисс Лоры. Опять же, никого не потребовалось настраивать против Дьюка — его и так считали козлом. «Газета» опубликовала три снимка в пятничном выпуске, на первой странице, и обещала в субботу напечатать еще: «ЭКСЦЕНТРИЧНОЕ ЛЮБОВНОЕ ГНЕЗДЫШКО БАНКИРА». Всякие неприличия — и лицо Лоры — заклеили черными полосками; воображение читателей само дорисовывало скабрезную правду.

После случившегося логично залечь на дно, особенно для такого тщеславного и властолюбивого типа, как Уилфред Дьюк. В последний раз его видели в четверг, когда он выходил из Милл-билдинг. Кэндис, его секретарша, сообщила, что всё как обычно.

В субботу «Газета» опубликовала ряд статей и снимков, которые впоследствии обозвали «Сафари». В статьях приводили слова недовольных клиентов Карвера: они описывали, как Уилфред Дьюк сломал им жизнь, украл у них дом. Фотографии, даже мутные, свидетельствовали о пренебрежении психической гигиеной; отзывы клиентов подтверждали моральное разложение Дьюка.

В понедельник газеты писали об исчезновении Дьюка, а во вторник сообщили, что Дьюк присвоил средства, выделенные на учреждение «Либерти нэшнл». Дьюк собрал без малого два миллиона долларов с первых инвесторов, большинство из них — уважаемые члены гарлемского общества, его давние друзья, деловые коллеги, товарищи по клубу. Сколько именно прикарманил Дьюк, выяснить удалось не сразу, но предварительные подсчеты показали, что скрылся он с большей частью стартовых инвестиций, если не со всеми деньгами. Копы разослали по телеграфу ориентировку. Дьюку с женой принадлежала недвижимость на Бимини, и власти Багам были начеку.

Карни с Элизабет и детьми стояли на светофоре, дожидаясь зеленого.

— Возможно, им с мамой придется продать дом, — сказала Элизабет. — Папа вложил все деньги в «Либерти», а они и так уже все в долгах. И многие их друзья тоже вложили деньги в «Либерти», ведь это считался верняк. Доктор Кэмпбелл сказал маме, что им, возможно, придется заявить о банкротстве. Как же все это глупо.

— Кто глупый? — спросила Мэй.

— Твой дед со своими друзьями, — ответила Элизабет.

— Когда столько лет дружишь с человеком, тебе кажется, будто ты его знаешь, — заметил Карни.

— Разумеется, он забрал их деньги, — продолжала Элизабет. — Он всегда был мошенником.

— Вот так порвать с прежней жизнью и начать новое, свое, очень трудно, — заметил Карни. — Уж я-то знаю. Должно быть, он не выдержал напряжения.

В тот вечер в квартире мисс Лоры его тошнило от происходящего. Казалось, он не отомстил, а унизился, сошел по ступеням в коллектор канализации, превратился в очередного ничтожного актера городского театра подлостей. Порнографы, сутенеры, проститутки, мелкие наркоторговцы, убийцы — вот члены его новой труппы. И еще растратчики.

Но сейчас он чувствовал, что отомстил. Без натяжек, по-настоящему. Так солнце ласкает твое лицо субботним полднем, так жизнь дарит тебе мимолетную улыбку. Карни не предвидел, что Дьюк смоется с деньгами, но такой поворот ничуть его не разочаровал. Его оскорбил не один человек, а весь этот круг. Жаль, что банкир никогда не узнает, кто устроил ему ловушку, но таково было изначальное условие. Вложил ли Пирс свои деньги в начинание Дьюка? Надо бы позвонить, позвать его отобедать. Наверняка он знает такое, о чем не напишут в газетах. Кого задело сильнее, кто еле держится. Давненько они не обедали вместе.

Интересно, куда уехала мисс Лора. В тот вечер, как она и просила, Карни высадил ее на углу Тридцать шестой и Восьмой. Порт-Оторити или Пенн-стейшн. Неужели автобусы и поезда ходят в столь поздний час или она переночует в отеле? Если бы мисс Лора хотела, чтобы Карни об этом знал, она сказала бы сама.

— Если б я знала, что он на свободе и в любую минуту явится перерезать мне глотку, — призналась мисс Лора, — у меня не хватило бы духу собрать чемодан. Он заставляет смотреть, как измывается над другими девицами, — демонстрирует, на что способен. — Медной зажигалкой она зажгла сигарету. — Но теперь он меня искать не станет, не до того ему. И как только выяснится, что его посадили, от него убегут многие.

Она говорила не с Карни — вообще непонятно, к кому она обращалась. Мисс Лора взглянула на себя в зеркало заднего вида, вылезла из машины, взяла из кузова чемодан. Карни тоже вышел.

Вот он, последний конверт. Карни отдал мисс Лоре пять сотен баксов, она сунула их в лифчик.

— Между прочим, я узнавала, кто вы, — призналась мисс Лора. На углу, кроме них, никого не было, нью-йоркский вихрь на минуту расчистил сцену. — После той нашей первой встречи. Я подумала, чем Дьюк насолил такому вот человеку? А потом сказала себе — наверняка обобрал, как и всех прочих. Поэтому вы и злитесь.

— Так и было.

— Я спросила себя, мне-то какая польза? Что я с этого получу? — Она обвела рукой грязный город, сгрудившийся вокруг них в бетоне и стылой стали. — И оставаться нельзя, и домой вернуться нельзя. Но можно уехать куда угодно. — Она посмотрела на него. — Идите, — велела она.

Карни повиновался.

Мисс Лора права, Дешевке Брюси сейчас и правда ни до чего. Едва его выпустили под залог, как он выместил злость на одной из своих девиц — решил, что это она его выдала. А девица, осмелев после его ареста, пошла к копам, и Дешевку Брюси снова упекли, на этот раз за рукоприкладство. Об этом Карни узнал от Мансона. Какое-то время Брюси посидит.

Карни посадил Джона к себе на плечи. Мальчик закрыл ему глаза ладошками, Карни делано пошатнулся: «О нет!» Как хорошо, что Элизабет предложила сходить в парк. Последнее время он уже не каждый день успевал вернуться домой к ужину, но все же они с Элизабет и детьми собирались вместе за столом чаще прежнего. И это было приятно. В тот вечер, когда они поквитались с Дьюком, в пору первого сна Карни бодрствовал, поскольку был занят делом, а когда, высадив мисс Лору, вернулся домой, не сомкнул глаз: его распирала сила. Он уснул почти на рассвете, а проснувшись, вернулся к старому графику, снова вошел в режим всего честного народа. Покинул забытый край дорвея, словно и не был там никогда. Для чего они были ему, темные эти часы? Может, чтобы не дать сойтись двум сторонам его натуры, Карни дневному и Карни ночному, но это больше не нужно. Если вообще было нужно. Может, он придумал такое разъединение, при котором ни та ни другая не существовали, а существовал только цельный Карни, и так было всегда.

Проходя мимо «Ночных птиц», Карни заглянул внутрь — не сидит ли Фредди за стойкой, не травит ли байки. Но Фредди не было.

Сынок тянул Карни за уши, а он мысленно подсчитывал, во что ему обошлась эта история. Пять сотен Дьюку списываем в накладные расходы вместе с прочими конвертами. Он отстегнул Перчику, мисс Лоре, Зиппо. Томми Губа и машина. Прибавить к этому комиссионные Рыжему: если бы Карни был в магазине, их не пришлось бы платить. Возможно ли как-то по внутренним подсчетам — пусть и не настоящим ведомостям — списать расходы на это дело как торговые издержки?

Даже поверхностная проверка показала б его грехи. Но если не брать в расчет фингал, Карни получил удовольствие.

1

Дом № 547 по Риверсайд-драйв смотрел на парк; в этой части улицы обычно бывало тихо. До переезда сюда семейство Карни понятия не имело, как плохо, оказывается, спало из-за надземки. Но осознать это, как в случае со многими другими вещами в городе — с шумом машин внизу, скандальными соседями сверху, темным тротуаром от угла улицы до подъезда, — оказалось возможным, лишь когда поездов не стало. В этом смысле они были как неприятная мысль или неприятное воспоминание, настырный тычок, несмолкающий шепот. Весною на крыше их нового дома голуби выводили птенцов, и едва ли не каждое утро Карни просыпались от мощного воркования, но это уж точно лучше, чем поезда надземки, новая жизнь лучше, чем скрежет металла.

Они жили в квартире на третьем этаже напротив северной стороны невысокого холма, на который воткнули гробницу Гранта. Вместо реки Гудзон из их окон большую часть года были видны брызги дубовых листьев, а в остальное время — поросший кустарником бурый склон.

— Это называется сезонный вид, — заметила Альма.

Она дулась с той самой минуты, как Джон отказался «обнять бабушку». В целом Джон уступал незаслуженным притязаниям взрослых на его расположение, и Карни считал это признаком доброго нрава.

— Зимой этих зеленых листьев не будет, — сказал Лиланд.

— Да, — подтвердил Карни. — Так с деревьями и бывает.

Он прочел про себя коротенькую молитву, чтобы с кухни скорее вернулась Элизабет с печеньем. Карни спросил тестя и тещу, хорошо ли им в Парк-Вест-Виллидж, жилом комплексе близ Коламбус, куда они переехали.

— Нам очень нравится, — сказала Альма. — Там скоро открывается супермаркет «Гристидиз».

Это была их третья квартира с тех пор, как они продали дом. Из первой они уехали, потому что, едва поменялась погода, их квартал превратился в наркобазар. Въехали они снежным днем, все вокруг казалось достаточно сонным.

Вторая квартира была в симпатичном и чистом многоквартирном доме на Амстердам-авеню. В соседней жил судья, в конце коридора пастор. Полгода спустя Джонсов начал тревожить странный запах. Они решили, что где-то в стене сдохла мышь. Но когда с потолка закапала бурая жижа, они ринулись к управляющему, и тот оперативно выяснил, что это разлагаются останки соседа сверху. Подобные беспрепятственные протечки сквозь не соответствующие техническим условиям полы намекали на более серьезные конструкторские недочеты здания, с этим все согласились. Джонсы перебрались в отель «Тереза» и в конце концов осели в Парк-Вест-Виллидж. Что же до покойного соседа сверху, то родню и друзей он давно разогнал, и в одно заурядное воскресенье его похоронили за счет города на кладбище для бездомных на острове Харт.

В последнее время многие переезжали, перебирались на новое место. Лиланд перенес офис своей фирмы с Бродвея и Сто четырнадцатой в помещение подешевле на Сто двадцать пятой. Карни с Элизабет наконец воспользовались средствами, отложенными на жилье, и поселились возле реки и бульвара вдохновенных мечтаний Карни. В доме, помимо квартир, были различные учреждения и магазины, сюда переехало много чернокожих семейств с детьми. У Элизабет уже появились две подруги. Прежде состав жильцов здесь почти не менялся, и квартиры были в хорошем состоянии. Общие помещения ухоженные и светлые. В подвале постирочная с новенькими машинами «Вестингауз»; в доме действовала инициативная группа жильцов, ну и парк, разумеется, рядом.

Мебельный магазин оставался, где был, якорем на углу Сто двадцать пятой и Морнингсайд, и по-прежнему процветал как в делах законных, так и не очень.

В новой просторной гостиной детям было где порезвиться. На роскошном марокканском ковре с густым ворсом Мэй листала комиксы о Богатеньком Ричи и рассеянно мурлыкала себе под нос что-то в стиле ритм-энд-блюз из песен компании звукозаписи «Мотаун», а Джон пластмассовым бронтозавром нападал на флотилию игрушечных кораблей. В этом году Карни выбрал для дома «Арджент»: раскладной диван с рамой из твердой древесины камерной сушки и cине-зеленой обивкой из ткани производства компании «Геркулес». Карни сидел на диване, скрестив ноги в лодыжках, смотрел на комнату, на зелень за окном, и нехотя позволял себе радоваться. Тесть и теща трещали без умолку, и чтобы успокоиться, Карни потер пальцами твидовую подушку.

Наконец пришла Элизабет с печеньем. Кухня в новой квартире была уютнее прежней, окно смотрело на батальон гарлемских крыш, а не в закрытую вентиляционную шахту. Мэри поделилась с ними рецептами, и этот, видимо, тоже ее, до того соблазнителен аромат. Элизабет улыбнулась Карни в благодарность за долготерпение.

Дети вскочили и бросились к печенью, чтобы первыми выбрать лучшее.

— Это у него со Всемирной выставки? — спросил Лиланд.

Динозаврик.

Да, ответил Карни. В прошлом году в мае они ездили на метро во Флашинг посмотреть на выставку. «Это и есть Куинс, ребята». Рекламисты так ее расхвалили, что посетители не могли не разочароваться, и авторы заметок на редакционных полосах газет ломали руки — «и все это на деньги города», — но вообще затея удалась на славу. Мэй и Джон много лет спустя вспоминали о выставке и понимали, что стали свидетелями выдающегося события. В павильоне «Диноленд» корпорация «Синклер ойл» раздавала пластмассовых бронтозавриков, как у них на логотипе. Перед сном Джон клал его под подушку.

— И все равно нам хотелось бы их свозить, — сказал Лиланд. — Макс и Джуди говорили, «Футурама» — это что-то с чем-то.

Мэй и Джон завопили от радости. Выставка слишком большая, и на ней столько всего, что за один раз не обойдешь. Внуки служили Альме и Лиланду предлогом для общения с простолюдинами.

— Вот и славно, — ответил Карни.

— Если ее еще не разграбили, — добавила Альма.

— Мам, ну вряд ли они задавались целью сжечь Всемирную выставку, — сказала Элизабет.

— Выставку сожгли? А почему? — спросил Джон.

— Кто знает, на что они способны, эти студенты-активисты, — заметила Альма.

— То есть теперь ты протесты не одобряешь? — удивилась Элизабет. — И это после всего, чего удалось добиться «Всадникам свободы»?

— Я не против студентов, — вставил Лиланд, — я против примкнувших к ним лодырей. Ты видела, во что они превратили супермаркет на Восьмой, рядом с АМЕ, приходом методистской церкви? — Аскотский его галстук всегда был смешон, а из-за июльской жары выглядел жалкой нелепостью. Лиланд отдувался, потягивая лимонад. — Его разграбили весь, подчистую, как стервятники, а на следующий день подожгли. Разве можно так поступать с магазином в своем же районе?

— Разве можно, как тот полицейский, хладнокровно убивать пятнадцатилетних мальчишек?

— Говорят, у мальчишки был нож, — пояснила Альма.

— Говорят, нож нашли на следующий день, и ты им веришь.

— Копы, — произнес Карни.

— Я хочу еще раз сходить в «Это маленький мир», — сказала Мэй, и Элизабет сменила тему.

Беспорядки улеглись. Когда они начались, стояла жара, тридцать три градуса по Цельсию, и страсти разгорелись быстро. Пролившийся в среду дождь положил конец демонстрациям и смуте в Гарлеме; на следующий вечер прекратились бесчинства и в Бедфорд-Стайвесант. Все боялись, что очередное происшествие или стычка — кто бы ни начал, полиция или протестующие, — спровоцирует новые возмущения. Вот почему — из-за этой новой вспышки — о беспорядках говорили как о плохой погоде. Вроде бы развиднелось, но поверни голову — и тучи тут как тут.

Мне нужно сходить на работу, кое-что сделать, сказал Карни, извинился перед тестем и тещей и ушел.

Из новой квартиры идти до работы дольше, зато можно было несколько кварталов наслаждаться тишиной и покоем, прежде чем окунуться в гарлемское безумие. Прошел под надземкой — подними голову, и увидишь перекладины, исполосовавшие небо, точно тюремные решетки, — пересек Бродвей, и вокруг вновь суета.

На углу Сто двадцать пятой улицы возле входа в метро чернела сгоревшая сапожная мастерская Везунчика Люка. Быть может, там чистили обувь как нигде хорошо? Нет.

Великан в замызганном желтом рабочем комбинезоне окликнул приближавшегося Карни. Тот поначалу напрягся, но тут же расслабился — этот джентльмен в прошлом году купил у него в рассрочку подержанный кухонный гарнитур. Джеффри Мартинс. Карни помахал ему и расплылся в улыбке. Современная жизнь лишила их первобытной необходимости определять на глаз — свой? чужой? — но этот навык быстро вернулся. В эти дни после беспорядков чужаков оценивали с точки зрения того, насколько они склонны нарушить закон. Написано ли у них на лице: «Не правда ли, странные дни?» или сжатые кулаки их как бы говорят: «Даже не верится, что им это опять сойдет с рук»? Как себя вел этот человек — запирал дверь квартиры на три замка и ждал в темноте, пока все успокоится, или розочкой расписал морду копа? И это твои соседи.

Некоторые кварталы не пострадали, и это был Гарлем, привычный глазу. Но стоит завернуть за угол — и увидишь два перевернутых, как толстые жуки, автомобиля, индейца без головы (раньше он стоял перед табачной лавкой), ряд разбитых витрин. Взорванный вход в продуктовый — туда швырнули бутыль с зажигательной смесью — зиял, как туннель в преисподнюю. Фургончики фирмы «Сэйбл» маячили возле дверей самых важных клиентов, рабочие швыряли в мусорные контейнеры листы гипсокартона и отсыревшего утеплителя, политого из брандспойтов. Санитарное управление потрудилось на славу, очистило тротуары от мусора и обломков, и оттого идти по ним было еще страшнее: казалось, разрушенные магазины перенесли сюда из другого, худшего города.

Карни шагал по Сто двадцать пятой и думал о просторных павильонах выставки во Флашинге. Всего за несколько миль отсюда, в Куинсе, Всемирная выставка славила чудеса ближайшего будущего. Разумеется, Карни с удовольствием осмотрел все эти изумительные штуки в «Футураме» — и плавные контуры лунных баз, и медленно вращающиеся космические станции, и подводные институты, — но куда удивительнее были свидетельства того, чего человечество уже достигло. В одном зале Лаборатории Белла демонстрировали видеофоны, показывающие лицо человека по ту сторону линии связи, в другом зале циклопические компьютеры общались друг с другом по телефонным проводам. В «Космическом парке» были выставлены полномасштабные копии ракеты «Сатурн-5», космического корабля «Джемини», лунного посадочного модуля. Словом, здесь были немыслимые предметы, слетавшие в открытый космос и вернувшиеся из этакой дали в целости и сохранности.

Чтобы увидеть, на что еще способен человек, не требовалось далеко забираться — и уж конечно не требовалось ни трехступенчатых ракет, ни пилотируемых капсул, ни хитроумной телеметрии. Пройди пять минут в любом направлении — и безупречные таунхаусы одного поколения сменятся наркопритонами следующего, хором запустения заявят о себе трущобы, магазины стоят разрушенные и разграбленные после ожесточенных протестов. С чего они начались, эти беспорядки? Белый коп трижды выстрелил в безоружного черного парня и убил его. Старая добрая американская технология как она есть: мы творим чудеса, мы творим беззаконие, мы вообще не сидим сложа руки.

В Гарлеме снова все стихло, насколько это возможно в Гарлеме. Карни был рад, что протесты закончились, — по многим причинам. Разумеется, из-за общей безопасности. Погиб лишь один человек, не иначе как чудо, но сотни получили огнестрельные и ножевые ранения, а также дубинками или просто досками по голове. Карни звонил тете Милли узнать, как дела (Педро и Фредди не было рядом), и она описала творящееся в Гарлемской больнице как «поле битвы». «Дурдом, хуже чем в субботу вечером, причем раз в десять!» А так у нее все в порядке, не считая долгих рабочих смен, спасибо, что позвонил.

Карни радовался, что беспорядки закончились, из-за коллег-коммерсантов. Очевидные мишени разграбили, опустошили — супермаркеты, винные, магазины одежды и бытовой техники. Утащили все, что можно, и прихватили метлу — украли даже пыль. Карни не понаслышке знал, как тяжело негру хозяину магазина уговорить страховую заключить с ним договор. Мародерство и вандализм пустили по миру многих. В одночасье лишили средств к существованию.

Основные бесчинства творились к востоку от Манхэттен-авеню, магазин Карни был за этой чертой. Мебельные почти не грабили — потому что добычу не унести, — но, разумеется, любой ушлый местный знает, что Карни продает телевизоры и симпатичные настольные лампы, и вдруг кто-нибудь затаил на Карни злобу за то, что ему отказали в рассрочке, и теперь решил отомстить? Диван на спине не утащишь, но можно швырнуть в витрину бутылку с бензином. Поэтому Карни и Рыжий четыре ночи дежурили в магазине с бейсбольными битами, купленными неподалеку, в магазине спортивных товаров Гэри. Защитная дверь закрыта, свет горит, они караулят в роскошных объятиях кресел «Коллинз-Хэтэуэй», чьи достоинства продавцы отнюдь не преувеличивали, о нет.

У половины гарлемских негров есть история о дедушке с юга: он всю ночь провел на крыльце с ружьем, поджидая «Ночных всадников», которые явятся к нему побуянить из-за какого-нибудь городского происшествия. Легендарные чернокожие. Карни и Рыжий потягивали кока-колу, продолжая традиции ночного дозора. В большинстве подобных историй наутро семья собирает вещи и уезжает на север: больше на юге им делать нечего. Открывает следующую главу родовой хроники. Но Карни уезжать не собирался. Наутро он отпер защитную дверь, перевернул табличку — было «Закрыто», стало «Открыто» — и принялся ждать покупателей.

Торговля шла вяло. В такие моменты хорошо быть по ту сторону витрины.

Но самое главное, Карни радовался миру, потому что договорился о важной деловой встрече, которую пытался устроить несколько лет, — с глазу на глаз с представителем компании «Белла Фонтейн». Бог знает, что увидел мистер Гиббз, региональный торговый представитель, в передаче Уолтера Кронкайта или в «Репортаже Хантли-Бринкли». Разграбленные витрины, нарушителей вяжут копы, девицы с шальными улыбками швыряются кирпичами в фотокорреспондентов. Вынудить мистера Гиббза в разгар светопреставления пробираться в Гарлем — большая дерзость. Учитывая, что прежде «Белла Фонтейн» дел с негритянскими перекупщиками не имела.

В среду утром Карни уговорил мистера Гиббза не отменять поездку в Гарлем. «Разве по моему голосу похоже, что мой магазин горит? Мы работаем, мы открыты». Карни — мелкая сошка; если б у мистера Гиббза не была назначена встреча с «Олл-Америкэн» на Лексингтон, в белом центре, и с потенциальными заказчиками из округа Саффолк, он и не прилетел бы из Омахи. Гарлем полыхал, в белом Манхэттене жизнь шла своим чередом.

На витрине у Карни возле пожелтевшего объявления «ВОЗМОЖНА РАССРОЧКА» до сих пор висела табличка «ВЛАДЕЛЕЦ И СОТРУДНИКИ ЭТОГО МАГАЗИНА — НЕГРЫ». Карни улыбнулся. С одного ракурса казалось, будто одна надпись продолжает другую. Ту, что про негров, написала по трафарету Мэри и привезла с собою из Бруклина в понедельник после убийства того паренька. «Чтобы к нам не цеплялись», — пояснила она. Когда протесты перекинулись на Бед-Стай, Карни велел Мэри оставаться дома, ухаживать за матерью и сестрой. А в магазине Карни и Рыжий управятся сами. Мэри согласилась, хотя долго извинялась и даже расплакалась. В четверг беспорядки закончились, и на следующий день Мэри была на работе вовремя, будто ничего и не происходило.

Пусть объявление на всякий случай пока повисит — хуже не будет.

— Ничего не продал, — сообщил Рыжий. — Правда, народ с удовольствием разглядывает диван «Арджент». Уж очень им нравится обивка с узором в елочку.

— Я заметил.

Пять лет назад беспроигрышным вариантом был «Коллинз-Хэтэуэй». Теперь покупатели полюбили «Арджент» с его чистыми линиями, излучающими роскошь. Взять наполнитель из пенополиуретана, засунуть в новую пятностойкую ткань «Велоуп» — «Арджент» и правда превзошли самих себя. «Вы слышали о проекте „Манхэттен“, в котором собрали ведущих ученых со всего мира? — спрашивал покупателей Карни. — Именно это и сделал „Арджент“, только не с атомной бомбой, а с пятностойкой обивкой».

И этого обычно хватало, чтобы клиент плюхнулся на диван.

Карни отпустил Рыжего пораньше. У него уже было двое детей, и он с меньшей охотой оставался в магазине до закрытия, а из-за ночных дежурств неделя выдалась долгой. Во вторник, в ночь беспорядков, Карни от скуки дал должности Рыжего новое название: помощник менеджера по продажам. А Рыжий заказал себе нагрудный значок с фамилией и должностью, зная, что босс это сделать не удосужится. В ожидании, пока привезут значок, Рыжий повесил на грудь временный, прикрепив его раздобытой где-то булавкой второго пилота «Пан-Ам».

— Как вам?

Выглядело нормально.

— Отлично, — ответил Карни.

Все равно покупателей нет.

Элизабет купила книжки для малышей Рыжего, и Карни их передал.

— Ты их украла, что ли? — пошутил он, когда Элизабет достала книги из пакета с покупками.

То-то было бы зрелище: Элизабет залезает в витрину и, переступая через осколки стекла, хватает товары. Впрочем, если б она родилась несколькими кварталами дальше, это было б вполне возможно.

Рыжий поблагодарил за подарок; следующие два часа ничего не происходило, разве что время от времени мимо них медленной смертью проплывали патрульные автомобили.

Заперев магазин, Карни уселся за стол поработать над текстом рекламы в «Амстердам ньюз». Прежняя устарела, и, сторожа магазин, Карни придумывал новую.

«Раскладной диван „Арджент“»… Карни предпочитал сам сочинять объявления, но это устраивало не всех. Рекламой заведовал сотрудник газеты по фамилии Хиггинс, а он был упрям и вдобавок высокомерен, как мелкий чиновник городской службы. «Вы уверены, что хотите сообщить публике именно это?» Можно подумать, Хиггинс знаком и с историей, и с современными реалиями в сфере товаров для дома. Карни как-то раз употребил в объявлении слово «оттоманка», оказалось, у Хиггинса есть двоюродный брат по имени Отто, и в итоге помощнику менеджера по работе с клиентами пришлось их разнимать. Коротко говоря: если клиент надумал разместить у вас рекламу и располагает средствами, так возьми и опубликуй. А цензуру оставь для передовицы.

Карни встряхнулся.

«Спроектировано в расчете на сегодняшних бунтовщиков…»

«После долгого дня столкновений с властями почему бы не отдохнуть — вытянуть ноги на новый пуфик „Коллинз-Хэтэуэй“».

«Представляем вам новое раскладное кресло „Коллинз-Хэтэуэй“ — в таком впору устраивать сидячую забастовку!»

В дверь, ведущую на Морнингсайд, постучали. Никто из постоянных подельников не договаривался о встрече, но сейчас вечер субботы, вдруг кому-то понадобились деньги для предстоящей ночи. Карни поднял защитную дверь, заглянул в замочную скважину. И впустил в магазин Фредди, убедившись, что за ним никто не идет.

— Что слышно?

Таким тощим Фредди не был с седьмого класса — до подросткового возраста он был щуплый, как цыпленок. Кожа его блестела, красно-оранжевая футболка в полоску промокла от пота. В руках у Фредди был кожаный портфель с золочеными металлическими деталями и крошечным каркасным замком.

— Где ты был? — спросил Карни и взял Фредди за плечо, чтобы удостовериться, что он и правда здесь.

Фредди вывернулся.

— Да вот решил зайти, спросить, как у тебя дела, как у вас всех дела. — Фредди плюхнулся в кресло, откинулся на спинку. — Последние дни творится какое-то сумасшествие.

