Старые леди и убийство в приёмной доктора

Когда я читала в ваших письмах о мистере Крайстере и его картинах, не могла не вспомнить об одном литературном критике, с которым мне однажды довелось познакомиться. Ты спросишь, где я могла встретиться с критиком. Конечно, у одной из моих крестниц, когда гостила у неё в Лондоне. У неё бывает множество творческих людей и, уж конечно, разных литературных критиков. Тот джентльмен, о котором я говорю, в гостиной моей крестницы много и с пафосом рассуждал о нынешней литературе: мол, только она – настоящее искусство, а все писатели прошлого, включая Шекспира, нам уже не нужны. Через несколько дней после того разговора крестница любезно повела меня на премьеру «Гамлета», и там был тот самый критик. И что же ты думаешь – когда Гамлет говорил о сорока тысячах братьев, критик едва сдержал слëзы. Я сидела рядом с ним и хорошо видела, как был взволнован этот человек, утверждавший, что Шекспир устарел.

Ну, а инспектор Редли напомнил мне сразу несколько полицейских, с которыми я общалась в разное время по поводу разных дел. Эти полицейские были умными или не очень, самоуверенными или любезными, но все они признавали свою неправоту под давлением логики. Будем надеяться, инспектор Редли прислушается к нашим аргументам… когда они у нас появятся.

Но чтобы аргументы появились, надо поработать.

В этом деле главный вопрос, как мне представляется, – зачем Эдвард Браун приехал в вашу деревню и зачем пошëл на приëм к доктору Бердфорду. Если бы мы знали это, мы знали бы и убийцу. Так что всë очень просто: надо понять, что привело мистера Брауна в Сент-Энн-Уотерс, что он собирался выяснить. У меня есть одно соображение, скажу больше – я почти уверена, оно правильное, но пока это всего лишь догадка. Чтобы её подтвердить, необходимо…

Пришлось сделать перерыв и ненадолго лечь в постель, всё-таки сил ещё не так много, как хотелось бы. Сейчас уже вечер, я отдохнула, выпила чаю и продолжаю письмо – надо закончить его, слишком важно то, что я хочу тебе сказать.

Вайолет, дорогая, я считаю, вам с Ивлин надо съездить в Кортмут и поговорить с теми, кто знал мистера Брауна. Естественно, полиция с ними уже говорила, но, знаешь, люди почти всегда что-нибудь скрывают. Они далеко не всё готовы рассказать полицейским. А вот двум милым безобидным старым леди, которые… тут надо придумать какое-то объяснение тому, что вы приехали и хотите что-то узнать. Думаю, вы с Ивлин сочините подходящую историю, и вам поверят.

Надо поговорить с разными людьми, но главное – с соседями Браунов. С теми, кто годами жил с этой семьëй бок о бок, знал Эдварда ещё мальчиком, наблюдал за его взрослением, болтал с его родителями, видел их каждый день. Нам ли не знать, как много могут рассказать о людях их соседи! И разве в этом есть что-то дурное? Мы знаем плохие и хорошие стороны наших ближних, и это помогает жить с ними в мире. По крайней мере, должно помогать, не так ли?

Разумеется, вам ни в коем случае не следует скрывать эту поездку от инспектора Редли. Наоборот, обязательно расскажите ему о моëм предложении, ведь только у него можно узнать адрес Браунов, имена их соседей и название конторы, где работал бедный молодой мужчина.

Но умоляю тебя – от других держите это всё в тайне! Помните, что рядом с вами – жестокий и хладнокровный убийца, уверенный, что преступление сошло ему с рук. И он не остановится ни перед чем, если почувствует опасность.

Теперь вопрос лишь в том, позволят ли твои запястье и колено дальнюю поездку. Надеюсь, новая мазь помогает. Стало ли тебе лучше?

Обдумайте с Ивлин всë, что я написала. Если у вас не получится поехать, можно пойти другими путями, но я уверена, что именно вы сможете выяснить многое. Вы хорошо разговариваете с людьми, они поддаются на ваше обаяние (вы обе очень обаятельны!) и, образно говоря, раскрывают створки своих раковин. Мне хотелось бы поучаствовать самой, но мы не можем ждать, пока я окончательно оправлюсь от болезни (очевидно, что на это нужно время). Так что вся надежда на вас с Ивлин.

На этом заканчиваю письмо, чтобы поскорее его отправить. Могла бы ещё порассуждать о вашей предполагаемой поездке, но Глэдис считает – пора заниматься вечерними лечебными процедурами. Что ж, она права. Но сначала пошлю еë опустить письмо в ящик, и завтра утром почтальон его заберëт.

Жду ответа!

Твоя Пру

Чуть не забыла! Как и обещала, я написала Александре Голдстин. Может быть, через неë мы сможем что-нибудь узнать о жизни Сэйди.

Дорогая Пру!

Твоë письмо нас взбудоражило, взволновало, обрадовало – всё сразу. Никаких сомнений: конечно, мы поедем в Кортмут! Неужели мы могли бы отказаться! Никакое запястье не помешает мне ринуться в бой, чтобы помочь доктору Бердфорду. Тем более что мазь действительно помогает, руке гораздо лучше, а колено, можно сказать, перестало о себе напоминать. (И я очень рада, что тебе тоже лучше!)

Первым делом нам с Ив надо было обсудить твою идею с инспектором Редли, как ты велела. Но не просто обсудить, а сначала решить, где это сделать, чтобы не возбуждать подозрений у всей деревни. Получилось смешно, но ничего лучше мы не придумали.

Итак, мы пришли прямо в участок, и я принялась расспрашивать констебля Питерса, не является ли нарушением закона подкармливание чужих котов (к моему глубокому сожалению, не является). Пока я отвлекала констебля, Ивлин заглянула в кабинет, где временно располагается инспектор Редли, и прошипела:

– Через полчаса у поваленного дерева! Есть срочное сообщение!

Как мне жаль, что я не видела лица инспектора в тот момент! Ив говорит, у него прямо челюсть отвисла, но он тут же взял себя в руки и молча кивнул. Констебль ничего не заметил, потому что я громко и нудно морочила ему голову рассказом о похождениях Пудинга. (Разумеется, я не назвала Коббов, просто пожаловалась, что кот куда-то ходит.)

Потом мы мило попрощались с озадаченным констеблем (бедняга привык, что обычно я веду себя более адекватно), отправились к знаменитому поваленному дереву, уселись на него и принялись ждать инспектора. Погода сегодня прекрасная, и мы были готовы провести на свежем воздухе хоть полчаса, хоть целый час. Конечно, существовала опасность, что кто-нибудь заявится туда подышать этим самым свежим воздухом (кто-нибудь типа Луиз Белл, например), но обошлось, никто не явился.

Инспектор Редли пришёл не через полчаса, а через двадцать минут, и не пришëл, а почти прибежал, явно заинтригованный. Очень заинтересовался, узнав, что нам пришло письмо с инструкциями от самой мисс Фрейн. Одобрил план (ещё бы он его не одобрил, язвительно говорит Ив), записал для нас все нужные адреса и имена. У инспектора с собой были и блокнот, и карандаш, так что мы теперь знаем, куда и к кому идти в Кортмуте.

Конечно, инспектор Редли и так произносит твоë имя с трепетом, но я уверена – то письмо его дяде, старшему инспектору Скотленд-Ярда Докерингу, которое ты недавно написала, тоже сыграло свою роль. Наверняка дядя велел племяннику отнестись всерьёз и к тебе, и заодно к нам с Ивлин.

Помогло и то, что официальное расследование явно застопорилось. Инспектор по секрету поведал нам, что все связи подозреваемых проверили, но ничего подозрительного не обнаружили. Даже подняли ту старую историю с убийством, о которой говорила миссис Крайстер, но никакого отношения к происходящему давнее убийство не имеет. Я так и думала.

Напоследок инспектор Редли сказал:

– Дорогие дамы, пожалуйста, будьте осторожны. Ценю вашу конспирацию и прошу вас и дальше вести себя в том же духе. Никому не рассказывайте о поездке!

Ты нас предупреждала о том же самом, но мы не стали говорить это инспектору, просто поблагодарили за заботу. Всегда лучше дать джентльмену почувствовать себя хозяином положения, даже если это не так, правда?

Кое-что меня всё-таки волновало, и я не удержалась от вопроса:

– Инспектор Редли, как вы узнали, где находится поваленное дерево, куда надо идти? Вам пришлось спросить у констебля Питерса? Вдруг он что-нибудь заподозрил? Конечно, мы ему доверяем, но..

Инспектор засмеялся.

– Не волнуйтесь, всё в порядке, я ещё раньше этим заинтересовался, когда мисс Белл рассказала на дознании о своей встрече с мистером Брауном. Не только спросил, где это дерево, но и прогулялся сюда. Удобное место для свиданий, не так ли, вот только никогда не знаешь, не придёт ли кто-нибудь ещё. Поэтому, милые дамы, я лучше вернусь в участок, чтобы нас тут никто не увидел вместе.

Он ушёл, а мы с Ив ещё посидели там (хотя, по правде говоря, сидеть на дереве не очень-то удобно, оно слишком шершавое), подышали воздухом и обсудили легенду для знакомых покойного мистера Брауна. Вот что придумалось. История будет такая: якобы мы хотим попросить нашего викария провести поминальную службу в Сент-Энн-Уотерс, потому что бедного мистера Брауна убили именно у нас в деревне, и мы считаем, надо отдать ему дань уважения. Поэтому хотим узнать, каким человеком был этот мистер Браун, чтобы было о чëм рассказать прихожанам.

То есть вообще-то не якобы, а на самом деле: в процессе обсуждения мы поняли, что это действительно хорошая идея. Так и надо сделать – провести в нашей церкви поминальную службу. Но мы обратимся с этой просьбой к преподобному Робинсу уже после поездки. Я сначала предложила пойти и поговорить с его женой, рассказать, что мы собираемся в Кортмут. Миссис Робинс кажется мне человеком, который не выдаст чужую тайну. Не раз уже у меня возникала мысль, что миссис Робинс понимает, чем мы занимаемся, но молчит. Однако мудрая Ив сказала: нельзя. Никаких исключений. Секрет – значит секрет. И я согласилась.

Мэри я наплела, что мы едем в Лондон к подруге детства и, возможно, там и заночуем (на всякий случай, вдруг действительно придётся заночевать в Кортмуте). Велела Мэри тщательно следить за Пудингом, и она преисполнилась важности и думает уже не о том, куда мы с Ив едем, а о том, как она выведет Коббов на чистую воду и докажет, что это именно они прикармливают нашего кота.

Так что, дорогая Пру, мы готовы к путешествию и завтра отправляемся в путь. Волнуемся, но настроены по-боевому. Не думай, мы не играем в частное расследование, а осознаëм важность предприятия, понимаем опасность и будем настороже. Не тревожься за нас, мы справимся, обещаю. Когда вернëмся, дадим тебе полный письменный отчёт – как всегда, со всеми подробностями, даже самыми мелкими. Тем более, ты говоришь, что они важны и нужны. Это, кстати, меня обрадовало, а то я сомневалась, не слишком ли углубляюсь во все нюансы. Как ты знаешь, я особа занудная и люблю во всё углубляться.

Продолжай лечиться и скорее выздоравливай. И спасибо, что ты написала Александре Голдстин! Вдруг она и правда знает о том, как жилось Сэйди.

Твои Вайолет и Ивлин

Дорогая Вайолет!

С радостью прочитала, что вы отправляетесь в Кортмут. Сейчас, когда я пишу эти строки, вы едете туда или уже приехали. Уверена, что всё получится, мои дорогие храбрые подруги.

С нетерпением буду ждать отчëта! Да, Вайолет, со всеми подробностями, конечно же. Я и сама занудная особа и люблю во всë углубляться.

В ожидании письма

твоя Пруденс.

Ещё в прошлый раз хотела написать насчёт Пудинга: может быть, ничего страшного, что он разгуливает по соседским участкам? Главное же, что он возвращается к тебе!

О Пруденс, дорогая Пруденс,

как ты была права, что послала нас в Кортмут! Мы съездили не просто не зря – мы узнали наиважнейшую вещь!

Пришлось там заночевать, хотя я и не люблю спать в чужих кроватях (исключая случаи, когда гощу у Ивлин или у тебя, но там ведь кровати не чужие), особенно в гостиничных. Однако дело того требовало.

Сегодня вернулись домой, быстро проглотили ланч, даже не понимая, что едим, и кинулись писать тебе. Я страшно взбудоражена, и Ив тоже, хотя и делает вид, что держит себя в руках. Но я-то знаю свою старшую сестричку и хорошо вижу, когда она волнуется. (Ив смеëтся.) Ах, Пру, какая это была прекрасная идея – чтобы мы съездили в Кортмут и поговорили там с людьми!

Но обо всём по порядку.

Итак, вчера мы взяли такси до вокзала в Тримингтоне. Это не противоречило конспирации, мы же сказали Мэри, что едем в Лондон, а как ещё попасть туда? Только поездом из Тримингтона. А на самом деле мы собирались ехать поездом в Кортмут.

Могли, конечно, не шиковать и поехать в Тримингтон на автобусе, а не на такси, однако Ив настаивала. И я с лëгким сердцем согласилась: предстояло много перемещений, так что следовало позаботиться о максимуме удобств.

Но, знаешь, запястью почти совсем хорошо, а колено, как я уже говорила, вообще больше не болит, так что я даже трость с собой не брала, чтобы не надо было на неë опираться и нагружать запястье лишний раз.

На вокзале оказалось, что поезд, на который мы рассчитывали, отменили. Можешь ли представить себе такое? Возмутительно. Пришлось ждать следующего – правда, недолго, всего час, и мы успели выпить в вокзальном буфете чаю с булочками.

В последний раз мы с Ив были в Тримингтоне в начале весны, когда сестра приезжала ко мне в прошлый раз. Ходили по магазинам и тоже пили чай с булочками, очень вкусными и мягкими, а вот на вокзале они оказались немного засохшими.

Но я, как всегда, отвлеклась. Права была наша мисс Купер – мысли у меня действительно скачут… Вернëмся к нашей поездке.

В купе мы были одни и могли спокойно разговаривать о том, что нам предстоит. Прикинули план. Начать расспросы мы решили с соседей мистера Брауна.

– Инспектор Редли говорил, что там есть интересные личности. Наверняка окажется какая-нибудь любопытная старая женщина вроде нас, – сказала Ив, и она была совершенно права.

Но я опять забегаю вперëд.

Когда мы вышли в Кортмуте и огляделись, Ив воскликнула:

– Смотри, какой уютный вокзал! Везде клумбы с цветами. И деревья. Тебе не кажется это подозрительным?

– Клумбы с цветами подозрительны? – удивилась я.

