Страшный жених (Заявление о явке с повинной гражданина Нагаткина А. Я.)

⠀⠀ Ирина Сергиевская

Страшный жених ⠀(Заявление о явке с повинной гражданина Нагаткина А. Я.) ⠀⠀

Я — потомственный московский интеллигент. Мои предки отличались исключительной добропорядочностью: верой и правдой служили Отечеству на разных поприщах и воспитывали детей в том же благородном духе. На протяжении более чем двухсотлетней своей истории наш род не опорочил себя ни взяточничеством, ни казнокрадством, ни шулерством — словом, было чем гордиться до нынешнего года. Я сознаю, что бросил тень несмываемого позора на фамилию Нагаткиных, и не требую снисхождения, потому что убийца его не заслуживает. Ожидая приговора, который, надеюсь явится справедливым возмездием за совершенное мною злодейство, я решился написать исповедь своей жизни.

Предыстория моего преступления такова. Я успешно закончил университет и был направлен на работу в одно сверхсекретное учреждение. Как законопослушный гражданин, я не имею морального права распространяться насчет деталей моей работы. Повторю лишь то, что уже хорошо известно благодаря прессе эпохи гласности. Суть разработок, которыми занималось мое учреждение, заключалась в глобальном изучении семейства ящериц, в частности среднеазиатских варанов, с целью дальнейшего применения результатов наших опытов в военной промышленности, сельском хозяйстве, геодезии и градостроительстве. Предложив ряд внедрений, я быстро продвинулся по службе и стал заведующим небольшой лаборатории с примыкавшим к ней вольером, в котором жил пожилой подопытный варан Вонлярлярский (кто и почему назвал его так, осталось мне неизвестно).

Жизнь была прекрасно налажена и в ее размеренном течении оставалось нечто патриархальное. Утром я съедал превосходный завтрак, приготовленный мамой: яичницу с беконом, домашний паштет, кофе с густыми сливками. Обедал я также дома — благо, он был в пяти минутах ходьбы от работы. Засиживался в лаборатории часто допоздна, но голода не ощущал никогда, так как мама давала мне с собой кулек с пирожками. Ах, что это были за пирожки — пышные, румяные, необыкновенно изящной формы, с ветчиной и грибами, с сыром, с мясом, с яблоками, с изюмом, с курагой — и наконец, расстегаи!

Мама была отменной кулинаркой, что характерно для женщин рода Нагаткиных. Мужчины, женатые на Нагаткиных, никогда не разводились. Избалованный кулинарными шедеврами мамы, я, натурально, не спешил обзаводиться семьей. Посудите сами — когда вы привыкли к французской кухне с ее обилием изысканных соусов, к старомодной сервировке стола — серебро на крахмальной скатерти, фамильный кузнецовский фарфор, непременный букет цветов в вазе, — когда вы привыкли ко всему этому, тяжко приобретать иную, мерзкую привычку есть плохо зажаренную картошку за столом, покрытым исцарапанной клеенкой.

Должен подчеркнуть, что мамино кулинарное искусство имело прямое отношение к дальнейшему ходу событий. Как известно, вараны питаются мелкими ящерицами, змеями и млекопитающими. Наших подопытных кормили в основном мясом и витаминами. И вот как-то, засидевшись на работе до ночи, я отдал проголодавшемуся Вонлярлярскому мясо, захваченное из дому, — кусок тушеной грудинки под чесночным соусом. Варан пришел в изумление, но грудинку съел. Мой неосторожный поступок привел к непредвиденным последствиям: на следующий день Вонлярлярский отказался от сырого мяса и объявил голодовку. Попытка накормить его силой кончилась плачевно: ящер впал в ярость, ударил хвостом лаборанта и не пожелал участвовать в важных экспериментах. Дело дошло до начальства, которое, рассмотрев факты, приняло мудрое решение: в интересах дальнейшей научной работы кормить Вонлярлярского тушеной грудинкой под чесночным соусом по рецепту моей мамы. Были выделены средства на покупку чеснока, сахара, укропа, соли, тмина, базилика майорана, перца и кинзы. Мама была счастлива помочь мне и готовила вкуснейшее мясо, которое Вонлярлярский ел с наслаждением, а после благодушно позволял исследовать себя.