— Все у нас хорошо, — ответил Карни. — У детей. Ты говорил с тетей Милли?

— Я от тебя сразу к ней. Удивлю ее.

— Уж она удивится так удивится.

Фредди прижимал к груди кожаный портфель. Так нежно, будто обуcтроил на крыше клетку для птиц, а в портфеле прятал лучшего из пернатых. Карни спросил, что это.

— Это? в общем… Слушай, я должен тебе сказать, как я узнал о происходящем — я в этом участвовал! Был вечер субботы, ну ты понимаешь, самая заваруха.

Фредди в тот вечер отправился на Таймс-сквер посмотреть «Непотопляемую Молли Браун» — его любовь к Дебби Рейнолдс со временем не ослабла — и в метро по дороге в Гарлем заметил, что пассажиры как будто сами не свои. Дерганые, озираются. От жары срываются друг на друга. После убийства ходили слухи, будто в метро бесчинствуют шайки молодняка, задирают белых, угрожают машинистам.

— Время девять вечера, — рассказывал Фредди. — Я выхожу из метро, хочу купить себе сэндвич, на улице толпа народу. Вскидывают кулаки, размахивают плакатами. Скандируют имя борца за права чернокожих: «Нам нужен Малькольм Икс! Нам нужен Малькольм Икс!» и «Долой копов-убийц!». У некоторых в руках фотографии копа-убийцы с подписью: «Разыскивается живым или мертвым». А я есть хочу, мне все это нафиг не надо. Я ищу, где купить сэндвич.

После убийства парнишки Конгресс расового равенства развернул бурную деятельность, в пятницу провел митинг, и еще один в субботу у 28-го полицейского участка.

— Говорят, они толкали речи прямо в участке, и я подумал: «Может, я активист?» Почему нет? Ты же знаешь, как мне нравятся девчоночки из КРР, серьезные донельзя, болтают о переменах. В прошлый раз в «Линкольне» я зацепился языком с девицей из КРР. Вылитая актриса Дайан Кэрролл. Похожа на нее как сестра. Но ничего не вышло. Она сказала, что ей нужен тот, кто окончил колледж, и я такой — а я учился в колледже…

— В Университете Калифорнии, в Лос-Анджелесе, в УКЛА, — подсказал Карни.

— Вот-вот, только не укла, а угла Ленокс-авеню.

Старая шутка.

Фредди пошел за толпой к участку на Сто двадцать третьей улице, где какой-то младший администратор из КРР — очки в темной роговой оправе, красный галстук-бабочка — зачитывал список требований: комиссар полиции Мерфи должен уйти в отставку, давно назрела необходимость собрать комиссию гражданского контроля.

— Тут эти негры орут: «Убийца! Убийца! Убийца!», там этот братишка разоряется в мегафон: «Сорок пять процентов нью-йоркских копов неврастеники и убийцы!» Такой шум стоит, что лучше б я остался в метро. А копы тоже это терпеть не намерены. Они ставят заграждения, загоняют за них толпу. И все в шлемах, потому что знают, что им прилетит по башке. Чертов коп достает специальный коповский мегафон и орет: «Разойтись по домам! Разойтись по домам!» А ему в ответ кричат: «Малыш, мы и так дома!» И в этой давке какая-то бабка зарядила мне локтем в живот. Жара. Толпа разъяренных негров, все злые как черти, а я сэндвич хочу. Ну, пошел я себе прочь по Сто двадцать пятой, а народ вокруг гудит: говорят, полиция избила и арестовала кого-то из КРР. И все! Снесли заграждения. Ниггеры с крыши бросают в копов чем ни попадя — кирпичами, бутылками из-под газировки, кусками кровли. Раскачивают машины, швыряются всяким дерьмом из окон. Ну я и думаю: «Как в этом шухере искать сэндвич?» На Сто двадцать пятой все магазины уже закрыты или закрываются пораньше из-за беспорядков. Та кубинская забегаловка, где на мясо кладут маринованный лук, тоже закрыта. И у Джимми, и в «Короне» свет не горит. А жрать охота, сил нет — знаешь, как это бывает, когда хочешь чего-то еще больше, когда понимаешь, что фиг получишь? Негры привязывают к антивандальным дверям цепи и срывают их машинами. Потом разбивают стекла, забираются внутрь. Я человек простой. Положи мне чего-нибудь между кусками хлеба — я и доволен. Но как, ети его мать, я куплю себе сэндвич, когда вокруг такое? Народ бегает, орет. И еще я подумал — черт, весь этот шухер наверняка помешает брату.

Фредди ничего не оставалось, кроме как рвануть на север, в закусочную Грейси.

— И там я наконец купил себе сэндвич с индейкой. Неплохой, кстати. Но какой кошмар творится, — добавил Фредди. — Хоть на улицу не выходи. Мы с Лайнусом решили переждать у нас дома.

— Переждать.

То есть дунуть как следует и на несколько дней выпасть из жизни.

— Чтобы не получить по башке. А вы чем занимались?

— Элизабет с детьми в основном сидели дома, — ответил Карни. — Дневной лагерь закрыли, он в том же квартале, что полицейский участок, горячая точка. Я был здесь. И Рыжий почти все время был со мной.

Карни рассказал Фредди, как они сторожили магазин. Мимо них прошла толпа, направлявшаяся на восток, потом ринулась обратно, а за нею белые копы. Туда-сюда. В общем, магазин не пострадал, сам видишь.

— Так чего у тебя там? — уточнил Карни.

— Это? Мне надо оставить его у тебя на несколько дней, — ответил Фредди.

— Фредди.

— Мы с Лайнусом тут кое-кого грабанули и некоторых разозлили. Серьезные чуваки. Нам на какое-то время придется залечь на дно. Можешь ты оказать мне такую услугу?

— Что там?

— За нами охотятся, большего не скажу.

— Вы ненормальные, — произнес Карни.

Район кишит копами, на всех углах патрульные автомобили и копы, чтобы держать протестующих в узде, а Фредди расхаживает с портфелем, который явно не его, а будто попал сюда прямиком с Мэдисон-авеню. Что в нем — наркотики? Но вряд ли он принес бы сюда наркоту, разве нет?

— Во что ты хочешь меня втравить?

— Я твой брат, — ответил Фредди. — И мне нужна твоя помощь. Мне больше не к кому обратиться.

С угла Сто двадцать пятой и Морнингсайд надземку не слышно, но Карни услышал грохот поезда. Тот по своему проклятому расписанию уже приближается к станции и открывает двери, готов ты или нет.

— Ладно.

— Для чего еще эта штука?

Это он о сейфе.

— Я же сказал, ладно.

Карни повернул ручку сейфа «Херманн бразерс» и сунул в него портфель. Закрыл сейф, демонстративно похлопал по темному металлу.

— Где ты будешь?

Фредди назвал ему адрес дома на Сто семьдесят первой, комната 306.

— Рэй, я через несколько дней его заберу.

— А если я его открою?

— Лучше не стоит. Вдруг что-нибудь вылетит.

Карни захлопнул за Фредди дверь. Скользнул взглядом по сейфу.

На ум ему пришла строчка для объявления: «Удобный диван долговечнее новостей — он на всю жизнь».

Карни знал мистер Диаса, владельца винного магазина, по встречам ассоциации коммерсантов Сто двадцать пятой улицы. Иммигрант из Пуэрто-Рико, добродушный во всем, что не касается преступлений. Наркоманов, сумочников и грабителей он презирал. Тем, кто мочится на улице, он объявил личную войну, поскольку был резко против подобного.

В субботу вечером ему разбили витрину; на следующий день мистер Диас вставил стекло. И вставил его еще раз, когда и этим вечером его разбили. Плевать, что обчистили магазин и красть было нечего, кроме взломанного пустого кассового аппарата. Ему снова разбили витрину. И он снова вставил стекло. Витрину ему разбивали четыре раза, и четыре раза мистер Диас ее стеклил. Пример надежды — или, может, безумия? Мистер Диас цеплялся за невозможное. Долго ли стоит пытаться спасти утраченное?

2

На следующий день было воскресенье. План был такой: после обеда пойти посмотреть на новую коллекцию «Белла Фонтейн» в «Новом веке» на Юнион-сквер. Увидеть своими глазами, а не в каталоге, и пощупать. «Олл-Америкэн» на Пятьдесят третьей ближе, но Карни не хотел, чтобы его узнали. Боялся испортить себе репутацию, боялся, что над ним посмеются или, если сделка не состоится, ему будет обидно, ведь они так расхваливают свой товар. Наклейка у них шикарная — по кругу надпись «Официальный представитель „Белла Фонтейн“», внутри Посейдон с золотым трезубцем в руке выныривает из моря. Карни уже представлял, как налепит ее к себе на витрину слева от входа. Чтобы все видели.

Мебель «Белла Фонтейн» пользовалась большим спросом с тех самых пор, как журнал «Лайф» опубликовал фотографию Джеки на их диванчике в резиденции Кеннеди в Хайаннис-Порт. Карни влюбился в продукцию этой фирмы еще в 1956 году на съезде Ассоциации производителей товаров для дома. Он тогда в первый и последний раз побывал на ежегодной встрече участников АПТД — слишком много белых людей, слишком много париков и спортивных пиджаков в клетку, — но до сих пор не забыл оживление, царившее в тот первый день на съезде.

Точь-в-точь как в «Футураме» на Всемирной выставке — то же ощущение изобилия и чуда. «Смелый, но при этом уютный минимализм — как у дядюшки дома». Скандинавский модерн и новый пластик. Карни обходил киоски и павильоны — прошлогодняя мисс Монтана в бикини восседает на диванчике из садового гарнитура «Сан-Марко» — и наконец подошел к стенду «Белла Фонтейн». Пусть воссияют лучи солнца и воспоют небесные хоры, ибо, вне всяких сомнений, в центре для выставок и конференций «Бриджпорт» близ шоссе 79 Карни явилось божественное видение.

Коллекция «Монте-Карло» плавно крутилась на вращающемся помосте, березовая поверхность столового гарнитура блестела в свете флуоресцентных ламп. Глянцевый стол-книжка, просторный сервант с несколькими дверцами, изящный буфет со скошенными краями и потайным ящиком, где хранится все необходимое для коктейлей, — «Белла Фонтейн» перевернула представления о домашних приемах. Слоган компании звучал как колыбельная царства роскоши: «Мебель, красивая на вид, на ощупь, на долгие годы — мебель для нового стиля жизни». Карни нашептывал эти слова на ушко Мэй, когда она малюткой мучилась от колик. «Начните с двух предметов, потом купите еще». И всегда помогало.

Гомон и суета выставки вновь ожили. Карни подошел к торговому представителю, чтобы урвать рекламный каталог. Представитель, розоволицый белый мужчина в голубом костюме, встретил его взглядом, в котором читалась привычная расовая неприязнь.

— Негров не обслуживаем, — произнес он, повернулся к Карни спиной и занялся двумя корпулентными джентльменами с техасским выговором.

Восемь лет спустя Карни выкружил личную встречу с мистером Гиббзом. По всей стране наблюдались признаки расового прогресса; может, и сфера товаров для дома не отстает и тоже меняется со временем.

Карни подходил к метро, как вдруг его схватили за руку.

— Постой-ка, брат.

Держали его некрепко. Но от тона Карни застыл. Чувак был худой, шоколадный в красноту, точно родом откуда-то с островов. Карни попытался повернуться, чтобы рассмотреть его, но чувак заломил ему руку за спину, и пребольно. Он был в очках, как у Джеймса Бонда, сине-белой гавайской рубашке, под нею белая майка. Во вкусе ему не откажешь.

Карни ни разу не грабили. Наверное, оттого что он старался не привлекать к себе лишнего внимания; никто не знал, сколько у него чего. Темные делишки он проворачивал тайком, в нерабочее время. Наркоманов и чокнутых, если им случилось показать свое нутро, спроваживал. Московиц знал, что Карни зарабатывает на технике, а о прочем, монетах и всякой всячине, понятия не имел: их Карни носил разным скупщикам из других боро. По сравнению с типичным гарлемским жуликом-выпендрилой Карни выглядел… в общем, как торговец мебелью.

Разве что коп Мансон о чем-то догадывался. Как-то вечером детектив в подпитии подошел к Карни в «Ночных птицах» и предложил тост за его здоровье. «За величайшее ничтожество в Гарлеме». То ли похвалил его за то, что ни во что не ввязывается, то ли намекнул на его заработки?

— Как скажете, — ответил Карни и отхлебнул пива.

Но этого типа к нему подослал не Мансон. Незнакомец повел Карни к углу улицы. Никто из прохожих ничего не заметил. Что, если чувак приведет его в магазин и заставит открыть сейф? Воскресенье, у Мэри выходной. Но Рыжий в магазине и может выкинуть что-то такое, из-за чего их обоих пришьют.

— Сюда, — сказал чувак.

У тротуара вибрировал лаймовый «Кадиллак Девиль». Чувак открыл заднюю дверь, втолкнул Карни в салон и юркнул следом.

За рулем сидел Делрой; значит, это художества Чинка Монтегю. Или самодеятельность Делроя. Или он переметнулся к конкурентам.

— Поздоровайся с Четом Ветом, — сказал Делрой.

«Кадиллак» отвалил от тротуара и покатил по Бродвею.

Чет Вет сверкнул золотыми фиксами.

— Расскажи ему про войну, Чет.

Карни прикинул, что, судя по возрасту, Чет воевал в Корее.

— Имел я в виду армию белых людей, — сказал Чет.

— Его так прозвали, потому что он учился на ветеринара. Всего месяц.

— Не мое это, — признал Чет.

— Делрой, — произнес Карни, — что происходит?

— Это ты босса спроси.

Карни поймал его взгляд в зеркале заднего вида. Бандит отвел глаза.

Минуло пять лет с тех пор, как Чинк Монтегю послал Делроя и Воттакенного в мебельный магазин в поисках похищенных украшений своей подружки. Чинк хотел припугнуть Карни, но в итоге они стали сотрудничать: время от времени Чинк за долю отправлял к Карни товар. Раз в неделю Делрой с Воттакенным заходили к нему за конвертом; пять лет — долгий срок. Стороннему наблюдателю даже могло показаться, что они коллеги.

По крайней мере, Делрой и Карни. Воттакенного с бечевкой на шее обнаружили одним январским утром детишки, игравшие в парке Маунт-Моррис в футбол. Его искали неделю, и вот наконец снег подтаял и тело нашли — в замерзшем собачьем дерьме и сигаретных окурках. Это было в прошлом году, в самом начале войны между Бугром Джонсоном и Чинком Монтегю. В 1963-м Бугор, отмотав срок, вышел из Алькатраса и решил вернуть себе империю, которой лишился одиннадцать лет назад. Его поддержал Джерри Катена, второе лицо в генуэзском клане, Чинку же покровительствовали ломбардцы; их конфликт перерос в опосредованную войну за сферы влияния в Гарлеме. А то, что Чинк был протеже Бугра, придавало ей библейский оттенок.

— Мы для них пляшущие марионетки, — сказал Делрой Карни, когда зашел за конвертом. Он несколько дней не спал. Делрой провел пальцем по шраму на щеке, точно лущил незримый стручок гороха. — Мы убиваем друг друга, а эти гребаные итальяшки сидят себе и смеются.

Пару недель было жарко, но в конце концов заключили перемирие и раскроили район, как грязные мясники, — каковыми, впрочем, и были.

После гибели Воттакенного Делрой приходил за конвертом один. Теперь они с Карни были повязаны — оба марионетки, сообщники по аферам, соседи по Гарлему, США, храни их Бог. У них было общее прошлое. Делрой стал первым покупателем Карни, когда его магазин открылся после ремонта; гангстеру требовался обеденный гарнитур для очередной подружки. Одни в честь начала романа дарят подружкам блестящие ожерелья или изящные серьги от любимого ювелира. Делрой дарил обеденные столы и стулья. «Эти девицы даже стол толком накрыть не умеют. Как ты намерена кормить мужика, если у тебя и сесть-то негде?» Логика здравая. Любовная жизнь Делроя била ключом: за год он приобрел у Карни три круглых стола-тумбы «Ривьера!» производства «Коллинз-Хэтэуэй». Последний Карни продал ему со скидкой.

Неужели Чинк решил, что Карни ему недоплачивает? Или его подставили?

Делрой припарковался на углу Сто пятьдесят пятой и Бродвея, напротив «Сида, короля стирки». На вывеске красовался двойник мистера Пропера, лысый мускулистый негр в белой футболке. Лыбится, как психопат. Чет Вет вытащил Карни из машины и завел в ландромат.

ЗДЕСЬ ОТЖИМАЮТ ДОСУХА. В иллюминаторы стиральных машин лениво плескала белая пена. Старухи отсчитывали монеты, старики в последних чистых подштанниках шаркали по закоптелой прачечной самообслуживания. Убогое место, ложе смерти старых «Мэйтэгов», машины раскачивались и тряслись. «Доктор, вы можете что-нибудь сделать?..» — «Может, несколько дней, может, недель. Теперь все в руках Божьих». Каждые десять центов приближали машины к соседней свалке. Или, что вероятнее, к пустырю.

Из-за июльского зноя и жары, исходящей от гигантских сушильных машин, в помещении было нечем дышать. За их шумом и рокотом вентиляторов, расталкивавших горячий воздух, не было слышно ни слова. Наверное, так и было задумано.

ПОСЛЕДНЯЯ СТИРКА в 19:00. Сегодня это читалось как предостережение.

Чет Вет провел Карни в подсобку мимо торгового автомата, продававшего коробочки с порошком «Салво», «Биз» и «Инстант Фелз». В подсобке было темно; свет пробивался разве что сквозь дверь, ведущую в переулок. Чинк Монтегю — нога на ногу, пальцы переплетены — сидел в зеленом кожаном кресле на колесиках: ни дать ни взять руководитель. На пальцах, как бородавки, огромные кольца с бриллиантами.

Некогда Чинк Монтегю заработал страшную репутацию, но сейчас ничего в нем не выдавало проворного, как балерина, громилу с ножом. Впрочем, люди по сей день не забыли дерзости и садизма первой его кампании — вскоре после того, как Бугра Джонсона упекли в Алькатрас. То первое кровавое проявление честолюбия сослужило ему неплохую службу, но за эти годы Монтегю освоил и другие методы контроля. Взять хотя бы рекламный трюк с окороками. Бугор на Рождество устраивал благотворительные акции — пригонял в Гарлем пикап с индейками и раздавал из кузова беднякам. Чинк по его примеру перед Пасхой разбрасывал в толпу окорока, и те, кому они доставались, порой понятия не имели, что Чинк убил их мужа или сына. А может, так оголодали, что им было все равно. Словом, теперь он чаще благодетельствовал, чем приставлял нож к горлу какого-нибудь бедолаги, управлял своими шестерками из бара отеля «Тереза» или угощал всех выпивкой в одном из своих клубов, «Точке 99» или «Слишком верно».

И в этой прачечной, за одним из бесчисленных городских фасадов, облеченные властью нажимали на педали и рычаги. Порой бизнес — не бизнес, если снаружи не ходят обыватели и простаки: им невдомек, как их дурачат те, кто сидит в этом здании.

Управляющий прачечной был щуплый, в мешковатой фуфайке с желтыми пятнами пота. Портомой, исцели себя сам. Управляющий привалился к двери туалета, почесал шею. Чинк Монтегю щелкнул пальцами, и тот устремился прочь.

Бандит объяснил, что наверху, в его кабинете в «Точке 99», кроют лаком полы.

— Ох уж эти рабочие, — сказал он. — Клянутся-божатся, что управятся вот-вот, а в итоге выходит вдвое дольше. Сегодня тут жарковато, но мне нравится шум стиральных машин. Как будто кого-то дубасят в соседней комнате.

Клиент завопил из прачечной, что машина сожрала его монеты. Чет Вет выглянул за дверь. Что именно было написано на его лице, неизвестно, но клиент успокоился.

— В нашу первую встречу, — продолжал Чинк, — я просил тебя отыскать кое-что. Мне сказали, что в Гарлеме объявился новый барыга, но держится незаметно.

— Я стараюсь ни во что не вмешиваться, — подтвердил Карни.

— А я тогда помогал юной старлетке, мисс Люсинде Коул. Она теперь в Голливуде. Видел ее фильмы?

— Тот, про сиротский приют, она еще в нем поет.

— «Обещание красотки». Она сыграла неплохо. Как по мне, ей бы главную роль, но им виднее. — Чинк улыбнулся. — Я мог бы сказать пару слов о том, какая она на самом деле, всем, кто захочет слушать.

Над письменным столом висел плакат с Сидом, королем стирки: он стоял, как сказочный джинн, будто только что по мановению руки выстирал одежду матери и двух ее детей; они делано улыбались. Двор словно сошел с фотографии к статье о новых поселках на Лонг-Айленде, вроде Левиттауна или Амитивилля: неграм там дома не продавали и не сдавали. Может, мне тоже обзавестись рекламным персонажем, подумал Карни.

— Ту ее вещь я так и не нашел, — продолжал Чинк, — зато мы с тобой стали партнерами, так что все к лучшему, верно?

Карни кивнул.

— Если сорвал большой куш, лучше со мной поделись. А если кому-то вдруг нужен барыга, я отправлю его в твой мебельный на Сто двадцать пятой. Если мне что-то перепадет, я обращусь к тебе, верно?

Благодаря сотрудничеству с Чинком Карни позволил себе и расширить магазин, и переехать на Риверсайд-драйв. Прежде Карни и Чинк встречались лично только однажды, через полгода после ограбления отеля «Тереза». Воттакенный с Делроем заскочили за конвертом и вывели Карни к вишневому «кадиллаку», припаркованному у магазина. Чинк сидел на заднем сиденье. Он опустил стекло и смерил Карни взглядом поверх солнечных очков. «Ну ладно», — сказал гангстер, и «кадиллак» укатил. «Ну ладно» — договор, имеющий юридическую силу, подписанный чернилами или кровью, выбирай что нравится.

— Мы оба от этого выиграли, — сказал Карни. — Я всегда платил вам по совести. Надеюсь, вы были довольны.

— Поэтому я и сказал Чету с Делроем, чтобы вели себя вежливо. Этот чувак продает диваны, привезите его в ландромат, мы поболтаем. — Чинк засучил рукава. — Речь о твоем брате. Он тут наделал дел, и я хотел бы с ним пообщаться.

— Двоюродном брате.

Чинк угрюмо взглянул на Делроя.

— Ты вроде сказал, он его брат.

— Двоюродный, — подтвердил Делрой.

— Это правда? — уточнил Чинк у Карни.

— Да.

— Я хочу поговорить с твоим двоюродным братом.

— Ясно.

— Не «ясно», а где? Где он?

— Я не видел его несколько месяцев, — ответил Карни. — Он тусуется со своими знакомыми. Недавно я разговаривал с его матерью о беспорядках, она тоже его не видела.

— С его матерью, — повторил Чинк. — Сам-то что обо всем этом думаешь? О всей этой суматохе на прошлой неделе?

— Ничего нового. Никому ничего не будет, люди хотят, чтобы их услышали.

— Знаешь, что я думаю? Я думаю, им не следовало прекращать. Все эти озлобленные ниггеры. И здесь, и везде. Надо было спалить к чертям весь район и двигаться дальше. В центр, на юг, на Парк-авеню. — Чинк руками изобразил взрыв. — Сжечь все это дерьмо.

— Плохо для бизнеса, — ответил Карни. — По крайней мере, в моей сфере, в товарах для дома.

— Плохо для бизнеса. — Чинк Монтегю потер подбородок. — Ты когда-нибудь играл на деньги? Ставил на число? Я вижу этих придурков, я беру с них деньги, я знаю, они хотят все сжечь. Я это к чему: может, не стоит все время ставить на одно и то же число. Поставьте на другое и посмотрите, что будет. Может, вы все это время ставили не на то.

Чинк кивнул Делрою и Чету Вету.

— Увидишь двоюродного брата, сразу скажи мне. Он мне нужен.

Чинк повернулся к столу и замурлыкал «Сердце мое — пастбище», песню о безответной любви из «Обещания красотки».

Карни вышел на улицу, направился к «кадиллаку».

— Босс не просил нас тебя подвезти, — заметил Чет.

— Садись в машину, я сейчас, — сказал ему Делрой.

Бывший студент-ветеринар сплюнул в водосток и перешел через дорогу.

Делрой оглянулся через плечо и жестом подозвал Карни.

— Я тебе что-то скажу, — произнес он, — потому что ты сделал мне скидку на тот обеденный стол для Бьюлы. И я хочу, чтобы ты прислушался ко мне. Я видел, как этот ниггер ноет, я видел его на войне. Я видел, как он отрезал одному ниггеру веки, потому что тот слишком громко моргал. И когда он вот так говорит — спокойно и обиняками, — значит, всё, кранты. Увидишь брата, впишись за него. Так будет лучше для всех.

«Кадиллак» повернул на восток. Карни дождался, пока тот скроется из виду. Потом по Амстердам направился к Сто семьдесят первой, оттуда обратно на Бродвей.

В этой части Бродвея он не был несколько лет. С тех пор, как перестал покупать подержанную мебель. Почему Фредди решил спрятаться именно здесь? Потому что здесь не наткнешься на старых знакомых. Он правильно сделал, что решил залечь на дно с Лайнусом. И тут Карни увидел старый кинотеатр «Империал». Двойной сеанс за пятак. Они с Фредди торчали там целыми днями, смотрели два фильма подряд — обычно фигню про ковбоев, — а потом, переглянувшись, решали: давай еще. Они понимали друг друга без слов. Правда, четыре фильма обычно не высиживали, потому что к ним, пошатываясь, подходил какой-нибудь грязный старикашка, желавший что-то попробовать, и они со смехом и криками убегали на улицу.

Судя по виду, кинотеатр давно закрыли. «Театр, где смотрят кино». Убедительная реклама. Дом, адрес которого оставил Фредди, находился напротив.

Надо избавиться от портфеля, что бы в нем ни было. Карни подумывал было взломать замок, но слишком живо представил диковинное содержимое: героин, золотой слиток, стронций-90 в свинцовом контейнере с русской надписью. Достаточно и того, что Карни на один вечер оставил портфель у себя: родственный долг выполнен. Пусть Фредди объявится, заберет портфель и не возвращается, пока все не уляжется.

Каким надо быть полудурком, чтобы обокрасть Чинка Монтегю? Или того, у кого хватит денег, чтобы подключить к поискам Чинка Монтегю? Это ведь Фредди тогда, после ограбления отеля «Тереза», подсунул Карни бандитам и вот теперь опять что-то напортачил и напомнил Чинку о Карни. «Я не хотел тебя подставить». В детстве Карни не обижался. Но взрослые неприятности пострашнее, чем если тетя Милли отлупит тебя расческой или отец снимет ремень. Если Карни управится быстро, он еще успеет на Юнион-сквер взглянуть на «Белла Фонтейн».

Карни столько раз бывал в «Империале», а на западную сторону Бродвея и Сто семьдесят первой внимания не обращал: вроде как ни к чему. Кафетерий, табачная лавка, парикмахерская, невзрачный подъезд дома № 4043 по Бродвею. Дом назывался «Иглтон», но, как и тот, где провел детство Карни, названия не заслуживал, что бы ни думали архитекторы. Судьба словно поражает такие места молнией, и ты отныне смотришь на них другими глазами. Карни потянулся к ручке двери — кое-где из-под облупившейся красной краски проглядывал серый металл, — но тут из подъезда, одной рукой придерживая на голове коричневую фетровую шляпу, вылетел белый коротышка с длинной косматой бородой.