– А ты не помнишь, что сказала миссис Крайстер, когда мы пили у неë чай? Она сообщила нам, что никогда не бывала в Кортмуте и даже названия такого не слышала, а ты рассказала ей, как проезжала мимо Кортмута на поезде и видела вокзал из окна. И миссис Крайстер задумчиво так протянула что-то вроде – в маленьких городках бывают милые вокзалы, с цветами и деревьями. Не означает ли это, что она на самом деле тут была?

– Ив, дорогая, это слишком! Везде могут быть цветы и деревья!

– Не везде. Не каждый вокзал выглядит таким уютным и зелëным. Таким… милым, как сказала миссис Крайстер. А он ведь именно милый, посмотри!

– Тебе просто не нравится миссис Крайстер, и ты притягиваешь за уши аргументы против неë. Нет, Ив, цветы и деревья – не аргумент, это просто смешно. Пошли искать такси.

Ив надулась, но уже через несколько минут мы оживлëнно обсуждали архитектуру вокзального здания. Моя любимая старшая сестра отходчива, но дело не только в этом – мы просто не можем с ней по-настоящему поссориться, и даже небольшая размолвка нас пугает. Впрочем, размолвок у нас не было уже годы и годы. Мы иногда спорим, не соглашаемся друг с другом, но не ссоримся. (Ив пишет это под мою диктовку, улыбается и кивает.)

Но вернëмся к нашему отчëту.

На такси мы добрались до Флит-Лейн, где жили Брауны. По дороге глазели в окна. Ехать было недалеко, мы мало что увидели, хотя успели заметить: Кортмут – красивый городок.

Дом Браунов оказался небольшим, но приятным, а вот сад сильно запущен. Впрочем, нам нужен был соседний дом, где проживает миссис Горди, – именно еë в первую очередь рекомендовал инспектор Редли. Повезло – за невысокой зелëной изгородью мы увидели маленькую сухонькую старушку, копавшуюся в земле.

– Простите, не могли бы вы… – начала было я, и старушка выпрямилась, заслонившись от солнца рукой в грязной перчатке.

Но Ив меня перебила.

– Какие роскошные у вас гортензии! Вижу, это ранний сорт, они скоро зацветут, – воскликнула она с восхищением.

С неподдельным восхищением – ты наверняка помнишь, что Ив обожает гортензии.

Старушка просияла.

– Да, я горжусь своими гортензиями. Пожалуйста, заходите, я покажу вам и другие кусты —там, на заднем дворе. Здесь у меня синие и белые, как вы видите по бутонам, а там сиреневые и белые.

Так благодаря Ивлин мы попали в дом к миссис Горди до того, как представились ей.

Гортензии готовились цвести, а сирень уже цвела. Садик у миссис Горди небольшой, но ухоженный, и мы принялись расхваливать его от всей души. Миссис Горди открыто радовалась нашим похвалам, и я вспомнила, что о ней говорил инспектор Редли: одинокая вдова. Ей явно было приятно наше внимание.

– Вообще-то мы хотели… Простите, я – Ивлин Грэм, миссис Грэм, а это моя сестра, мисс Вордси.

– А я – миссис Горди, – доверчиво сказала хозяйка, и мы сделали вид, что слышим это имя впервые.

– Мы из Сент-Энн-Уотерс. Это деревня, где… понимаете ли…

– Где убили Эдварда! – ахнула миссис Горди. – Я помню название. Так вы оттуда? Но…

Она замялась. Ей явно хотелось спросить, с какой стати мы сюда явились, но вежливость не позволила.

– Мы знаем, что мистера Брауна уже похоронили… здесь, в Кортмуте, да?

– Ну а где же ещё. Он здесь вырос! На моих глазах, кстати.

Это нас подбодрило.

– Знаете ли, его ужасная гибель очень подействовала на всех нас в Сент-Энн-Уотерс. Мы с сестрой всё время думали об этом несчастном молодом человеке и решили, что надо обязательно провести поминальную службу у нас в церкви. У нас очень добрый викарий, и он, безусловно, согласится, идея ведь хорошая, но мы захотели сначала съездить сюда, в Кортмут, поговорить с теми, кто знал мистера Брауна, упокой Господь его душу. Чтобы викарию было о чëм… о ком… рассказать на службе.

– Вы приехали к нам из Сент-Энн-Уотерс специально, чтобы поговорить о бедном Эдварде? – поразилась миссис Горди. – Поистине христианский поступок! Конечно, я расскажу об этом милом мальчике, я же с детства его знала, но сначала позвольте предложить вам по чашечке чая? Ведь вы с дороги! Поездом приехали? Вы впервые в Кортмуте? Как вам понравился наш вокзал? Симпатичный, правда? Весь в цветах!

И вот мы уже сидели за столом в уютной чистой гостиной, пили чай с печеньем и вели беседу. Миссис Горди старше нас с Ив, но весьма живая. Худая, морщинистая, с маленькими запавшими глазками и абсолютно белыми волосами, она была рада возможности поговорить с новыми людьми.

– Они приехали сюда, когда Эдвард был младенцем. Совсем крошкой. Мистеру Брауну предложили работу в Кортмуте, вот они и переехали. Мы-то с моим покойным Сирилом здесь и родились, а Брауны – нет.

– Откуда же они приехали?

– Сейчас уже и не помню, это же было так давно… Но точно не из Плимута. Почему я о Плимуте – потому что сестра миссис Браун там жила, она уже умерла, сейчас там живëт еë дочь, Клэр. Кузина Эдварда. Она унаследовала этот дом, – миссис Горди мотнула головой куда-то в сторону, видимо, по направлению к дому Браунов. – Она и хоронила Эдварда. Сейчас вернулась в Плимут, говорит, будет продавать дом-то. Уж какие мне новые соседи достанутся, Бог весть, а с Браунами мы хорошо соседствовали, очень хорошо. Так о чëм это я?

– О том, что они откуда-то приехали.

– Ах да. Так вот, Кортмут им понравился, они здесь и осели. Конечно, сначала часто ездили в Лондон с ребёнком – по врачам. Ну, вы понимаете, из-за его родимого пятна. Надеялись, что можно что-то сделать, как-то его вывести. Но им объяснили, что ничего тут не сделаешь. Пришлось смириться.

– Они, должно быть, всë-таки переживали, особенно мать?

– Да, миссис Браун долго не хотела сдаваться. Как сейчас помню – сидит у меня тут на кухне, плачет и говорит: остался, мол, ещё один врач, главный специалист по этим пятнам, вот они к нему сходят, вдруг он сможет помочь, и тогда… Но нет, главный специалист сказал то же самое, что остальные, и миссис Браун поняла: придётся приспосабливаться.

– Им приспосабливаться?

– Да нет, Эдварду. Они-то и так его любили, и с пятном, понятное дело. А другие люди… Особенно дети. И пальцем в магазине показывали, и дразнили, и смеялись. Можете себе представить, как это бывает среди детей.

– Наверное, ему было тяжело! – с сердцем сказала я.

– О да. Очень. Сначала, пока был маленький, он не понимал, что с ним что-то не так. А уж когда подрос и понял, страдал сильно. В школе было непросто… Придëт, бывало, на перемене ко мне в класс…

– К вам в класс? – хором изумились мы с Ив.

Миссис Горди улыбнулась.

– Я же учительница. То есть была. Брауны специально отдали Эдварда в ту школу, где я работала, чтобы я хоть как-то могла там за ним присмотреть. Я и присматривала, насколько это было возможно. А ведь не всегда возможно. Но на переменах он часто приходил ко мне в класс, чтобы не быть на людях.

– Эдвард вообще не любил быть на людях, да? – спросила я.

– Как вы точно это подметили! Именно так. Он любил сидеть дома у себя в комнате и клеить модели. Аэропланы там, корабли, соборы… Вот это Эдвард любил. И с математикой всегда в ладах был. Он поэтому и в бухгалтеры пошëл – там и цифры, и людей нет.

– Но какие-то люди всё равно же есть на работе? Неужели он ни с кем не дружил?

– Мне кажется, нет. Во всяком случае, я не видела, чтобы к нему кто-нибудь приходил. И он никуда не ходил. Он перестал доверять знакомым после одного случая.

– Какого, миссис Горди?

– Это произошло в школе, в младших классах. Они подружились с одним мальчишкой, Колином Бестманом. До сих пор помню имя… Не то что прямо подружились, но приятельствовали. Играли несколько раз вместе, в кино сходили. Эдвард страшно гордился, что у него есть настоящий друг. Он наивно считал – это дружба на всю жизнь.

– Но так не было, да? – осторожно спросила Ив.

– Нет, миссис Грэм, не было. В их класс пришёл новенький, и Колин сразу же переметнулся к нему. Они вдвоём стали дразнить Эдварда и даже нарисовали карикатуру… пакостный рисунок… человечка с багровым пятном на лице. С гадкой подписью. Вывесили в классе. Все смеялись. Я поругалась с учителем, который это допустил, устроила скандал в учительской, но вред уже был нанесëн, большой вред. С тех пор Эдвард никому из парней не верил, ни с кем не сближался.

Миссис Горди задумчиво покачала головой.

– И девушки у него не было. Он их стеснялся, бедняжка. Хотя я ему говорила – люди быстро привыкают к внешности, твоë пятно никто не замечает, если видит тебя не в первый раз. Но он отвечал – нет, миссис Горди, замечают, просто вида не подают. Я говорю – но я-то не замечаю! А он – так это вы. И улыбался. Улыбка у него была хорошая, и вообще он парень был симпатичный, если бы не это дурацкое пятно…

– У нас в деревне он понравился одной девушке, – вздохнула я. – Она считает, что внешность для мужчины не важна.

– Да ведь так и есть! Я ему именно это и говорила! Но он такой скромный был, такой застенчивый, такой неуверенный в себе… бедный Эдвард, бедный… Сидел дома, читал книжки, с моделями возился. Ничего не успел в жизни, ничего не познал, как же это жестоко…

И миссис Горди тихо заплакала.

Нам нечем было еë утешить, мы молча сидели над своими уже пустыми чашками и старались не смотреть на хозяйку.

Она быстро взяла себя в руки, высморкалась и продолжила:

– Понимаете, пока были живы родители, Эдвард всё-таки был не один. Они были очень дружны, все трое. Но миссис Браун умерла год назад, а мистер Браун сразу сильно сдал и тоже умер – этой зимой. И Эдвард остался в полном одиночестве. Заходил ко мне иногда… но редко. После смерти отца, уже после похорон, пришëл, сидел тут мрачный. Никогда, говорит, не можешь знать других людей, даже самых близких. И ушёл.

– Это он что имел в виду?

– Ну… кто ж теперь знает, – уклончиво ответила миссис Горди. – Ещё чаю?

– Нет, спасибо большое, мы сыты, прекрасный чай, и печенье вкусное. А как у Эдварда шли дела на работе?

– Отлично шли, да и как иначе? Ответственный, внимательный, всё заранее распланирует, по сто раз перепроверит, обдумает… Его ценили. Знаете, вы ведь можете сходить к нему на работу! Там вам наверняка расскажут о нëм много хорошего. А я вот что сейчас подумала… Мне же Клэр на всякий случай ключи от их дома оставила. Может быть, вы хотели бы посмотреть, как они жили, Брауны? Не думаю, что Клэр была бы против… вреда же не будет…

– Мы бы с удовольствием, – сразу отреагировала Ив.

Миссис Горди вынула из комода связку ключей, и мы отправились в соседний дом.

– За садом они после смерти матери уже не ухаживали, – сказала миссис Горди, когда мы проходили мимо заросших сорняками клумб. – Я и свою помощь предлагала, и телефон недорогого садовника у меня есть. Думала, хоть немножко бы тут всё подправить… Но мистеру Брауну было совсем не до того, уж больно он горевал, да и Эдвард тоже ничем не хотел заниматься. Так и осталось. Теперь уж новые соседи, когда они появятся, решат, что сажать. Может, они вообще огород заведут вместо цветов. Тыквы там, кабачки…

Она открыла дверь, и мы вошли в пустой дом. Он не был заброшенным – в конце концов, Эдвард ещё недавно здесь жил. Всё чисто, аккуратно, но мы знали, что хозяев больше нет, и от этого чувствовали нестерпимую грусть. Скоро дом изменится, все старые вещи распродадут или выбросят, придут новые люди и заведут новые порядки. Оставит ли себе кузина Клэр хотя бы фотографии умерших родственников? Их немало стояло на каминной полке и на столе в небольшой гостиной.

Ив подошла поближе к камину, чтобы посмотреть фотографии. Среди них выделялся большой цветной снимок, запечатлевший всю семью, – родители обнимали уже взрослого Эдварда. Он и правда был симпатичным, даже с родимым пятном. Я впервые его увидела. Были фотографии в «Тримингтон морнинг», но нечëткие, а тут хороший снимок.

Вдруг Ивлин вскрикнула.

– Что такое? – всполошилась я.

Она взяла в руки фотографию и жадно в неë вглядывалась.

– Какая странная мысль пришла мне в голову… Но… Но… Миссис Горди! Вы никогда не думали, что… Вам не кажется, будто…

Ив пыталась подобрать слова, а миссис Горди как будто уменьшилась в размерах и втянула голову в плечи.

– Я преподавала биологию, – сказала она упавшим голосом.

– Биологию! Значит, вы понимаете, о чëм я?

– А о чëм ты? И при чëм тут биология? Ив, объясни, я ничего не понимаю! – взмолилась я.

– Посмотри на этот снимок внимательно!

Я взяла фотографию. Три лица были сняты крупным планом. Брауны-старшие, голубоглазые блондины, резко контрастировали со своим сыном – брюнетом с тёмными глазами. Они как будто не были родными. Что?! Что?!

– Ив, ты хочешь сказать… – я задыхалась от волнения и боялась сформулировать мысль, в первую минуту казавшуюся бредовой, а в следующую – уже не такой бредовой.

– У голубоглазых родителей не может быть кареглазого ребёнка, – сказала Ив. – Ведь так, миссис Горди?

– Так, – тихо ответила та. – Не знаю, бывают ли исключения… Да ведь дело не только в глазах. Посмотрите, какие эти люди разные. Конечно, ребëнок вовсе не обязан быть похожим на родителей, он может походить на бабушку или дедушку. Однако…

– Однако Брауны переехали в другой город с младенцем! – выпалила Ив. – Как будто начали новую жизнь там, где никто раньше не был с ними знаком.

– Да. И слова. которые Эдвард сказал мне после похорон отца… насчёт того, что не можешь знать даже близкого человека… я думаю – может, мистер Браун перед смертью признался Эдварду насчёт усыновления? И ещё кузина Клэр. Когда Клэр оставляла мне ключи, она сказала: «Я получила этот дом как подлинная наследница». С такой язвительной интонацией… Она, правда, сразу осеклась и заговорила о другом, но я поняла: в той ветви семьи знали, что Эдвард – не родной ребёнок.