Все шло как нельзя лучше, но внезапно грянула беда. В одну неделю скоропостижно скончалась мама и расформировали наше учреждение. Государство, по всей видимости, не могло более изыскивать средства на содержание варанов. Необдуманное решение правительства оставило без работы множество научных сотрудников, и они разбрелись кто куда. Что же касается варанов, то здесь надо говорить о настоящей трагедии. Большую партию животных приобрела некая фирма по пошиву кожаных изделий. Впоследствии я видел на уличном митинге одного известного политического деятеля, который произносил речь о том, что «Россия должна идти своим путем в дальнейшем развитии цивилизации». Но меня поразили не эти слова, а внешний вид государственного мужа: он был в костюме из шкуры нашего варана. Я даже могу сказать, какого именно — Яши Бенардаки из 2-й лаборатории (у Яши на спине было характерное светлое пятно). Теперь оно украшало сутулую спину члена правительства. Другую партию варанов приобрел американский миллионер, любитель рептилий; из нескольких животных сделали чучела. Спасся от этого чудовищного геноцида только мой Вонлярлярский. Я напичкал его снотворным, завернул в одеяло и под покровом ночи вынес из лаборатории.

С тех пор варан поселился в моей холостяцкой квартире. Мама с фотографии на стене грустно наблюдала за тем, как изменились наши комнаты, из которых постепенно ушел уют; как стали потихоньку исчезать вещи (я был вынужден продать несколько семейных реликвий, пока не нашел работу). Если вы, граждане следователи, спросите, зачем я спас ящера от гибели, какой, так сказать, практический смысл имел мой поступок, то я могу ответить вам лишь одно: мне было жалко Вонлярлярского, я его любил. Но это чувство обходилось мне дорого. Приходилось скрывать, что в квартире живет ящер. Гулять я выводил его по ночам на специальном поводке-цепочке; обратно нес на руках, так как Вонлярлярский страдал старческой одышкой и не мог подниматься по лестнице.

Несмотря на меры предосторожности, жильцы дома все-таки пронюхали, что некое таинственное существо живет с ними бок о бок. Кто-то, возвращаясь ночью домой, увидел нечто странное — это был высунувшийся из кустов хвост Вонлярлярского. Словом, поползли сплетни самого оскорбительного, гнусного характера, и каждый день мою дверь стала обезображивать надпись: «Зоофил».

Однако наибольшую трудность представляло для меня приготовление тушеного мяса. В день ящер съедал не меньше килограмма грудинки, к ней еще полагался чеснок и приправы. А безработица была ужасна, унизительна. Идти же работать в сферу торговли или куда-нибудь еще в этом роде я не мог и не хотел. Я долго искал применения своему научному призванию, но все было тщетно. Выехать за рубеж я также не мог, потому что, по мнению того самого члена правительства, обряженного в костюм из шкуры Яши Бенардаки, знал важные государственные секреты и мог их выдать под пытками или попросту продать.

Так вот — я все-таки сдался: пошел работать наладчиком компьютеров в ложу египетского масонства. Туда меня рекомендовал член ложи, мой друг — известный писатель и публицист Альберт Эспада. В ответ на слабую реплику, что я ничего не смыслю в компьютерах, Альберт воскликнул:

— Старик! При чем тут компьютеры! Для этого у меня есть другой человек. А ты будешь приходить два раза в неделю в наш офис и отвечать на все звонки фразой «Вы не туда попали». Синекура, хрен-перец, синекура! Хватит на мясо и тебе, и твоему Вонлярлярскому.