— Смотри, куда прешь! — рявкнул коротышка и сердито зыркнул на Карни.

На плече у него болталась холщовая сумка в пятнах. Двигая туда-сюда локтями, точно пилой, коротышка помчался к метро.

Карни вошел в вестибюль. Бледно-зеленые стены покрывал тонкий, непонятно откуда взявшийся слой жира, словно Карни забрел в пятиэтажную забегаловку, где жарят кур. Стойка консьержа пустовала. Карни услышал, как спустили воду в унитазе, и ринулся на второй этаж, пока консьерж не вернулся.

На каждом этаже было по шесть комнат. На втором один из жильцов смотрел на полную громкость «Шоу Энди Гриффита», в соседней комнате орала реклама «Форда», в следующей что-то кричали об «этих».

В комнате 306 было тихо. Сквозняк приоткрыл дверь. В щелочку было видно, как зеркало у стены выдает фрагменты обстановки.

— Фредди? Лайнус?

Карни толкнул дверь.

Двоюродный брат и его приятель пробыли здесь считаные дни, но уже успели обжиться. На односпальной кровати комом валялось грязное одеяло, на полу устроили лежбище из потертых диванных подушек. В углу громоздилась куча пустых бутылок из-под газировки, пивных банок, замасленной вощанки, над ней беспорядочно вились мухи. Одежду сюда Фредди и Лайнус притащили в наволочках — полупустые, они лежали у окна.

— Фредди? — громко произнес Карни, дабы предупредить того, кто в ванной, прежде чем открывать дверь.

Но Лайнус его все равно не услышал бы. Он неловко скрючился в ванне, на боку, точно пытался спиной выломать чугунный бортик. Губы и кончики пальцев посинели от передоза. На фоне белой ванны — пусть и запачканной — они казались лиловыми.

3

Элизабет отбросила одеяло и направилась в ванную.

— Ты своими вздохами мешаешь мне спать.

Карни вздыхал весь вечер и до глубокой ночи, зачастую вдогонку одними губами произнося «твою мать». Он раскаивался, что все эти годы подшучивал над приятелем Фредди, называл его битником и бездельником с Бауэри. Родители упекли Лайнуса в психушку, доктора связали его и пропустили через него заряд в миллион вольт. Он укрылся в наркопритоне, где и умер. Карни глумился над ним, чтобы выпустить пар, выразить недовольство братом и тревогу за него. Теперь Карни думал о бедолаге, о последнем, что тот увидел на земле: полоска ржавчины от протекающего крана ванной, точно струйка крови из раны.

Интересно, когда умираешь вот так, уходишь быстро? Карни надеялся, что быстро.

А Фредди? Когда он обнаружил труп друга — когда вернулся с пьянки или от очередной подружки? Или проснулся и увидел его в ванне? Наверное, перепугался. И огорчился. Не говоря уже об опасениях, что их с Лайнусом ждет расплата за то, что они натворили. Если дверь приоткрыта в таком доме, как «Иглтон», — наверняка уже вызвали копов. Какое-нибудь отребье заглянет поискать, что плохо лежит, и очень удивится.

Карни никто не опознает, не считая того чувака, с которым он столкнулся у подъезда «Иглтона», злобного карлика с бородой. Интересно, что он сделает, когда, вернувшись, увидит копов или чуть погодя узнает о случившемся, — проболтается или будет держать рот на замке?

Вернулась Элизабет, положила руку ему на грудь, уткнулась лицом в его шею.

— Ты их завтра порвешь.

— Это вряд ли.

Карни попытался сосредоточиться на встрече с представителем «Белла Фонтейн», распланировать беседу, но все рациональное уплывало, и он снова кубарем покатился в комнату 306, взялся за ручку двери ванной.

— Ты войдешь в историю, — сказала Элизабет.

Они засмеялись.

— Вряд ли газеты напишут о первом негре, ставшем официальным представителем «Белла Фонтейн». Не то чтобы я нашел миллион способов применения арахиса.

— Что?

— Как Джордж Вашингтон Карвер.

— Джордж Вашингтон Карвер. Если никто не узнает, это не значит, что этого не будет. Ты вкалывал как проклятый.

— Стараюсь не отставать от жены. — Карни сжал ее руку.

В прошлом году турбюро «Черная звезда» открыло два дополнительных подразделения. Дейл Бейкер, президент компании, проводил полгода в Чикаго и Майами, и кому-то надо было управлять офисом в Нью-Йорке, вот Элизабет и повысили. Штат увеличили, и работать она стала меньше, а получать больше — и детям, и Карни это очень понравилось.

Элизабет зарабатывала достаточно, и порой Карни подумывал вообще отказаться от незаконных приработков. В деньгах они не нуждались, и, если трезво взглянуть на вещи, барыжничать больше нет смысла. Риск-то им точно ни к чему. И теперь, когда Фредди в очередной раз впутал его в криминал, тем паче разумнее отказаться от этого дела.

— Я постараюсь уснуть, — сказал Карни и тут же снова задумался о произошедшем.

Допустим, Фредди заберет портфель и уедет в Тимбукту. Если за магазином следят, Чинку донесут, что Фредди заходил к Карни, а тот им не сообщил. Карни на миг с содроганием вообразил камеру пыток в подвале прачечной: окатить пол водой из ведра, чтобы смыть кровь. Встретиться с Фредди где-нибудь в другом месте и передать портфель? А если за Карни хвост? Опять в подвальную камеру, голая лампа накаливания качается над столом, заваленным острыми блестящими инструментами, раскрашенные в мультяшные цвета картонные коробки стирального порошка громоздятся до самого потолка. Карни влип.

Уже засыпая, он вдруг подумал, что, быть может, передоз Лайнуса не случайность.

— Твою мать, — произнес он, на этот раз вслух. Элизабет накрыла голову подушкой.

Где Фредди?

Карни взял одеяло из шкафа с постельным бельем и остаток ночи провел на диване.

Как ни боялся Карни, что представитель «Белла Фонтейн» отменит встречу, что беспорядки помешают ему явиться, а назначенный час приближался. За всеми событиями времени подготовиться почти не осталось. Карни попросил Мэри и Рыжего прийти на полчаса раньше, чтобы порепетировать. Рыжий рассказывал о товарах «Арджент» и «Коллинз-Хэтэуэй», Карни следил, чтобы он ничего не упустил. Наверняка у мистера Гиббза сложилось определенное представление о том, как ходит и разговаривает чернокожий торговец мебелью, как выглядит его магазин; Карни и Рыжий докажут мистеру Гиббзу, что он ни черта не знает. Карни порадовался, что шесть лет жизни в городе пообтесали провинциальный выговор Рыжего, — но тут же и устыдился.

Мэри с прошлого года не приносила на работу выпечку, но сегодня утром одарила магазин подносом печенья с яблоком и карамелью, посыпанного дробленым пеканом, «я слышала, у них там едят такое». Там — это в Небраске. Если такие у них вкусности, подумал Карни, кто знает, какие еще примитивные обычаи переняли тамошние белые?

Карни прибрал на своем рабочем столе и оцепенел, когда его мысленному взору явилось скрюченное окоченевшее тело Лайнуса. Карни стряхнул наваждение. Ему случалось видеть труп и в этом вот кабинете — Майами Джо. Но ванна напомнила ему изображение утробы, то, как Лайнус, свернувшись калачиком, прижимался к ее чугунным бортам.

— Ну что, ребята, готовы? — крикнул Карни.

Мэри показала ему большие пальцы, как пилот-ас в кино про войну.

Мистер Гиббз прибыл в пять минут двенадцатого.

Он оказался моложе, чем Карни себе представлял, худощавый, на щеках и носу полоска веснушек. Шатен с немудреной стрижкой ежиком, в белой рубашке с коротким рукавом и темно-коричневом галстуке. В правой руке черный портфельчик, левой придерживает закинутый за спину пиджак из жатого ситца.

Карни поприветствовал гостя.

— Жарковато для вас? Как погода в Омахе?

В глубине магазина Рыжий склонился над столом Мэри, и они с деланым увлечением что-то обсуждали.

Мистер Гиббз улыбнулся, оглянулся через плечо на Сто двадцать пятую. Карни готов был поспорить, что тот за последние пять минут увидел негров больше, чем за всю предыдущую жизнь.

Сотрудник «Белла Фонтейн» дружелюбно пересказал скучные подробности командировки в восточные штаты, куда ездил раз в полгода. Обычно в работе с клиентами хватает простого телефонного звонка, сказал он, но неплохо и представлять, как выглядят те, с кем общаешься.

— Вы меня понимаете, мистер Карни.

— Зовите меня Рэем.

— Хорошо у вас тут все обустроено, — заметил мистер Гиббз.

Потенциальных представителей важно навещать лично — по понятным причинам. Чтобы сделать правильный выбор. У компании «Белла Фонтейн» сложился определенный имидж, и не все в него вписываются идеально. Ну и, конечно, следует иметь в виду сложности с географией. Чтобы не превращать местные компании в соперников, чтобы они на манер каннибалов не сожрали друг друга.

От иносказаний у Карни голова шла кругом; надо будет спросить у Элизабет, каннибал — оскорбление или нет.

Давно вы торгуете мебелью, спросил мистер Гиббз, и Карни вкратце рассказал ему обо всем. Стартовый капитал появился у него благодаря «целенаправленному накоплению», а вовсе не тем деньгам, которые отец у кого-то украл и припрятал в старой покрышке. Важно заключать повторные сделки, налаживать отношения с клиентами, хорошо знать район. О беспорядках прошлой недели Карни упомянул вскользь: «Город меняется, но всем по-прежнему нужен качественный диван» — и перешел к потоку переселенцев из южных штатов. «Они приехали насовсем. Они обзаводятся семьями, и, как всем семьям, им нужно меблироваться».

Карни провел Гиббза по торговому залу к себе в кабинет. Он собирался перевести разговор на конкретные преимущества «Белла Фонтейн», а потом вкратце обрисовать картину расовой гармонии, но Мэри его отвлекла.

По направлению к кабинету Карни топали два белых копа — наверняка это были копы.

— Пожалуйста, джентльмены, послушайте, — увещевала Мэри, но они небрежно ее миновали.

— Чем могу вам помочь? — спросил их Рыжий.

Копы с кислыми лицами застыли в дверях кабинета. Они были одновременно рыхлые и крепкие, как рестлеры из телевизора, и двигались неожиданно проворно для своего неуклюжего телосложения.

— Я детектив Фицджеральд из тридцать третьего участка, — сказал тот, что повыше, — а это мой напарник, Гарретт. Мы расследуем смерть, которая случилась прошлой ночью. Умер один человек.

Тоже как рестлеры из телевизора: любят сгустить краски.

И все бы ничего, если б не мистер Гиббз.

По просьбе Карни копы с раздраженным смирением показали удостоверения. Тот, что с широко расставленными глазами, Гарретт, впился взглядом в мистера Гиббза, будто застал его за покупкой наркотиков. У мистера Гиббза отвисла челюсть, он часто заморгал.

Фицджеральд достал блокнот. Гаррет взглянул на часы и шумно вздохнул.

— Послушайте, у меня сейчас… — начал Карни.

— Мне пора, — перебил мистер Гиббз и встал.

Копы посторонились, пропуская его.

Карни направился следом за Гиббзом через торговый зал. Ошеломленные Рыжий и Мэри стояли возле бордового кресла «Коллинз-Хэтэуэй». Мэри закрыла рот ладонью.

— Наверное, зря я приехал, — сказал мистер Гиббз, пробираясь меж образцами товара. — Прошлая неделя. Недоразумение.

— Это… — начал Карни, но тут же умолк.

Не станет он пресмыкаться перед этим белым. К черту его. И копов тоже к черту.

Мистер Гиббз вышел из магазина, взглянул на гарлемскую суматоху и понурил плечи.

— Как мне отсюда выбраться?

— Рыжий! — заорал Карни.

Помощник менеджера по продажам препроводил мистера Гиббза в объятия городской службы такси, а Карни вернулся к копам. Если он выдержит этот новый незапланированный допрос, у него будет уйма времени, чтобы выпустить пар.

Карни сидел за столом, детективы торчали в дверях. Говорил Фицджеральд, а его напарник своим рентгеновским зрением просвечивал сопутствующие товары.

— Вчера поздно вечером в доме на Сто семьдесят первой умер молодой человек, — сказал Фицджеральд, — в «Иглтоне». Звали его Лайнус Ван Вик. Мы уверены, что вы с ним знакомы.

— Ван Вик?

— Как шоссе.

В своем мастерстве продавца Карни не сомневался, тем более на своей территории. Товары дня: удивление, грусть, любопытство. Да, он был знаком с Лайнусом, тот дружил с его двоюродным братом Фредди.

— А что случилось?

— Если б мы знали, разве пришли бы к вам? Фредерик Дюпри — ваш двоюродный брат?

— Да.

По словам управляющего домом, продолжал детектив, Фредди последний, кто видел Лайнуса живым.

— Не так давно его задержали по обвинению в торговле наркотиками — вы знали об этом?

Потому что Фредди ужинал с Бизом Диксоном, когда полиция арестовала наркоторговца. Тот арест срежиссировал Карни.

Он покачал головой.

Гарретт рыскал по кабинету. Наклонился прочесть записки на доске объявлений.

— Дело закрыли, — сообщил Фицджеральд. — Почему — не сказали. Ваш двоюродный брат употребляет наркотики?

— Насколько я знаю, нет.

Фицджеральд поднял глаза от блокнота.

— А вы?

— Что я? Лайнуса я видел всего один раз.

Гарретт встал перед сейфом, рассеянно дернул ручку. Та не подалась.

— И когда именно?

— Несколько лет назад.

— Майкл Карни вам приходился отцом? — спросил Фицджеральд.

— Мы особо с ним не общались.

Детективы переглянулись.

— Ох и шальной, я имею в виду Майкла, — сказал Гарретт и языком выудил из заднего зуба кусочек пищи. — Когда вы в последний раз видели Фредерика Дюпри?

Карни ответил на их вопросы. Сообразив, что коротышка из «Иглтона» покамест его не выдал, Карни прикинулся дурачком. Он всю жизнь прикидывался, покрывая Фредди. Будто готовился к этому: Чинк Монтегю, копы.

Кто еще охотится за Фредди?

Гарретт напрягся.

— А это что? — спросил он.

— Что? — спросил Карни.

— Это. — Коп указал на что-то в торговом зале.

Среди покупателей Карни, насколько он знал, копов было не так-то много, но обычно они почему-то выбирали броские предметы декора. За те два месяца, что скульптура Эгона провисела на стене, на нее не взглянул ни один покупатель. Металлическое солнце, внезапно выглянувшее из-за туч, было четыре фута в диаметре, из полированной латунной сердцевины расходились в три слоя медные острия. Идеальный заключительный штрих для украшения современной гостиной — по крайней мере, так говорил себе Карни. Но никто не клюнул, даже после того, как Мэри прикрепила к скульптуре ярлычок «распродажа».

Детектив Гарретт попросил отложить скульптуру до среды — день зарплаты, плюс сверхурочные, набежавшие за время беспорядков.

— Но с вашим двоюродным братом мы тем не менее хотели бы поговорить, — сказал он. — Этот тип, Лайнус, из влиятельной семьи с Парк-авеню. Вы знали, что он из богатых?

— Я видел его всего раз.

— Фредди видит, что парень богатый, а живет в нищете; может, решил по-быстрому поживиться, — предположил Гарретт. — Родители Лайнуса говорят, пропали вещи. Точнее, были украдены.

— А родители у него со связями, — подхватил Фицджеральд. — Вообще-то… — Он осекся. Закрыл блокнот. — Увидите брата, скажите, чтобы зашел в участок. И позвоните нам — вам не стоит в это впутываться.

— Слава богу, ушли наконец-то, — сказал Рыжий, едва полицейские удалились.

Рыжий и Мэри, как могли, старались подбодрить Карни.

Он объяснил им, что произошло небольшое недоразумение. А потом позвонил в гостиницу мистера Гиббза и оставил сообщение, хотя и сомневался, что тот ответит.

Убранство клуба «Дюма» не менялось долгие годы, разве что исчез портрет Уилфреда Дьюка в полный рост, прежде висевший в библиотеке. Латунный светильник заливал Дьюка постоянным величественным светом. После «неприятного инцидента», как называли это члены клуба, одной зимней ночью неизвестные сняли портрет, облили его керосином и сожгли на улице.

Уилфред Дьюк — и присвоенные им деньги — так и не объявился, хотя Патрик Карсон, зубной врач гарлемской элиты, клялся, что в канун Нового года мельком видел проштрафившегося банкира в Бриджтауне на Барбадосе. Карсон бросился было к нему, но в толпе не догнал. Кое-кто вспомнил, что Дьюк однажды обмолвился, будто предки его с Барбадоса; это подтверждало слова Карсона. Туда отправили частного детектива, но безрезультатно.

Впрочем, состав членов клуба поменялся. Банкротства, разнообразные разорения, многочисленные превратности судьбы, спровоцированные вероломством Дьюка, подбили на поиски свежей крови. Терранс Пирс, недавно избранный вице-президентом клуба, старался выбирать претендентов из разных слоев гарлемского авангарда. Рэймонду Карни, местному коммерсанту, было приятно получить приглашение. Его приняли благополучно.

Тесть Карни по-прежнему числился в клубе, но отошел от руководства. Большинство джентльменов из клуба «Дюма» поглядывали на Лиланда с подозрением как на старого хитреца и дружка Дьюка. В клубе Лиланд теперь бывал намного реже прежнего.

Вечером того дня, когда встреча с представителем «Белла Фонтейн» окончилась неудачей, Карни договорился встретиться с Пирсом и пропустить по стаканчику. Карни пришел первым. Заказал пиво и в ожидании — по вновь обретенной привычке — принялся вертеть на пальце клубное кольцо.

В шесть часов в салон начали стекаться члены клуба. Карни поднял стакан, приветствуя Эллиса Грея, тот в ответ, как обычно, расплылся в заговорщической улыбке, точно они с Карни вдвоем провернули аферу. Став членом клуба, Карни осознал, какой властью тот обладает над Гарлемом. Разговор, подмигивание, обещание в этих стенах из года в год неизменно давали о себе знать в полную силу в городе, в жизнях и судьбах.

Взять хотя бы протесты на прошлой неделе: они поменяли атмосферу в клубе. Чуть поодаль от Карни трепал языком Александр Оукс, в детстве живший по соседству с Элизабет. Он по-прежнему строил карьеру в прокуратуре; на пресс-конференциях в связи с убийством того парнишки начальники отводили Оуксу место рядом с Фрэнком Хоганом, прокурором Манхэттена. И недалек тот час, когда старина Алекс подастся в политику — он как раз из таких. Оукс сидел у камина с Ламонтом Хопкинсом, тот управлял филиалом страховой компании «Эмпайр юнайтед» в Верхнем Манхэттене. Одобряя и отклоняя иски, Хопкинс в ближайшие недели придаст Гарлему новый вид. Всем, что касалось расчистки и реконструкции, в Гарлеме по-прежнему ведала строительная компания «Сэйбл». Ее лицемер-владелец, Эллис Грей, регулярно присутствовал на еженедельных дегустациях скотча в клубе «Дюма» и сейчас как раз рассказывал анекдоты про поляков Джеймсу Нейтану, тот заведовал коммерческими кредитами в Федеральном сберегательном банке Карвера, а следовательно, решал, какой организации передать участки со снесенными зданиями, на какую деятельность выделить средства финансовой помощи — кого спасут, а кто пойдет ко дну.

Маленькие люди с большими планами, сказал себе Карни. Если этот салон — средоточие власти и влияния черных в Нью-Йорке, то где его белый аналог? Место в Нижнем Манхэттене, где так же обделывают дела, но на большой сцене. С большими ставками. Ответ на такой вопрос не узнаешь, пока не окажешься там. А уж тогда никому не скажешь.

Из задумчивости его вывел Пирс хлопком по плечу. Пирс уселся в красное кожаное кресло напротив и махнул официанту: мне как обычно.

— Я тебя видел по телевизору, — сказал Карни.

— Насыщенные деньки.

Пирс ослабил галстук. Такие дела, как убийство Джеймса Пауэлла, были коньком Терранса Пирса, борца за гражданские права; ему звонили сразу же после разговора с похоронной конторой.

Мальчика застрелили пять дней назад в Йорквилле, на Семидесятых в Ист-Сайде. Управляющий домом для белых, некто Патрик Линч, мыл тротуар из шланга и попросил каких-то школьников посторониться, чтобы он их нечаянно не облил; неподалеку, в средней школе имени Роберта Ф. Вагнера, проходили летние занятия. Дети не двинулись с места, Линч сказал: «Грязные ниггеры, я отмою вас дочиста» и обрызгал их из шланга. Дети в отместку стали швыряться в него мусором и бутылками, обругали разок-другой; тут подоспели прочие школяры.

Лейтенант Томас Р. Гиллиган, тридцати семи лет, в тот день не дежурил и потому был в штатском; он выбирал телевизор в магазине электроники по соседству. Гиллиган вышел на улицу посмотреть, из-за чего шум, и остановил девятиклассника Джеймса Пауэлла, присоединившегося к толпе разъяренных школьников. По словам свидетелей, Пауэлл был без оружия. Гиллиган утверждал, что парнишка пригрозил ему ножом. Лейтенант трижды выстрелил в него.

Два дня спустя Гарлем взбунтовался.

— Вот есть недовольные, — сказал Пирс. — И по праву. И есть полицейские. Как они намерены защищаться? Опять! И мэрия, и активисты. А в самом дальнем конце зала еле слышимый голосок: это родители. Они потеряли сына. Кто-то же должен высказаться в их защиту.

— Они подадут в суд?

— Подадут и выиграют дело. Но ты же понимаешь, этого ублюдка никто не уволит. Если заставить полицию отвечать, — продолжал он с интонацией проповедника, — что подумают люди? Мы, конечно, подадим в суд, но процесс займет несколько лет, и город выплатит миллионы: все равно это дешевле истинного наказания за убийство черного парня.

— Весьма убедительно, — сказал Карни.

Одна из лучших филиппик Пирса. Сидевшие рядом взглянули на них и, увидев, что Пирс оседлал любимого конька, вновь повернулись к своим собеседникам.

— В этаком городе полезно иметь такие вот козыри в рукаве, — ответил Пирс.

Они рассказали друг другу последние новости о женах и детях. Верна, жена Пирса, мечтала о Ленокс-Террас — туда перебрались две ее подруги, и Верна трещала об этом без умолку. Все блага, знаменитости в лифте.

— Она не любит, когда выпендриваются, — сказал Пирс. — Как тебе живется на Риверсайд-драйв?

— Можно тебя кое о чем спросить? — произнес Карни. — Ты когда-нибудь слышал про Ван Виков?

— Ван Виков? Ты имеешь в виду Ван Вайков?

— Как шоссе.

— Их фамилия произносится как «Вайк». Да, слышал. Без них тут давно ничего не обходится. Представь себе хладнокровных голландских ублюдков. Наподобие тех, что взимали с индейцев ленапе плату за пользование их же угодьями.

— Ого.

— Ага, — ответил Пирс. — Роберт Ван Вайк был первым мэром Нью-Йорка, еще в тысяча восемьсот незапамятном году. И они до сих пор ведут себя таким образом — как члены королевской семьи. Когда я в последний раз был на бейсболе, на матче «Янкис», они пригласили старика Ван Вайка на лучшие места за домашней базой, чуть ли не принесли его туда в паланкине, как махараджу. — Пирс достал портсигар. — Они занимаются всем — политикой, банками, но главным образом недвижимостью. «Недвижимость Ван Вайка», НВВ, таблички с этой аббревиатурой на половине зданий в Нижнем Манхэттене. — Пирс обвел взглядом салон и подался к Карни: — А в чем дело?

— Так, наткнулся.

— Они зашли к тебе взглянуть на диваны? Мне казалось, они делают покупки в Нижнем Манхэттене.

Но допытываться Пирс не стал. Достал «Честерфилд Кинг», закурил. Сказал, что НВВ славятся тем, что делают деньги на чужих делах. Предание гласит, что, когда закладывали Эмпайр-стейт-билдинг, Тридцать четвертая была тихой улицей, но Ван Вайк сообразил, что будет дальше, и построил аккурат напротив собственное административное здание. «И посмотри, как там сейчас». Основные контракты на Линкольн-центр они упустили, зато отгрохали просторный жилой комплекс на Амстердам, готовясь урвать свое, когда культурный центр достроят.

— Хитровышморганные.

— Хитрость здесь окупается. — Пирс приподнял бровь, намекая на их товарищей по клубу «Дюма». — Этим делом занимался другой, я тогда только начинал у Шепарда, но как-то раз нам пришлось взять в работу иск о причинении смерти по неосторожности. Преступная халатность; казалось, победа у нас в кармане. Опасные условия труда на стройплощадке, один из кранов опрокинулся и раздавил двух человек. Стройку вела НВВ, рядом со зданием ООН. Им светило мировое соглашение с обязательством выплатить баснословную компенсацию. Один из сотрудников НВВ был готов дать показания, что босс велел ему сунуть в лапу инспектору и что такое происходило годами и на других площадках. С таким свидетелем мы за несколько месяцев до суда были уверены, что дело в шляпе.

— И?

— Он не явился на суд. А ведь так хотел исполнить гражданский долг. Добропорядочный гражданин, счастлив в браке — и ничего. Без следа. — Пирс примолк, давая Карни возможность осмыслить его слова. — Через три недели его нашли в Нью-Джерси с перерезанной глоткой, голова висела за малым что не на ниточке. Как дозатор драже. Дело, конечно, закрыли. Вот и все. Я не хочу сказать, что тут что-то нечисто, просто рассказываю, как было. — Пирс махнул официанту, попросил принести еще выпить. — На моей работе я понял одно: жизнь стоит дешево, а если речь о больших деньгах, так и того дешевле.

4

Он принадлежал Лайнусу, судя по тиснению Л. М. П. В. В. на коже. Подарок от того, кто некогда верил в его перспективы. Карни вскрыл замок канцелярским ножом — подарок соседки снизу на окончание колледжа. Соседка видела, что позаботиться о нем некому, и жалела его — а может, тоже верила в его перспективы.

В портфеле лежали личные бумаги, всякая всячина персональной важности — открытка ко Дню святого Валентина от некой Луэллы Мэзер, бейсбольная карточка с дабл-плеем «Янкис» 1941 года: на карточке были изображены Джо Ди Маджо и Чарли Келлер, — и еще в портфеле обнаружился такой большой ограненный изумруд, какого Карни сроду не видел. Изумруд, окруженный с обеих сторон шестью другими изумрудами, поменьше, но такими же великолепными, был заключен в усыпанную бриллиантами платиновую оправу; звенья колье удерживали его с обеих сторон. Центральный камень изображал голову прекрасной хищной птицы, камни поменьше изгибались, как крылья. Карни закрыл портфель и отступил на шаг. Шутка о том, что в портфеле может быть стронций-90, недалека от истины: старинное сияние заливало его, что твоя радиация.

Открыть портфель его вынудил звонок тети Милли во вторник утром. Карни в ту ночь опять не спалось. И когда в шесть утра позвонила тетя Милли, он как раз задремал. На первый звонок никто не ответил. Но во второй раз к телефону подошла Элизабет. Карни услышал в трубке теткин визг: к ней в квартиру вломились и перевернули все вверх дном. Он спешно оделся.

Тетя Милли рыдала, глаза у нее опухли, как если бы они с Педро снова повздорили. А успокоившись, тетка превратилась в Милли, Грозу Сто двадцать девятой. И рассказала, что в четыре утра вернулась домой с дежурства и обнаружила кавардак.