Миссис Горди выглядела подавленной.

– Я десятилетиями молчала, ни разу им никому даже не намекнула, что догадалась… почему же я рассказала вам? Самой странно. Но мне очень хотелось поговорить об Эдварде, его смерть – большое горе для меня, а не с кем было. Клэр не хотела разговаривать о нëм – может быть, боялась проговориться (хотя всё-таки фактически проговорилась), а может быть, не слишком его любила. Впрочем, они и не общались, откуда возьмëтся любовь… И тут вдруг появились вы и сказали, что приехали именно для этого – поговорить об Эдварде! Я почувствовала такое облегчение. И вот – проболталась. Даже хуже, чем Клэр, та хоть не стала продолжать, а я всё вам выложила… Сама не понимаю, как так получилось. Вы же никому не расскажете? Ведь это была их тайна!

– А вы сообщили об этом полиции? – на всякий случай осторожно уточнила я.

– Конечно, нет, это не их дело, – возмущëнно ответила миссис Горди.

Вот об этом ты и говорила, дорогая Пру, – что люди далеко не всё рассказывают полиции. Такой важный факт! Возможно, решающий для расследования! А свидетельница заявляет, что это не дело полиции.

– С амвона наш викарий совершенно точно не станет ни о чëм подобном говорить, – осторожно произнесла я, стараясь не обещать невыполнимого. – Разумеется, мы ему не скажем.

Вряд ли миссис Горди уловила этот нюанс – ему мы не скажем, но кому-то другому можем. Она смотрела на нас благодарным взглядом, и мне стало стыдно. Нет, расследование – это совсем не весело.

– Бедный Эдвард, – прошептала миссис Горди, глядя на ту самую фотографию.

– Миссис Горди, Эдварду жилось нелегко, – мягко произнесла Ив. – Но ведь у него были любящие родители. Неважно, что не родные по крови, – они любили его как родного. Был дом, в котором он мог укрыться со своими книжками и моделями. Была подходящая для него работа, и он делал еë хорошо. Всё это не так уж мало, правда? У него случались счастливые моменты, я уверена в этом. Обо всём этом мы и расскажем нашим прихожанам.

– И ещё у него были вы, – подхватила я. – И вы помните о нëм. Мы тоже теперь будем помнить. Спасибо вам за то, что рассказали об Эдварде.

И всё же нам всем было печально смотреть на снимок, где трое живых людей улыбались, не зная, что теперь мертвы.

– Может быть, вы хотите поговорить ещё и с миссис Коттер? – предположила миссис Горди. – Она тут убирала. Правда, в основном в то время, когда Эдвард был на службе, но иногда они виделись. И родителей его она знала. Давно у них работала. Она и в другие дома ходит убирать, но сегодня у неë как раз выходной. Я это точно знаю, она мне звонила утром, вот почему я сейчас о ней вспомнила. Миссис Коттер спрашивала рецепт вишнëвого пирога. Он у меня очень вкусным получается. Эдвард, кстати, любил.

Мы с радостью согласились, тем более что имя миссис Коттер было в списке, выданном нам инспектором Редли. Миссис Горди заперла дом Браунов, мы вернулись к ней в гостиную, она позвонила миссис Коттер и рассказала о «двух добрых женщинах, настоящих христианках», приехавших из Сент-Энн-Уотерс, чтобы разузнать о бедном Эдварде. Мы слушали, опустив глаза.

Прощаться с миссис Горди тоже было неловко. Я знала, что обманула еë и продолжаю обманывать. Да, поминальная служба действительно будет, я не сомневаюсь в преподобном Робинсе, но ведь это лишь предлог. И даже мысли о том, что смерть Эдварда должна быть отомщена, а доктора Бердфорда надо спасти от возможного несправедливого обвинения… даже эти мысли меня не утешали. К тому же нам предстояло обманывать ещё одну женщину – миссис Коттер.

Но деться было некуда.

Идти до дома миссис Коттер оказалось недалеко. Она уже ждала нас – поставила чайник и нарезала свежеиспечëнный вишнëвый пирог. Пришлось снова сесть за стол. К слову сказать, пирог и правда был очень вкусным. Думаю, дело в большом количестве начинки.

Миссис Коттер – большая крепко сбитая женщина, любительница поболтать. Она сразу же начала с нами разговаривать так, будто мы знакомы уже сто лет.

– Положить ещё пирога? – ворковала она. – Вижу, он пришëлся вам по душе. Понимаете, этот рецепт никогда не подводит, да только я его куда-то засунула, а в последний раз пекла год назад и забыла с тех пор, сколько нужно сахарной пудры. Понимаете, есть женщины, которые на глазок всего кладут, а я люблю точность. Чтобы строго по рецепту. Вот я и позвонила утром Cилли Горди, это ведь еë рецепт. Ну, и разговорились, так она и узнала, что у меня нынче выходной. Мы с ней в хороших отношениях, но не дружим близко, редко общаемся, понимаете.

– Миссис Горди рассказала вам, зачем мы… – Ив попыталась вклиниться в этот поток.

– Рассказала, а как же, и вот что я вам скажу. Я семью Браунов знаю ровно двадцать лет. То есть теперь уже надо говорить – знала. Понимаете, пока вы ко мне шли от Cилли Горди, я как раз подсчитала. Да, двадцать лет без одного месяца. И ничего плохого от них никогда не видела и не слышала. Она была настоящая леди, а он – настоящий джентльмен. И сынок их, бедный Эдвард, молодой мистер Браун, очень хорошо был воспитан. Конечно, они его не отдали в частную школу – не хотели от себя отпускать, понимаете. Да и правильно сделали – в интернате его совсем задразнили бы из-за родимого пятна. Его плохие дети и здесь дразнили, но здесь-то родной дом, папа с мамой, к тому же можно уйти в свою комнату и остаться одному, верно? А в интернате одному не остаться. Он любил быть один, наш Эдвард, упокой Господь его душу.

– А как родители относились к тому, что он любил уходить в свою комнату?

– Они знали, что он не такой, как остальные мальчики его возраста, мэм. И из-за пятна, и вообще. Понимаете, есть люди, которым не по нраву быть на публике. Мне-то по нраву, – хихикнула миссис Коттер. – Я люблю хорошую беседу. Но мы же все разные, верно? Как говорится, живи и давай жить другим… Я не осуждаю, если человек застенчивый и не любит общаться. И Брауны своего сына не осуждали. Да и за что они могли бы? Учился прекрасно, с ними был вежливым, и не напоказ, понимаете. Просто они все любили друг друга. Да, просто любили друг друга.

– Миссис Горди сказала, что отец Эдварда очень горевал, когда умерла жена.

– Да, что было, то было, мэм. Понимаете, они годами лелеяли свой маленький мирок, и тут всё рухнуло, и мистер Браун этого не выдержал. Говорят, только женщины убиваются по умершим супругам, а я так скажу: видела своими глазами, как джентльмен истаял от тоски. Это я о мистере Брауне, понимаете. Буквально истаял. Я однажды пришла убираться, Эдвард был на работе, а мистер Браун мне говорит: в чëм, по-вашему, смысл жизни, миссис Коттер? Представляете, я с ведром и тряпкой стою, а он такое спрашивает. Я ему сказала: мой старик считает, что смысл жизни – в самой жизни. И я с ним согласна. Он вообще любит пофилософствовать, мой старик. Жаль, вы с ним не встретились, он поехал брата навестить. Расстроится, что не пообщался с новыми людьми. Ну так вот, а мистер Браун мне тогда ответил – он, мол, не видит никакого смысла ни в чëм. Тоска у него была. Я ему посоветовала Библию чаще читать, а он только рукой махнул.

– А что он ещё говорил? Что-нибудь необычное об Эдварде говорил? – в своей откровенной манере спросила Ив.

Я вздрогнула, но миссис Коттер не обратила никакого внимания на то, как странно был поставлен вопрос.

– Да он вообще необычно себя вëл в последнее время, мэм. Об Эдварде не говорил, но вопросы мне иногда странные задавал. Вот как тот, насчёт смысла жизни. Или вдруг спросил меня, что я думаю – надо ли человеку знать правду, если она может его ранить?

Мы с Ивлин переглянулись.

– Понимаете, – увлечëнно продолжала миссис Коттер, – тут у меня как раз есть собственное мнение. Думаю, никому она не нужна, правда эта, если она ранит. Я вот о чëм. Сестра у меня уж так хотела узнать, не завëл ли еë муж роман на службе. Я ей говорила – не буди спящую собаку! Нет, стала следить за ним, по карманам шарить, его телефонные разговоры подслушивать, понимаете… Ну, узнала, что действительно завëл роман с секретаршей, предъявила ему претензии, дурочка, а он возьми да и уйди к любовнице! Сестра-то вовсе не на такое рассчитывала. Она думала, муж бросит любовницу, а не еë. Вот вам и узнала правду!

– Вообще-то я на её месте тоже хотела бы знать… – пробормотала Ив.

– И я считаю, что лучше правда, – поддержала я.

– Но каковы последствия, мэм? Понимаете, теперь сестра одна с малышом, и все соседи болтают, что она разведена, и возьмëт ли кто еë снова замуж? Нет, не надо было ей правды доискиваться, – отрезала миссис Коттер.

Я усилием воли остановила себя от участия в этой поистине интересной дискуссии и спросила:

– А как считал мистер Браун? Ну, насчёт поисков правды?

– Он считал, мэм, как вы. Сказал, человек имеет право знать о себе то, что от него скрывали. И ещё добавил: хотя всё это, мол, очень грустно. Не представляю, что он имел в виду. Да, мистер Браун действительно странно разговаривал в последнее время.

Нам с Ив уже не сиделось на месте, но надо было выяснить ещё кое-что.

– А как Эдвард объяснил вам свой отъезд в Сент-Энн-Уотерс?

– Никак не объяснил! – с досадой ответила миссис Коттер. – Я и не знала, куда он едет. Я ведь слыхом не слыхивала о вашей деревне, мэм, пока мой старик не прочитал в газете, что нашего молодого мистера Брауна там убили. Вот это было потрясение, скажу я вам! Я весь день плакала, уж больно мне было его жалко. И на похороны мы пошли, ну а как же, он мне не чужой человек был, верно? Кузине Клэр он был чужой, это точно, она ни слезинки не проронила, понимаете. Да она и не приезжала к Браунам никогда, я бы знала. И они туда, в Плимут, не ездили. И писем оттуда не было – ну, то есть миссис Браун писала своей сестре, пока та была жива. А когда и миссис Браун умерла, никто уже с Клэр не переписывался, понимаете. Клэр, кстати, просила меня хорошенько прибраться в доме перед продажей. Cилли Горди сообщила вам, что дом продадут? Мой старик говорит – так проходит мирская слава.

– Что же всё-таки Эдвард сказал вам перед отъездом?

– Да ничего особенного, мэм. Что едет в отпуск. И что надеется вернуться другим человеком. Я сначала подумала, уж не жениться ли он решил, но потом поняла – нет, просто он очень устал и надеялся вернуться отдохнувшим. Слишком тяжело ему было без родителей, понимаете. Смерть матери его подкосила, но после смерти отца бедный молодой мистер Браун совсем сдал. Такой мрачный ходил. Конечно, ему необходим был отпуск. Но почему он поехал в вашу деревню? И кто его убил? Загадка! Я вам вот что скажу – в наше время слишком много развелось душевнобольных, наверняка это один из них, верно?

– Миссис Коттер, вы нам так помогли, столько всего рассказали об Эдварде, – льстиво произнесла Ив, воспользовавшись тем, что наступила краткая пауза.

– Разве? Ну, возможно. Мой старик говорит…

– Не посоветуете ли теперь хороший отель где-нибудь поблизости?

– Отель? Вы, значит, хотите у нас тут пожить?

– Нет, только переночевать. Слишком утомительно за один день совершить обе поездки – и сюда, и обратно… понимаете, – машинально добавила Ив.

Вообще-то я удивилась этой инициативе Ив, но виду не подала и смотрела на миссис Коттер с таким же невинным ожиданием, как и сестра.

– Конечно, посоветую, мэм. На Бит-роуд – а это, между прочим, прямо соседняя улица – есть маленькая гостиница «Косуля под дождём». Скромная, но очень уютная. Убиралась у них когда-то, так что точно знаю, понимаете.

– А я бы хотела попросить у вас рецепт пирога, – пискнула я.

– Вкусный, правда, мэм? Все, кто первый раз его пробуют, просят рецепт, это уж обязательно. Сейчас напишу!

Мы получили рецепт (я искренне его хотела, не притворялась), сердечно распрощались с хозяйкой и побрели на Бит-роуд.

– Зачем мы туда идëм? – поинтересовалась я.

– Потому что нам нужен отдых! И не спорь, Вай, я вижу, ты устала. Я и сама устала. На работу к Эдварду пойдëм завтра с утра, а сегодня в гостинице в спокойной обстановке обсудим всё, что узнали. Тут есть что обсуждать, согласись!

Разумеется, я согласилась.

Гостиница оказалась милой, как миссис Робинс и обещала, – маленькая, старомодно обставленная, но прелестная. Нам повезло – был свободный номер с двумя кроватями. Мы с облегчением уселись там в кресла. Моя дорогая сестра была права: к этому времени усталость уже чувствовалась. Но только физическая, а мозг лихорадочно работал. Этому помогало вязание, которое мы, конечно, взяли с собой.

– Итак, мы обе понимаем, что произошло, зачем молодой Браун поехал в Сент-Энн-Уотерс, – сказала Ивлин.

– Мне кажется, тут никаких сомнений быть не может. Его приëмный отец, находясь в депрессии и чувствуя приближение смерти, рассказал Эдварду, что его усыновили. Вот почему Браун-старший размышлял о том, надо ли человеку знать правду.

– Причём не просто правду, а, как сказала миссис Коттер, которую от него скрывали! Мне почему-то кажется – Эдварда усыновили незаконно. И уже поэтому не могли ему признаться, что он неродной. Конечно, отец Эдварда думал именно об этом – говорить сыну или нет. И решил сказать, поскольку чувствовал, что умирает.

– По словам миссис Коттер, после смерти Брауна-старшего Эдвард был особенно мрачен, – рассуждала я. – Естественно, потеря отца в любом случае должна была на него повлиять. Ведь он лишился второго – и в тот момент единственного – близкого человека. Но я думаю, потрясение было гораздо глубже – Эдвард узнал, что не был родным сыном своим родителям.

– И он сказал миссис Коттер, что надеется вернуться из отпуска другим человеком! Она решила, речь шла об отдыхе, но, конечно же, он имел в виду совсем другое.