Синекура, несомненно, спасла меня. После первой получки я набил холодильник мясом и даже купил себе вполне приличную пару брюк. Увидев обновку, Эспада твердо сказал:

— Старик, тебя нужно женить. Твоя жизнь в корне изменится. Ты получишь иной статус и станешь социально легален. Никто не осмелится написать «Зоофил» на твоей двери! В глазах окружающих ты будешь уже не извращенец, а приличный семьянин, в доме у которого живет тихое экзотическое животное — я имею в виду Вонлярлярского. Кроме того, мужчина должен иметь время, чтобы думать, читать и просто шляться по знакомым. А ты каждый день возишься на кухне, весь пропах чесноком, дом в запустении, под кроватью, хрен-перец, ящер гложет кость, как вурдалак.

Я не отказывался жениться, однако сомневался, что какая-нибудь женщина примирится с присутствием в доме Вонлярлярского; кроме того, я хотел, чтобы жена хорошо готовила. Эспада немедленно рассеял мои сомнения:

— Старик! Готовить можно научить кого угодно, даже идиотку. Что же касается Вонлярлярского, то будь в твоей квартире даже стадо варанов, любая женщина сочтет за величайшее счастье пасти их, лелеять и холить — лишь бы жить в самом центре Москвы, в трехкомнатных апартаментах.

Я заметил, что жить в центре сейчас стало опасно. Альберт бодро отпарировал:

— Недалеко вокзал, что весьма удобно в случае мятежа — можно унести ноги, если, конечно, по дороге не пристрелят. Впрочем, я тебя скоро вооружу (я вздрогнул). У меня есть свой человек на одной базе, он обещал достать пистолет и обрез. Надо вооружаться, старик. Отдан тайный приказ отстреливать масонов. Пистолет я оставлю себе, а тебе дам обрез. Ну а насчет невесты не волнуйся, у меня есть одна… э-э… моя ученица, из молодых писательниц-фантасток. Бюстообразная. Зовут Полина Менделюк.

Я вдруг ощутил острейшую неприязнь к жизни, но подавил это чувство, будучи неспособным устоять перед оптимистическими посулами Альберта Эспады. Несколько пугал меня обрез, но я надеялся, что Эспада о нем забудет. Я подробно излагаю ход событий, граждане следователи, чтобы картина моей жизни предстала перед вами во всех нюансах: это поможет понять, как было совершено преступление.

Итак, Полина Менделюк оказалась блондинкой с приятными чертами лица, которые несколько портила длинная нижняя челюсть. Но, в конце концов, я понимал, что и сам не красавец. Вонлярлярский привел невесту в состояние экстаза.

— Прелестный! — взвизгнула Менделюк и бросилась ловить ящера за хвост.

Вонлярлярский забился под кровать. Я поспешил занять девушку разговором о насущных проблемах жизни и в результате выяснил, что Полина Менделюк — полька из Вятки, куда были некогда сосланы ее дворянские предки; пишет фантастический роман-антиутопию и работает в редакции захудалого журнала. Пожалуй, подумал я, девушка будет счастлива прописаться в Москве, а вслух спросил, умеет ли она готовить.

— Я приготовлю вам праздничный ужин, — с придыханием пообещала Менделюк, и ее длинная челюсть сладострастно выдвинулась.

Вонлярлярский высунул из-под кровати голову. Я понял этот жест как одобрение выбору невесты и решил во время праздничного ужина сделать предложение.

Меню ужина Полина держала от меня в тайне. Пока она его готовила, я сидел в масонском офисе и однообразно отвечал на все звонки магической фразой: «Вы не туда попали». Воспоминания о маминых кулинарных шедеврах не давали полноценно работать. Ах, скумбрия в луковом соусе, плов с изюмом и черносливом, курица в вине, селедка по-гамбургски, равиоли!.. Вы, конечно, понимаете, как я торопился домой в тот день.

И что же я увидел на столе, покрытом скатертью в свежих жирных пятнах? Нечто политое майонезом, в эмалированной миске — салат «Оливье»! Далее, отвратительное месиво, поданное на стол прямо в сковороде, — пригоревшая квашеная капуста, которую продают в грязных полиэтиленовых пакетиках.