— Если бы я была дома, а не на работе, — добавила тетя Милли, — уж я надавала бы этому ниггеру по заднице. Явиться ко мне в дом. Явиться ко мне в дом и устроить этакую бучу!

Карни бегло обнял тетю Милли, стараясь утешить; она дернулась, потому что не хотела, чтобы ее утешали. Она хотела драки.

Кто бы ни шарил в квартире, он сделал это на совесть. Подушки порезали, дешевые романы в мягких обложках сбросили с полок в гостиной, в прихожей оторвали скрипучую половицу — проверить, нет ли под ней тайника. На кухню страшно смотреть — все емкости крупнее банки супа «Кэмпбелл» перевернули, опустошили на пол. Мука, фасоль, рис, маринованные свиные ножки громоздились премерзкой кучей на старой шахматной плитке пола. В спальне Карни вставил на место ящики комода, тетя Милли неловко подобрала с пола одежду.

Какому-нибудь наркоману или бестолочи-племяннику соседки сверху она, может, по заднице и надавала бы — расческой, излюбленным своим оружием, тетя Милли по-прежнему владела искусно, — но в квартире ее орудовала явно не залетная шпана. Искали целенаправленно. Дотошно. Что-то конкретное.

В душе тети Милли взметнулось дурное предчувствие, но она отогнала его, озирая разгром и силясь понять, что все-таки взяли.

— Зачем они это сделали? — Она сжала руку племянника и прошептала: — Думаешь, Фредди опять во что-то ввязался?

— Я не видел его, — ответил Карни. — И ничего не слышал.

Стандартный ответ всем заинтересованным сторонам, а их с каждым часом становилось все больше — по крайней мере, так ему казалось.

— Что отец, что сын, — сказала тетя Милли. — Вечно где-то шляется.

Педро всегда был в разъездах. Когда Карни был маленьким, отец Фредди проводил в Нью-Йорке от силы треть года, а в остальные две трети где-то скитался в поисках приключений. Отец Карни, ухлестывая за его матерью, притворялся надежным и законопослушным (насколько понимал Карни). Педро же на момент знакомства с Милли был перекати-поле и не пытался казаться другим. И тетя Милли, и Фредди с виду принимали «путешествия» Педро совершенно спокойно, а Карни с детства привык не расспрашивать их об этом. Как-то раз по этому поводу мать устроила ему нагоняй: «У людей свои дела, а у тебя свои».

Фредди боготворил Педро. О том, что тот опять в городе, можно было догадаться сразу: Фредди ни о чем другом не говорил; когда же отец отбывал на юг, Фредди умолкал, будто Педро и не существовало. То говорил, то молчал, словно щелкали выключателем. Пока не вошел в пору и бегать за девчонками стало куда важнее — а может, просто теперь Фредди поклонялся Педро, копируя его повадки бабника. Но, судя по тому, что в последнее время Фредди совсем себя запустил, женщины уже не играли в его жизни главную роль.

Тетя Милли подобрала настольную лампу, поставила прямо.

— Хоть ты не пошел по стопам Майка.

Карни кивнул. Проверил, не прячется ли кто под кроватью и в шкафу.

— Что поделаешь, наркоманы ищут кайф, — пояснил он.

Из соседней квартиры вышла Глэдис с метелкой, Карни пообещал, что пришлет Мэри помочь с уборкой. Тетя Милли и секретарша Карни иногда ходили вместе в кино, когда на афише значилось имя Рока Хадсона. Ничего страшного, если Мэри отлучится из магазина. Последнее время к ним слишком часто заходят незваные гости.

От тетки он направился прямиком в магазин и бросился к сейфу. Карни боялся обнаружить в портфеле пакеты… с чем? с героином? с травкой? Но изумрудное колье куда хуже — с наркотиками хотя бы все ясно. Фредди давно уже не приходил к Карни ни с золотом, ни с ювелиркой, и ни разу не приносил вещи такого качества. Что, если Фредди и Лайнус обокрали родителей Лайнуса и в прямом смысле увели фамильные драгоценности, как намекнули копы? Или у Лайнуса с родителями свои счеты, а Фредди с приятелем обокрали каких-то важных персон и теперь они мстят? Даже если Карни вернет брату портфель и пошлет его к чертовой матери, все равно его уже взяли на заметку как близкого родственника Фредди. Слишком поздно: Карни влип.

Мансон махнул ему с тротуара.

Карни запер магазин. Половина первого. С этого дня Рыжий и Мэри в отпуске с сохранением заработной платы; Карни теперь открывал магазин, только если ему казалось, что это безопасно. Подчиненным он объяснил это отсутствием посетителей из-за беспорядков и, сгущая краски, расписал возможность новой вспышки насилия. «Увидимся, когда страсти улягутся», — сказал Карни.

Он и не ожидал, что осознание того, что Рыжему и Мэри ничего не угрожает, принесет ему такое облегчение.

Детектив сидел на капоте своего темно-коричневого седана и прикуривал «Уинстон» от тлеющего окурка. Карни давно не видел Мансона при свете дня. Коп побледнел, обрюзг, истаскался, поистрепался. Судя по всему, выпивал: лицо испещряли красные прожилки. Бесплатные угощения от местных торговцев и сомнительных клиентов испортили ему фигуру.

Мансон, как всегда, пребывал в беззаботном расположении духа.

— Я подумал, ты все равно позвонишь, — сказал он. — Я сейчас еду за почтой, давай со мной.

Почта: с недавних пор Мансон так называл конверты.

— Ни дождь, ни снег, — добавил он, едва Карни устроился на пассажирском сиденье. — Вот беспорядки — те да, выбивают из графика.

— Мы все в одной лодке.

— Нельзя допустить, чтобы люди решили, будто ты о них позабыл. Надо забрать, пока они не подумали, что деньги их, и не потратили. — Мансон кивком указал на мебельный магазин. — Ты вроде не пострадал.

— Тут почти все так. — Карни имел в виду, к востоку от Сто двадцать пятой.

— Да, я был там.

Мансон проехал квартал и припарковался возле убогой табачной лавки, куда Карни не хаживал. «Табак и газеты Гранта», напротив «Аполло». В студеные зимние утра пропыленные красные, белые и голубые вымпелы на фасаде яростно хлопали на ветру и обвисали бессильно в такие знойные дни, как этот.

— Бак Уэбб опять в отпуске? — спросил Карни.

— Да, уехал рыбачить.

Дежурная шутка Карни: «Где Бак?» Поборы Мансона, надо думать, не входили в официальные обязанности полицейского, так что Карни, считай, и не видел его напарника. Наверное, Бак тоже где-нибудь собирает свои конверты.

Сейчас вернусь, сказал Мансон и скрылся в табачной лавке.

Вывеска над «Аполло» сулила выступление вокального квартета The Four Tops, но окошко кассы было перечеркнуто большим белым объявлением: «КОНЦЕРТ ОТМЕНЕН». Посмотрите-ка на него, сидит на переднем сиденье полицейской машины. Интересно, сколько черных парней Мансон и его подельники отметелили, затолкали на заднее сиденье и отвезли в участок? Карни провел пальцем по искусственной коже сиденья: легко отмыть. При таком роде занятий, как у Мансона, матерчатая обивка ни к чему.

— Ты, часом, там не играешь? — спросил вернувшийся Мансон.

Карни понятия не имел, о чем говорит коп.

— Грант — то есть теперь его сын — держит в задней комнате клуб игры в кости, один из старейших в Гарлеме. Ты ни разу там не бывал?

Карни потер висок.

— Всего квартал от тебя, а ты о нем и не слышал? — удивился Мансон. — Ну да, ты не из таких. Сын Гранта сказал, что у него играли даже во время беспорядков. Никто не желал уходить, а стоило кому-то уйти, тут же стучались новые, тоже хотели участвовать. Там черт знает что творится, а тут дела идут своим чередом.

Карни покупал газеты в другом месте; обшарпанный фасад лавки Гранта отпугивал посторонних, как и было задумано. Внутри играли по-крупному, и Фредди, скорее всего, был в курсе. В машине копа Карни чувствовал себя деревенщиной, будто родная улица вдруг стала ему чужой.

Мансон проехал еще квартал и остановился неподалеку от Ленокс. Детектив рванул в химчистку «Важная птица». На памяти Карни она тут была всегда. Впрочем, и сюда он тоже не ходил; в химчистке мистера Шермана, расположенной по соседству, его встречали радушнее. Наверное, он нутром чуял, что в «Важной птице» проворачивают сомнительные делишки, и, в душе добропорядочный гражданин, избегал ее. Отрекаясь от преступных наклонностей своей натуры.

Мансон вернулся в машину и сообщил:

— Он принимает ставки для Бугра Джонсона.

— Вы ведь взяли свое с Бугра Джонсона и оставили его с носом? — уточнил Карни.

Из такси вылез пассажир, покачнувшись, шагнул было к машине Мансона. Детектив побибикал.

— Я ждал, что ты скажешь что-нибудь в этом роде, — ответил Мансон. — Ну извини. Взгляни на мою раскаивающуюся физиономию — ее, как Медузу Горгону, видят только однажды.

После этого детектив рассказал Карни, чем занимался во время беспорядков, — как предисловие к объяснению, почему сам не занялся детективами, расследующими убийство.

— Я понял, что будет взрыв, черт подери, — говорил Мансон, — как только услышал об этом по рации. Пристрелили парнишку? Да еще такая жара? Это не пороховая бочка, а целый завод боеприпасов!

Мансон собирался в отпуск — съездить в Рехобот в Мэриленде с бывшими сослуживцами. У дяди одного из них там бунгало на берегу. Ходят слухи, некоторые местные дамы порой не прочь пропустить по стаканчику. «Приятель сказал, некая девица любит отплясывать голышом, в одних туфлях, устраивает целое представление и поет песни Патти Пейдж». Но потом пристрелили парнишку, и никто никуда не поехал.

Первые два дня Мансон руководил группой наружного наблюдения, патрулировавшей места скопления негров, — церкви, клубы Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, — чтобы понять настроения. Разумеется, Конгресс расового равенства в эти дни заявил о себе во весь голос.

— Двое моих людей похожи на студентов колледжа или евреев-борцов за права граждан, еще двое — молодые негры, расхаживают повсюду с экземпляром сборника статей Джеймса Болдуина «В следующий раз — пожар» в заднем кармане. Старики вот ворчат, мол, черных копов все больше, но кто еще сунется в это пекло? Какой-нибудь красномордый жирдяй Мик, давно отвыкший работать? Я? Мои ребята садятся где-нибудь в заведении, и на них даже внимания не обращают. — Он примолк. — Я знаю, политика не твое, потому и говорю.

Нужно было оценить, как ведут себя известные активисты и агитаторы. В центре хотели знать, не спекулируют ли они на случившемся, не подливают ли масла в огонь. В пятницу днем люди Мансона присутствовали на митинге протеста в средней школе имени Вагнера, в субботу заглянули на похороны и, смешавшись с толпой, высматривали вожаков. Кивали, когда черные мусульмане, ораторствуя на углу Сто двадцать пятой, произносили очевидные истины. Добавляли в досье. Заводили досье: «Нужно было убедиться, что ни у кого не возникнет мыслей». Мансон сказал, что его жена помогала рисовать протестные плакаты. Она ведет уроки рисования у первоклассников.

— Мысли у нас уже возникли, — ответил Карни. — С этим вы опоздали.

Мансон пожал плечами.

— Гарлем, Гарлем, Гарлем, — произнес он и завел мотор. — А потом настал вечер субботы.

И когда в субботу рвануло, Мансон с товарищами был на передовой, гасил вспышки, задерживал смутьянов. «В каске, чтобы мои мозги не превратили в яичницу».

Разумеется, из-за этого «выемку писем», то бишь циркуляцию конвертов, пришлось отложить. Пять дней спустя страсти не улеглись, шеф Мерфи с помощниками отправились предотвращать очередные протесты и вандализм. Будь неделя обычной, Мансону сообщили бы, что в 28-м участке побывали детективы из Вашингтон-Хайтс, расследующие убийство.

— Если входишь в мой дом, лучше сперва поздоровайся, — сказал Мансон. — Я бы сам сначала с ними поговорил, объяснил бы, что ты добропорядочный гражданин. И это нетрудно заметить по твоему мебельному. Ну и тебя предупредил бы.

— У меня была важная встреча, а они ее сорвали.

— У них труп с Парк-авеню, чего ты хотел? И это другое дело.

На этот раз он припарковался у «Красивых тортов», на середине квартала по Сто двадцать пятой. Элизабет обожала подшучивать над этим магазином, поскольку все пластмассовые муляжи тортов и прочих сластей на витрине были усыпаны пылью и украшены дохлыми мухами. А если вглядеться в сумрак, увидишь, как пекарь курит сигарету и стрижет ногти.

Где вы взяли такой красивый торт? — Конечно, в «Красивых тортах».

Мансон поклонился молодой женщине с коляской и устремился в кондитерскую. Зад у женщины был огромный. Мансон пропустил ее, улыбнулся и подмигнул Карни.

Гиббз. После той испорченной встречи он так и не перезвонил. В отеле записали, что Карни просил передать, но ответа не последовало. В штаб-квартире «Белла Фонтейн» в Омахе сказали только, что Гиббз в командировке. Вернувшись от тети Милли, Карни позвонил Уилсону в «Олл-Америкэн» — узнать, присутствовал ли Гиббз на их совещании по вопросам продаж. Пришлось выслушать снисходительные шуточки белого человека о беспорядках в Гарлеме. «Я слышал, у вас в последнее время ненастье…» Правда, и после этого коммерсант из Среднего Манхэттена ситуацию не прояснил. «Нет, он ничего не говорил. Как прошло? Он человек прямолинейный, правда?»

Да и что Карни сказал бы Гиббзу? «Умерший — приятель моего двоюродного брата, наркоман, случайно передознулся, — но, может, и не случайно, — а Сто двадцать пятая улица оживленная, вы сами видели».

Белый коп задержался в кондитерской дольше, чем в предыдущих точках. Карни вспомнил, как они с Перчиком объезжали разные заведения в поисках Майами Джо, вспомнил укрытия и притоны, которые Перчик ему показал, пока они охотились за подлецом. В тот раз Карни неожиданно для себя увидел то, чего прежде не замечал: так отлив обнажает подводные пещеры, куда заходят с дурными целями. Они были там всегда, потайные ходы в подземный — преступный — мир. Вот и сейчас с Мансоном Карни объезжал места, которые видел каждый день, заведения рядом с его домом, он ходил мимо них с детства, но замечал только фасад. За дверьми открывались иные города — нет, иные ходы в один большой потайной город. Всегда близко, по соседству со всеми знакомыми местами, только внизу. Если знать, где искать.

Карни усмехнулся, покачал головой. Он так рассуждает об этом, словно сам не такой. Его собственный магазин, если знать, как постучать, и назвать пароль, служил входом в преступный мир. Никогда не знаешь, что творится в душе у других, но скрытые их мотивы всегда упрятаны неглубоко. Город — лишь многолюдный убогий дом, где квартиры сдают в аренду, и стена меж тобою и прочими так тонка, что пробьешь кулаком.

Вернулся Мансон, рыгнул и стукнул себя в грудь, точно борясь с изжогой.

— Торты, — сказал Карни. — Дайте угадаю: это бордель?

— Тебе незачем это знать, — ответил Мансон. — Вот, кстати, еще одна причина, по которой тебе придется самостоятельно разбираться с Гарреттом и Фицджеральдом.

— Вы только что извинялись — и теперь мне придется разбираться самостоятельно?

— Ты читал сегодняшнюю газету?

— С чего вы взяли, что мы с вами читаем одну и ту же газету?

Мансон протянул руку, взял с заднего сиденья «Трибьюн». Открыл на четырнадцатой странице и сунул Карни.

«Полиция расследует гибель Лайнуса Миллисента Персиваля Ван Вайка из династии Ван Вайков, занимающихся недвижимостью. Вечером в воскресенье 28-летнего Ван Вайка — он родственник Роберта А. Ван Вайка, в 1898 году тот стал первым мэром Нью-Йорка, — нашли мертвым в отеле в Вашингтон-Хайтс…»

Отель — это милосердно. Вырос в Манхэттене, окончил школу Святого Павла и Принстонский университет, последнее место работы — юридическая компания «Бетти, Левер и Шмитт». Какая-нибудь шикарная контора с традициями, решил Карни, в такую впору ходить с кожаным портфелем с монограммой. Как давно это было? До того, как Лайнус познакомился с Фредди. «Точную причину смерти еще предстоит установить, однако власти характеризуют ее в целом как подозрительную. Если вы располагаете какими-либо сведениями…» Статью сопровождал снимок: юный коротко стриженный Лайнус с самодовольной улыбкой — вылитый член яхт-клуба.

Миллисент Персиваль. От такого и самый стойкий примется за наркотики.

— Это общедоступная версия, — сказал Мансон. — Чего ты не увидишь, так это как мэра отчихвостил в его же кабинете семейный совет Ван Вайков. Приятель твоего двоюродного брата — с Парк-авеню. Был. — Мансон пожал плечами. — Ну и теперь они оказывают давление. Как если я наступаю ботинком на таракана и тем самым оказываю на него давление. Из городской администрации звонят на Центральную улицу, чихвостят их почем зря, потом начальник полиции звонит своим людям, все на взводе. Лес рубят — щепки летят. Им нужен дружок Ван Вайка и то, что он украл.

Ван Вайк — Мансон произносил правильно, как Пирс.

— Украл что? — спросил Карни.

— Это ты мне скажи.

Карни осенило: все это время Мансон его допрашивал.

— Почему не пройтись? — спросил Карни. — Зачем ехать квартал, парковаться, потом ехать еще квартал? Глупо.

— У меня есть машина, что мне прикажешь делать? Ходить пешком, как дурак? Не понимаю вопроса.

— Я пошел.

Карни протянул детективу газету, потянулся к ручке двери.

— Эй, Мистер Мебель.

— Что?

— Дело дрянь, кроме шуток. Не хотел бы я сейчас быть твоим братцем. Да и тобой тоже.

Карни открыл дверь.

— Слышал про «Золото Стерлинга»?

«Золото и драгоценные камни Стерлинга» — почтенный ювелирный магазин на Амстердам, в десяти кварталах к северу. Пыльные оранжевые лампы накаливания в вывеске на фасаде мигали, изображая движение: так на бегах мчит по дорожке борзая. Молодые влюбленные рассматривали помолвочные и обручальные кольца на витрине; клиентам с более сомнительной репутацией предназначались ящики неограненных камней и прочего краденого в задней комнате магазина. Учитывая грабительские расценки, владелец, Эйб Эванс, был ростовщик и барыга, к которому обращались исключительно в крайнем случае, но и у него были принципы: недобросовестным должникам он давал неделю отсрочки, и только потом к ним являлись его громилы, ломали им ногу или другую конечность — по выбору потерпевшего. Прежде никто не слыхал о таком вот рекламном трюке, членовредительстве à la carte, хотя Карни однажды услышал в «Ночных птицах», как один тип заявил, что это-де фирменный почерк эстонской мафии. Кто бы мог подумать.

— К ним кто-то вломился и перевернул все вверх дном, — сказал Мансон. — Нет, не грабители. Вчера ночью. Все разнесли, устроили кавардак, разбили витрины, сработала сигнализация, но самое интересное — Эйб Эванс утверждает, будто ничего не взяли. — Детектив окинул беглым взглядом толстяка в шляпе порк-пай, прошедшего мимо машины, и вновь повернулся к Карни.

— И в чем тогда смысл? — спросил Карни.

— Это ты мне скажи, — ответил Мансон. — Может, в том, чтобы дать понять всем барыгам, что некто поднял камень — посмотреть, кто оттуда выползет. Некто с деньгами и большими связями говорит: «Я ищу свое».

Карни хлопнул дверью машины. Три квартала до магазина быстрее пройти пешком.

Передняя дверь в магазин оказалась не заперта. Свет не горел, но дверь не закрыта. И отперли ее не Рыжий с Мэри, вернувшись что-то забрать.

Бейсбольная бита лежала в кабинете у сейфа. Карни прокрался вдоль стены в глубине торгового зала. Замер у кресла «Арджент», прислушался. Крикнул: «Кто здесь?»

— Эй, Рэй-Рэй! — откликнулся Фредди из кабинета.

Брат сидел на диване, ел итальянский сэндвич, купленный в «Витале», на сейфе стояла бутылка кока-колы. Этого подлеца разыскивает Чинк Монтегю, детективы, расследующие убийство, громилы, нанятые какими-то богатеями, а он сидит в кабинете у Карни и жрет себе сэндвич.

— У меня же есть ключ, — произнес с набитым ртом Фредди. — Помнишь, когда родилась Мэй и тебе надо было срочно бежать в Университетскую больницу? Рыжего тогда еще не было. Ты попросил меня запереть магазин. И дал мне ключ.

— Это было семь лет назад, — сказал Карни.

— Ты ни разу не попросил его вернуть, и я подумал, ты хочешь, чтобы он был у меня. Почему ты так на меня смотришь? — Фредди осклабился. — Твое счастье, что ты не назвал мне код от сейфа.

5

Насколько Фредди запомнилось, ограбление Лайнус придумал в Сент-Огастине.

— Думать о чем-то одном было не в его характере, — пояснил он Карни. — У него была куча идей — сегодня это, завтра то.

Сделать кнопку «стереть» на печатной машинке, выпустить специальную крышечку для пузырьков с пилюлями, чтобы маленькие дети не могли их открыть. Наркоманская молва сообщала, кто из докторов по доброте душевной выписывает рецепты на морфин и в каких аптеках без вопросов продают иглы — что, если бы существовали «Желтые страницы для нариков» с перечнем всех недобросовестных и недалеких врачей и аптек? Планы были завиральные, изобиловали огрехами, Лайнус рассказывал о них один раз и больше не вспоминал. Ограбление — другое дело.

— Он несколько раз заговаривал об этом плане, всю обратную дорогу крутил его в голове. Мы тогда уже были как братья, — пояснил Фредди.

Карни воспринял эти его слова как оскорбление — чем они, впрочем, и были; Фредди обрадовался, что удалось задеть брата. Когда они в последний раз общались вот так, только вдвоем? Как в прежние времена. И сейчас, и тогда говорил в основном Фредди. Если молчание затягивается, начинаешь

думать о разном. Фредди рассказчик, Карни его напарник, слушатель-простак. Долгое время это срабатывало.

Передняя дверь «Мебели Карни» была заперта. Жалюзи на окне кабинета, смотревшем в торговый зал, закрыты. Кабинет превратился в капитанскую каюту на субмарине: как в фильме об американских подводниках времен Второй мировой «Идти тихо, идти глубоко». Мир не ведает, что происходит там, в темноте, а те, кто ниже, не видят того, что наверху.

Погружаться под воду Фредди выпало не впервой. Те периоды, когда его изгоняли из приличного общества, начиная с тех пор, как он три года назад очутился в «Гробницах», он сравнивал с субмариной: его любимая аналогия. Железные шконки, встроенные в серые стены камеры, напомнили ему кубрики для экипажа в «Путешествии на дно моря», хотя в тех и людей было меньше, и не кишели крысы. Четыре шконки на шестерых. Фредди свернулся калачиком на бетонном полу, пропитавшемся мочой. Сорок восемь часов в каталажке едва его не сломили. Его до сих пор терзали кошмары, полные полузабытой жути: тараканы ползут к нему в ухо, будто там клуб «Коттон» для насекомых, в мерзкой столовской овсянке плавает белый червяк, корчится на его языке.

Всю свою жизнь Фредди слышал о Манхэттенской городской тюрьме от ребят, по глупости туда угодивших. Фредди никогда не понимал идиотов, хвалившихся, что отбывали срок, — к чему на весь свет объявлять о своем скудоумии? А потом попался и сам. Оказалось, там еще гаже, чем рассказывали. В первый же день, когда Фредди стоял в очереди в столовке, охранник огрел его дубинкой по башке. Фредди пошатнулся и рухнул на грязный пол. И годы спустя просыпался со звоном в ушах. За что? А он не услышал, как его позвал надзиратель. Покачиваясь, Фредди прошел с подносом и уселся за стол, чтобы отужинать засохшей копченой колбасой и плесневым хлебом. Через два стола от него какой-то облом откусил другому заключенному мочку за то, что тот не отдает кетчуп. Еда всюду была паршивая.

Позже, в камере-кубрике, Фредди перестал гонять крыс — ночью они резвились, — потому что сокамерник предупредил его: «Будешь их бить, они будут кусаться».

Карни он не рассказывал про эти два дня, и уже не расскажет. Фредди попросил Лайнуса внести залог, потому что слушать нотации у него не было сил. Лайнус не упрекнет его, дескать, сам виноват, нечего было жрать курицу с Бизом Диксоном (можно подумать, кроме Биза, у него нет знакомых жуликов). Лайнус не скажет: сам виноват, нечего было хамить копам, когда те брали Биза (как будто можно вопреки своей природе не нагрубить полицейскому).

Лайнус внес за него залог, остаток выходных перед Днем труда они отмечали ромом и косяками, и так им это понравилось, что они не останавливались всю следующую неделю, и еще одну. Лайнус и Фредди и до «Гробниц» были друзьями, но арест подтвердил: оба они матросы и несут одну и ту же дурную вахту. Погружение! Погружение! В илистый наркотический морок. Потом перешли на другую подводную лодку, в квартиру Лайнуса на Мэдисон: военный корабль «Кутеж».

— Жаль, что тебя схватили, — сказал Карни, раздвинул створки жалюзи и оглядел Сто двадцать пятую. Никого.

— Ты тут ни при чем, — ответил Фредди.

Остаток той осени и зимы выдался невнятный. Лайнус нанял адвоката, дело закрыли. Чаще всего Фредди ночевал у Лайнуса на диване в гостиной, а когда истек срок аренды квартиры, перебрался к Лайнусу насовсем. Проснувшись, они паслись в Гринвич-Виллидж и на Таймс-сквер, укуривались, потешались над телесериалами, торчали в кинотеатрах, время от времени что-нибудь нюхали, по вечерам, движимые силой похоти, шныряли по различным кофейням, коктейль-барам и подвальным оазисам. Гадили на стены домов, спали до полудня. Если Фредди случалось снять девочку, студентку или упившуюся машинистку, Лайнус в нужный момент исчезал. На следующий день Фредди, точно по волшебству, объявлялся на диване, когда Лайнус выходил в гостиную в своей нелепой пижаме — такую впору архиепископу — или возвращался с задания ближе к вечеру с пакетом пончиков. Они отлично ладили.

Иногда они с Лайнусом ездили в Джерси на его «шеви два-десять», играли на скачках в Гарден. Лайнусу на паях с другими принадлежал чистокровный скакун по кличке Горячий Кубок, подарок на день рождения от двоюродного деда Джеймса: в их роду все увлекались дерби, и он считал, что мужчина не может называться мужчиной, если у него нет скакуна. Но Горячий Кубок, невзирая на благородное происхождение — в кругах заводчиков его отец, Общий Кончик, слыл производителем чемпионов, — на треке терялся, становился унылым и вялым. Словом, как и его хозяин, Горячий Кубок был хорошей породы, хорошего воспитания, но при том совершенная бестолочь.

Эти и прочие эскапады оплачивало семейство Ван Вайк; во вторую пятницу месяца оно присылало чеки, если Лайнус исполнял скудные обязанности, подобающие его положению: появлялся ухоженный и прилично одетый на семейных сборищах и светских приемах; наведывался в юридическую контору «Ньюман, Ширз и Уиппл» подписать, что скажут. Рады вас видеть, мистер Ван Вайк. «Бессмысленное занятие, — говаривал Лайнус, — и все равно не успеваешь». Парадные костюмы он держал у родителей дома, напяливал эту униформу для работы, а после менял на одеяние битника.