– Другим человеком – в том смысле, что узнает, кто он на самом деле. Эдвард надеялся встретиться со своими биологическими родителями. Или с одним из них.

– Брауны-старшие знали, что кто-то из настоящих родителей Эдварда живëт в Сент-Энн-Уотерс! И отец сказал ему об этом!

Мы смотрели друг на друга с торжеством победителей: нам удалось восстановить ход событий.

Но сейчас, Пру, я думаю вот о чëм. Если бы отец не рассказал Эдварду правду, он был бы жив! Страшная цена правды. Каковы последствия, спросила миссис Коттер. Неужели она права, неужели лучше ничего не знать?

Ив сейчас оторвалась от письма и утверждает: всё равно лучше знать. Мол, у младшего Брауна был выбор, что делать с открывшейся ему правдой: идти искать биологических родителей или забыть об этом и помнить только то добро и любовь, которые давали ему приëмные отец с матерью.

Возможно… наверное… и всё же так печально осознавать, что это именно любящий отец сдвинул камешек, вызвавший лавину.

Но вернëмся к нашему разговору в гостинице.

– Есть и другой вариант: в Сент-Энн-Уотерс живëт не родитель, а кто-то, кто просто знает о ситуации, – засомневалась Ив.

– Нет, вряд ли. Вернуться «другим человеком» можно только познакомившись с матерью или отцом, узнав что-то о своëм роде, своих предках. А главное – кто-то, просто знающий о ситуации, как ты предположила, не стал бы убивать Эдварда.

– О Вай, как это ужасно! Выходит, его убил отец?

– Или мать…

Мы замолчали, шокированные, но Ив опять засомневалась.

– Не обязательно отец или мать. Например, Луиз Белл по возрасту никак не может быть его матерью. Но может быть сестрой! Что если мистер Белл – отец Эдварда? Луиз об этом узнала и…

– И что? Побоялась, что когда-нибудь в будущем придëтся делить с ним наследство – лавку, которую она ненавидит? Слабовато для мотива.

– А позор? Все узнают: у её отца был внебрачный ребёнок.

– Можешь поверить, что Луиз это задело бы?

– Ну… не очень. Но еë родителей – да. Кто-то из них… или они вместе… могли бы убить.

– Но как, как? Ив, мы сто раз это обсуждали. Как они узнали бы, что Эдвард остался в приëмной один? Нет, это знали только трое пациентов.

– И Бердфорды, но мы их не считаем.

– Разумеется, не считаем.

Мы опять помолчали, напряжëнно раздумывая.

– Луиз могла что-то узнать от Эдварда, когда они познакомились у поваленного дерева, – наконец сказала Ив. – Заметь: всё, что там между ними произошло, мы знаем только с её слов! Вдруг он сказал Луиз, что она его сестра? И она решила убить новоявленного брата ради родителей.

– Всё-таки сомнительно… А миссис Броу? Она по возрасту как раз годится в матери.

– Но тут вот какой важный момент. Эдварду было тридцать четыре года. Даже в наше время мало кто решится открыто рожать внебрачного ребёнка. А уж в тысяча девятьсот первом году! Тогда родить внебрачного ребёнка можно было только тайно. В своей деревне сделать это невозможно.

– Миссис Броу надолго уезжала ухаживать за дядей! – вспомнила я.

– Да, но когда? Миссис Саммер точно назвала год – восемьсот девяносто восьмой. Она ещё подчеркнула: всегда помнит, что в каком году происходило. В тысяча девятисотом миссис Броу… тогда ещё не миссис, но неважно… уже вернулась в Сент-Энн-Уотерс.

– Ребëнок мог остаться у кого-то на руках, а Брауны усыновили его попозже…

– Миссис Горди же сказала, что Брауны приехали в Кортмут с младенцем!

– Да, не получается…

Ивлин в волнении бросила вязание, вскочила и принялась ходить по номеру. Места там было немного, ей быстро надоело мерить шагами небольшую комнату или рассматривать висящую на стене картину с косулей в лесу, и она снова уселась с вязанием.

– А что с Крайстерами? – спросила я. – Миссис Крайстер слишком молода для матери Эдварда.

– Но мистер Крайстер подходит. Он мог завести роман с какой-нибудь девушкой в Лондоне. Там и легче устроить всё с тайными родами.

– Каким тоном он сказал тогда, что на всë готов ради жены… А миссис Крайстер безумно любит их сына. Рокки, что ли?

– Родерика.

– Точно, Родерика. Для неë могло бы стать неприятным сюрпризом появление старшего брата обожаемого ребёнка. А уж для самого Родерика!

– Неужели в их богемной среде такие вещи – не обычное дело?

– Не такая уж Крайстеры и богема. Они богатые респектабельные люди, он в моде, его имя на слуху. Скандал был бы некстати. Помнишь, миссис Крайстер сказала, что когда началась шумиха из-за убийства, мистер Крайстер потерял несколько клиентов?

– Да, ты права, Вай, история с внебрачным ребёнком могла попасть в газеты. Журналисты с радостью хватаются за подобные истории.

– Но, Ив, вот чего я не понимаю. Кто бы ни был убийцей… как он мог догадаться, что приезжий, остановившийся в «Лисе и бабочке», – тот самый ребёнок, родившийся тридцать четыре года назад?

Ив укоризненно покачала головой:

– Родимое пятно!

– Господи, ну конечно, какая же я глупая. Мать непременно должна была знать о пятне, но ведь и отец мог.

– Или сестра, – как бы невзначай вставила Ив.

– Ладно, пусть. Кто-то, знавший об этом внебрачном ребëнке, мог знать и о родимом пятне. И вот этот кто-то слышит новость: в нашу деревню приехал таинственный незнакомец с большим родимым пятном на лице.

– Этот кто-то понимает, что речь идёт о том самом ребёнке, которому теперь уже тридцать четыре года, – подхватила Ив. – И понимает: незнакомец с пятном приехал в Сент-Энн-Уотерс не случайно.

– Выросший ребёнок явно ищет родителей, он представляет опасность…

– И его надо убить.

Мы содрогнулись от этой логической цепочки, невероятной для всякого нормального человека.

– Почему он ждал неделю? – спросила я.

– Так ведь и Эдвард Браун ждал! Сидел в «Лисе и бабочке», болтал там с местными… Не мог же убийца туда прийти – слишком много свидетелей. Кстати, теперь понятно, почему Эдвард каждый вечер проводил в пабе! Он хотел узнать о каких-нибудь старых слухах…

– И, разумеется, ничего не узнал. Его рождение тридцать четыре года назад осталось тайной для жителей деревни.

– Или они попросту не могли ничего об этом знать, если отец – мистер Крайстер, и всё произошло в Лондоне.

– Но Эдвард и не думал ни о каком мистере Крайстере. Он просидел неделю в «Лисе и бабочке», почти не выходя…

– Кроме как к поваленному дереву. И наконец понял, что действовать надо по-другому.

– Надо поговорить с местным доктором!

Мы с Ивлин пребывали в восхищении от собственной догадливости. Однако вопросы ещё оставались.

– Доктор Бердфорд слишком молод, чтобы знать что-то о рождении Эдварда, – с сомнением сказала я. – И уж об этом – о возрасте доктора – Эдвард имел возможность разведать во время застолий в пабе.

– Но доктор мог знать что-то особенное о пациентах. Или услышать от своего предшественника.

– Доктор Бердфорд ни за что не стал бы нарушать врачебную тайну и рассказывать такие интимные вещи какому-то приезжему! – возмутилась я.

– Ну, Эдвард об этом не знал, – резонно возразила Ив. – Может быть, он рассчитывал разжалобить доктора, объяснить, как тяжело взрослому вдруг оказаться человеком без рода-племени. В любом случае Эдвард был в отпуске, время шло, дни уходили, и ему надо было сделать хоть что-то, предпринять какую-то попытку.

– И он записался на приëм к доктору. А тот, кто записывался после Эдварда… кто-то из трёх подозреваемых, они все записывались после него… увидел имя Эдварда в журнале и понял: вот она – единственная возможность столкнуться с ним лицом к лицу.

– Но ведь убийца не знал заранее, что малыш Бердфордов упадëт! Никто не знал!

– Убийца мог рассчитывать просто на знакомство в приëмной доктора, на приятную беседу, – не растерялась я. – Мог думать – познакомлюсь, приглашу, например, на прогулку и там убью.

– Рискованное предприятие. Кто-нибудь увидел бы их на улице…

– Само убийство в приëмной доктора было рискованным предприятием! Наш убийца не побоялся риска. Ему очень надо было избавиться от мистера Брауна.

– Наш убийца… Какой кошмар, – прошептала Ив, в сердцах откладывая вязание.

После этого мозгового штурма мы вымотались так, будто занимались физической работой. Уже вечерело, мы заказали чай с сэндвичами в номер, поужинали, стараясь не говорить о расследовании, и легли спать. Я даже не могла сосредоточиться на своём ежедневном уроке из Библии, так устала. Засыпая, я нарочно думала о постороннем – например, о том, почему гостиница носит такое странное название. «Косуля под дождём», надо же!

Утром после завтрака, когда мы собирались покинуть гостиницу, у меня появилась возможность спросить о названии у девушки за стойкой. Как ты понимаешь, я не могла упустить возможность задать очередной вопрос об очередной ничего не значащей детали! Но девушка лишь пожала плечами, сказала, что название старинное и в нëм нет ничего удивительного – возле Кортмута есть лес, в нëм, естественно, водятся косули, а дождь идёт часто («Мы ведь как-никак живëм в Англии, мэм!»).

Зато она подробно объяснила, как добраться до страховой компании «Кортмут иншуренс», в которой работал Эдвард Браун. Идти было не слишком близко, но мы решили прогуляться и заодно получше узнать город.

Страховая компания занимает два этажа красивого здания на одной из центральных площадей. По обстановке внутри сразу понимаешь, что фирма богатая: новая кожаная мебель, современные авангардистские скульптуры. Значит, Эдвард Браун был ценным сотрудником, если работал здесь годами, несмотря на внешность и нелюдимость.

Мы рассказали девушке на входе свою легенду, причём уже весьма уверенно, и она задумчиво сказала:

– Вам, пожалуй, стоит поговорить с сотрудниками бухгалтерии. Мистер Браун ни с кем тут особо не общался, но в бухгалтерии его хоть как-то знали.

– Его у вас не любили? – понизив голос, спросила Ив.

– Нет, что вы, так нельзя сказать. Он прекрасно работал. Просто был очень застенчивым… ах, я поняла, с кем вам лучше поговорить. Не просто с кем-то из бухгалтерии, а с мисс Гроссман. Молли Гроссман. Не то что они дружили с мистером Брауном, но, видите ли, были близки к этому. Молли тоже застенчивая.

И молодая секретарша загадочно усмехнулась.

Она сама отвела нас в бухгалтерию к мисс Гроссман, объяснила ей, чего мы хотим, и удалилась на своë рабочее место.

На наше счастье, в комнате никого не было, кроме мисс Гроссман. Она предложила сесть и испуганно смотрела на нас через очки с толстыми стëклами. Это невзрачная полная девушка с добрым лицом, очень тихая и грустная.

– Вы хотите рассказать о мистере Брауне прихожанам вашей церкви? Как это благородно, – печально сказала она. – Конечно, Эдварда… мистера Брауна… это не вернëт, но… А когда будет служба?

– Ещё не знаем, – быстро ответила Ив.

– Я бы хотела еë посетить, хотя вряд ли у меня получится. И вообще хочется увидеть деревню, где умер мистер Браун. Нет, не умер, – поправилась она, – где он был убит. Так странно. Никого из моих знакомых раньше не убивали. И надо же, чтобы именно мистер Браун… Он был очень, очень хорошим человеком. Никому не было до него дела, но я… я видела, что он хороший человек.

– Нам говорили, что он стеснялся своего… недостатка.

– Да, – со вздохом подтвердила мисс Гроссман. – Стеснялся, и зря. К этому быстро можно было привыкнуть. Я и не замечала уже этого родимого пятна. Джентльмену не нужна красивая внешность.

Я вспомнила о Луиз Белл, которая тоже так считает, и подумала: бедный мистер Браун действительно зря стеснялся. Бедняга, он и не думал, что им могут интересоваться женщины. А они интересовались. Луиз Белл не успела в него влюбиться, но он ей понравился, а бедная мисс Гроссман явно влюбилась. И никакое родимое пятно не помешало.

– Он ушёл в отпуск внезапно, да? – спросила Ив.

– Как вы догадались? Конечно, мистеру Брауну после смерти отца надо было бы отдохнуть, но он сначала не собирался, он обычно брал отпуск осенью, а потом вдруг взял и договорился с начальством на две недели. И уехал. И его убили.

Мисс Гроссман говорила монотонно, и было видно, что она едва сдерживает слëзы.

– Вы с ним часто общались?

– Я? Нет, к сожалению, но… бывало. Я иногда его чем-нибудь угощала… вот клубникой из маминого огорода, как раз перед отпуском… ему понравилось, он сказал, что клубника сочная. Девушка же может угостить коллегу, правда? Просто мистер Браун был таким человеком… самодостаточным. Не любил болтовни. Чаще молчал.

– Он сказал, где собирается проводить отпуск?

– Нет, хотя я спросила его. Он так странно ответил: «Там, где я решу возникшую проблему». Значит, она у него недавно возникла, проблема эта. Я спросила, не могу ли я помочь, но мистер Браун сказал – нет. Тогда я…

Мисс Гроссман замолчала, глядя в стол и усиленно моргая, чтобы не заплакать. Мы тоже молчали, боясь спугнуть её. Наконец она справилась с собой и продолжила:

– Я спросила у него, что он будет делать, когда решит проблему. А он сказал – ничего, ему просто надо кое-что узнать, и всё, он не хочет, чтобы кому-нибудь было плохо, он никому не испортит жизнь, просто узнает что-то и вернëтся… вернëтся… в Кортмут. Мистер Браун редко говорил так много. Он будто смутился, что сказал лишнего, поспешно пожелал мне хорошего дня и ушёл. И больше я его не видела. Вот и всë. Больше я его не видела.

– А полиция с вами разговаривала?

– Да, – безучастно ответила мисс Гроссман. – Как и со многими у нас в офисе.

– Вы рассказали об этом разговоре?

– Нет.

– Почему? – спросила я как можно мягче.

– Потому что это был мужчина, – прошептала мисс Гроссман. – Полицейский. Мне стыдно было бы… Вот вы же сейчас догадались, правда, что я чувствую… чувствовала?

– Да, – признались мы.

– И полицейский догадался бы. С вами-то я могу разговаривать, я даже рада поговорить, очень рада, мне же совершенно не с кем, а вы всё понимаете, и мне не стыдно, потому что вы старые.