— Ешь! — сказала Менделюк, подвигая ко мне сковороду. — Это дико вкусно.

Я выразил сомнение. Менделюк, волнуясь, сообщила, что капуста — любимое польское блюдо и вся шляхта ела его с огромным удовольствием еще во времена Ивана Грозного, когда Курбский… Я заметил, что не принадлежу к шляхте, а потому желал бы видеть вместо жареной квашеной капусты и салата «Оливье» что-нибудь менее изысканное — к примеру, утку с яблоками и картошку с чесноком и тертым сыром. Кроме того, добавил я, хотелось бы удостовериться в том, что прелестная польская аристократка умеет готовить любимое Вонлярлярским мясо под чесночным соусом. Моя последняя реплика в буквальном смысле слова сорвала маску с Полины Менделюк. Челюсть ее яростно задрожала, и я услышал путаный монолог о том, какая сейчас ужасная жизнь; что у них, поляков из Вятки, всегда так готовят и никто не жалуется; что сейчас продукты дорогие; что интеллигент не должен предаваться гастрономическим излишествам и что люди себя прокормить не могут, а некоторые держат в доме разных мерзких птеродактилей.

Вонлярлярский высунул хвост из-под кровати и два раза вильнул им.

— У, пакость какая! — взвизгнула Менделюк.

«А вначале был прелестный», — горько подумал я. Вслух же высказал следующее:

— Да, я интеллигент, именно поэтому мне хотелось бы есть на чистой скатерти вкусно приготовленную еду, несмотря на то, что жизнь ужасна, а может быть, именно вопреки этому. Да, мне хочется хотя бы дома, в уюте, забыть о ложе египетского масонства и о всяких мятежах, которые, кстати, вдохновляются людьми, ничего не смыслящими в кулинарии. — Я так распалился, что начал кричать: — Все революционеры были ничтожными аскетами! Они не ели, они глотали, не прожевывая, все, что попадется! Вы знаете, уважаемая паненка, хотя бы одно блюдо, которое любил бы известный революционер, а?

— Ленин… молоко… в тюрьме! — бессвязно крикнула злобная Менделюк.

— Вы смеетесь? Он же его не пил, а писал им свои революционные мысли. Боже, какое извращение! Молоко надо пить, милая моя, его надо смаковать! Добавив в него каплю вишневого варенья, вы ощутите вкус нектара, вам захочется писать музыку, а не революционные тезисы!

— В тюрьме не было вишневого варенья! — взвизгнула Менделюк, не найдя других аргументов.

— Да, его не было, но почему? Потому что вместо того, чтобы учиться правильно варить варенье, эти умники и умницы занялись переустройством мира. Болтать на митингах гораздо легче, чем сварить литровую банку варенья, соблюдая правильные пропорции сахара и ягод!

— Да за такие речи вас еще недавно расстреляли бы, мещанин и ничтожество!

Телефонный звонок пресек нашу перепалку. Звонил Альберт Эспада, жаждая узнать, как идут дела.

— Старик, ты вовремя, — сказал я, прожигая яростным взглядом Полину Менделюк. — Ты обещал достать обрез. Он мне срочно нужен. Понял меня, хрен-перец?

— Убийца! — завопила невеста и выскочила из моей квартиры навсегда.

Надо отдать должное Эспаде: узнав подробности о своей протеже, он полностью одобрил мое поведение и тут же предложил новую претендентку на роль жены — делопроизводителя издательства, интеллигентную разведенную женщину с маленьким ребенком. Я вздрогнул.

— Ничего, старик, — успокоил Эспада, — ребенок смирный, он будет резвиться и играть с Вонлярлярским.

— А готовить она умеет? — спросил я.

— Я почти уверен в этом, — сказал Эспада. — Но если хочешь, можно проверить. Я пошлю своих людей, и они…

— Не надо, — сказал я, решив еще раз испытать судьбу.