Однажды Лайнус отбыл на празднование девяностошестилетия бабушки и не вернулся. Через три дня позвонил из лечебницы «Журчащий ручей» в Коннектикуте: едва он вышел из лифта, как родные его схватили и отвезли на очередной курс психологической помощи. Фьють! Периодически Ван Вайки похищали блудного сына и раз за разом отправляли в лицензированные учреждения, на архипелаг ментальной перенастройки, острова которого усеивали территорию трех штатов. В первый раз Лайнус надолго загремел в психушку еще в Принстоне.

Без Лайнуса в квартире на Мэдисон-авеню было тесно и тихо. Некому было засунуть мусор в коридорный мусоропровод, посмеяться над выкрутасами Фредди, когда тот передразнивал белых из телевизора. Общение с Лайнусом напоминало Фредди былые деньки, когда они бесились с Карни. Тетя Нэнси умерла, дядя Майк бог знает где шлялся, мать работала в больнице по две смены подряд, Педро уехал во Флориду: мальчишки оказались предоставлены сами себе и проказили дни напролет. А потом вернулся Большой Майк, забрал Карни, и все закончилось.

Вскоре Фредди, разглядывая ковер в гостиной у Лайнуса, размышлял о своих ошибках, недавних и не то чтоб недавних. Гребаная пелена упущенного времени. Периоды приятного, но бесцельного шатания, подпольные лотереи для убийц, недолгий, но судьбоносный арест. Ограбление отеля «Тереза», стволы и громилы, которых оно принесло в его жизнь. Черная вода его мыслей затопила отсек субмарины, Фредди выбрался наружу и задраил люк… но потом опять испугался и посмотрел вниз…

Две недели Фредди вздыхал и шаркал по комнате, потом воспринял похищение Лайнуса как знак от Иисуса, или Бога, или Верховного Незнамо Кого: ему следует измениться. Он решил завязать. Снял себе квартирку в Адской кухне на Сорок восьмой улице, двумя этажами выше китайской забегаловки. У Лайнуса были лечебницы; Фредди пытался взять себя в руки, устраиваясь на честные работы, одну за другой. Как фраер какой. Или монах, выполняющий черную работу, дабы что-то там доказать пустующим небесам. Расставлял на полках товар в «Гристидиз» на Лексингтон, сидел за кассой в магазине грампластинок «Черный ас» на Салливан, продавал кроссовки в спортивном магазине на Фултон-стрит в гребаном Бруклине. Из этих трех «Черный ас» был лучше всего в смысле знакомств с девицами.

— Я канал под Рэй-Рэя, — пояснил Фредди брату. — Делал скучную работу, не поднимая головы. — Как когда Карни учился в колледже и Фредди не мог выманить его из дома. — Я так завидовал, когда ты говорил, что не можешь пойти погулять, — сказал Фредди. — Я был совсем один. И когда ты наконец окончил колледж, у тебя уже что-то было.

А Фредди что предъявить после всех этих ночей?

Он засел за книги. Не за учебники, а за дешевые романы — «Странные сестры», «Кровавая суббота», «Имя ей — Иезавель». Обычно в них не спасался никто, ни виновные (убийцы и воры), ни невиновные (сироты, похищенные на автобусных станциях, библиотекарши, завлеченные в мир порока). Каждый раз Фредди думал, что всё у них образуется. Но не образовывалось, и он каждый раз забывал этот урок, едва захлопывал книгу. И с оптимизмом брал следующую с вращающихся проволочных стеллажей. Романы помогали убить время, как телик из ломбарда и очередная девица в помятой юбке. Его тип? Едва отогнать мрак.

Время от времени он заглядывал к тете Милли, и она хвалила его здоровый вид. «У тебя появилась подружка и ты с нею счастлив?» Забегал Фредди к Карни и племянникам, но о своей честной жизни не распространялся, как прежде молчал о нечестной. Ему нравилось, когда Мэй и Джон называли его «дядей Фредди», как будто знали его тайную натуру.

— Но я спрашивал, как ты живешь, — возразил Карни, — а ты всегда отвечал: «Занимаюсь своими делами». Почему ты мне ничего не сказал?

— Я занимался своими делами, — ответил Фредди. — Их поэтому так называют.

Миссия: появиться вновь, когда все наладится. Фредди воображал, что его об этой поре известит долгий гонг, такой, чтоб от звона голуби содрогнулись. И перепугалась половина манхэттенского Вест-Сайда. Теплыми вечерами он курил трубку на пожарной лестнице, выходящей на Сорок восьмую, выпускал дым, металлические подмости служили ему перископом, в который была видна бурлящая сонно река Гудзон, в проигрывателе лаял и блеял саксофон Орнетта Коулмана, выжимая предсмертные хрипы из растерзанной глотки города. В уединении брат Карни вынашивал честолюбивые замыслы — начать собственное дело, остепениться с какой-нибудь славной леди. Теперь же, стоило Фредди остановиться, подумать об этом, и он терялся: он знал лишь, что больше не хочет быть тем, кем был. Перелезть через подоконник, перевернуть пластинку, вернуться к перископу. Обозреть горизонт.

Кончилось тем, что Фредди столкнулся с Лайнусом у кафе «Шо?» — и они подрядились в очередной рейс, корабль их погрузился в черную воду, точно мир и не знал их.

Через месяц Фредди вновь обосновался у Лайнуса на диване. Лайнус к тому времени уже плотно сидел на игле и кололся каждый день. Фредди разве что время от времени нюхал, но, поскольку насмотрелся на конченых наркоманов, употреблял с опаской. Как-то раз — они в два часа ночи ехали на метро в Верхний Манхэттен — Фредди рассказал Лайнусу о Майами Джо и славных деньках, когда они кочевали по гарлемским кабакам. Об ограблении и убийстве Артура он умолчал — как и о том, что Майами Джо похоронили не то чтобы как викинга в парке Маунт-Моррис, однако упомянул, что Флорида, похоже, местечко отпад, судя по тому, как рассказывал о ней бандит.

— Ты ни разу там не был? — спросил Лайнус.

На следующий день они отправились в путь. Новая субмарина, обязанности те же самые. Четыреста метров — и запираем. Подводная лодка Фредди побывала везде, где он был отрезан от жизни нормальных людей, — в городской тюрьме, болталась с приятелем в пузыре разврата. Теперь вот в бордовом «шеви два-десять» 1955 года выпуска погружалась в коварные бездны юга Джима Кроу, как презрительно называли чернокожих. Держись подальше от их сонаров, не издавай ни звука.

Путешествие на юг выдалось замечательным. Они держались больших городов: тому, у кого зоркий глаз, там проще добыть наркоту. «В том, что касалось дури, Лайнус был чисто индейский следопыт». В Сент-Огастине пришлось побегать: пробили колесо.

— Старейший город Америки. Его основали какие-то испанские чуваки аж в тысяча пятисотых. Эта дата на всех сувенирах.

Старик из автомастерской оказался душкой, мигом все починил, но впервые за долгое время день выдался солнечный, и они решили заночевать в мотеле «Конкистадор» и несколько дней отдохнуть на привале.

Лайнус снял номер, Фредди по традиции, сложившейся за время пути, ждал в машине. В мелочной лавке через дорогу Фредди купил дешевые плавки и бомбочкой прыгнул в бассейн. Жена управляющего вылетела из кабинета, размахивая гнутой палкой для штор, и велела «этому ниггеру» убираться. На следующее утро, когда Фредди и Лайнус пошли завтракать, бассейн был сухой как спичка.

— Какая все-таки сволочь! — возмутился Лайнус.

Он хотел позвонить в полицию или в газеты. У его родни есть знакомые на Си-би-эс в Нью-Йорке.

Очнись, сказал ему Фредди. Но из города они не уехали, а сняли меблированное бунгало в четырех кварталах от пляжа. Видок у обоих был запущенный. Чтобы объяснить, почему она сдала бунгало таким странным типам, владелица сообщила, что ее сын сбежал в Сан-Франциско. «Слушай, погода была лучше, небо выше». Бармен в баре для негров на Вашингтон приторговывал наркотой. Они решили перезимовать в Сент-Огастине.

Днем они передавали друг другу мухобойку и играли в кункен, вечером брали что-то из ограниченного меню и всегда ложились не на голодный желудок.

Фредди смутно припомнил, что, кажется, прошлым летом в новостях сообщали о расовых беспорядках. Оказалось, Сент-Огастин точнехонько в эпицентре борьбы за права чернокожих.

— Если б я знал, — сокрушался Фредди, — я сказал бы Лайнусу, поехали дальше, и черт с ней, с пробитой покрышкой. Мальчишки лет четырнадцати-пятнадцати устроили в «Вулворте» сидячую забастовку, а судья их упек на полгода в исправительную школу. Каких-то чуваков избили за то, что они протестовали против митинга ку-клукс-клана, — шерифы арестовали их за то, что их же избили! Однажды вечером сидим, пьем пиво в баре, а мимо нас по улице нагло прет ККК. Я из Нью-Йорка, я такой хрени сроду не видел. Неужели тамошние ниггеры действительно так живут? По городу рыщет ККК, и никого не колышет? — Фредди вздохнул. — Сейчас куда ни пойдешь, наткнешься на беспорядки.

Конференция христианских лидеров Юга мутила воду всю зиму, как и Национальная ассоциация содействия. Однажды на улице белые копы приняли Фредди и Лайнуса за студентов участников акций протеста, хотя их парочка скорее смахивала на оборванцев. «Уймись, дядя, — сказал Лайнус продавцу продуктового магазина, попросившему его уйти. — Я всего лишь хочу купить ингредиенты для коктейля».

Но последней каплей стал грядущий визит Мартина Лютера Кинга. Белые копы, Кинг, ККК.

— И я сказал: «Лайнус, пора валить». Он такой: «Не вопрос» — все равно родители перестали давать ему деньги, так что придется вернуться в Нью-Йорк и сплясать перед ними. — Вдобавок бармена из их бара арестовали за растление малолетних, пока-пока, косячки. Фредди проверил прогноз погоды. В Нью-Йорк вернулось тепло. — Я тогда мутил с воспитательницей детского садика, милая, но что поделать — с матушкой-природой не поспоришь.

Уже в Джорджии Лайнус придумал план.

— Я тогда рассказал ему про историю с «Терезой», — пояснил Фредди.

— Всё? И про Майами Джо в ковре?

— Мы были как братья. Я рассказывал ему все. — Фредди даже не извинился. — Он расспрашивал меня: как вы узнали, кто в этот вечер дежурит? Как поступили с лифтером? В общем, он обдумывал это дельце. Решил ограбить своих родителей, прямо зациклился на этом. Кто знает, что это для него значило, — то ли хотел им нагадить, то ли деньги были нужны, то ли нервы себе пощекотать. Они ему задолжали. И никаким пособием этот долг не покроешь.

— Ты во Флориде виделся с Педро? — спросил Карни.

— Как-то в голову не пришло.

Лайнус снял квартиру на углу Парк и Девяносто девятой, окнами на рельсы метро. На той же авеню, что и дом его родителей, но в одиннадцати кварталах — совсем другой город. В какой-то момент Лайнус стал все записывать. Имена привратников, у кого из лифтеров беда с мочевым пузырем, сколько дверей между служебным входом с улицы и черной лестницей. Даже колоться бросил. «Чтобы не разболеться», — пояснил Лайнус.

Фредди отвернулся от Карни, отгоняя воспоминание — Лайнус в ванне, Лайнус окоченел. Карни откинулся в кресле, дожидаясь, когда брат успокоится.

— Мы, в общем-то, не сидели с секундомером и не отслеживали, кто во сколько пришел и во сколько ушел, — продолжал Фредди, — но записывали все досконально. Во всяком случае, пробелов я не замечал. Оказывается, грабить собственный дом куда проще.

План-то они составили, да все время откладывали. Предлоги: какие-то театральные знакомые Лайнуса по университету устраивают вечеринку; оба с похмелья; похоже, будет дождь.

— А потом пристрелили того паренька. И пристрелил коп. Всюду полиция, но власти боялись, что в Гарлеме полыхнет.

По радио передали, что сотню копов отправили на митинг КРР в школу, где учился убитый, и стягивают в Гарлем новые силы для подавления беспорядков. То есть на Парк-авеню и на Восемьдесят восьмой будет свободно как никогда.

— Давай сегодня, — сказал Лайнус.

Была пятница. Вечером его мать с отцом устраивают благотворительное мероприятие для сбора пожертвований в помощь перенесшим полиомиелит и вернутся домой лишь к одиннадцати, а то и позже. «Спиртное льется рекой, чтобы гости охотнее доставали чековые книжки». Прежде в квартире Ван Вайков еще жила экономка, старая Гретхен — если приснился кошмар, маленький Лайнус прибегал на ее проперженное ложе, — но три года назад Гретхен не стало. А новая девушка живет в Бруклине и уходит домой в семь вечера. В соответствии с планом, Лайнус в половину девятого вечера поднимется на лифте в квартиру, затем спустится по пожарной лестнице, отопрет дверь, ведущую в переулок, и приоткроет калитку служебного входа.

В восемь часов сорок одну минуту в пятницу семнадцатого июля Фредди отправился в Верхний Манхэттен. На Парк-авеню на Фредди по понятным причинам обращали бы внимание, и о том, чтобы дожидаться урочного часа, прислонясь к телефонной будке, не могло быть и речи. Фредди устроился за стойкой в «Супбурге» на Семьдесят третьей и Мэдисон, разглядывая оранжевые пузырьки жира на поверхности куриной лапши. Наконец его часы сказали: пора. «Динамичные часы для активных людей». По пути к дому Лайнуса Фредди размышлял о том, что осмыслению не поддавалось: сумеет ли Лайнус на этот раз не облажаться? Фредди видел его расхристанным, под героином, наблюдал заблеванным и обгадившим постель. Прошлым летом Фредди застал Лайнуса в судорогах, синим от передоза и вынужден был отвезти его к Гарлемской больнице — если бы коп остановил Фредди за рулем машины белого, пиши пропало. Хватит ли Лайнусу духу и смелости провернуть такое вот дельце? Родители сразу поймут, что он их ограбил, — готов ли он к расплате? Если калитка служебного входа закрыта…

Фредди направился долгой дорогой, по Лексингтон, завернул за угол и, не замедляя шаг, толкнул калитку. Она была отперта, чуть приоткрыта, и Фредди зашел на территорию. Была одна минута десятого.

Резиденция Ван Вайков занимала два этажа, четырнадцатый и пятнадцатый. Подниматься по пожарной лестнице было трудно, зато у двери черного хода Фредди поджидал Лайнус. Его радостный вид напомнил Фредди о прочих проделках: однажды его родители по ошибке прислали чек дважды, и Фредди с Лайнусом пошли есть стейк и креветки; как-то раз Фредди с Лайнусом проходили мимо клуба «Ча-Ча» в то время, когда туда привозят спиртное, и стащили коробку шнапса. Но сегодняшний куш больше. Как и улыбка Лайнуса.

Дверь черного хода вела на кухню. Фредди и раньше случалось бывать в таких шести-семикомнатных апартаментах. Севернее Девяносто шестой их разделяли на три квартиры, южнее Девяносто шестой они представляли собой сумрачные клетушки, пыльные, изобилующие книгами и кошачьей шерстью, квартиры родителей студенточек, с которыми Фредди знакомился в Среднем Манхэттене. Резиденция Ван Вайков была настолько сложна, что ей требовалось два этажа, дабы заявить о себе, и в два раза больше комнат. Потолки выше трех с половиной метров, стены обшиты деревянными панелями, паркет выложен масонскими знаками. Целый особняк, парящий над землей.

Заметив реакцию Фредди, Лайнус сказал:

— Ты посмотри на это.

И отодвинул тяжелую штору горчичного цвета в столовой.

— В такие вечера…

Туман преобразил Парк-авеню, влажный воздух пожаловал уличным фонарям и окнам домов теплые ореолы. С ними улица казалась не настолько снобистской. А необъяснимо доброй, как белый коп, ни с того ни с сего решивший сделать тебе поблажку. Парк-авеню внушала Фредди страх: у каждого здания был характер, уверенность в своих силах и радость по этому поводу. Подобно судьям, они выносили решение: все, что ты считал своим, за что боролся и о чем мечтал, лишь дешевая подделка того, чем они владеют. Сегодня улица казалась доброй. По крайней мере, с такого ракурса.

— И я вспомнил, как ты рассказывал о Риверсайд-драйв, — сказал Фредди брату, — как сильно тебе там нравится. Край острова у самой воды: отсюда как будто видишь его яснее. Вот мы, вот вода, а за ней снова суша, все мы части единого целого. Но Парк-авеню с этими высоченными старыми зданиями, смотрящими друг на друга, полными старых белых людей, там такого не чувствуешь, правда? Там будто в каньоне. И обеим его сторонам на тебя наплевать. Стоит им захотеть, стоит им решиться, они сомкнутся и расплющат тебя. Вот какое ты ничтожество.

Но тот вечер, признал Фредди, выдался великолепным.

Лайнус провел его по квартире. На стенах полотна, так называемое современное искусство; прочая обстановка — Богатой Матушки.

Сейф был в библиотеке. Книги на стеллажах и за стеклами шкафов сплошь достойные, в изящных обложках. Лайнус обошел широкий письменный стол из орехового дерева, Фредди скользнул взглядом по книгам. Множество названий вроде «Полное собрание писем сэра барона Сент-Такого-то, том 6» — и ни одной «Соблазнительной малолетки» или «Убийство — ее право».

На стене за столом красовался портрет Роберта А. Ван Вайка, первого мэра недавно основанного Нью-Йорка. Портрет висел на петлях. Толчок, щелчок — и портрет покачнулся, обнаружив круглую дверь сейфа.

— Какой фирмы? — уточнил Карни.

— Да хер его знает.

Лайнус знал код. Когда Лайнус был маленьким, отец разрешал ему играть с сейфом, хранить в нем бейсбольные карточки. Отец его, Эмброуз Ван Вайк, патриарх, тень, окутывавшая всё и вся, точно ледяной плащ.

— Все говорят Ван Вик, — вставил Карни.

— Херня. Отец говорит, правильно — «Вайк».

Лайнус попросил Фредди открыть портфель и принялся сгребать в него содержимое сейфа.

— Я думал, тут больше, — заметил он.

Потом Фредди увидел колье.

— У меня чуть сердце не остановилось, — признался он Карни. — Видел бы ты, какое оно огромное.

— Я видел.

— А.

В девять часов тридцать одну минуту вечером ограбления отец Лайнуса произнес:

— Положи на место.

На пороге библиотеки стоял Ван Вайк-старший в пижаме. Такой же, как у Лайнуса, красной с белым кантом, с монограммой, но не настолько выцветшей. Отцу было за семьдесят — Лайнус был поздним прибавлением в династии. Морщинистый и худощавый, кожа на шее вислая, как мошонка, но голубые глаза смотрят жестко; Фредди вспомнил рассказ Лайнуса про тот случай, когда Лайнус вместо «хотят» сказал «хочут», а Эмброуз снял туфлю и отхлестал его по щекам.

В руках у Эмброуза был стакан молока. Свою буковую трость Эмброуз Ван Вайк держал этажом ниже, в прихожей, в стойке для зонтов. Дома он ею не пользовался, а жаль, потому что сейчас он с большим удовольствием тыкал бы ею в грудь сына, подчеркивая каждый слог рвавшейся наружу брани. Вид сына причинял ему боль — да такую, что Эмброуз вздрагивал, — но это было давно. Он смирился, что сын у него никудышный. Если долго смаковать недовольство, оно потеряет вкус. Лайнус никогда не займет просторный кабинет Эмброуза на двадцать четвертом этаже, не будет позировать для парадного портрета, который повесят рядом с портретами его предков. В будущем у руля НВВ встанет кто-то из сыновей партнеров Эмброуза — этой когорты арийских дебилов, — и после его смерти компания будет уже не Ван Вайков. Так тому и быть. Этот недоросль перед ним — лишь условность; истинными своими отпрысками Эмброуз Ван Вайк почитал здания. Столбы небоскребов, суматошные ульи контор, штаб-квартиры международных компаний, целые комплексы, где квартиры соседствуют с учреждениями и где народу как в настоящем поселке. Глядя из окна столовой на Парк-авеню и далее, Эмброуз узнавал собственные черты в многоквартирных домах из белого кирпича и в серебристых шпилях ар-деко, видел, как жестокая сталь и бетон этого города возвращают ему в отражении его лицо. Родимое пятно клана — медная табличка, что крепится у входа в вестибюль, подтверждая его отцовство: НВВ. Этот тип перед ним? Посторонний из тех, кого можно встретить в метро. Если бы Эмброуз ездил на метро. Но он не ездит. Это грязная клетка для грязных людей.

Что же до спутника сына… Эмброуз прожил в этой квартире целую жизнь, и на его памяти за все эти семьдесят пять лет ниггер впервые переступил их порог.

— Ты дома, — произнес Лайнус.

— Когда я узнал, что там будут Лафамы, я, конечно, решил остаться дома.

Лайнус потом объяснил, что это какая-то аристократическая вендетта. То ли у его матери был роман с мужем миссис Лафам, то ли его отец крутил с ней шашни, а может, то и другое одновременно, или сперва одно, а потом — в отместку — другое; в общем, отец до сих пор дуется из-за того, как все обернулось.

— Мне что-то послышалось, — сказал Эмброуз Ван Вайк. — Мог бы и догадаться. Я слишком устал, чтобы сейчас заниматься твоим дурацким поступком. Положи на место и ступай к себе в комнату, жди мать.

Лайнус замялся, потом закрыл сейф.

— Мы уходим, — сказал он.

Порой родитель говорит ребенку такое, чего чужакам слышать не след. Суждения, раздражительные оценки, мелочность, притворяющаяся принципами и увеличенная временем, злоба, пустившая корни в кости. В присутствии стороннего наблюдателя эти слова навсегда врежутся в память, покажутся искренними — ведь если б его тут не было, их, может, и не произнесли бы. Нет, лучше не слышать, когда с твоим взрослым другом разговаривают так, как обратился к сыну Эмброуз Ван Вайк. Унижением окатит все. Ты примеришь его на себя, и оно превратится в твое личное дурное воспоминание, кровавое воскрешение твоих детских печалей. В считаные минуты Фредди, вновь пятилетний, очутился под кухонным столом в квартире на Сто двадцать девятой, а его отец с садистическим удовольствием перечислял недостатки матери.

Не выдержав очередного замечания, Лайнус бросился на отца, прервав его горячую речь: «Как в тот день на Лугу сердец». Стакан молока упал на ковер. Было бы неточным сказать, что мужчины боролись или дрались. «Скорее трясли друг друга за плечи». Лайнус сдерживался, чтобы не причинить боль старику, а старик, несмотря на всю свою злость, был слишком стар, чтобы лезть на рожон. Стычка вышла вялая, обоюдная дрожь. Фредди прокрался мимо них в прихожую. Лайнус преодолел свою сдержанность, мягко толкнул старика, и тот, тяжело дыша, плюхнулся в просторное красное кожаное кресло.

В девять часов сорок одну минуту Лайнус и Фредди мчались вниз по черной лестнице.

Эмброуз Ван Вайк так и не удостоил Фредди вниманием.

Бесчинства еще не начались, но вечер был полон сирен. Потасовка на платформе метро, молодежь бузит в кафетерии: прелюдия к завтрашним беспорядкам. Изначально предполагалось, что родители Лайнуса узнают о краже, самое раннее, на следующий день. И не сразу свяжут ее со своим проходимцем-сыном: так думали Фредди и Лайнус. Теперь у них не было форы.

В квартире на Девяносто девятой они собрали кое-какую одежду.

— Куда теперь? — спросил Лайнус.

Фредди сразу подумал про «Иглтон». Однажды Майами Джо попросил его забрать ствол у тамошнего жильца, для дела. Джо не сказал Фредди, что это именно ствол, но Фредди сам догадался по его весу в коричневом бумажном пакете. Фредди трясло и когда они спускались по лестнице, и когда вышли на улицу. Рядом был «Империал».

— Раньше мы там торчали каждый день, — сказал Фредди.

— Крысы, — напомнил Карни.

— Они любили попкорн.

Увидев старый кинотеатр, Фредди по ассоциации вспомнил об «Иглтоне». Где еще спрятаться, как не там. Фредди досталась кровать. Лайнус спал на полу, подложив под голову вместо подушки портфель и свернутый халат. Наутро Фредди проснулся и не увидел ни Лайнуса, ни портфеля. Может, Лайнус пошел к барыге? Или к родителям вымаливать прощение? Как бы то ни было, Фредди так нервничал, что в комнате ему не сиделось. Первое же объявление, попавшееся ему на глаза в газете, когда на метро он ехал в Нижний Манхэттен, рекламировало «Непотопляемую Молли Браун». Тем более там играла Дебби Рейнольдс. Остальное Фредди брату уже рассказал — в субботу вечером, в первый вечер протестов.

Вернувшись в «Иглтон», Фредди увидел Лайнуса: тот дремал, сидя возле стены на портфеле, чтобы, если у него попытаются забрать портфель, тут же проснуться. Готовясь к ограблению, Лайнус рассказывал Фредди о бабкиных бриллиантовых ожерельях, о браслетах, инкрустированных драгоценными камнями, о полной шкатулке золотых монет: словом, в сейфе хранился настоящий пиратский клад. Но единственной существенной их добычей было изумрудное колье, и сбыть его с рук не представлялось возможным: кругом копы, дурдом, беспорядки. Для барыг, которых знал Фредди, Эйба Эванса и Араба, изумруд слишком большой.

— Не волнуйся, тебя я впутывать не собирался.

Надо было залечь на дно, пока страсти не улягутся. На Сто семьдесят первой и севернее им ничего не угрожает: ни протестующие негры с вилами, ни копы, ни «люди отца», о которых Лайнус раньше не говорил. Частные детективы? Бывшие военные? «Они выполняют его поручения, обделывают дела». Наскоро разведав обстановку, Фредди с Лайнусом нашли на Сто семьдесят шестой ирландский бар, обслуживавший всякий сброд, и греческую забегаловку с приличной жратвой и сломанными настольными музыкальными автоматами. И периодически устраивали вылазки в эти два заведения.

В понедельник Фредди дернуло позвонить Дженис, соседке по Девяносто девятой. Она обрадовалась звонку: в квартиру Лайнуса вломились и ограбили. В трубке, точно нагнетающая напряжение музыка в боевике — безумные скрипки, — за окнами Дженис гремела подземка. Обнаружив, что их дверь висит на одной петле, управляющий вызвал копов. Фредди объяснил Дженис, что они просрочили платеж «Британнике» и те пошли ва-банк.

Корпус подводной лодки не выдержал многотонного давления. Морская вода била из трещин, глубиномеры отключились, затрещав, и лодку залил тусклый красный свет: идем на дно. Лайнус перепугался, узнав, что к нему вломились, — он еще не оправился от ограбления и стычки с отцом. Портфель надо спрятать в безопасном месте, сказал Лайнус, и он уже придумал где: у Карни. «Ну уж нет», — возразил Фредди.

— Я не собирался впутывать тебя, но Лайнус сказал, так будет лучше всего. — Фредди скупо улыбнулся. — Ты ему нравился. Всякий раз, как я жаловался, что ты сказал мне то-то и то-то, или рассказывал о наших давних скандалах, он отвечал: «Брат заботится о тебе. Жаль, у меня нет такого».