В другой ситуации такое откровенное заявление могло бы меня насмешить, но тут было совсем не смешно: мисс Гроссман подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза с душераздирающей доверчивостью. Боже мой, подумала я, она странная, и мистер Браун был странный, и вместе они могли бы составить нормальную пару. Хорошую пару. Гораздо лучше, чем с Луиз Белл. Если бы он вылез из своего кокона, осмотрелся вокруг, перестал стесняться… а главное – если бы он не поехал в Сент-Энн-Уотерс.

Мы ни с кем в «Кортмут иншуренс» больше не стали беседовать. Совершенно подавленные, вышли на площадь, где светило солнце, ездили машины, ходили люди, кипела жизнь.

– Ты поняла, Вайолет? – спросила Ив.

– Конечно.

– Он не собирался мешать жить матери или отцу. Он просто хотел знать.

– Да.

– Убийца зря его боялся.

– Да.

Мы поймали такси, доехали до вокзала, два часа проторчали там в ожидании поезда и поехали домой.

И вот что удивительно, Пру. Или как раз не удивительно, а очень по-человечески… Вокзальный буфет, шум и сутолока, а потом мелькающие пейзажи за окнами и стук колëс изменили наше настроение. Не то что мы совсем забыли о женщинах, с которыми беседовали в Кортмуте, о той печали, которую там почувствовали. Конечно, нет. Но подавленность исчезла, мы всю дорогу снова и снова перебирали добытые нами драгоценные сведения и прикидывали, кто подходит на роль убийцы. Неприятно признавать, однако к нам вернулся азарт охоты.

Наверное, так и должно быть: когда расследуешь преступление, надо отдавать делу все силы, а не распыляться на жалость к свидетелям. Невозможно в конце концов всё время жалеть чужих людей, не так ли? Но вот я сформулировала эту мысль, и что же – она кажется мне правильной и одновременно ужасно неправильной.

Боюсь, мы не самые примерные христиане. Ивлин напечатала это и молча кивнула.

Но вернëмся к нашему отчëту.

Когда мы появились дома, Мэри первым делом доложила, что выполнила свою миссию:

– Я проследила за Пудингом, мэм! Он совершенно точно пропадает у Коббов. Своими глазами видела, как он опять пролез сквозь кусты на их участок, а через два часа оттуда вышел.

– Мэри, ты что, два часа болталась около дома Коббов и ждала, пока Пудинг выйдет?

– Ну… не совсем, мэм, – смутилась она.

– Что значит – не совсем?

– Ходила туда-сюда… как будто по разным делам. В магазин сбегала… Конечно, стоять было бы лучше, я боялась, что пропущу момент, когда Пудинг будет возвращаться, но мне повезло. Поймала его с поличным… то есть их, Коббов. И с их служанкой не пришлось мириться, оно и к лучшему.

Не думала, что Мэри так серьёзно отнесëтся к моему поручению. Впрочем, она искренне любит Пудинга. Надеюсь, Коббы еë не заметили.

Я пообещала Мэри, что со временем разберусь с этим, потом мы, как я и сказала в самом начале письма, поели и сели за отчёт. Вот он и подошёл к концу. Каким длинным вышло это письмо! Я устала диктовать, Ив – печатать, у нас путаются мысли, но главное, мы всё тебе рассказали. Невозможно было откладывать такое важное письмо на завтра.

И мы так взволнованы, Пру! Что нам теперь делать? Понятно, что в первую очередь дождаться твоего ответа, но как быть в его ожидании? Доложить обо всём инспектору Редли? Конечно, надо, но, видимо, уже не сегодня. Мы слишком возбуждены, переполнены впечатлениями, мыслями, чувствами, в голове крутятся аргументы и возражения на них. Кажется, мозг сейчас взорвëтся.

Пруденс, а ты, наверное, уже знаешь, кто убийца, да? Ох, скорее бы получить твой ответ!

Ив говорит, нам необходимо прилечь и немного поспать. Наверное, так и сделаем. Но сначала Ив сходит к почтовому ящику и лично опустит это письмо.

Твои Вайолет и Ивлин

Мы же хорошо справились с заданием, правда?

Дорогая Пру!

Решили поведать тебе о сегодняшних событиях. Письмо будет коротким, не таким, как вчера. Но мы не можем не написать тебе о том, как инспектор Редли воспринял рассказ о нашей поездке!

Прежде всего – мы поспали вчера днëм, потом поспали ночью, а утром почувствовали, что пришли в себя. Ушла нездоровая взбудораженность, остались волнение и тревога, но в умеренных дозах. Так что с нами всё в порядке.

Мы знаем, что и с тобой тоже: я звонила, разговаривала с Глэдис, и она сказала, что тебе лучше, шëпот стал громче, кашляешь реже, сил явно больше. И ещё она сказала, что ты получила наше письмо и читаешь его в своей спальне!

Вот тут мы опять разволновались, но взяли себя в руки и после завтрака пошли прогуляться. Возле полицейского участка, разумеется. И наше дефиле привело к нужному результату: инспектор Редли увидел нас в окно. Он моментально вышел на улицу и, проходя мимо, негромко произнëс:

– Поваленное дерево!

И зашагал к верхней тропинке.

– Вот уж никогда не думала, что на старости лет буду таскаться на тайные свидания с полицейским, – проворчала Ив, когда мы шли к поваленному дереву.

(Между прочим, это липа, я всё забывала сообщить тебе об этом. Еë года три назад повалила буря.)

Мы шли медленнее, чем инспектор Редли, так что он уже ждал нас на месте и явно был в нетерпении.

– Вы что-нибудь узнали? – выпалил он, как только увидел нас.

– О да!

И мы принялись докладывать ему о поездке. Естественно, гораздо короче, чем тебе, – только голые факты, никакой лирики.

О моя дорогая Пру, какое же я получила удовольствие, наблюдая за выражением лица инспектора! Ивлин говорит, что она тоже. Когда инспектор Редли услышал о фотографии в доме Браунов и о выводах, которые мы сделали, глядя на эту фотографию, он буквально застонал:

– Я же видел этот снимок! Видел! Как же я…

И замолчал, чтобы мы не поняли, как ему стыдно, но мы, естественно, прекрасно поняли, хотя сделали вид, что ничего не слышали.

К чести инспектора Редли, он не стал пыжиться и доказывать, что мог бы узнать всё и без нас. Нет, он сразу же сказал очень просто и проникновенно:

– Мисс Фрейн была права, что попросила вас поехать в Кортмут. Вы проделали работу, которую не сделали мы. Свидетели действительно многое скрывают от полиции, а вы внушаете людям доверие одним своим видом. Мой дядя не зря велел мне прислушиваться к вам троим.

Нам было очень приятно это слышать, очень.

Но я не могла не задать логичный вопрос:

– Вы больше не подозреваете доктора Бердфорда? Ни он, ни его жена по возрасту не могут быть родителями мистера Брауна. И очевидно, что мистер Браун просто хотел узнать у доктора хоть что-нибудь о своих родителях.

– Ну… пожалуй, – ответил инспектор, хмурясь.

Я обрадовалась и не стала дальше говорить на эту тему, чтобы не возбуждать в инспекторе чувство противоречия. Хотя это я сейчас нехорошо сказала. Инспектор Редли явно не из тех людей, что поддаются таким примитивным чувствам.

– Кто же, по-вашему, убийца? – спросил инспектор.

– Вот в этом и вопрос! – воскликнула Ив. – Мы вторые сутки перебираем три имени – думаем то на одного, то на другого. И всегда находятся аргументы против. А вы что думаете?

– А что думает мисс Фрейн?

Ты понимаешь, Пру? Он хочет знать твоë мнение! Конечно, тебе не привыкать, но для меня это поразительно – настоящий, живой инспектор полиции признаëт, что мнение старой леди, с которой он даже не знаком, важно. Может быть, даже важнее, чем его собственное. Ну, он так прямо не сказал, это уж было бы слишком, но мы поняли его правильно.

Ведь это и правда необычно, Пру, – молодой джентльмен признаëт, что у женщины, да ещё и старой, ум работает лучше.

– Мы ждём от неë письма завтра, – ответила я.

– Но ведь можно позвонить! – нетерпеливо и даже возмущëнно воскликнул инспектор.

– Увы, нельзя. То есть позвонить-то можно, но с Пруденс мы не поговорим. Она тяжело болела, мы говорили вам об этом, сейчас ей лучше, но она потеряла голос, говорит шëпотом, причём доктор вообще не велел ей разговаривать.

Инспектор растерялся.

– Что же, остаëтся только ждать письма?

– Вот именно, как ни жаль.

И на этом мы с ним расстались, договорившись о том, что завтра опять придëм к поваленному дереву – после утренней почты.

Мы вернулись домой, сейчас будем спокойно вязать, читать (у меня же есть новый роман миссис Сэйерс!), гладить Пудинга и коротать часы в ожидании твоего завтрашнего письма.

Я уверена, что ты назовëшь в нëм имя убийцы.

Твои Вайолет и Ивлин

Моя дорогая Вайолет! Моя дорогая Ивлин!

Вы справились с заданием просто великолепно. Блестяще. Лучше и быть не может. Я знала, что у вас всё получится.

И вы так хорошо описали всю вашу поездку. Я словно видела этих женщин, слышала их голоса. И гостиная Браунов, и вишнëвый пирог, и эта странная «Косуля под дождём», и офис страховой компании – я всё хорошо представила.

Да, Вайолет, ты права: я действительно так и думала, что Эдвард Браун приехал в Сент-Энн-Уотерс искать какого-то родственника. Скорее всего, мать или отца.

Почему я так решила? Ещё в том письме, где вы рассказывали, как прошло дознание, был очень важный момент: инспектор Редли докладывал коронеру о том, что известно о жизни мистера Брауна. Он сказал: убитый мужчина был одиноким застенчивым человеком, его мать умерла год назад, а отец – два месяца назад.

Меня это сразу насторожило. Человек, стесняющийся своей внешности, внезапно решается поехать туда, где никогда не был, где у него нет знакомых, где он рискует быть осмеянным из-за уродливого родимого пятна. Зачем? Мистер Браун только что потерял последнюю родную душу, вряд ли даже отгоревал как следует, и вдруг это странное путешествие. Естественным образом напрашивался вывод: отец что-то рассказал ему перед смертью. Что-то такое, из-за чего поездка в незнакомое место оказалась важнее траура, застенчивости, даже здравого смысла. Ведь понятно – если человек безвылазно сидит в гостинице, это не отдых, он приехал по какому-то делу и не знает, как к нему подступиться.

Отсюда был один шаг до следующей идеи: отец рассказал мистеру Брауну, что он приëмный сын. Разумеется, это было всего лишь умозрительное предположение, основанное, правда, на некотором жизненном опыте. Знала я в юности одну семью, взявшую приëмную дочь. Они приняли еë маленьким ребëнком, воспитывали как родную, она ни о чём не ведала, а когда после смерти отца и матери нашла документы, была так потрясена своим открытием, что, недолго думая, кинулась на поиски настоящих родителей и потратила на это несколько лет. (Кстати, ничего не добилась.)

Так что я сразу подумала – здесь могло случиться то же самое, но моя версия ничем не подкреплялась. Поэтому я и не стала раньше времени о ней говорить. Я очень надеялась на вашу поездку в Кортмут, и не зря. Вы не только подтвердили мою гипотезу, о которой даже не знали, но и добыли некоторые дополнительные важные факты.

Вайолет, дорогая, я понимаю, что именно так опечалило тебя. Во время расследования часто встречаешь людей, нуждающихся в сочувствии и утешении. Или узнаëшь нечто, от чего твоя собственная душа болит. Но при этом надо продолжать заниматься поисками преступника. Азарт охоты, о котором ты говоришь, и правда на первый взгляд кажется неправедным чувством, но он помогает найти убийцу. Давай сосредоточимся на этом.

Ты спрашиваешь, могу ли я уже назвать имя. Могу. Но сначала расскажу, как я пришла к такой уверенности. Мне бывает трудно объяснить в разговоре, почему я считаю так, а не иначе, часто я перескакиваю все промежуточные стадии размышления, и это очень глупо с моей стороны, собеседники не могут меня понять. Но мы с тобой всегда хорошо друг друга понимали, и если сейчас мои мысли начнут скакать, как говорила тебе в школе наша дорогая мисс Купер, ты всё равно за ними поспеешь.

Однако я всё же постараюсь рассказывать обо всём по порядку.

Начнëм с того, что, читая ваши письма, я сразу согласилась: это не доктор Бердфорд. Да, он удобный подозреваемый – только сами Бердфорды могли бы создать ситуацию, при которой почти все пациенты ждут слишком долго и в конце концов уходят. Теоретически Бердфорды могли бы всё это разыграть: испуг миссис Бердфорд от придуманного падения малыша, срочное исчезновение доктора из приëмной. Но был бы от этого практический смысл? Разумеется, нет. Доктор никак не мог бы надеяться, что трое уйдут, а останется именно мистер Браун. А если бы ушли только двое? Или вообще никто не ушёл бы? Или ушёл сам мистер Браун? Твëрдо рассчитывать на то, что ситуация сложится именно так, как она сложилась, мог бы только какой-то неумный фантазëр или сумасшедший. Я исхожу из того, что доктор Бердфорд ни тот, ни другой.

Кроме того, ты верно подметила: если бы Бердфорды разыграли историю с падением ребёнка, они обязательно заперли бы дверь между приёмной и частной половиной дома, чтобы никто не мог пойти вслед за ними.

А раз так, рассмотрим трëх пациентов.

Вы с Ивлин совершенно правы: кто-то из них пришëл с намерением разобраться с мистером Брауном. И сделать это надо было срочно. Этот кто-то действительно мог планировать знакомство с жертвой с целью завлечь её куда-нибудь, но вмешался случай. Малыш упал, доктор Бердфорд убежал, все ушли… и убийца, человек хладнокровный и решительный, понял, что есть шанс расправиться с Эдвардом Брауном прямо в приëмной.

Могла ли это сделать Луиз Белл? В еë случае мотив не очень-то вырисовывается, но предположим, мистер Браун действительно сказал ей у поваленного дерева что-то угрожающее – неважно, еë ли будущему или будущему еë родителей. (По словам мисс Белл, они ужасные домоседы, и никто из них не уезжал из Сент-Энн-Уотерс надолго – значит, еë мать не могла быть матерью мистера Брауна. Но мистер Белл мог быть его отцом. Предположим.) И Луиз решила убить опасного приезжего.

Ну, допустим, оружие она нашла у отца. В этом случае еë родители ни за что не признались бы, что пистолет был и пропал. Тут мисс Белл могла быть спокойна. Умеет ли она стрелять? Даже если говорит, что нет, откуда нам знать наверняка? А вдруг умеет? Например, отец учил еë стрелять в лесу, никто об этом не знает, никому она не похвасталась… не слишком правдоподобно, но вдруг?