Почувствовав, что сейчас расплачется, Фредди скрылся в туалете. Карни выглянул в торговый зал. Никто не видел, как Фредди зашел в магазин. Или видели, вызвали подкрепление и только и ждут, чтобы вломиться к ним или схватить Фредди на выходе из магазина.

Фредди вернулся. Оставив портфель у Карни, Фредди и Лайнус приободрились. Вечер субботы они провели как прежде (хотя дальше Вашингтон-Хайтс не заходили) — например, как в тот раз, когда Лайнус вызволил Фредди из «Гробниц». Они заглядывали в разные заведения, когда вечерняя жизнь только-только начиналась, и уходили задолго до того, как они пустели, и всюду встречали гедонистов и пьяниц, таких же, как сами.

— Было не полнолуние, но мы как будто сами стали полной луной, подбивали народ на безумства.

— Первый нормальный вечер после протестов, — сказал Карни. — Людям хотелось как следует отдохнуть.

— Ты и это испортишь?

В воскресенье утром Фредди пошел позавтракать в греческую забегаловку и разрешил себе посидеть там подольше, почитать газету, как добропорядочный гражданин.

— Самообман.

Пока его не было, Лайнус передознулся.

— Пока мы планировали дело, он не употреблял, как я и говорил, и теперь решил наверстать.

Фредди и сам налегал на выпивку, а потому считал себя не вправе что-либо говорить.

— Думаешь, это была случайность?

— Иди нахер.

— Я не имел в виду, что он сам виноват, — пояснил Карни, — я хотел сказать, что, возможно, в твое отсутствие там побывал кто-то еще.

Он рассказал Фредди о кавардаке в квартире тети Милли, о копах, расследующих убийство, по приказу начальства явившихся к нему в магазин.

— Никто бы не поступил так с Лайнусом.

Оба примолкли, раздумывая о том, что из этого следует.

— Я не знаю, как быть, — признался Фредди.

— Уезжать. Но нужны деньги.

Фредди кивнул на сейф.

— Нужно это.

Изумруд.

— Я этим займусь, — пообещал Карни.

Правда, ему понадобится помощь. Ему понадобится Перчик.

6

Карни вошел в «Донегол», и Перчик сложил газету. Кивнул бармену, и тот, шаркая, отошел на другой конец стойки, ближе к улице. Бармен был в пожелтевшей майке. Она открывала его широкие плечи и татуировку с Бетти Буп, что начиналась на одном бицепсе и заканчивалась на другом. Ниже локтей были наколоты слова «ДО» и «ПОСЛЕ».

Карни жестом указал на табурет. Перчик дал разрешение. Он одевался все так же: наверное, в этом же линялом комбинезоне он был и в первую их встречу с Карни, после «Терезы», и на штанине до сих пор темнела крапинка крови Майами Джо.

— Бьюфорд решил, ты принес судебный приказ, — пояснил Перчик. — Приставов он встречает битой, которую на этот случай держит под стойкой.

— Вы ни капли не изменились, — сказал Карни.

— Ты хочешь снова меня отправить шестерить на копов?

— Я бы так не сказал.

— А тут иначе не скажешь.

Карни хотел было возразить, что оказал обществу услугу, вырвав такой сорняк, как Уилфред Дьюк, но теперь, три года спустя, он уже не стеснялся того, что сделал это из мести.

— Точнее, в вашем случае я просто не подумал, как это может выглядеть.

Перчик хрустнул шеей.

— Должен признать, было приятно видеть, как все эти важные негры получили свое. Тот тип действительно смылся со всеми их деньгами?

— Говорят, он на Барбадосе. У него там вроде родня.

— Барбадосские ниггеры в Нью-Йорке мигом тебя обдерут, — заметил Перчик.

При виде зеленой неоновой вывески «Донегола» у Карни засосало под ложечкой. Очутившись внутри, он понял, что уже был здесь, но очень давно. По рекламному плакату с надписью «Хорошее пиво с хорошими друзьями» плыла нелепая, оторванная от тела улыбка. Пыльная банка с крутыми яйцами — теми же самыми, что и много лет назад. Перчик был постоянным подельником его отца, так что вполне возможно. Карни представлял себе «Донегол» по рассказам Перчика, а оказывается, он уже все это видел. Он воображал себе бандитов в модных костюмах — длинные пиджаки с подбитыми плечами, широченные брюки, — угрюмых специалистов по нанесению травм тупыми предметами, но посетители, сидевшие в «Донеголе» в среду днем, скорее смахивали на тех старых козлов, что играют в шахматы в парке, грызутся, обмениваются пешками и рассказами об обидах. Правда, в «Донеголе» они пили не из фляжек, а из кружек.

Карни был совсем маленьким — наверное, отец оставлял его здесь, отлучаясь по делу? «Присмотри за моим пацаном, а я пойду переломаю ноги этому типу». Карни сидел на табурете, едва доставая головой до края лакированной, но помутневшей барной стойки. Наверное, он тогда был совсем малыш, если отец не оставил его одного дома. А где была мать? Все, кто мог бы что-то объяснить, уже умерли.

— Вы приходили сюда с моим отцом, — сказал Карни.

— Часто. Именно здесь… — начал Перчик, но тут же и оборвал рассказ. Улыбался он редко, и сейчас его улыбка быстро улетучилась. — Барменом здесь в ту пору был вор, как и все мы. И если нам случалось поздно закончить работу, он открывал бар, и мы отмечали. Заря заглядывала вон в те окна. Громыхали фургоны газетчиков. Его звали Ишмаэл, но потом его пристрелили. Сколько его уже нет — лет десять? — Перчик помрачнел. — Что тебе надо? Хочешь продать мне диван?

Карни не стал повторять прошлых ошибок. Он выложил Перчику всё как есть — от дружбы Фредди с Лайнусом и его богатой семьи до прерванного ограбления и всего, что случилось потом. Старый вор знал и про «Терезу», и про дело Дьюка — никто не был осведомлен о другой жизни Карни так, как Перчик. Так почему бы не рассказать ему все начистоту?

Карни закончил. Перчик почесал шею, задумчиво уставился в потолок.

— Как шоссе, — произнес он.

— Многие думают, что правильно «Вик».

Перчик пожал плечами. В фильме по телику — шло кино с Ли Марвином — началась перестрелка, и все сидящие в баре замолчали и уставились на экран. Чтобы узнать что-то новое? Или покритиковать? Машина преступников скрылась из виду, и посетители «Донегола» вернулись к своим занятиям.

— Воспользовались беспорядками, — сказал Перчик. — Если бы я что-то химичил, сделал бы точно так же. Все носятся как куры с отрубленной головой, можно провернуть дельце.

— Люди бузили не просто так. У них была веская причина, — заметил Карни.

— С каких пор белых заботят наши причины? Думаешь, этого копа посадят в тюрьму?

Бармен поднял глаза от программы скачек.

— Посадить белого копа в тюрьму за убийство черного парня? Все равно что верить в зубную фею.

— Бьюфорд знает, что почем, — сказал Перчик.

— В газетах пишут о мародерстве, — продолжал Бьюфорд. — Вы спросите индейцев про мародерство. Вся эта страна стоит на отобранном чужом добре.

— Ну а как они наполнили музеи? Тутанхамон.

— Да? Я рад, что они не струсили, — сказал Бьюфорд. — Я всего лишь хочу сказать, что пройдет неделя — и будто ничего не было.

Он опять отошел на другой конец стойки и раскурил потухшую сигару.

Будто ничего не было? Эти слова поразили Карни своим откровенным цинизмом. Между прочим, во время беспорядков 1943 года отец унес из магазина Нельсона брюки, и лишь два года назад они порвались в коленях. Это вам не баран начихал.

Они смотрели на жизнь по-разному, Карни и Перчик, но Карни пришел в «Донегол», рискуя получить по морде, потому что Перчик придерживался иной точки зрения на то, как устроен мир. А именно это Карни сейчас и требовалось. Через пять лет после «Терезы» их свело другое колье, да такое, что по сравнению с ним ожерелье Люсинды Коул — безделица из автомата по продаже жвачки.

— Вы мне нужны для обеспечения безопасности, — сказал Карни. — На случай, если кто-то заявится.

— Заявится непременно, не один, так другой, — подтвердил Перчик. — Послушай, тебе мои советы не нужны. Ты не из тех, кто выслушивает советы, и меня это не колышет. Но… развяжись ты с ним. Он непутевый. Ему крышка.

— Ничего не крышка. Он хочет уехать.

— А потом он опять нарвется на неприятности. Твой отец сказал бы: пошли его на хрен. Даже если он родственник. Даже если ты сам.

— Вот поэтому, — сказал Карни.

Перчик поморщился, жестом попросил бармена принести еще пива.

— А с уловом что будешь делать? С этой хренью из сейфа — кому ты ее сбагришь?

— Знаю я одного типа — может, и купит.

— То есть он занимается такими серьезными цацками. — Перчик отхлебнул пива. — Если он занимается такими серьезными цацками, наверняка прикроет себе задницу. А что, если для этого ему потребуется сдать ниггеров копам?

— Он надежный.

— Надежная в этом городе только скальная порода, на которой он выстроен.

Карни понял, что, раз Перчик расспрашивает, значит, в деле. А тот и не опровергал такое предположение.

Сколько, спросил Карни. Перчик ответил: дашь мне что-нибудь из магазина.

— Что захотите. Как у вас сейчас обстоят дела дома?

— Обстоят дела?

— С точки зрения мебели — обеденный гарнитур для кухни? Или у вас есть столовая?

Карни хватило ума не спросить: «Как часто вы принимаете гостей?»

— Я похож на человека, который хочет, чтобы другие знали, как у него дома?

— Значит, диван.

— И чтобы спинка откидывалась, когда вытягиваешь ноги, такой, с рычагом.

— То есть кресло с подставкой для ног.

— Во-во, кресло.

Они обсудили охрану и возможность применить силу.

Карни положил на стойку деньги за пиво Перчика и встал, чтобы уйти.

— Он говорил про тебя: ему хватит ума стать врачом, но и хватит ума понять, что у жуликов денег больше.

— Да и кому охота быть врачом? — сказал Карни.

Тень возле их дома, по соседству с гробницей Гранта, в зной дарила убежище и прохладу. Машин на Риверсайд было мало. Когда Карни после долгого дня в магазине пытался расслабиться в гостиной, детские вопли в парке обычно его раздражали, но сегодня они были символом нормальной жизни. Гангстеры запихивали его в седаны, белые копы срывали переговоры, беспорядки, магнаты из строительных компаний и прочее — приятно порой притвориться, что мир его следует старым надежным курсом.

Но потом Перчик сказал: «Я здесь», и планета Карни снова слетела с орбиты. Как и условились, он дал Перчику ключи от магазина. И после встречи в «Донеголе» весь день представлял, как Перчик дежурит за его столом: эта картина смешила Карни. «Вы возьмете пуфик в тон мебели, и вам это понравится, мать вашу».

— Ты спрятал своего парнишку? — спросил Перчик.

— В Бруклине, — ответил Карни.

Фредди скрывался в какой-то дыре неподалеку от Ностранд.

— Я не хочу, чтобы он путался у меня под ногами.

Карни тоже этого не хотел. Оценит ли Фредди его труды, когда Карни усадит его в поезд или автобус и даст с собой денег? Перед тем как автобус отъедет от Порт-Оторити — а может, с вокзала компании «Грейхаунд» в Ньюарке, так даже лучше, — и Фредди скроется где-то на Западе, поблагодарит ли он брата как следует или примет как должное?

Чертовы белки в парке нахальничали все лето — но это другая история, — и Карни, почувствовав, как что-то коснулось его ноги, решил, что это белка.

— Папочка! — крикнул Джон и обхватил его за ноги.

Судя по выпачканной одежде и царапине на колене Джона, Элизабет водила детей на игровую площадку.

Карни представил Перчика как друга своего отца — и зря, потому что Элизабет пригласила его поужинать. Карни отнекивался, но она настояла. «У нас много». Она очень расстраивалась, что близкие регулярно не доедают мясо, запеченное с овощами (и часто засушенное, по статистике), и обрадовалась возможности кому-то его скормить.

Вопреки ожиданиям Карни, Перчик не стал возражать — то ли из вежливости, то ли из любопытства, — и на том порешили. Он церемонно пожал руки Мэй и Джону, будто банковским клеркам, рассматривающим его заявку на кредит.

В коридоре у лифта пахло запекающимся мясом.

— Ни хера себе, — радостно произнес Перчик и не извинился за то, что выругался при детях, поскольку ему и в голову не пришло, что он выругался.

Когда Карни показывал Перчику квартиру, тот молчал, а когда они дошли до гостиной, вынес вердикт: «Красивая хаза». Оценил размеры комнат и вид из окон, точно прикидывал возможности укрытия как с точки зрения нападения, так и защиты. Элизабет пошла доставать мясо из духовки.

Дети, как часто перед ужином, с комиксами и игрушками валялись на ковре, время от времени делились с взрослыми какой-нибудь важной чепухой. Обычно Карни садился на свое излюбленное место на диване «Арджент», но не хотел чересчур расслабляться при госте, вдруг тот осудит его обывательские слабости. Наконец Перчик устроился в кресле. Скрестил руки на груди.

Мужчины почти не прерывали молчания. Джон принес показать сувенирную программку, и Перчик сказал:

— Всемирная выставка — что еще придумают эти белые?

Элизабет попросила Мэй достать красивые салфетки, и сели ужинать. Мясо Элизабет приготовила с картофелем и морковью, днем испекла кукурузный хлеб. Перчик положил себе от души, и Элизабет одобрительно кивнула. Карни принес две банки пива «Шлиц».

— Как вы познакомились с отцом Рэймонда? — спросила Элизабет.

— Он знал дедушку? — удивилась Мэй. Дед у нее был один, второго она не застала, и ей было любопытно послушать о нем.

— По работе, — ответил Перчик.

— А, — сказала Элизабет.

— По другой, — спешно пояснил Карни, чтобы Элизабет не успела представить себе переломанные коленные чашечки. — Помнишь, я говорил тебе, что отец порой работал в автомастерской под названием «Чудо».

— Автомастерской, — повторила Элизабет.

— Я не стал бы работать с Патом Бейкером, — возразил Перчик. — Он жулик почище, чем сельский священник.

Элизабет, прищурясь, посмотрела на Карни, но ничего не сказала.

— И чем вы теперь занимаетесь?

Перчик взглянул на Карни. Не для того, чтобы спросить совета, как отвечать, а чтобы сообщить, что ставка его повысилась. И Карни, возможно, придется отдать ему еще и журнальный столик — чтобы ставить на него пиво или миску винограда.

— Перебиваюсь халтурками, — ответил Перчик.

— Будь добра, передай мне картофель, — попросил Карни. — Я такой люблю.

Несмотря на медленное начало, Элизабет вытащила из Перчика больше, чем когда-либо удавалось Карни. И где он теперь живет (неподалеку от Конвент), и где вырос (на Хиллсайд-авеню в Ньюарке), и есть ли у него дама, которую он водит по разным увеселительным заведениям (нет, с тех пор как его пырнули ножом в живот, приняв за другого; долго рассказывать). Джон пересел на колени к Мэй и спросил у гостя, какой его любимый цвет. Тот ответил:

— Я люблю ярко-зеленый, как здешние парки весной.

Для Элизабет Перчик был очередным колоритным персонажем из Гарлема Карни, места не то чтобы совпадавшего с ее благополучным районом. Таких чудаков, как Перчик, ей доводилось видеть нечасто, но они ей нравились больше.

Элизабет облокотилась на стол, переплела пальцы.

— Каким был Рэймонд? — спросила она. — В детстве.

— Да почти таким же. Только поменьше.

— Перчик никогда не приходил к нам без подарка, — вставил Карни. — То мягкую игрушку мне принесет, то деревянный вагончик. Так мило.

Джон захихикал, сочтя это нелепостью, а следом и остальные. Опущенные уголки рта Перчика выпрямились в нитку — так выглядела его веселая улыбка.

Элизабет сказала, что им в контору снова звонят. Те клиенты, кто живет не в Нью-Йорке, никуда и не пропадали, а вот местные в неделю протестов не звонили вообще.

— Никто не хочет ехать в отпуск, когда в соседнем доме пожар, — заключила она.

Карни сообщил Перчику, что Элизабет работает в турбюро «Черная звезда», и пришлось объяснять, что это такое, поскольку Перчик «не из тех, кто часто ездит в отпуск».

С одной стороны, они обсуждали то же, что каждый день обсуждают друг с другом соседи: так проще выжить. «Этот коп Рукер, который вечно торчит на Шестой, охотится на черных. После семи часов в итальянский квартал ни ногой. Отберут дом за просрочку с оплатой». Но «Черная звезда» и прочие турбюро, различные туристические справочники для негров брали эту важную информацию и делали доступной повсеместно — для всех, кому это нужно. На стене кабинета Элизабет висела карта Соединенных Штатов и Карибского региона; на ней булавками и красным фломастером были отмечены большие и маленькие города и маршруты, которые рекламировало турбюро. Будешь придерживаться указанного пути, и ничего с тобой не случится, ешь спокойно, ночуй спокойно, дыши спокойно; уклонишься — берегись. Общими усилиями мы свергнем их подлый режим. То была карта черного государства в белом мире — часть большего, но и само по себе, независимое, с собственной конституцией. Если мы не будем помогать друг другу, то погибнем.

Так Карни объяснял это себе, жена же рассказывала Перчику о турбюро, как любому клиенту. Перчик терпеливо слушал ее болтовню. С удовольствием жевал, сидя между Джоном и Мэй, как чудаковатый дядюшка. Он и был их родственником, этот вор, член отцовского клана. Карни поднял стакан и произнес тост за повара. Был вечер среды, семейный ужин, обе стороны Карни сошлись за столом, честная и плутовская, и преломили хлеб.

7

Она схватила его за руку и напугала — Сандра из «Чок Фулл О’Натс». Он направлялся к метро, чтобы ехать к Московицу. Из-за лежащего в сумке изумруда ему поневоле казалось, будто каждый прохожий наделен рентгеновским зрением. Он то и дело косился по сторонам — не покажется ли какой-нибудь бандит или громила с подбородком квадратным, как наковальня, — и не заметил, как подошла официантка.

За пределами кофейни Сандра была такой же жизнерадостной и болтливой. Спросила его, как жена, как дети; он показал ей снимки за последние несколько лет (спасибо его «Поляроиду Патфайндер»). Сандра сообщила, что «перипетии прошлой недели», слава богу, ее не коснулись. Какой-то буян зарядил в витрину кафе кирпичом, и они заколотили ее досками до окончания беспорядков. Но теперь снова работают как обычно.

— Людям нужен кофе, — сказала Сандра.

Карни извинился: дел много, потому и не заглядывает. Сандра коснулась его руки и сказала: мы никуда не денемся.

Чуть погодя он уже спускался в метро, напевая фирменную песенку кофейни: «Лучше кофе, какой не купишь за деньги миллионера…» А что купишь за деньги миллионера? Да все остальное. Копов, мэрию, безликих громил, которые делают, что им велят.

Карни вспомнил, как боялся после ограбления «Терезы», боялся, что убийца Артура примется за него и за его близких. Теперь вот Фредди и Лайнус разбудили лихо иного масштаба, разозлили богачей, таких же подлых, как гангстеры, только прятаться им ни к чему. Они действуют в открытую, заверяют свои злодеяния у нотариуса или гравируют на табличках из бронзы, предназначенных для фасадов зданий.

Конечно, когда это кончится, он заглянет в «Чок Фулл О’Натс» на чашку славного крепкого кофе, но сперва надо разобраться в этом бардаке. Перчик в деле, и Карни избавлен от щекотливой необходимости обращаться к кому-то из своих клиентов, приносивших ему краденое, с просьбой посоветовать человечка. Гарлемские бандиты, по мнению Карни, звезд с неба не хватали. Что ни возьми — хоть строительство, хоть поэзию, хоть женские туфли, — ни уолтов уитменов, ни перчиков в этой сфере не встретишь. То же и в ремесле, связанном с жестокостью и кровопролитием: большинство его представителей — посредственности или откровенные ничтожества. Карни радовался, что Перчик его простил, пусть и подозревал, что тот сделал это исключительно из давнего чувства долга перед его отцом, старинной клятвы, скрепленной кровью, и прочей чепухи.

После предварительного обсуждения этого дела Перчик больше не отговаривал его помогать Фредди. Карни и без чужой помощи сомневался в успехе этой затеи. Дело даже не в неудаче с «Белла Фонтейн» и мистером Гиббзом: Фредди снова подверг его опасности. В детстве, когда Фредди случалось вызвать родительский гнев и они с Карни сидели в детской, дожидаясь ремня, Фредди хрипел жалобно: «Я не хотел, чтобы ты из-за меня влип». Ему ни разу не пришло в голову, что все пойдет кувырком, каверза не задастся и наступит расплата. А расплата всегда наступала.

Но Карни уже не обязан его защищать. Фредди взрослый человек. Как назвать эту операцию: дело Фредди, дело Ван Вайка? А может, дело Карни, раз он решил доказать, что и такому большому камешку найдет применение, сбудет его богатым ублюдкам. На этот раз богатым белым ублюдкам. Это вам не сломанный радиоприемник, который упер из квартиры вдовы какой-нибудь жалкий псих. Это сказочное колье, словно бы из легенды.

В поезде ему удалось сесть. Карни достал листовку, развернул — обнаружил ее в кошельке, когда покупал жетоны. На прошлой неделе в разгар протестов к нему на Сто двадцать пятой — Карни глазел по сторонам — подошла молодая студенточка. Было утро понедельника, и Карни впервые как следует сумел оценить ущерб, нанесенный за выходные. Студенточка была в белых брюках и белой кофточке в зеленую полоску. Учитывая, что атмосфера на улице была напряженная, целеустремленность и жизнерадостность девушки заявляли об убеждениях. Студентка схватила его за запястье и сунула ему в руку листовку.

ИНСТРУКЦИЯ:

В ПУСТУЮ БУТЫЛКУ

НАЛЕЙ БЕНЗИН

ЗАТКНИ ТРЯПКОЙ — ЭТО ФИТИЛЬ

ПОДОЖГИ

БРОСАЙ

И УВИДИШЬ

КАК ОНИ ПОБЕГУТ!

Когда Карни поднял глаза, девушка испарилась. Кому взбрело напечатать такое? Это же просто опасно, продукт слабого ума. Вернувшись к себе в кабинет, он сложил листовку и убрал с глаз долой. Почему — сам не понял.

Белая дама, сидящая рядом с ним, прочитала листовку поверх его плеча и нахмурилась. Вот поэтому и не следует подглядывать, что читает сосед по вагону. Карни убрал листовку в кошелек. Пусть полежит, ничего страшного. Как талисман или преступный гимн — если нужно справиться, он всегда под рукой.

Вернемся к плану: Фредди отсиживается в Бруклине, Перчик караулит в магазине на случай, если кто-то явится. Далее Московиц. Хватит ли у него наличных в этом его сейфе «Херманн бразерс» или Карни придется подождать несколько дней? По телефону Карни изъяснялся обиняками; это и непривычное время встречи — днем — должно навести ювелира на мысль, что дело серьезное.

В Среднем Манхэттене ничто не указывало на то, что неделю назад Нью-Йорк осаждали смутьяны. Черный город и белый город: частично они совпадали, но игнорировали друг друга, держались наособицу и были соединены рельсами.

У Московица в магазине царило оживление — поднимаясь к нему в кабинет, Карни насчитал четырех покупателей. Ари, племянник Московица, некогда сидевший рядом с Карни на занятиях, приветственно кивнул, извинился перед юной парой, глазевшей на бриллиантовые колье, и пошел предупредить дядю. Еще один покупатель стоял у витрины «Вентура» — выбирал подарок любовнице. Московиц учил их с Ари, как по разнице в позе понять, покупает клиент вещицу любовнице или жене, и соответственно выстроить линию убеждения: этот урок у него был одним из самых насыщенных.

Ари постучал в дверь дядиного кабинета, заглянул внутрь и махнул Карни.

Московиц стоял у окна, глядя на охваченную лихорадкой Сорок седьмую. Два вентилятора, направленные на его рабочее место, вращались туда-сюда, расталкивали горячий воздух. Ювелир закрыл жалюзи и с привычной сдержанностью поздоровался с Карни.

— На этот раз много, — сказал тот.

— Я догадался, — ответил Московиц. — Ваших гарлемских компаньонов одолели амбиции?

Карни не понравился его тон. Он достал из сумки колье и положил на бювар Московица рядом с переполненной пепельницей.

Ювелир отодвинулся.

— Уберите, — велел он.

— Что?

— Я должен был это увидеть, но смотреть на него не хочу. И вы знаете почему.

Карни убрал колье в кожаную сумку.

— Им интересуются, — сказал Московиц. — Точнее, даже охотятся. Наверняка вам это известно. Да реши я сбыть его с рук, через пять футов его перехватят.

— К вам приходили?

— Любому, кто сумел бы сбыть его с рук, хватит ума к нему не прикасаться. Выбросьте его в Ист-Ривер и не оглядывайтесь. Я посоветовал бы вернуть его где взяли и попросить прощения, но вряд ли это уже возможно.

Да уж, картина не радужная.

— И только? — спросил Карни.

— Лучше не возвращайтесь.

Ари махнул ему на прощание. Карни не заметил.

Жара усилилась. Остановившись на тротуаре среди потока, Карни вытер шею платком. Даже если в твоей голове роятся безумные мысли, люди пройдут мимо и не заподозрят, что ты не в себе. Московиц. Его запугали. Прознали об их знакомстве или просто пришли к нему, потому что он имеет дело с серьезными камушками?

На углу Седьмой авеню его окликнули. Спокойным тоном клерка, заинтересованного в новых клиентах, но слишком загруженного, а оттого способного лишь на дежурную вежливость.

— Мистер Карни, минутку.

Незнакомец был долговязый, с острыми чертами лица — Карни вспомнил музейные статуи, высеченные из холодного белого камня. Гермес, бог скорости. Или это Меркурий? Мэй принесла из библиотеки книгу о римских богах. Судя по этому типу, дома он расслабляется с кубком и лавровым венком на башке.

Он пожал Карни руку, как давнему компаньону.

— Меня зовут Бенч, Эд Бенч. Я сотрудник юридической фирмы «Ньюман, Ширз и Уиппл».

Он вручил Карни визитку. Бумага плотная, шрифт помпезный.

— Я представляю семью Ван Вайк. — Бенч наклонил голову. — Со мной мистер Ллойд.

Знакомьтесь: мистер Ллойд, громила, голова и шея монолитной колонной, грудь колесом. Вряд ли он сдавал экзамен на адвоката. Правую руку мистер Ллойд держал в кармане, наставив на Карни револьвер. На губах его играла глупая деланая улыбка — как у туриста, с восторгом обозревающего большой город.

— Пошли, Карни, — скомандовал Эд Бенч.

Карни взглянул на мистера Ллойда, тот не отставал, револьвер в кармане, улыбка на месте. Сердце у Карни бешено колотилось, уличный шум — гудки, хлопки двигателей, брань — казался в два раза громче, точно выкрутили ручку приемника.

— Как дела у вашего кузена, Карни? — спросил Эд Бенч.

— Я не виделся с ним.

— Маловероятно. Мы слышали, вы как родные братья. Готовы на все друг ради друга. Будьте любезны, дайте это сюда.

Мистер Ллойд угрожающе кашлянул. Карни отдал Бенчу сумку.

Эд Бенч быстро заглянул в нее, проверяя, что там, и спросил:

— А остальное?

— Это всё. Если кто-то говорит иначе, он ошибается.

— Другие вещи. Я говорю о других вещах.

На светофоре на углу Сорок девятой и Седьмой загорелся красный сигнал «Стой», и они остановились. Карни пытался понять, что происходит. Они следили за ним с самого Гарлема? Ехали рядом, в двух шагах, пока он размышлял, как быть? Юриста Ван Вайков — видимо, он обделывает их грязные делишки — «другие вещи», которые Лайнус похитил из семейного сейфа, заботили явно больше, чем изумрудное колье. А Карни оно так впечатлило, что он не удосужился толком просмотреть бумаги.

— У меня их нет.

— Карни, — произнес Эд Бенч.

Мистер Ллойд ткнул Карни в спину дулом пистолета. Эд Бенч сделал ему знак, и мистер Ллойд отошел. Юрист повел их на другую сторону улицы.

— Сто лет назад, — сказал он, — здесь паслись коровы — везде. В Среднем Манхэттене. На Таймс-сквер. Потом кто-то придумал и начал строить, прикупил еще земли и строил. Одно выгорит. Другое нет. Ван Вайки не строили здесь, на Седьмой авеню. Они строили там. — Он указал на Шестую. — На восточном углу. Если здесь паслись коровы, то там была грязная лужа. И посмотрите, что стало. Необязательно быть первым. Вторым — тоже неплохо. Если у вас есть чутье и вы соображаете, что выгорит, неплохо быть и вторым.

Патрульный на другой стороне улицы, безмятежный, как бык, пил через соломинку кока-колу. В уме у Карни мелькнуло нелепое предположение: негр зовет копа на помощь, потому что ему угрожают два белых.

Эд Бенч заметил, что полицейский сочувственно смотрит на Карни.

— Вы же умный человек, Карни. Предприниматель. Как же вы не догадались, что ваше дело не выгорит? — Юрист осклабился. — Вы подумали о том, что будет? с вами? с вашей семьей?

Московиц предупредил Ван Вайков и сдал Карни с потрохами. К ювелиру пришли, припугнули и велели им сообщить, если колье объявится. Потому что у кого колье, у того и портфель с остальным содержимым.

Когда Буксбаум попался, Карни и Московиц тряслись: заложит? не заложит? Буксбаум, слабак он или нет, держал язык за зубами. Он до сих пор отбывает срок в Даннеморе. А выдал Карни в итоге Московиц, старый джентльмен, учитель.

Да пошло оно все.

— Эй! — крикнул Эд Бенч.

Начиная с выходных перед Днем поминовения в театре «Божество» на Бродвее шел мюзикл «Денди Джонни» с Блейком Хидли и Патрисией де Хаммонд. Критики изготовились разнести его в пух и прах, и все же. Действие и диалоги настолько изобиловали экивоками, настолько смутными были смысл и цель постановки, вызывающей то досаду, то скуку, что никто не мог решить, о чем все-таки пьеса, поняли ли ее, не говоря уж о том, понравилась ли она. Это вообще трагедия или фарс? Столь верное отражение бытия казалось неоспоримым. Каждый вечер при полном зале на сцене разворачивалась пантомима современной жизни. Показы прекратились, когда Блейк Хидли заработал межпозвоночную грыжу; его дублер подавал текст вяло, и чары спектакля рассеялись. Больше его не ставили, не считая той авангардной версии в Буэнос-Айресе, но ее прервали во время первого же антракта (поджог). Ее автор перебрался в Лос-Анджелес и прославился как сценарист телевестернов. Дневной спектакль заканчивался всегда в три часа сорок две минуты пополудни, и сотни растерянных знатоков театра высыпали на Сорок вторую улицу, и без того запруженную народом.

Триста шестой маршрут Саут ферри, курсировавший на линии ИРТ между станциями «Саут-ферри» и «Ван Кортленд-242 улица» протяженностью четырнадцать миль, должен был прибыть на станцию «Пятидесятая улица» в три часа тридцать шесть минут пополудни, но задержался: дежурный сообщил, что по путям на Геральд-сквер кто-то плетется. Расследование выяснило, что на рельсы забрел енот. Такое порой бывает, свернул не туда. Поезд со скрежетом затормозил на «Пятидесятой улице» в три сорок пять, с опозданием на девять минут. Выход со станции на Сорок девятую улицу был удобный и популярный. Поезд собирает разные типы людей, станция освобождает их из плена. Мужчины и женщины выходили из вагонов, толкали турникеты и поднимались по лестнице, чтобы влиться в безумный поток Бродвея.

Карни бежал, пользуясь этим течением. Бежал так, будто Фредди стащил комиксы со стойки в магазинчике Мейсона и сам старина Мейсон гнался за ними с мачете по Ленокс; бежал так, будто они с двоюродным братом бросили пригоршню петард в алюминиевые мусорные баки у дома № 134 на Западной Сто двадцать девятой и переполошили всю округу. Бежал как мальчишка, уверенный в том, что весь взрослый мир со всей его взрослой силой излупцует его до беспамятства. Были машины и люди. Он танцевал, бросался, летел, вилял меж дурно одетых торговцев и прихрамывающих матрон, пролезал среди плетущихся простаков и стремительных умников, точно кусок целлулоида меж катушек гигантского кинопроектора, утраченная пленка фильма категории «Б».

От Эда Бенча и мистера Ллойда он оторвался за два квартала — в конце концов, он-то не бог скорости — и пробежал еще десять, пускай и не так быстро, где-то сбивался на шаг, подрастерял форму. Очередную часть Линкольн-центра достроили, и южный вход на станцию «Шестьдесят шестая улица» вновь заработал.

Вот так он лишился колье. Да, даже если в твоей голове роятся безумные мысли, рядом с тобой в вагоне метро будут сидеть люди, как будто ты нормальный. В поезде Карни чувствовал себя в безопасности — до самого Гарлема, пока не добрался до магазина и не увидел Перчика.

Перчик в последнее время был сам не свой. Возможно, отчасти из-за того, что во время ограбления Бентона его пырнули ножом в живот. А ведь так хорошо начиналось. Заурядный налет, автоприцеп с пальто, сонный воскресный вечер. На дело его позвал Дутси Белл. В прежние времена Дутси Белл был налетчик первого сорта. Проворный, его угрожающий голос держал в узде фраеров. Но потом присел на иглу и лечился исключительно Библией. Нет, немного Иисуса некоторым не помешает, но тот, кто вещает: «И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними» — паршивый подельник в гоп-стопе. Дутси уверил Перчика, будто связал водителя. Перо вошло глубоко.

Неделя в больнице, в отделении все еле ползают. Народ поступает, выписывается. На следующий день после того, как Перчик вернулся в квартиру на Сто сорок четвертой, там вышел из строя бойлер. Хозяин неделю кормил его обещаниями, пока Перчик не пригрозил ему. Непростая пора, в которую осознаешь: ты устроил жизнь таким образом, что ни у кого на тебя ничего нет, но это значит, что и для тебя тоже ни у кого ничего нет — ни помощи, ни доброго слова. У Перчика появилась уйма времени поразмыслить об этом, и он заключил, что не стал бы ничего менять в том, как жил, но вообще-то впредь он вправе изменить свою жизнь, если считает нужным.

Брюхо донимало его сильнее, чем он готов был признать. Он не мог работать. Первое дельце, которое ему перепало, — ограбление кассы стеклозавода в Нью-Брансуике, там лежала зарплата рабочих. Подельником Кэл Джеймс, у его подружки на этом заводе работал двоюродный брат и знал, когда и чего. После получаса в дозоре возле завода — выяснить график охранников — Перчика так скрутило, что он вырубился в машине. Каким-то чудом вернулся в Нью-Йорк и неделю провалялся в кровати. Извини, Кэл. После этого Перчик уже ни на что не подписывался. Внутренний голос твердил: «Ты уверен, что тебе это нужно?» Этот голос здравого смысла не раз спасал его шкуру. Перчик ничего не мог с собой поделать.

Он подолгу сидел в «Донеголе». Раньше, бывало, зайдешь, а там приятные всё люди или как минимум подельники — словом, что-то общее у них было. Теперь непонятно, куда все подевались. Кто в тюрьме, кто в могиле, это ясно, но кроме того? Отошедшим от дел пожилым медвежатникам, жуликам и грабителям пенсию не дают. Обводя взглядом бар, Перчик понимал, что здесь сплошь бывшие урки — слишком старые, чтобы дальше играть в эти игры, после десяти лет в тюряге башка не варит, а может, такие невезучие, что никто не хочет иметь с ними дело. Все эти ребята, и с ними он. Вот почему он так обрадовался в тот день, когда в бар зашел Карни. Порой в его чертах мелькало что-то от Большого Майка, в том, как он смотрел, как хмурил лоб, — точно к Перчику вернулся старый друг.

Как-то вечером они сидели в «Донеголе», Перчик и Майк, и Перчик делился с ним мыслями о природе вселенной.

— Знаешь, в чем твоя беда? — спросил Майк.

— Нет, скажи мне, — ответил Перчик.

— Ты никого не любишь, — произнес Майк.

Я много кого люблю, ответил Перчик, я просто людей не люблю. Он любил Большого Майка. Но сходство между отцом и сыном моментально рассеивалось, едва торговец мебелью открывал пасть, — и все равно было приятно хоть мельком взглянуть на старого друга. Перчик согласится поработать на Карни, даже если тот не примет его совет и не пошлет к черту своего бестолкового двоюродного братца. Выздоровев, Перчик почувствовал пустоту жизни. И удобное кресло отлично ее заполнит.

Не успел он свернуть на Сто двадцать пятую, как сразу пришлось поработать. Перчик подошел к магазину и принялся искать в связке тот ключ, что от защитной решетки.

— Почему он на весь день закрыл магазин? — проблеяли сзади.

Это был не покупатель. Судя по солнечным очкам и самоуверенности, это был Чет Вет, один из громил Чинка Монтегю. Перчик отпер дверь, пропустив его вопрос мимо ушей.

— Ты меня игнорируешь? Я с тобой разговариваю.

Перчик обернулся к нему со смирением человека, который после ухода сантехника обнаружил, что унитаз по-прежнему не работает.

— Ты кто? — спросил Чет Вет.

— Ночной сторож.

— Я ищу твоего босса.

— Я здесь.

Чет Вет, прищурясь, всмотрелся во мрак магазина. Окинул взглядом Перчика. Подивился его спокойствию.

— Я еще вернусь, — сказал Чет Вет.

— Магазин никуда не денется.

Чет Вет ушел. Дважды озирался и тут же отворачивался под суровым взглядом Перчика.

Дежурство началось с сэндвича с яичным салатом и молочного коктейля из заведения Лайонела на Бродвее. Вечер среды выдался тихий, и Перчику удалось поразмыслить о сравнительных преимуществах кресла «Арджент» и его расхваленного плавного гидравлического механизма. В целом прекрасный предмет мебели, решил Перчик, хотя он и предпочел бы обивку погрубее.

Опробовать «Арджент» — как откусить запретное яблоко. На следующий день Перчик воспользовался дежурством, чтобы рассмотреть рекламные каталоги. Понять, что вообще предлагают в смысле кресел. Наблюдательный пост Перчика был в кабинете у Карни, с выключенным светом. Жалюзи чуть приоткрыты, чтобы видеть торговый зал и улицу, а оттуда чтобы ничего не было видно. Из-за темени приходилось подносить каталоги к самым глазам. Стопоры на колесиках, пятностойкая обивка, рычажок. У одной новомодной модели имелся встроенный поднос, его можно было откинуть и есть перед телевизором — пожалуй, удобно, если Перчик обзаведется телевизором.

Неужели вот уже три года он не пользуется магазином как автоответчиком? Мебель вроде другая — меняется в соответствии со вкусами, — но дела в магазине явно идут на лад. Карни молодец. Отец гордился бы им, пусть даже сын и живет честным трудом. В чем-то он как отец, а в чем-то совсем другой. Потому-то Перчик и не держал на него зла за ту историю с Дьюком, копами и наркобарыгой. Большой Майк не мог удержаться, чтобы не отомстить, и передал это сыну.

Перчик потянулся. В заднем кармане комбинезона что-то лежало. Одна из листовок, которые активисты раздавали на той неделе на Сто двадцать пятой:

Перчику всучил эту листовку молоденький паренек — судя по виду, из протестующих — в африканской рубашке, какие сейчас носят. «Почитай», — сказал он, будто Перчик — деревенщина с юга, и ему требуется растолковать, как устроена жизнь в большом городе. Перчик так на него посмотрел, что парнишка тут же сбежал. «Успокойся, детка». Нас не желают слушать. Кто же слушает, что лепечет таракан перед тем, как его раздавят? Перчик хотел было выбросить листовку, но сунул в задний карман.

В три часа тридцать две минуты пополудни к двери магазина подошли двое мужчин. Клиенты уходили, увидев табличку «ЗАКРЫТО», эти же приставили ладони к глазам, прижались лицом к стеклу и заглянули внутрь. Аккуратные молодые люди в униформе газовой службы, но явно переодетые. Не тупые качки, как большинство громил, которые задыхаются после нескольких ударов. Эти подтянутые, опрятные, как космонавты. Новое поколение. Вполовину его моложе. Перчик схватился за живот в том месте, куда вонзился нож. Брюхо уже болело в предвкушении драки.

Космонавты разделились. Тот, что с медными волосами, пошел на угол, окинул взглядом Морнингсайд до двери, что вела в кабинет. Блондин направился в противоположную сторону, к стене между магазином и соседним домом, где располагался бар. Затем оба вернулись к входной двери, посовещались и ушли.

А через пять минут вернулись. Медноволосый наклонился, открыл замок на защитной решетке — отмычкой или просто взломал — и поднял решетку; второй демонстративно что-то читал в блокноте. Перчик не раз на дело переодевался грузчиком или официантом, чтобы свободно ходить среди белых. Точно так же и белый в служебной форме без труда войдет куда угодно в негритянском районе. Униформа копа создает одно ощущение, униформа монтера — другое, если, конечно, он не явился отключить свет. Медноволосый космонавт без труда отпер входную дверь, его компаньон вкатил в магазин металлический ящик. Скорее всего, ацетиленовая горелка.

Очутившись внутри, космонавты начали поиски в тандеме: один медленный шаг, пауза, осмотреться, еще шаг. Медноволосый взял на себя кабинет Карни, блондин направился в кабинет Мэри. Блондин оставил сварочный аппарат в торговом зале, оба достали револьверы, «кольты кобра». И осторожно, как хищники, устремились вглубь магазина.

Перчик оказался в невыгодном положении: оружия у него при себе не было. Прошлый свой пистолет он брал с собой на грабеж, намереваясь потом выбросить, и в последний раз Перчик видел его на полу «кадиллака» Дутси Белла, когда тот высадил его перед Гарлемской больницей. Сегодня вечером Перчик должен был встретиться с Билли Биллом и купить у него пистолет. Сейчас же при нем была только бейсбольная бита и охотничий нож.

Начал он с биты. Перчик ткнул ею Медноволосого под ребра, после чего со всей силы огрел его по башке. Оставил дверь кабинета приоткрытой и, когда космонавт приблизился, набросился на него, да так, что у того перед глазами поплыли звезды. Времени мало: подельник вот-вот услышит его крик. Подобрать пистолет или воспользоваться рухнувшим космонавтом? «Кольт кобра» отлетел на пол, но куда? Стук от падения был глухой, значит, пистолет упал на ковер. Некогда его искать.

Второй космонавт показался в дверях, и Перчик приставил нож к горлу Медноволосого. Тот прикрывал его, как щит. Другой бы все равно выстрелил, но блондин был не из таких.

— Назад, приятель, — сказал Перчик. Медноволосый заскулил, и Перчик сильнее надавил лезвием на его горло. — Ну что, встаем?

Они поднялись с пола. Перчик почувствовал, что космонавт только и ждет, чтобы вырваться. Перчик подвел его на шаг ближе к двери. Космонавт двигался медленно, надеясь, что вот-вот подвернется удобный случай. Перчик захлопнул дверь кабинета, швырнул на нее космонавта. Нажал кнопку на ручке, запирая замок.

Космонавт ткнул Перчика локтем в живот, потом ударил в челюсть. Перчик сутулился, берег живот в том месте, где была рана, и космонавт этим воспользовался. Его подельник дернул за ручку, потом попытался вышибить дверь плечом. Медноволосый сбил Перчика с ног, тот рухнул на пол.

Второй космонавт запустил в окно кабинета пуфиком «Коллинз-Хэтэуэй», разбил стекло и покорежил жалюзи. Ковер: Перчик увидел рукоять упавшего пистолета. Медноволосый тоже. Они принялись бороться, пытаясь добраться до кольта. Перчик успел первым, изогнулся и выстрелил в силуэт за окном кабинета. Промахнулся. Ударил рукоятью кольта Медноволосого по черепушке.

Прошлый раз Карни закапали кровью ковер, теперь вот разбили стекло.

Окно распахнулось.

— Успокойся, детка, — сказал Перчик. — Сунешься — выстрелю. — Он схватил Медноволосого космонавта и продолжал, обращаясь к его подельнику: — Отойди к витрине. Я выхожу с этим придурком. — Перчик велел Медноволосому открыть дверь кабинета.

Так странно видеть силуэт белого человека на фоне Сто двадцать пятой, жизнь на которой течет своим чередом, точно их ожесточенных перипетий и вовсе не существует. Девочка-подросток на противоположном тротуаре училась крутить обруч. Стрельба не привлекла внимание полицейских, усиленно патрулировавших район. Пока не привлекла.

Судя по положению пистолета в руке блондина, целился он в голову. Может, планировал еще два выстрела в живот, чтобы наверняка.

— Брось пушку, — сказал Перчик. — Если не хочешь, чтобы он остался здесь.

Космонавт наклонился, положил кольт на пол, поднял руки.

— А теперь проваливай нахер, — велел Перчик.

Дошло наконец, как говаривала гарлемская молодежь.

Увидев разбитое стекло, Карни бросился к телефону. Элизабет не брала трубку. Ушла в парк, в магазин, неизвестно.

— Один мой знакомый купит эту горелку, тебе она не нужна, — сказал Перчик.

— Купит что?

— А вон. Собирались разрезать сейф. — Перчик примолк. — Нет, Джей-Джея посадили. Но наверняка найдется другой желающий.

— Послушайте, мне надо домой.

Карни достал портфель Лайнуса из сейфа «Херманн бразерс». Перчик посоветовал оставить сейф открытым. «Чтобы они его не испортили, если вернутся». Карни взял деньги — Фредди они понадобятся прямо сейчас, раз уж не удалось сбыть с рук колье.

Карни бегло просмотрел лежащие в портфеле бумаги. Чертежи большого комплекса административных зданий на Гринвич-стрит в Нижнем Манхэттене — вероятно, важные, но их наверняка можно восстановить. Под чертежами — юридические документы, что-то связанное с недвижимостью, на них значилось имя Лайнуса и название семейной корпорации. Один из документов, доверенность, наделяла мистера Ван Вайка полномочиями представлять интересы сына. Неужели все из-за нее? У Карни будет время подумать о том, из-за чего так всполошились Ван Вайки. А сейчас надо убедиться, что его собственной семье ничего не угрожает.

Карни запер дверь, и Перчик спросил, у него ли еще отцовский пикап. Он сейчас им пригодился бы. Они забрали пикап со стоянки и рванули на Риверсайд-драйв.

Карни снова вспомнил о том, что колье у него больше нет. Он отдал его своими руками. А эти словно и не обрадовались. Остановившись на красный, Карни посигналил. Элизабет и дети.

— С ними все в порядке, — сказал Карни.

— Возможно.

— Фредди.

Карни произнес это с той же интонацией, что и в детстве, когда их ждала порка. Фредди.

— Сегодня вечером я подежурю в машине у твоего дома, — сказал Перчик. — А завтра приведу еще одного чувака, он за твоими присмотрит.

Машину тряхнуло на выбоине — такой огромной, что у нее наверняка был собственный почтовый индекс, — и Перчик поморщился. Прижал ладонь к животу, пониже сердца.

— Досталось вам? — спросил Карни и добавил: — Неважно выглядите.

Перчик пробормотал что-то о космонавтах.

Когда они поднялись в квартиру, Элизабет лежала на диване, дети щипали друг дружку.

— Перчик, — произнесла Элизабет.

— Он помогал мне передвинуть мебель, — сказал Карни, — раз уж Рыжий сейчас выходной.

Ранее он объяснил Элизабет, что закрыл магазин, поскольку Мэри и Рыжий заслужили отдых после прошлой недели, да и люди сейчас на нервах, им не до мебели.

Элизабет пошутила, что в отсутствие Мэри заменяет ему секретаршу.

— Что ты имеешь в виду?

Она взяла блокнот.

— Звонил некто Эд Бенч. Сказал, у тебя есть его визитка.

Карни позвонил юристу из таксофона за углом.

Они поймали Фредди.

8

Он поехал на юг по Парк. Это имело смысл: проследить, как закопченные многоквартирные дома Верхнего Манхэттена вдруг заканчиваются на Девяносто шестой, сменяются всемирно известными величественными особняками, а те, в свою очередь, на Пятидесятых и ниже уступают место корпоративным гигантам. Парк-авеню смахивала на график из учебника экономики, иллюстрирующий процветающий бизнес, номера улиц Манхэттена по оси икс, деньги по оси игрек. Вот вам пример экспоненциального роста.

— Это Пятьдесят первая, — заметил Карни.

— Ты так и сказал, — ответил Перчик.

Карни до сих пор не привык к зданию Пэн-Эм, что маячит на Сорок пятой, загораживая небо. Тут все растет — здания, кучи денег.

Оранжевые дорожные конусы оказались там, где и обещал Эд Бенч, между Пятьдесят первой и Пятидесятой, на западной стороне авеню. Перчик отодвинул их, и Карни припарковался.

Напротив стоял дом № 319 по Парк, за фанерной оградой, увешанной рекламой новой пластинки Фрэнка Синатры при участии Каунта Бейси. Облицованное голубыми металлическими панелями здание было выше тридцати этажей. На середине панели кончались: стройка в самом разгаре. Впрочем, дело близилось к завершению, поскольку лифт функционировал и на пятнадцатом этаже, по словам юриста, полы уже постелили.

Карни вышел из таксофона и пересказал Перчику разговор. Безжизненный голос, сухая констатация фактов. Фредди схватили возле дома его матери.

— Я же тебе говорил, что он все испортит, — заметил Перчик.

— Да, — согласился Карни.

Зная Фредди, он предполагал, что тот захочет на прощание увидеться с тетей Милли. Ведь если б Московиц быстро заплатил им за колье, Фредди пришлось бы сесть в автобус и уехать из города, не попрощавшись с ней.

Эд Бенч велел Карни принести «собственность мистера Ван Вайка» к десяти вечера по такому-то адресу на Парк-авеню. Взамен ему вернут брата. Эд Бенч протянул трубку Фредди, тот успел прохрипеть: «Это я», и юрист отобрал у него трубку.

— На их территории, — объявил Перчик. — Они контролируют ситуацию.

— Думаете?

Перчик фыркнул. На что они способны? Они перевернули все вверх дном в квартире у тети Милли, вломились в ювелирный магазин Стерлинга, с пистолетами заявились к Карни на работу. Лайнуса они не убивали — если бы они на него нажали, он и так сказал бы, где прячет портфель. Судя по рассказу Пирса, того свидетеля по уголовному делу они убили, чтобы он не выступил на суде. Если верить Пирсу. Остается вопрос: что они сделают с Фредди и отдадут ли его?

— Жрать хочу, — сказал Перчик.

— Что?

— Надо сперва поесть, — заявил Перчик.

— Он не просил меня взять кого-то с собой.

— Но и не просил никого с собой не брать. Мы с этими чуваками, Ван Вайками, старые друзья.

Они поехали на Бродвей к «Веселому Чану». Смеркалось, лето заканчивалось, каждый день темнело все раньше. Ужин в кафе был в самом разгаре. У входа их приветствовала молодая женщина в длинном китайском платье.

— Мистер Перчик.

Женщина держалась бойко, даже грубовато. Она отвела Карни и Перчика туда, где они сидели в прошлый раз, и отодвинула столик, чтобы Перчик занял свое любимое место. Спиной к стене, говаривал отец Карни, чтобы никто не подкрался. Карни только недавно оценил эту мудрость.

— Чан умер, — сказал Перчик. — Это его дочь. Теперь она управляет кафе.

Перчик заказал жареного цыпленка и картофель фри, Карни — рис со свининой. Мальчик в ботинках с развязанными шнурками принес им чайник чая, поставил на стол и наскоро поклонился.

Карни открыл портфель. Что же нужно Ван Вайку? Он прочел доверенность. Лайнус передал отцу права три года назад. То и дело лежит по дуркам, принимает наркотики — такого отпрыска вполне разумно вывести из семейного бизнеса. Интересно, Лайнус искал этот документ или тот оказался в сейфе случайно? Впрочем, после его смерти доверенность утратила силу, его родители и так распоряжаются всей недвижимостью. Разве что Лайнус оставил завещание, но разве молодые люди пишут завещание? Если у них есть деньги — вполне возможно.

— А это что? — спросил Перчик.

— Любовные письма, — ответил Карни.

В руках у него была открытка ко Дню святого Валентина от девочки по имени Луэлла Мэзер — судя по дате и почерку, они с Лайнусом тогда были детьми — и письмо.

Карни зачитывал фрагменты письма Перчику, вкратце описывая остальное. История как из дешевых романов Элизабет, тех, в которых белая леди в струящемся платье и с канделябром в руке бежит из стоящего на скале замка. Юная мисс Мэзер рассуждала о вечере с Лайнусом в патио, о костре на пляже. «Считаю дни до той минуты, когда мы с тобой снова увидимся на Лугу сердец». «Луг сердец» — от такого названия веяло признаниями в беседке в расколотом свете луны. Но если не считать романтическое письмо, у Лайнуса и юной леди ничего не получилось, Карни это знал.

Мимо по улице прошагала женщина в блестящих красных шортах в облипку, и Перчик отвлекся; Карни, заметив это, перестал читать. Убирая письмо в пожелтевший конверт, он увидел сложенную бумажку. Листок был новый и явно не имел отношения к старому письму. На плотном белом канцелярском бланке было пять рядов цифр, отпечатанных на машинке. Карни протянул бланк Перчику.

Тот фыркнул.

— Что это?

— Судя по количеству цифр, номерные банковские счета, владелец такого счета известен ограниченному числу служащих банка, — сказал Перчик.

Карни снова взглянул на цифры.

— А вы откуда знаете?

— По-твоему, где я держу свои? — спросил Перчик.

Карни не понял, шутит он или нет.

Деньги на заграничных счетах. Отмывание? Уклонение от налогов? Поэтому они охотились за Фредди? Последним предметом в портфеле была бейсбольная карточка 1941 года с Джо Ди Маджо и Чарли Келлером. Но нелепо устраивать переполох из-за бейсбольной карточки.

Перчик и Карни убивали время в китайской забегаловке. Белые полоски бумаги в печеньях-гаданиях не предсказывали судьбу, не сообщали счастливые числа, а рекламировали страховую компанию «Юнайтед Лайф». Перчик оставил чрезмерные чаевые.

Они вернулись к пикапу. Карни перекрасил его кузов, но звуки, которые издавал «форд», когда заводили мотор, обнаруживали его возраст. Карни давно уже не торговал подержанной мебелью и чаще брал пикап для поездок к барыгам, которым сдавал старые монеты или часы. Учитывая, как идут дела и у него, и у Элизабет, они могли бы позволить себе новую машину, спортивную, но практичную, но Карни нравился пикап: он служил ему маскировкой. Да и передний диван был настолько просторный, что там помещались и дети, а Карни любил, когда вся семья вчетвером сидит рядом; если ему случалось резко затормозить, он выставлял вперед руку, чтобы дети не ушиблись.