То есть у нас худо-бедно есть предполагаемый мотив и предполагаемая возможность получить оружие. И даже возможность его спрятать – ей было не в чем принести пистолет, но она могла бы заранее сунуть его в кусты боярышника, что растут возле входа в приëмную. (Хотя непонятно, как бы она стала его оттуда доставать прямо при мистере Брауне, если бы удалось увлечь жертву на прогулку.)

Но сама Луиз психологически совершенно не подходит! Я внимательно изучила все отрывки ваших писем, касающиеся мисс Белл. Она глупая девушка, просто глупая. Да, эгоистичная, при определëнных условиях эта черта характера может подвигнуть человека на преступление. Но слишком глупая. Ведь надо было сначала задумать один план убийства, потом мгновенно его изменить, а потом ни разу ничем себя не выдать – это при её-то болтливости! И при еë нерешительности. Будь мисс Белл решительным человеком, она давно жила бы в Лондоне, куда теоретически так стремится.

Однако глупость Луиз – не главное возражение. Даже глупому человеку может повезти, и даже глупый и нерешительный человек иногда может вести себя умно и решительно, чувствуя опасность. Нет, главное возражение против кандидатуры Луиз – еë алиби.

Мистер Крайстер утверждает, что видел, как она удалялась в сторону своего магазина. Не просто сделала несколько шагов – удалялась. Он сколько-то минут смотрел ей вслед, прикидывая, как написать пейзаж с удаляющейся фигурой (помните его слова на дознании?). То есть Луиз должно было хватить времени сначала уйти на приличное расстояние, а потом вернуться, вытащить из кустов пистолет и с пистолетом в руке (напоминаю, она была с маленькой сумочкой, в которую оружие вряд ли влезло бы) ворваться в приëмную доктора, не будучи уверенной, что мистер Браун находится там в одиночестве.

Вообще с этим алиби интересное дело. Это ведь обоюдное алиби, вы и сами заметили. Мистер Крайстер даëт его Луиз, но ведь и она оправдывает художника, рассказывая, что оглянулась и увидела, как он идёт по направлению к своему дому.

Могли ли они договориться и солгать? Если рассматривать такую вероятность, то только в случае виновности мистера Крайстера. Очевидно: только он мог бы уговорить девушку солгать ради него, никак не наоборот. Но шаткость этой гипотезе придают глупость и болтливость мисс Белл. Стал бы такой умный человек, как мистер Крайстер (а уж он-то умëн, тут не поспоришь), ставить всю свою жизнь в зависимость от деревенской девчонки? Если он был с ней знаком достаточно близко (что само по себе невероятно, не так ли?), то знал о главных еë недостатках – глупости и болтливости. А если мистер Крайстер не был знаком с Луиз, он тем более не додумался бы просить неизвестную девушку солгать, обеспечив ему алиби. Это слишком большой риск. На него можно пойти, только рассчитывая потом убить Луиз, причëм как можно быстрее (после дознания), но она, слава Богу, жива.

Посмотрим на дело вот с какой стороны: подходит ли мистер Крайстер на роль убийцы? В принципе – подходит. Умный; организованный (об этом говорит порядок в его мастерской); по возрасту мог бы оказаться отцом мистера Брауна. Возможно, миссис Крайстер не огорчилась бы, узнав о внебрачном ребëнке мужа… или огорчилась бы настолько, что ушла от него. Скандал, перемывание косточек во всех газетах… потеря репутации… потеря авторитета у законного сына… потеря любимой жены. И мы не знаем, какая угроза для него страшнее. В любом случае мистеру Крайстеру есть что терять.

Но как мистер Браун узнал бы о том, что мистер Крайстер находится в Сент-Энн-Уотерс? Мы с вами предполагаем – Браунам было известно, откуда происходили родители или по крайней мере один родитель приëмного ребëнка, и Браун-старший сообщил об этом Эдварду, так? Но ведь мистер Крайстер – лондонец. Он и родился в Лондоне. Так сказала миссис Крайстер, но я проверила: попросила Глэдис позвонить моей крестнице в Лондон (сама-то я пока только шептать могу) и задать ей несколько вопросов о знаменитом художнике. Крестница весьма удивилась, но исправно всё узнала, перезвонила и доложила. Да, мистер Крайстер – коренной лондонец, светским людям прекрасно известен его спокойный характер, любовь к семье и скучное, совершенно не богемное поведение.

Откуда мистеру Брауну знать о том, что у мистера Крайстера есть дом в Сент-Энн-Уотерс? Вообще-то из журналов и газет. Журналисты, пишущие о художнике, всегда упоминают, что его семья живёт на два дома: то они в Лондоне, то в деревне. На два дома! Это общеизвестный факт. Как и то, что дом в деревне Крайстеры купили сравнительно недавно.

Почему же мистер Браун в поисках отца (если он считал отцом мистера Крайстера) поехал именно в Сент-Энн-Уотерс, а не в Лондон? Как он мог быть уверен, что художник в этот момент будет в деревне? Или Эдвард Браун хотел просто расспросить местных жителей о мистере Крайстере? Но это было бы совсем нелепо – что деревенские люди могут знать о богатом чужаке? В лучшем случае они пересказали бы мистеру Брауну всем известные сведения из журналов. Мистер Браун, любивший математику, должен был даже в состоянии стресса мыслить логически – хотя бы в основном. Он не поехал бы в Сент-Энн-Уотерс, если бы его отцом был мистер Крайстер. У бедного Эдварда Брауна было всего две недели отпуска, и он намеревался решить свою проблему за эти две недели.

Но главный аргумент в пользу невиновности мистера Крайстера – всё-таки его алиби, подтверждённое Луиз Белл и оправдывающее еë саму.

Дорогие Вайолет и Ивлин, вы, безусловно, давно уже поняли из моих длинных и бессвязных рассуждений, что убийца – миссис Броу, не так ли?

Сказать по правде, я заподозрила еë почти сразу. По возрасту миссис Броу может быть матерью мистера Брауна. И она в юности надолго уезжала из деревни – якобы ухаживать за дядей.

Вы обе сейчас воскликнете: позволь, как же так, она уезжала не в том году, когда родился Эдвард Браун, а гораздо раньше! Но кто сказал вам об этом? Миссис Саммер? А почему вы ей поверили? Только потому, что она похвасталась, будто всегда помнит все даты? Не стоит верить людям на слово. Я стараюсь этого не делать.

Не думаю, что миссис Саммер знала о беременности и нарочно вас запутала. По тому разговору во время чаепития понятно – миссис Саммер не знала о прошлом миссис Броу, иначе вообще не затронула бы такую опасную тему. Дело в другом: миссис Саммер только думает, что ничего не забывает.

Она напомнила мне моë детство и няню Пло (еë звали Плоткинс, но я сначала не могла выговорить фамилию целиком, а потом и все стали звать няню просто Пло). Она тоже похвалялась, что помнит всë-всë. Бедняжка Пло была искренне в этом уверена. В действительности же она вечно путала даты, имена, названия – всё, что только можно.

Вот и миссис Саммер наверняка просто забыла, когда именно молодая Дженифер (тогда ещё не миссис Броу) уезжала к дяде. Тем более, что они, как следует из слов миссис Саммер, в то время не дружили так тесно, как сейчас.

Значит, молодая девушка попала в беду (не хочу даже думать о том, как это могло случиться, если родители никуда еë не пускали), и еë отослали, пока фигура ещё не изменилась. Дома наверняка всё знали – как минимум мать, но, скорее всего, вся семья. Дженни отправили куда-то, где можно было затаиться на время беременности, а потом родить и отдать ребёнка. Помните, во время чаепития дамы вспоминали о том, что родители Дженифер увезли еë брата в Бат – якобы спасали его от назойливой девушки, ставшей потом первой женой мистера Броу? Возможно, они просто навещали Дженифер в еë уединении.

(Кстати. Немного отвлекусь и расскажу, что я рассматривала вариант, при котором родителями Эдварда Брауна были мистер Броу и его первая жена – вместе или по отдельности. Миссис Броу теоретически могла бояться, что внезапно появившийся ребёнок её покойного мужа будет претендовать на наследство. Всё же я быстро отбросила эту версию. Первая жена мистера Броу не могла бы родить тайно, она была на виду у всей деревни. Мистер Броу мог стать отцом, соблазнив, например, какую-нибудь служанку. Но вряд ли он знал бы о родимом пятне и вряд ли рассказал бы второй жене о своём внебрачном ребёнке. А даже если знал и рассказал, то я не верю, что перспектива тяжбы за наследство могла подвигнуть миссис Броу на убийство. Нет, она боялась другого.)

Продолжим историю Дженифер. Через определённое время больной дядя якобы умер, Дженифер вернулась в Сент-Энн-Уотерс и удивительно быстро вышла замуж за не слишком-то подходящего ей человека. Мистеру Броу, судя по всему, нужна была жена, над которой он мог властвовать. Возможно, он знал о беременности Дженифер. Или догадывался. И понимал, что это даст ему необходимую власть над женой. А может быть, я додумываю – есть мужчины, которым для издевательств над супругой не нужны никакие порочащие её факты. Как бы там ни было, семья явно была рада сбыть дочь с рук.

Знаете, эта привычка миссис Броу постоянно подчëркивать собственную непогрешимость… Обычно такое поведение говорит о том, что человек отнюдь не святой. Помните, я писала о моей давней знакомой, миссис Велтс, от святости которой еë муж спасался в пабах? Я тогда не сказала, но эта женщина, повсюду трубившая о своей добродетельности, изменяла мужу с его начальником! И с ним же сбежала в Бирму в конце концов. Вот вам и непогрешимость.

Но вернëмся к миссис Броу. Если это она родила тридцать четыре года назад внебрачного ребёнка, то мотив для убийства у неë был, и ещё какой. Сейчас миссис Броу – уважаемый член маленького деревенского общества, жизнь устоялась, муж больше не притесняет (кстати, интересно, от чего он умер?). И вдруг она слышит, что в деревню приехал незнакомец с родимым пятном на пол-лица! Конечно, она сразу соображает, кто это и зачем он здесь. Миссис Броу не воспринимает его как своего сына, для неë это чужой взрослый человек, представляющий опасность, грозящий уничтожить еë безупречную репутацию, сломать ей жизнь! Надо остановить его.

Миссис Броу не знала, что бедный Эдвард Браун не собирался ломать ей жизнь.

Итак, это мотив. Что с орудием убийства? От покойного мужа могло остаться сколько угодно оружия. Или только один пистолет. Неважно, возможность была. И почему бы миссис Броу не уметь стрелять?

Представляю себе, как она нервничала, пока мистер Браун сидел в «Лисе и бабочке». Пойти туда самой – опасно. Выманить его? Но как? И тут миссис Броу пришла записаться на приëм к доктору Бердфорду и увидела в журнале, что на среду уже записан тот, кто ей нужен.

Миссис Броу приготовила пистолет, протëрла его, положила в свою большую сумку. Разумеется, к доктору она пошла в перчатках. Ты правильно подметила, Вайолет, – нам, женщинам, не страшно оставить отпечатки: мы обычно выходим в перчатках.

Не исключено, что миссис Броу взяла оружие просто на всякий случай, но, возможно, она и правда надеялась как бы невзначай познакомиться с мистером Брауном поближе и увлечь его куда-нибудь в лес или к тому же поваленному дереву. Ей легко было бы это сделать: скажи она мистеру Брауну, что знает, кто он, и знает, кто его родители, бедный измучившийся человек с радостью пошëл бы с ней куда угодно – за правдой, как он думал бы.

Но малыш Бердфордов упал. Доктор убежал, время шло, и миссис Броу вдруг поняла, что можно попробовать устроить всё по-другому.

Конечно, я не знаю и не могу знать, работал ли в ней холодный ум или, наоборот, при виде человека с родимым пятном всë еë существо охватила слепая ненависть. Такое тоже возможно, не правда ли? В любом случае она действовала в порыве дьявольского вдохновения.

Предполагаю, миссис Броу нарочно громко и с напором объяснила всем присутствующим в приëмной, что ждать бесполезно и она этого делать не будет. Таким образом навела всех на мысль: можно уйти. Она вышла на улицу и спряталась за плотные кусты боярышника. Я помню, Вайолет, эту окраину вашей деревни, безлюдную и часто пустынную. Мы действительно, как ты и писала, прогуливались с тобой неподалёку, я помню пруд с утками и дорожку, ведущую к дому доктора Бердфорда.

Миссис Броу ждала за боярышником и слышала, как на улицу кто-то вышел. Возможно, она попыталась сквозь боярышник увидеть, кто это, зашевелилась, и именно это движение уловила Луиз Белл, изучавшая свой каблук. Тут появился мистер Крайстер, заговорил с Луиз, и миссис Броу по их разговору поняла: оба уходят! Видимо, она выждала немного, высунулась из-за кустов, убедилась, что путь открыт, и вернулась в приëмную доктора Бердфорда.

Там миссис Броу увидела, что еë враг сидит один. Должно быть, он встал, когда она вошла. Наверняка она сначала уточнила, не вернулся ли доктор (он же мог быть в кабинете). Мистер Браун ответил, что нет, и миссис Броу не стала терять времени и без лишних слов застрелила его прямо в лоб. Потом вышла на улицу, огляделась, увидела, что вокруг никого нет, выбросила пистолет в пруд и пошла прямиком в библиотеку.

Не думаю, что миссис Броу стояла близко к мистеру Брауну, когда стреляла. Кровь на неë не попала. Ей это было важно, потому что она вовсе не заходила домой за книжкой, как утверждала потом. Книга была у миссис Броу с собой, в большой сумке (помните, она на вашем чаепитии говорила, что всегда носит с собой книжку, чтобы не скучать, когда приходит на собрание раньше всех и ждëт остальных?). Миссис Броу не могла тратить время на возвращение домой. Она пошла в библиотеку и сдала непрочитанную книгу, объяснив это безнравственностью автора (но ведь другие книги Голсуорси она читала до конца, и ничто ей не мешало! «Конец главы», между прочим, не из самых «безнравственных» вещей Голсуорси).

Это посещение библиотеки нужно было миссис Броу и для алиби, и для того, чтобы кто-нибудь запомнил, как она себя вела: спокойно.

Такой же спокойной еë увидели все и на собрании женского комитета.

Потому что миссис Броу – чрезвычайно умная и собранная женщина. Жаль, что такие похвальные черты сочетаются в ней с жестокостью и полным пренебрежением к человеческой жизни.

Естественно, я описываю действия миссис Броу не точно. В конце концов я, слава Богу, не присутствовала при том, как она убивала мистера Брауна. Но логика подсказывает мне, каким образом всё могло происходить.

И тут возникает большая проблема: всё это недоказуемо. Что можно предъявить миссис Броу? Пока ничего. Но…

Вайолет, я думаю, вы дадите моë письмо инспектору Редли. Даже прямо прошу тебя: сделайте именно так. Слишком долго его пересказывать, инспектор быстрее прочитает, сидя на поваленном дереве.

Поэтому сейчас я обращаюсь прямо к инспектору Редли, с которым мы незнакомы, но которого я знаю по вашим письмам и рассказам полковника Докеринга как умного и знающего офицера полиции, отличного профессионала.

Дорогой инспектор Редли! Простите, пожалуйста, что вмешиваюсь, я просто хочу помочь. Мне кажется, тут не стоит уповать на доказательства. Искать их, конечно, нужно, но Вы найдëте только косвенные. Например, легко выяснить, был ли у миссис Броу дядя Бен, а если был, то болел ли так сильно, что за ним нужен был постоянный уход. Вряд ли дядя и тëтя, если они существовали, живы до сих пор, но могут же быть и другие родственники. Кроме того, очень важный источник сведений – кузина Клэр. Судя по всему, сестра миссис Браун знала о том, что Эдварда получили каким-то незаконным путём, и рассказала об этом дочери, Клэр. Она могла знать подробности и тоже о них рассказать. Даже если среди этих подробностей не будет названия Сент-Энн-Уотерс, может быть название того места, где Дженифер рожала, или даже имя акушерки или врача, принимавших роды.

Но всё это, как я уже сказала, лишь косвенные доказательства. Я же предлагаю получить прямое признание миссис Броу. Вы спросите – как, если нам нечего ей предъявить?

Надавите на неë особым способом. Миссис Броу представляется мне невероятно гордой особой, зацикленной на уважении общества, на собственной значимости для окружающих. Возможно, так на неë подействовали несчастная юность и неудачное замужество. Правда это или нет, но сейчас миссис Броу ценит себя очень высоко и хочет, чтобы все вокруг ценили еë так же.

Добудьте сначала те косвенные доказательства, о которых я говорила выше. Особенно насчёт дяди Бена. Узнайте, есть ли у миссис Броу живые родственники. Узнайте хоть что-нибудь у кузины Клэр.

А потом, подготовленный, идите разговаривать с миссис Броу. Скажите ей: полиция знает о том, что она в юности тайно родила ребëнка с родимым пятном на пол-лица. Скажите, что кузина Клэр всё рассказала. (К этому времени какие-нибудь подробности у Вас уже будут, чтобы Вы могли на них многозначительно намекать и делать вид, будто у вас много их в запасе.)

Естественно, миссис Броу засмеëтся и скажет, что Вы сошли с ума, что всё это ложь и бред. Тогда объясните: придётся устроить ей очную ставку с миссис Саммер и остальными дамами. На этой очной ставке Вы, мол, переворошите всë грязное бельё, зададите сто вопросов о её юности, о том, когда она уезжала к дяде Бену, расскажете всем, что никакого дяди Бена не было (или что она за ним не ухаживала, если он всё-таки существовал). Что Вы будете вынуждены расспрашивать всех дам Сент-Энн-Уотерс о предполагаемом отце еë ребëнка.

Уверяю Вас, инспектор, Вы даже не дойдëте до угрозы притащить на очную ставку каждого родственника миссис Броу (если они есть, но если их нет – не страшно, Вам в любом случае не придётся это делать).

Гордость миссис Броу (или, скорее, еë гордыня) не позволит ей пойти на такое унижение. Очная ставка с миссис Фростмен или миссис Саммер, которым будут рассказывать, что пока они невинно играли в лаун-теннис с друзьями братьев или флиртовали с помощью цветов, их ровесница Дженифер тайно рожала неизвестно где, а потом отдала ребëнка, а теперь его убила? Нет, миссис Броу предпочтëт признаться во всём добровольно, чтобы не сидеть в комнате для допросов напротив подруг, не видеть отвращение на их лицах, не слышать их дрожащие от ужаса голоса.

Поверьте, так и будет, она признается.

А если, инспектор, моë предложение кажется Вам слишком жестоким и неспортивным, вспомните о тихом застенчивом человеке, который не собирался никому вредить. Который просто хотел узнать больше о себе самом, о своих корнях, а потом вернуться в комнату с моделями кораблей и жить дальше своей незаметной, но ценной для Бога жизнью. Человека, убитого пулей в лоб собственной матерью.

Вайолет, дорогая, на этом я заканчиваю письмо. Очень устала, писала в несколько приëмов, выбилась из сил, но я должна была написать всё сегодня.

С любовью

Пруденс

Дорогая Пруденс,

только что прочитали твоë письмо. Так странно: я ведь понимала, что убийца – кто-то из трёх человек, но почему-то нахожусь в шоке после того, как ты назвала имя. Прямо руки дрожат. Ивлин держится лучше, но ей тоже не по себе.

Сейчас идëм с твоим письмом к поваленному дереву – на встречу с инспектором Редли. Как ты и велела, просто дадим ему всё прочитать.

Напишу тебе, когда что-нибудь разъяснится.

Твоя Вайолет

Пру, о Пру,

она призналась!

Не писала тебе два дня, пока полиция искала косвенные доказательства, о которых ты говорила. Потом инспектор Редли сделал именно то, что ты предложила, – надавил на неë. Она сломалась сразу же. Ты была права во всём.

Я в ужасном смятении. Просто не могу поверить, что всё это – реальность. Этот кошмар не укладывается у меня в голове.

Обязательно напишу о подробностях, но чуть позже, когда немного приду в себя.

Твоя

Вайолет

Дорогая Вайолет!

Я понимаю твои чувства. Ты – хороший человек, и вдруг рядом оказалось такое зло. Это не может не шокировать.

Моя дорогая, возможно, тебя порадует следующее известие: я получила письмо от Александры Голдстин. Она связалась с Роуз Пикчер (вернее, уже давно не Пикчер, а леди Вудвилл), и та написала Александре, что действительно общалась с Сэйди. И что Сэйди прожила пусть и недолгую, но замечательную жизнь, которую, слава Богу, не испортил тот отвратительный эпизод с кражей контрольных. Прилагаю адрес Роуз, она просит тебя написать ей, чтобы вы могли поговорить напрямую.

Мне уже гораздо лучше, надеюсь, что скоро смогу разговаривать в полный голос. Доктор уже два раза заводил речь о том, что мне было бы хорошо через некоторое время отправиться в какую-нибудь тëплую страну, где я смогу восстановиться после болезни. Не знаю… подумаю об этом, но поездка за границу – слишком дорогое предприятие.

А пока буду ждать твоë письмо с подробностями.

С любовью

Пруденс

Дорогая мисс Фрейн!

Мы с Вами знакомы только по рассказам наших общих друзей, но я взял на себя смелость написать письмо, чтобы лично выразить мою безграничную благодарность за ту помощь, что Вы оказали в расследовании убийства мистера Брауна.

Вы и Ваши подруги – мисс Вордси и миссис Грэм – дали мне ясное представление о том, как важен индивидуальный подход к людям в процессе расследования. И, не буду скрывать, избавили меня от той естественной дозы самоуверенности, которая неизбежно появляется у молодого офицера полиции без должного жизненного опыта.

Мой дядя, старший инспектор Докеринг, всегда отзывался о Вас в превосходной степени, и я счастлив, что мог сам убедиться в том, насколько он был прав.

Слышал, что Вы болели; надеюсь на скорейшее Ваше выздоровление.

С непреходящим уважением

Хоуард Редли

Дорогой инспектор Редли!

Рада получить Ваше милое письмо – очень приятное для меня, хотя я не сделала ничего особенного, просто немного ускорила развязку этой ужасной истории. Разумеется, я не могла остаться в стороне, раз дело касалось моих старинных подруг.

Благодарю за заботу, совсем скоро я буду здорова.

Передавайте большой привет старшему инспектору Докерингу. В своë время мы с ним не раз работали вместе над тем, чтобы разоблачить преступника. И кто знает – вдруг мы с Вами тоже ещё столкнëмся на жизненном пути? Но даже если этого не произойдёт… в любом случае я была рада помочь.

С искренним уважением

Пруденс Фрейн

О Пру,

вот всё и кончилось.

Как ты видишь, я пишу от руки. Запястье больше не болит. Машинку мы отнесли в дом викария. Преподобного Робинса не было, а его жена в ответ на наши изъявления благодарности только посмотрела на нас внимательно и спросила:

– Наша машинка вам помогла, да?

Мне кажется, миссис Робинс с самого начала понимала, что мы соврали насчёт того, зачем нам нужна машинка. Но рассказать ей правду у меня не было сил, и я смогла лишь кивнуть. Мы даже на чай не остались, хотя миссис Робинс приглашала, а из её кухни пахло свежеиспечëнной сдобой. Не хотелось ни о чëм говорить.

Поминальную службу викарий провёл очень хорошо. Так проникновенно рассказал об Эдварде Брауне, что многие прослезились. Я написала трём женщинам из Кортмута, рассказала о службе, получила от них ответы с благодарностью, и, думаю, на этом наше общение прекратилось.

Ивлин вчера уехала домой. Она хотела побыть у меня ещё немного, но от еë соседки пришло известие о том, что на гортензии напала тля, а приходящий садовник заболел. Она сразу собралась и уехала первым же поездом. Уже звонила мне из дома и сказала, что принимает срочные меры: опрыскивает сад, пропалывает клумбы, так как, пока еë не было, садовник явно ленился.

Кстати, о садовниках – молодой Коулер и моя Мэри обручились! Оба прямо светятся от счастья. Смешно вспоминать, что он хотел уволиться из-за якобы несчастной любви.

Однако эта помолвка не стала у нас новостью номер один. Вся деревня гудит и до сих пор обсуждает арест миссис Броу, а ведь прошла уже неделя. Люди только об этом и говорят. К счастью, никто не знает о нашей с Ив роли в этом деле, а то уже замучили бы нас бессмысленными разговорами.

Я встретила на улице миссис Саммер, когда шла к доктору Бердфорду на последний приëм по поводу запястья. Она буквально вцепилась в меня и принялась рассказывать, что сначала не хотела верить в виновность миссис Броу.

– Но потом, мисс Вордси, я подумала – а зачем бы ей было признаваться, если она не виновата? Значит, виновата, правда же? И я стала вспоминать, какой Дженни вернулась тогда от дяди. Ну, то есть это мы так думали – от дяди… У меня великолепная память, мисс Вордси, я всегда помню все даты и все события! Очень хорошо помню, что Дженни вернулась совсем другой. Как будто взрослее нас всех, понимаете? И теперь-то ясно, что так оно и было, и вот я думаю…

Мимо проходила миссис Фростмен, услышала наш разговор и сразу присоединилась:

– Поверите ли, мне всегда, всегда казалось – Дженни немножко не в себе. Эта еë зацикленность на пунктуальности! Помню, когда ещё был жив мистер Броу…

Я тихонько ушла, не сказав ни слова, а они даже не заметили этого и, стоя у перекрëстка, продолжили клясться друг другу в том, что у них «были предчувствия насчёт Дженни» и что они ни за что не пойдут на суд, а если и пойдут, то сядут в последних рядах.

На самом деле их наверняка вызовут в суд как свидетелей, но они этого ещё не поняли.

К доктору Бердфорду вернулись все пациенты – как ни в чëм не бывало. Видела у него в приëмной молочника, который, помнишь, говорил, что все врачи – потенциальные убийцы, потому что знают анатомию. Ничего, сидел в приëмной и вежливо улыбался. Я открыла было рот, чтобы сказать что-нибудь язвительное, но сдержалась. До сих пор хвалю себя за это.

Малыш Бердфордов здоров, я довязала ему лиловый костюмчик (с толстой шапочкой!) и вручила Элис.

У Луиз Белл взял интервью тот долговязый парень из «Тримингтон ньюз», и она сначала прямо расцвела, стояла за прилавком и улыбалась – невиданное дело. В интервью она подробно рассказала, как коварная миссис Броу пряталась за боярышником и чуть не застрелила саму Луиз, но по счастливой случайности промахнулась. Какой бред. На следующий день вышло это интервью, и оказалось, что корреспондент опять всё перепутал и назвал героиню Луиз Бетт. Мистер Белл страшно разозлился и обещал добиться его увольнения. Посмотрим, удастся ли ему. Не думаю.

В «Таймс» написали, что осенью в Лондоне состоится персональная выставка гения современности мистера Крайстера. Хотелось бы туда попасть. Интересно, будет ли в экспозиции тот портрет миссис Крайстер? Кстати, мне пришло от неë приглашение на чай. Конечно, я схожу. Еë лилии наверняка уже распустились. Разумеется, мы не подружимся близко, уж слишком мы разные, но почему бы не иметь хорошие отношения с такой интересной семьёй, верно?

Погода великолепная, везде благоухает сирень.

Я чувствую полное опустошение.

Ах, Пру, как ты каждый раз справляешься с этим? Казалось бы, надо радоваться – дело раскрыто, мы защитили доктора Бердфорда от несправедливых обвинений, мы спасли его! Ну, то есть это ты его спасла, Пру, за что я тебе безумно благодарна, но ведь мы с Ив тоже внесли свой вклад. Бедный мистер Браун отомщëн. Всё хорошо. Ведь я же этого и хотела!

Но я одновременно и радуюсь, и чувствую себя заводной игрушкой, у которой кончился завод. Как будто я долго бежала, а теперь бежать некуда, и я стою и не могу отдышаться. Хочется продолжать что-то делать – а уже не надо.

У тебя тоже так бывает после твоих расследований?

И ещё я постоянно думаю о миссис Броу. Я как будто только сейчас осознала, что вся эта история произошла в реальности, что обычная деревенская жительница, над которой я потихоньку посмеивалась, оказалась убийцей. Удивляюсь сама себе – можно подумать, я раньше не знала о человеческой греховности! Ещë как знала. Почему же мне так печально?

Миссис Броу в тюрьме, ждёт суда, который, скорее всего, приговорит еë к смертной казни. Я приложила к этому руку. Я сделала всё, что могла, чтобы живое существо поймали, заточили и казнили. Нет, Пру, я нисколько еë не оправдываю, не подумай. Она чудовище. Настоящее чудовище. Убить собственного сына! Но мне тяжело думать обо всём этом.

Когда Ив ещё была здесь, к нам на чай приходил инспектор Редли – как раз перед тем, как уехать. Принëс роскошный букет и опять коробку дорогих конфет. Странно получать цветы в деревне, правда? Но всё равно приятно. Мы их поставили на самое видное место в гостиной. Инспектору явно пришлось поехать за букетом в Тримингтон – у нас-то тут нет цветочного магазина.