— Еще бегает. — Перчик закрыл дверь.

— Добрый старый пикап, — сказал Карни и решил, что в конце лета купит новую машину, пока Мэй и Джон не выросли и им не стало тесно в пикапе. С этой мыслью он сосредоточился на предстоящем деле.

Когда они с Перчиком днем уходили из мебельного, Перчик поставил у ног металлическую коробочку для ланча. Теперь он открыл ее и достал два «кольта кобра».

— Эти обронили, — пояснил Перчик, оглядывая пистолеты.

Карни достал свой.

— От Майами Джо, — сказал он.

Он нашел пистолет под диваном через несколько месяцев после того, как Перчик у него в кабинете прикончил этого типа. И до этого дня пистолет лежал в нижнем ящике рабочего стола под экземпляром журнала «Эбони» с Линой Хорн на обложке.

Перчик не удивился.

— Ты умеешь им пользоваться?

Как-то раз — Карни тогда учился в старшей школе — отца не было дома, а крысы в их дворе пищали без умолку несколько часов кряду. Слушать это и не рехнуться было попросту невозможно. Карни знал, где отец хранит пистолет. На той полке в шкафу, где мать держала шляпные коробки, у Большого Майка стояла коробка с пулями и ножами и — как позже понял Карни — с самодельной удавкой. И пистолетом месяца. В тот день с крысами это был револьвер.38 калибра с коротким стволом; на ладони тринадцатилетнего Карни он лежал как большая черная жаба. Выстрел получился громкий. Неизвестно, попал ли Карни в кого-то из этих тварей, но они разбежались, а Карни потом еще долго боялся, что отец узнает, что он рылся в его вещах. Несколько месяцев спустя Карни открыл ту коробку, и в ней лежал уже другой пистолет.

Карни сказал Перчику, что умеет пользоваться пистолетом.

Перчик фыркнул. И сунул «кобру» во внутренний карман нейлоновой ветровки.

Теперь, когда они прибыли на встречу на Парк-авеню, пистолет Майами Джо выглядел глупо. Последние пять лет Карни убеждал себя: если случится что-то плохое, для самозащиты у него всегда есть пистолет, найденный под диваном. Тайное средство безопасности, как стопка банкнот в обувной коробке — на случай, если придется срочно уехать из города. Но они на Парк-авеню. Одной из самых дорогих улиц в мире. Здание, которое выбрал для встречи Ван Вайк, стоит десятки миллионов долларов и символизирует всю его концентрированную власть, капитал и влияние, подпиравшие его алчность. А у Карни лишь пистолет мертвеца да старый урка, у которого даже нет денег на новые брюки.

— Готовы? — спросил Карни.

— Я посмотрел «Эгон».

Карни взглянул на Перчика.

— Кресло «Эгон» с плавным рычажным механизмом. В твоем кабинете, в каталоге. И торшер.

— Хорошо, — согласился Карни. — Обычно это месяц-полтора.

Фанерные ворота у дома № 319 по Парк, рядом с рекламным щитом «Недвижимость Ван Вайка. Строим будущее» были закрыты на крохотную задвижку. Перчик с Карни зашли за ограду, и шум города стих, точно по волшебству. Бронзовая табличка уже на месте: НВВ. Установленные недавно стекла в фойе перекрещивала белая лента. Пыльный картон закрывал полы, на стенах оседали серые облака штукатурки.

На складном стульчике возле лифтов сидел белый охранник. Он снял очки — охранник разгадывал кроссворды — и с раздражением оглядел Карни и его спутника. Охранник опустил руку на пояс, туда, где висела кобура. Указал на стеклянную витрину с планом здания: по глади черного фетра плыли белые буквы «ОФИС 1500». Единственный арендатор.

В недоделанном лифте дожидалась сертификата пустая табличка. Еще можно уйти.

— А как можно узнать, какой это банк? — спросил Карни.

— Я все ждал, когда же ты спросишь, — ответил Перчик. Устало. — Тебе нравится эта гонка?

Фредди сам заварил эту кашу, вот пусть сам и расхлебывает, подумал Карни. И что потом? Ограбить предполагаемые банковские счета и сбежать на какой-нибудь остров, как Уилфред Дьюк? Мимолетная эта фантазия рассеялась через этаж: если только Элизабет прознает про его темные дела, сразу уйдет. И сама вызовет копов, если бандиты в поисках Карни заявятся к Лиланду с Альмой.

Лифт пропищал отрывисто и весело, открыл двери.

Полы в коридоре на пятнадцатом этаже устилал прочный красный ковер, вдоль него тянулись панели под мрамор. Карни отметил, что лампы на потолке заключены в абажуры производства компании «Миллер», которые в последнее время так популярны в административных зданиях. Тонкая медная стрелка указывала на офис 1500.

— Высоко, — сказал Перчик. — Когда я в последний раз забирался выше десятого этажа…

Он достал из кармана ветровки «кольт кобру». Карни же, показав Перчику пистолет, оставил его в бардачке, рассудив, что раз не намерен пускать в ход оружие, то и брать его с собой незачем. Вскоре он осознал, что поступил глупо.

Над стойкой администратора горел свет. Ни души.

— Сюда, джентльмены! — донесся издали крик Эда Бенча.

Пахло краской, такой свежей, что казалось, будто бледно-зеленые стены испачкают тебя, даже если ты в шаге от них. Перегородки высотой по грудь делили открытое пространство на индивидуальные рабочие помещения, но ни стульев, ни столов, ни прочего еще не было. Карни вспомнил, что учреждения въехали в небоскреб Пэн-Эм, когда он еще строился. Столько срочных дел, что здания за ними не успевали, деньги подталкивали их вперед. Вскоре эти комнаты и комнатушки наполнятся мужчинами в деловых костюмах в тонкую полоску, рявкающими в телефонные трубки.

Но прежде тут придется закончить дело иного рода.

Дверь в переговорную была открыта, внутри дожидались Эд Бенч и два типа в серых фланелевых костюмах с узкими лацканами. Судя по описанию Перчика, те самые космонавты. Эд Бенч восседал за огромным овальным столом, у его локтя белел телефон с системой внутренней связи. Двенадцать пустующих стульев. Стол и стулья — из новой осенней коллекции деловой мебели компании «Темплтон Офис». Насколько было известно Карни, она еще даже не поступила в продажу. За стеклянной стеной, смотревшей на улицу, маячили контуры — постоянно меняющиеся — череды новых зданий Среднего Манхэттена.

Перчик кивнул в знак приветствия двум космонавтам, те не ответили. Они расположились по бокам от Эда Бенча и целились в Карни и Перчика из пистолетов. В сшитых на заказ костюмах космонавты чувствовали себя куда свободнее, чем в униформе газовщиков; этот корпоративный лабиринт был их естественной средой.

Судя по реакции Эда Бенча, его предупредили о телохранителе торговца диванами, и все равно он, не удержавшись, поднял бровь при виде его простецкого наряда.

Перчик прицелился в Медноволосого. Сразу его невзлюбил.

— Мой клиент доволен, что получил обратно колье, — сказал Эд Бенч. — Он обрадуется, что вы принесли остальные его вещи.

— Где Фредди? — спросил Карни.

Эд Бенч указал на портфель.

— Там всё?

— Тебе задали вопрос, — сказал Перчик и оглянулся, не нагрянут ли незваные гости. Но из-за перегородок было не разглядеть. — Хорош трепаться.

Судя по глазам космонавтов, они только и ждали предлога.

— Вы припарковались, где я сказал? — уточнил Эд Бенч, чтобы снизить накал страстей.

— Ага, — ответил Карни.

Эд Бенч набрал номер. Сказал: «О’кей», — и повесил трубку.

— Если подойдете к окну, увидите.

— Иди, — скомандовал Перчик, по-прежнему целясь в Медноволосого.

Карни поспешно приблизился к окну. Пикап отца стоял напротив.

— Он сейчас явится, — сказал Эд Бенч.

— Должно быть, Ван Вайк оплакивает сына, — произнес Карни.

— У Лайнуса был талант нарываться на неприятности. Он связался с дурной компанией.

Со стороны Пятьдесят первой улицы показались двое мужчин. Они несли чье-то безжизненное тело, положили его в кузов пикапа. И удалились. Возможно, это Фредди. Человек не шевелился.

— Что с ним? — спросил Карни.

— Он жив, — заверил Эд Бенч.

Блондинистый космонавт издал звук.

— Мистер Ван Вайк его не одобрил, — добавил Эд Бенч.

— С чего бы? — спросил Перчик.

— Подсадил его сына на наркотики. Смеялся.

Насчет «подсадил» — неправда.

— В смысле — смеялся?

Эд Бенч заметил, что Перчик сменил позу.

— Когда они вломились в квартиру. Лайнус и мистер Ван Вайк повздорили, мистер Ван Вайк упал. А друг Лайнуса рассмеялся. — Бенч потер подбородок. — Мистер Ван Вайк не одобрил.

— Ну мы его и отделали, — впервые подал голос Медноволосый космонавт.

Перчик потом объяснил Карни: если позволить белым думать, что тебя можно нагнуть через колено, они так и будут делать.

Это было через два месяца после того вечера на Парк-авеню. Лето сгорело, вором подкралась осень. Они сидели в «Донеголе». Карни заехал узнать, нравится ли Перчику кресло «Эгон» и торшер в виде пагоды.

— Вы тогда говорили о протестах, мол, в чем смысл? Все равно все останутся при своих, протестуй не протестуй.

— И в этом я прав, — ответил Перчик. — Присяжные же оправдали того копа, верно? Он как работал, так и работает, верно? Что же до чуваков, которых я пристрелил… наверное, начинать надо с малого и двигаться вверх.

БРОСАЙ

И УВИДИШЬ

КАК ОНИ ПОБЕГУТ!

В тот вечер в доме № 319 на Парк Перчик начал с малого и выстрелил в рот медноволосому космонавту. Тот машинально выпалил из своей пушки.38 калибра. И промахнулся. Блондин выстрелил в Перчика и попал в мясо над левым бедром, а Перчик выстрелил ему один раз в лицо и дважды в брюхо. Потом Перчик добил Медноволосого двумя выстрелами, тот неуклюже, точно его дернуло током, плюхнулся на стол. Последняя пуля оборвала его конвульсии.

— Позвоночник, — сказал Перчик. — С ним всегда такая ерунда.

Судя по лицу Эда Бенча, у него на глазах впервые пристрелили двоих. Бледный от природы, он побледнел еще пуще. Карни случалось видеть, как Перчик убивал, и то, что на этот раз он прикончил сразу двоих, не особо его удивило, но его и не тяготила мысль о том, что, возможно, дальше его черед. Он бросился к Перчику.

— В вас попали, — сказал Карни.

Сквозь пальцы Перчика сочилась кровь.

— Надо будет взглянуть, — сказал он, имея в виду рану. — И перевязать.

Карни поставил портфель на стол.

— Делайте что хотите, — сказал он юристу.

— Уверен? — спросил Перчик.

— Да.

Обратной дороги нет.

— Хотя бы пушки возьми, — сказал Перчик. — Чтобы этот олух нас не достал.

Карни сделал, что велено, хотя Эд Бенч был не в том состоянии, чтобы гнаться за ними. Карни окинул взглядом труп Медноволосого. Кровь забрызгала Эду Бенчу лицо и рубашку. Он беззвучно шевелил губами. Если быстро замыть кровь, она не успеет впитаться: ковры «Темплтон Офис» сделаны из новых пятностойких волокон космической эры.

В конце коридора их дожидался лифт. Сколько людей работает в соседних зданиях и может сообщить о выстрелах? Карни не проверил, горит ли свет в соседних кабинетах, откуда видно переговорную.

— Рана серьезная? — спросил Карни.

— Огнестрел.

Перчик оставил кровавые завитки на кнопке «ФОЙЕ». Стер отпечатки.

Когда лифт открылся, охранник в фойе вскочил со стула и бросился к противоположному ряду лифтов. Он не попытался их остановить. Далеко ли слышны пистолетные выстрелы? По ту сторону фанерной ограды их не ждали полицейские автомобили. Перчик, прихрамывая, перешел через дорогу. Не возразил, когда Карни подставил ему плечо. Они пересекли разделительную черту между той полосой, что вела в Верхний Манхэттен, и той, что вела в Нижний, и остановились, чтобы пропустить серый «роллс-ройс». Пассажиры ничем не выдали, что видят их.

Фредди лежал в кузове — ворох кровавых тряпок. Карни положил руку ему на грудь, и Фредди застонал.

— Дай мне ключи, — скомандовал Перчик.

Карни отдал ему ключи и забрался в кузов. Дамы всегда любили его брата, особенно в старые добрые времена, когда тот еще не пристрастился к выпивке и наркоте. «Красавчик» — Педро передал ему это, точно так же, как Большой Майк передал Карни преступные наклонности. Теперь те молодые женщины нипочем не узнали бы Фредди: над его лицом поработали на совесть.

Надо ехать в больницу. Карни, не думая, отдал ключи, и лишь когда пикап рванул с места, сообразил, что вообще-то у Перчика в боку пуля. Или она прошла навылет? Близко ли копы? Далеко ли больница? Пикап развернулся, Карни улегся к Фредди, подложил руку ему под голову. Рука намокла. Они лежали на спине. Если смотреть вверх, Парк-авеню смахивает на каньон, как и говорил Фредди, крутые утесы зданий проносятся мимо на фоне темного неба. Карни вспомнил, как давным-давно в такую жару они с Фредди вечером, прихватив одеяло, выбирались на крышу дома на Сто двадцать девятой. От битума веяло накопленным за день зноем, но все равно на крыше было прохладнее, чем в квартире. Под бескрайним и вечно бурлящим ночным небом. Глаза привыкали к темноте. Как-то раз Фредди признался, что чувствует себя букашкой по сравнению со звездами. Из созвездий мальчики знали разве что Большую и Малую Медведицу и Орион, но ведь необязательно знать название, чтобы понимать, какие чувства внушает тебе этот предмет, и Карни, глядя на звезды, не чувствовал себя букашкой или ничтожеством: звезды дарили ему ощущение, будто и он что-то значит. У них свое место, у Карни свое. У каждого из нас свое положение в жизни — людей, звезд, городов, — и пусть до Карни никому не было дела, пусть никто не подозревал, что он на что-то способен, но он все равно дал себе слово, что чего-то добьется. Пикап мчался в Гарлем. И посмотрите на него. Не бронзовая табличка на небоскребе, но всем известно, что угол Сто двадцать пятой и Морнингсайд — его, на нем его имя, КАРНИ, у всех на виду.

Пикап врезался в зад припаркованной машины; скорость была приличная, и тряхнуло знатно. Их заливал свет у ворот Гарлемской больницы. Перчик помог Карни достать из кузова Фредди. К ним уже спешили два молодых санитара с носилками.

— А вы что же, не зайдете? — спросил Карни.

— Я только что отсюда. С меня пока хватит. — Схватившись за бок, Перчик направился было прочь, но остановился. — Есть у меня знакомый. — И был таков.

Карни рядом с носилками припустил к больнице. Схватил Фредди за руку. Фредди пошевелился. Голова болталась.

— Я не хотел тебя подставлять.

9

«Очередной качественный проект компании „Недвижимость Ван Вайка“».

До стройки в Нижнем Манхэттене Карни добрался лишь полтора года спустя. Видит бог, он был занят. Вернется ли Мэри к работе, когда малыш ее подрастет? Муж ее, Родни, из тех, кто считает зарплату супруги угрозой собственной мужественности. Новая девушка, Трейси, потихоньку училась, но все же она не Мэри: та знала, когда вмешаться в беседу, а когда вежливо отвернуться. И еще неизвестно, как поведет себя Трейси, если вдруг поймет, что происходит нечто подозрительное.

На Ректор и на Бродвее час обеда. Поток офисных служащих выплескивался из зданий и разливался по авеню. Хот-доги с уличных лотков, блюда дня в «Автомате», стейки с кровью для больших шишек, зарезервировавших столы. Почему именно сегодня? Во-первых, контракт с «Белла Фонтейн». Отправив конверт с договором в штаб-квартиру «Белла Фонтейн» в Омахе, Карни вспомнил тот жаркий и влажный июль. Убийство Джеймса Пауэлла, беспорядки, опасные события следующей недели — и как жара улеглась, и что случилось с Фредди. И сейчас, полтора года спустя, когда, дожав-таки мистера Гиббза, Карни наконец подписал договор с «Белла Фонтейн», события тех дней превратились в мираж.

Точнее, не так: последствия-то остались, а вот причины лишились смысла, рассеялись, точно призрак. Гарлем бунтовал — и ради чего? Мальчика не вернешь, лейтенанта Гиллигана присяжные оправдали, а черные парни и девушки по-прежнему гибнут от дубинок и пистолетов белых копов-расистов. Фредди и Лайнус умерли, ограбление кончилось пшиком, Ван Вайк по-прежнему возводит дома.

Фредди два месяца провалялся в коме. Давление в черепушке. Его последние слова: «Я не хотел тебя подставлять». Карни знал, что брат ненавидел Гарлемскую больницу, ведь та отбирала у него мать, долгие годы тетя Милли работала в две смены, дежурила по ночам. Ему нравилось думать, что Фредди чувствовал и наслаждался теплом ее руки в те последние дни и ночи, когда они воссоединились на четвертом этаже больницы. Отсюда уже не сбежишь в ночной клуб, не соврешь, где шлялся. Не исчезнешь. Педро приехал, узнав о случившемся. После похорон побыл еще два дня и вернулся во Флориду.

Смерть отняла Фредди у Карни, но скорбь вернула ему призрак брата, незримого спутника, что повсюду тенью следовал за ним, дергал его за рукав и говорил в самый неожиданный момент: «Помни мою улыбку, помни когда, помни меня». Голос стихал, какое-то время Карни его не слышал, но потом тот снова окреп: «Помни меня, теперь это твоя задача, помни меня, потому что больше некому». Порой горе обретало такую силу, что жизнь замирала, лишалась сути, и шар земной не крутился. Но это было не так. И жизнь продолжалась на свой окольный манер, и свет не померк, и шар земной всё крутился, и времена года рушились и в свой черед возвращались снова.

Через два дня после визита в дом № 319 по Парк заглянул за конвертом Мансон. Учитывая, как обработали Фредди, полиция приняла на веру рассказ Карни, что брат якобы пришел к нему в магазин избитый до полусмерти: с кем-то схлестнулся. Мансон не говорил, верит он сам или нет в эту историю, лишь передал, что в расследовании нет смысла. Власти через «Нью-Йорк пост» дали понять, что дело Лайнуса Ван Вайка закрыто: смерть от несчастного случая. Карни вручил детективу конверт, и их сотрудничество возобновилось.

Делрой тоже наведывался к Карни за своим конвертом, будто всё в полном порядке. Тот, кто прищемил хвост Чинку Монтегю, сменил гнев на милость. Некоторое время отношения между Делроем и Карни оставались натянутыми — не считая вынужденной платы за покровительство, — но потом у бандита появилась подружка, на этот раз с Ямайки, и ей потребовались кухонный стол и стулья. И Карни охотно продал Делрою очередной обеденный гарнитур «Хэтэуэй», еще и скинул десять процентов как постоянному покупателю.

Настал август. Карни не знал, действительно ли всё в прошлом, не прицепится ли к нему снова Ван Вайк. Бизнес завершен, кровь с обеих сторон, раздражение копится — обычно такого хватало, чтобы прекратить войну между бандами, видимо, и в этом случае вражда завершилась так же. В конце концов, мистер Ван Вайк получил, что хотел. А Карни долго еще не мог уснуть по ночам, но наставало утро — и Элизабет рядом, в постели, дети возятся в детской, мир его невредим. Пока. Когда Перчик зашел в магазин забрать свое кресло, Карни спросил его: «Как думаете, все кончено?» Перчик похудел за время выздоровления, но язвительного апломба не растерял: «Я не одобрил бы, если бы это было не так».

Карни приехал на угол Баркли и Гринвич. На перекрестке такси подрезало зеленый седан, водители выскочили из машин и сцепились друг с другом. Два краснолицых белых мужика вели себя как обезьяны в джунглях. Карни направился вдоль фанерной ограды за угол, на Баркли, там было поспокойнее. Вывеска на ограде стройки гласила: «Недвижимость Ван Вайка. Строим будущее». Высокий желтый кран нес по воздуху большую стальную трубу. Та раскачивалась, как серфер, и вскоре скрылась из виду.

Карни подошел к окошечку в изгороди. Ему всегда казалось, что такие окошечки интересны разве что детям — Мэй не пропускала ни одного, требовала, чтобы папа поднял ее, дал посмотреть на стройку. А сейчас Карни и сам прижался носом к стеклу. Котлован уходил вниз этажа на четыре, такой глубокой ямы Карни еще не видал. Подземная парковка? Или ровно на столько нынче надо зарыться в землю, чтобы выстроить небоскреб? Просто факт из области физики. Всю эту землю и камни уже объяснили. Почитай статьи о планах застройки Бэттери-Парка — и узнаешь, что для намыва понадобится миллион тонн грунта. Чем выше строишь, тем глубже надо копать — и расширять остров, чтобы втиснуть все те строения, которые планируется возвести. В общем, какой-то бред.

На другой стороне улицы обосновалось великолепное здание в стилистике ар-деко — небоскреб Нью-Йоркской телефонной компании, изящный гранитный упрек окружающим выскочкам из стекла и стали. Простецкие домики, прежде занимавшие территорию стройки, не представляли угрозы его величию. Ряд неприметных трехэтажных коммерческих зданий, остатки былого Манхэттена. Карни справился в городском архиве: по его данным, Лайнусу Ван Вайку с 1961 года принадлежали три дома по Баркли-стрит — номер 101, 103 и 105. Корпорация Ван Вайка получила их 2 августа 1964 года, через восемь дней после его смерти, и в тот же день приобрела еще шесть примыкающих друг к другу строений на Гринвич. Через год на том и другом участке вырастет административное здание в пятьдесят шесть этажей, самый смелый из всех проектов «НВВ». Оно начнет работу задолго до завершения Всемирного торгового центра и воспользуется преимуществами затевающейся гигантской стройки в квартале к югу. Всемирный торговый центр преобразит город, если верить рекламе Рокфеллера и газетам в кармане Карни.

Хорошо начинать пораньше. Быть первым необязательно (таков принцип компании Ван Вайка), достаточно предвидеть будущее.

Карни мог оперировать исключительно сведениями из городского архива и тем, что узнал от Фредди. Семейная компания оформляет эту недвижимость на Лайнуса, чтобы уйти от налогов, — слушая злорадные рассуждения тестя о том, как обдурить государство, Карни понял, что представляют собой богачи и как они держатся за свои деньги. Лайнус подписывал, что велят, дабы его не лишили содержания, а благодаря юристу никто не поднимал шум, когда Лайнус лежал в психушках. Может, он и планировал ограбление, чтобы найти этот клочок бумаги и освободиться, а про украшения придумал, чтобы привлечь Фредди? Или Лайнус только в «Иглтоне» осознал, что попало к нему в руки, и попытался пустить этот козырь в ход? Позвонил милому старому папочке, пригрозил — легкое вымогательство с примесью детских обид. А потом передоз — как это все изменило?

Допустим, Перчик прав и те цифры в конверте — действительно номера счетов в заграничных банках. Судя по дате приобретения земельных участков на Гринвич-стрит, НВВ, возможно, понадобились деньги, хранившиеся на этих счетах. «Луг сердец». Эмброуз Ван Вайк спрятал номера счетов в конверт со старым любовным письмом, которое напоминало ему о том, что жизнь его сына могла бы сложиться иначе. А может, дело в бейсбольной карточке 1941 года с Джо Ди Маджо и Чарли Келлером. Поклонники дадут за нее неплохие деньги, прочим она ни к чему.

Все равно что разгадать загадку из детства: например, почему некий мужчина оставил маленького сына одного в занюханном баре. Все, кто об этом знал, умерли или не скажут. Остались только последствия и твои жалкие потуги осмыслить случившееся.

Патрульный прекратил стычку на перекрестке. Раздраженные водители разошлись по машинам, движение возобновилось. Карни посмотрел на свои наручные часы. Пора закругляться.

Раз уж я оказался в Нижнем Манхэттене, подумал Карни, неплохо бы напоследок взглянуть на лавку Ароновица. По старой памяти. В новостях показывали протесты. Возмущенные граждане шагали между большими корзинами с радиодеталями, пока суды не вынесли решение в пользу противной стороны: «НЕТ ПРИНУДИТЕЛЬНОМУ ОТЧУЖДЕНИЮ РАДИ ЛИЧНОГО ОБОГАЩЕНИЯ. СПАСИТЕ ГОРОД». Трафаретные буквы требований, выведенные на картоне. Свернув на Гринвич, Карни понял, что опоздал. Дома уже снесли.

Старый район исчез, его сровняли с землей. Четыре квартала к югу от небоскреба Нью-Йоркской телефонной компании и четыре квартала к востоку от злосчастного Вест-Сайд-хайвей разрушили, уничтожили ради Всемирного торгового центра, вплоть до уличных указателей и светофоров. Вот вам итоги опустошительной битвы. Квартал за кварталом многолюдного Радиоряда, текстильные склады, магазинчики дамских шляп, кресла чистильщиков обуви, дешевые забегаловки, даже выбоины в тротуаре, где некогда крепились к бетону опоры надземки, — все превратилось в руины. Здания старого города высились над разоренной землей, над зияющей раной.

Когда твой город выворачивают наизнанку, трудно поверить в реальность происходящего. В дни беспорядков Карни не верилось, что эти бесчинства творятся на ставших привычными улицах. Вопреки тому, что показывали Америке в новостях, далеко не все обитатели здешних кварталов взялись за бейсбольные биты, кирпичи и керосин. Те разрушения — пустяки по сравнению с картиной, ныне представшей его глазам, но если бы из ярости, надежды и гнева всех жителей Гарлема сделать бомбу, последствия выглядели бы примерно так.

Бульдозеры с шаром уже принялись за следующие постройки. На усыпанной обломками земле тут и там стояли бытовки и самосвалы в ожидании следующего этапа — рытья котлована. Больше грунта, больше камней, чтобы стало больше земли и больше зданий. Однажды они засыплют реки, и повсюду будет один огромный Манхэттен.

Магазинчик «Ароновиц и сыновья» закрылся давным-давно. Карни как-то раз заехал поздороваться со стариком — в его услугах он давно не нуждался — и обнаружил, что теперь там магазин телевизоров. «Город электроники». Лиловые неоновые молнии мигали для красоты. Новый владелец, хоть и занял его место, понятия не имел, что сталось с Ароновицем после того, как тот передал ему ключи.

— Вид у него был не слишком здоровый, — выпалил продавец с гнусавым бронксовским говорком.

— Как обычно, — ответил Карни.

Он в последний раз взглянул на строительную площадку Всемирного торгового центра. Когда он в следующий раз здесь окажется, все будет выглядеть совершенно иначе. Так всегда и бывает.

Карни пошел на поезд. Надо кое-что обсудить с компаньоном, которому он сдает редкие камушки, и разговор не телефонный. Тот работает на Девяностой, неподалеку от Второй, а в метро сегодня бардак, в Ист-Сайде прорвало водопровод.

Потом он должен встретиться с Элизабет. В том районе, где она выросла, продается дом, Карни хочет его посмотреть. Продают из-за банкротства. На Риверсайд-драйв хорошо, но трудно отказаться от шанса перебраться на Страйверс-роу. Если есть такая возможность. Очень милый квартал, и порой вечерами, когда прохладно и тихо, кажется, будто живешь за городом.