Конечно, мы начали обсуждать наше расследование, и инспектор очень забавно – как бы невзначай – сказал:

– Видите, дорогие леди, я же вам говорил, что круг подозреваемых обычно очерчен сразу.

Мы с Ив еле удержались от смеха, но всё же удержались и не стали напоминать инспектору Редли о том, что вообще-то он подозревал доктора Бердфорда и его жену.

Тем не менее инспектор несколько раз повторил, как он благодарен и нам, и тебе, и своему дяде, который велел прислушаться к нашему мнению, и даже судьбе – за то, что свела его с такими умными и очаровательными леди. Примерно на третий раз Ив перебила его и попросила рассказать о том, как получилось добиться признания от миссис Броу.

– Наши люди в Плимуте прижали кузину Клэр, и она рассказала, что знала. А знала она, между прочим, не так уж и мало! Еë покойная мать, сестра покойной миссис Браун, была полностью в курсе незаконного усыновления. Кузина Клэр назвала имя врача, который принимал роды у попавших в беду женщин, а потом передавал младенцев в бездетные семьи и подписывал поддельные документы. За деньги, само собой. Тот врач умер лет десять назад, так что призвать его к ответственности нельзя, зато нам стало известно его имя и название поместья, где беременные жили до родов. Их проживание оплачивали семьи, ждавшие этих незаконнорождённых детей. Одновременно полиция прошерстила всех родственников миссис Броу и узнала, что никакого дяди Бена не было. Вообще не было никакого дяди, долго болевшего и в итоге умершего.

– Вы что, будете преследовать по закону тех бездетных женщин, что купили себе детей? – обеспокоенно спросила Ив.

– Нет, миссис Грэм, – уже хотя бы потому, что тот врач предусмотрительно не оставил никаких бумаг. Это к лучшему, мне не хотелось бы заниматься подобным делом.

– Как же миссис Броу отреагировала… как вообще прошëл ваш разговор?

– Он прошёл очень быстро. Я с двумя полицейскими явился к ней домой, рассказал о том, что нам стало известно, и только начал говорить о возможности очной ставки, как миссис Броу спокойно сказала: «Не трудитесь, это я его убила». Она мгновенно осознала, к чему я веду, и тут же приняла решение. Как и предсказывала ваша знаменитая подруга.

– Откуда у миссис Броу был пистолет?

– Остался от мужа, а откуда тот его получил, неизвестно. Да это и неважно. Муж научил еë стрелять, и, как она говорит, ей это сразу понравилось. Правда, практики давно не было, но она ведь и не в птицу в небе целилась.

Мы содрогнулись.

– Пруденс намекала, что мистер Броу, возможно, умер не своей смертью…

– Да, я тоже считаю – такое вполне могло быть, но мне вряд ли позволят эксгумировать тело без веских подозрений. Скорее всего, велят сосредоточиться на обвинении миссис Броу в одном убийстве – мистера Брауна.

– Сказала ли она, кто был отцом ребёнка?

– Нет, отказалась наотрез. И я согласен с мисс Фрейн – не хочется об этом даже думать.

– Как вы полагаете, инспектор, миссис Броу… она нормальна? – я задала вопрос, который очень меня интересует.

– Уверен, что нормальна. Аморальна – да, но сумасшествием там и не пахнет. Полностью отдаëт себе отчëт в том, что сделала и зачем. Сказала, жалеет лишь о том, что не может убить того врача, который клялся оставить всё в тайне, а сам разболтал усыновителям название еë деревни.

– О Господи, какой ужас!

Я никогда не подумала бы, что миссис Броу так кровожадна и жестока. Занудная, самовлюблённая – это было видно, но убийцу в ней никто бы не разглядел.

Никто, кроме тебя, Пруденс.

Верно говорил мистер Диккенс: каждый человек – тайна для другого. И трудно разгадать чужую душу.

Я хочу рассказать тебе ещё кое о чëм. Вчера я вышла прогуляться и своими глазами увидела, как Пудинг входит в открытую калитку на территорию Коббов, идëт к их дому и запрыгивает в открытое окно. В обычное время я, наверное, сто раз подумала бы, но, находясь в угнетëнном состоянии, вообразила, что должна срочно пойти и разобраться с мистером Коббом. И, долго не размышляя, тоже вошла в открытую калитку и постучала в дверь.

Мне открыла правнучка мистера Кобба, четырнадцатилетняя Конни.

– Вы к маме? – буркнула она, даже не посмотрев на меня.

– Добрый день, Конни. Советую тебе здороваться со взрослыми, юная леди. Нет, я к мистеру Коббу. Он ведь дома?

– Ну а где же ещё ему быть? – хихикнула Конни, не обратив никакого внимания на мою попытку поучаствовать в еë воспитании.

Конни впустила меня, махнула рукой в сторону гостиной, пробормотала что-то насчёт двери в кабинет и ушла наверх.

В гостиной, маленькой и заставленной разномастной мебелью, действительно имелась закрытая дверь. Я постучала, услышала голос мистера Кобба и вошла.

Первым делом я увидела спящего на специальной лежанке Пудинга. Этот наглец даже глаз не открыл при моëм появлении! Потом я посмотрела на сидящего в кресле за письменным столом мистера Кобба, а потом огляделась и поняла, что нахожусь в настоящем кабинете, все стены которого заняты полками с книгами. С книгами, Пру! Я сразу увидела знакомые корешки собрания сочинений мистера Диккенса. А я-то хотела принести мистеру Коббу какой-нибудь роман мистера Диккенса, чтобы старик приобщился к литературе!

– Здравствуй, Вайолет, – насмешливо сказал мистер Кобб. – Разве тебя не учили здороваться со старшими, юная леди?

Я поняла, что открытое окно позволило ему услышать, как я говорила с Конни, вспыхнула и бросилась в атаку:

– Добрый день, мистер Кобб! Не хотите ли отдать кое-что, вам не принадлежащее… то есть кое-кого, вам не принадлежащего? Вы незаконно пользуетесь моим котом!

Знаю, что это прозвучало в высшей степени нелепо, да я и выглядела наверняка нелепо.

– Ты о Джинджере? Никто им не пользуется, он приходит сам, когда хочет, и уходит, когда хочет. Сейчас слишком жарко, чтобы закрывать окна, вот он в них и входит.

– Он не Джинджер! – взвизгнула я и не узнала свой голос, вибрирующий от гнева. – Он Пудинг!

– Пудинг? Какое милое имя. Что ж, буду знать. А мы его Джинджером уже привыкли называть. Потому что он рыжий, сама понимаешь. Джинджер… то есть Пудинг… твоя хозяйка пришла!

Этот предатель и не пошевелился.

– Мистер Кобб, вы могли бы и сообщить мне, что мой кот проводит у вас столько времени! Я вижу, вы ему и лежанку уже завели. А ведь это не ваш кот!

– Вайолет, но откуда мне было знать, что он твой? Приходит какой-то кот, такой вежливый, воспитанный, составляет мне компанию… я был рад ему. Да, лежанку устроили, попросил дочку достать мой старый вязаный жилет. Свернули как следует, дочка сшила края… У порядочного кота должна быть своя лежанка, не так ли? Ему удобно. Иногда приходит ко мне на стол, ложится прямо на бумаги. Я вот сейчас подумал – может быть, Пудингу не хватает мужского общества?

Я поневоле вспомнила, как Пудинг любит садовника, молодого Коулера.

– А ты не стой, дорогая, сядь, поболтай со стариком, – продолжал мистер Кобб. – Я тебе рад больше, чем твоему коту. Сто лет тебя не видел. Какой ты была озорной девочкой, когда приезжала погостить к Гвенди… к тëте Гвендолин. Помнишь, ты прочитала «Тома Сойера» и без спроса покрасила тëтину калитку в ярко-розовый цвет? Гвенди была в ужасе.

Я засмеялась, и весь мой гнев улетучился. Мистер Кобб указал мне на стул, я села и повинилась от чистого сердца:

– Мистер Кобб, простите меня, пожалуйста. Я плохо начала разговор. Теперь я понимаю, что вы могли не знать, чей кот к вам ходит, а я сразу накинулась. Знаете, это ведь очень неприятно, когда твой родной кот вдруг заводит вторую семью!

– Могу себе представить! Но что же мне делать? Я не могу его выгнать. Я и хожу-то еле-еле, куда мне за котом гоняться.

И мистер Кобб кивнул на костыли, стоявшие рядом с его креслом, у книжных полок. Но и без костылей я осознала, как мистер Кобб изменился с тех пор, как мы виделись в последний раз (а это было действительно очень давно). Дряхлый слабый старик. Я прикинула – должно быть, ему уже далеко за восемьдесят.

И тут меня посетило внезапное озарение.

– А телефон у вас расположен при входе, наверное?

– Конечно, как у всех. Но почему…

– И когда он звонит, вы же не можете быстро к нему подбежать?

– Подбежать? Вайолет, ты шутишь, я и подойти быстро не могу, не то что подбежать!

– Мистер Кобб… простите ещё раз… у нас с вами параллельные телефонные линии, и когда я говорю, часто слышу, что кто-то подсоединяется и подслушивает.

– И ты думала, это я? – изумлëнно спросил мистер Кобб. – Ах, Вайолет, Вайолет!

– Но поскольку вы всё время дома… – я чувствовала, что вся покраснела от смущения.

– Думаю, это моя правнучка, Конни. Вряд ли дочь или внучка. А вот Конни на такое способна. Не знаю, что с ней делать. Пытался увлечь чтением, но она не любит читать книги, предпочитает модные журналы. Рановато в еë возрасте, правда?

– Ох, мистер Кобб, теперь понимаю, как это было глупо с моей стороны – думать о вас такое. Я же ещё хотела принести вам книгу мистера Диккенса, чтобы вас увлечь чтением. Вас, а не Конни! Думала, вы мало читаете… Представляете, как я сейчас удивилась, когда увидела этот кабинет?

Мистер Кобб от души расхохотался, и я тоже, и между нами наступил мир.

– Вы над чем-то работаете, да? – спросила я, увидев на столе рукопись, испещрëнную пометками.

– Пишу мемуары. Глупо, знаю, кому нужны мои дурацкие записки… но пишу. Я ведь участвовал в войне с бурами. Для Великой войны был уже староват, а с бурами дрался, да. Вот думаю – вдруг мои воспоминания кому-нибудь пригодятся… молодому поколению… смешно, понимаю. Кому сейчас интересно, что там происходило в наше время! Конни и знать ничего не хочет о каких-то бурах. Но ведь и среди молодых людей должны быть те, кто…

– В войне с бурами? – у меня пересохло в горле.

Прошло столько лет, Пру, а я каждый раз волнуюсь, когда слышу о той войне. Ничего не отболело.

– Знаю, Вайолет, знаю о твоëм горе. Гвенди говорила, что твой жених там погиб. И о муже Ивлин рассказывала. И о её мальчике знаю. Может быть, придëте ко мне на чашку чая, я поведаю о том, как там было? Хотя… не стоит растравлять ваши раны. Можем поговорить и о Диккенсе. Наверное, так оно и лучше. Люблю Диккенса, а ты?

– Очень люблю, очень! Я с удовольствием приду! Мы с удовольствием! – затараторила я. – Ивлин уехала, но я и одна приду. Я и мемуары ваши почитала бы.

– Буду счастлив. А что, Джи… Пудинга-то сейчас заберëшь?

Мне показалось, в голосе мистера Кобба прозвучала тревога.

Я посмотрела на рыжую мордочку моего кота. Он приоткрыл один глаз, увидел меня, но не заинтересовался и опять уснул.

– Нет, мистер Кобб, пусть спит на своей лежанке. Не будить же его. Он всё равно ко мне вернëтся. Теперь я знаю, что ему тут у вас хорошо, и я спокойна.

– Спасибо тебе, Вайолет, – с чувством сказал мистер Кобб.

На этом мы и расстались.

Должна сказать, после этого незапланированного визита к мистеру Коббу мне стало как-то полегче. Вернулась вера в людей, как бы это напыщенно ни прозвучало.

Но, Пру, видишь, какая же я всё-таки глупая. В моëм возрасте пора бы уже разбираться в людях, а я непростительно ошибалась в мистере Коббе. Мне так стыдно!

Даже в нашей старости Господь преподносит нам уроки.

Ты была права – твоë сообщение о Сэйди меня очень обрадовало. Спасибо за адрес Роуз, я ей обязательно напишу. Узнаю всё о Сэйди, а заодно и о самой Роуз. Мы не дружили близко, но она мне всегда нравилась. Стала леди Вудвилл, надо же!

Знаешь, мы с Ив приняли… почти приняли… одно решение. Очень важное. Оно должно полностью изменить наши жизни. Когда мы решим окончательно, я расскажу тебе, в чëм дело. Это будет приятная перемена, но любые перемены, даже приятные, несут с собой капельку грусти, и, конечно, я заранее тревожусь и волнуюсь, как всё сложится.

Ты удивишься… а может быть, зная меня, как раз и не удивишься, но в конце письма, полного нытья, хочу сказать, что из нас вышла отличная команда, и, возможно, я согласилась бы ещё разок поучаствовать в каком-нибудь расследовании! Непоследовательно, да? Но типично для

искренне твоей

Вайолет

Дорогая, дорогая Вайолет!

Как знакомы мне эти смешанные чувства после окончания расследования. Тут и радость от того, что преступник пойман, и то самое опустошение, о котором ты так красиво написала (оно часто приходит в конце трудного пути, не так ли?), и глубокая печаль от человеческого несовершенства.

Однако, должна признаться, обычно моë главное чувство – удовлетворение от хорошо проделанной работы. Я испытываю его и сейчас. Мы действительно хорошо поработали – как одна команда, даже на расстоянии.

Между прочим, я получила от инспектора Редли весьма милое письмо с благодарностью за помощь.

Вайолет, мне кажется, я догадываюсь, какое решение вы с Ивлин собираетесь принять. Уверена, это правильное решение, потому что вы с сестрой очень близки и дружны. У вас всё сложится замечательно.

А перемены… Что ж, мы, старые люди, не хотим перемен и боимся их, но иногда они бывают кстати. Например, ваши отношения с мистером Коббом изменились, и это хорошо, не правда ли?

Я уже почти здорова, кашель практически прошëл, голос возвращается. Вчера было так тепло, что я осмелилась погулять по саду и посидеть под моей любимой сиренью. Ещё немного окрепну и начну готовиться к поездке за границу. Представляешь, одна моя крестница, которая живёт сейчас в Египте, давно звала меня в гости. И вот от неё опять пришло письмо с приглашением, и на этот раз я его приняла. Доктор настаивает, что такое путешествие пойдёт мне на пользу.