Надо отметить, что к моменту моего знакомства с Ариадной Кондуковой (так звали вторую протеже Эспады) работы в офисе масонской ложи прибавилось. Теперь я посещал его не два раза в неделю, а пять и, кроме фразы «Вы не туда попали», должен был отвечать на звонки во второй половине дня: «Будьте любезны, позвоните завтра». Я даже не пытался понять, что значили эти фразы. За все время моей работы в офисе его посещал только один масон — Альберт Эспада. Он прибегал каждый день и молча сидел в маленьком кабинетике за пустым столом, под портретом основателя ложи графа Калиостро. Посидев минут пять, Эспада стремительно убегал. Я подозревал, что это некий загадочный масонский ритуал, но не задавал вопросов.

Вынужденное сидение в офисе отнимало массу времени, из-за этого я не успевал готовить для Вонлярлярского мясо регулярно. Бедняга получал любимое блюдо лишь три раза в неделю, в остальные дни с отвращением глотал сырое мясо, и это не замедлило дурно сказаться на его поведении. Вонлярлярский стал агрессивен и на ночной прогулке чуть не убил хвостом подвернувшуюся овчарку. В темноте мне удалось скрыться от хозяйки, но с той поры ящер боялся выходить из квартиры и начал стонать во сне. Эспада был прав: веселые игры в обществе маленького ребенка могли спасти Вонлярлярского от тяжелой депрессии.

Ариадна Кондукова оказалась крупной женщиной с пристальным смиренным взглядом и приятными спокойными манерами. Все в ней соответствовало внешнему представлению о неназойливой, умной, тактичной женщине и отменной хозяйке. При первом знакомстве она сдержанно поведала, что муж бросил ее из-за несходства эстетических пристрастий: ему нравилось смотреть по телевизору футбол, а ей — многосерийные фильмы. Я многозначительно сказал, что равнодушен к телевидению, и Ариадна стыдливо покраснела, поняв смысл моей реплики. Вонлярлярский слушал наш диалог, лежа на кровати, и, казалось, с симпатией подергивал хвостом. Мы договорились, что в следующий раз Ариадна приведет знакомиться своего ребенка и приготовит что-нибудь вкусное. Я дал ей ключи от квартиры и приличную сумму денег, попросив не скупиться.

Сидя в масонском офисе, я мечтал о сладостном домашнем уюте, о вкусных запахах на кухне и о тишине, которую нарушает только благородный бой старинных часов в маминой комнате. Словом, я хотел раз и навсегда устроить свой быт, чтобы жить в нем с удовольствием, а не влачить постылое ярмо.

И вот наконец, полный надежд, я вошел в свою квартиру, где хозяйничала Ариадна Кондукова. Дикий визг, доносящийся из столовой, потряс меня еще на пороге. Бросившись туда, я узрел следующее: маленькая толстая девочка пыталась силой накормить Вонлярлярского с ложки какой-то красной кашицей. Ящер стонал, сжав челюсти, и отворачивал голову. Двигаться он не мог, поскольку был связан крепкой веревкой. Ужасное дитя голосило от избытка какой-то людоедской радости.

— Что это?! — оторопело воскликнул я.

Из кухни появилась Ариадна и сообщила, что не может позволить своей Лялечке играть с хищником, который не связан.

— Я даже ему хвост прикрутила к батарее, — заключила она.

Вопли Лялечки и стоны Вонлярлярского настолько оглушили меня, что я не сразу сообразил развязать ящера, а бессильно сел за стол. Здесь меня ожидал еще один сюрприз.

— Что это? — вновь повторил я.

Скатерть на столе отсутствовала. Прямо на его дубовой поверхности стояла большая грязная кастрюля, из которой валил пар. Из супника торчал батон. В селедочнице покоилось нечто политое майонезом.

— Салат «Оливье», — гордо пояснила Кондукова, следя за моим взглядом.

— А это что, там, в кастрюле? — просипел я.

— Это — тельное, — торжествующе сказала моя невеста.

— Оно из чего? — спросил я, содрогнувшись.

— Как из чего? — удивилась Кондукова. — Из рыбы. Я минтай купила.

— Но это же вульгарная вареная рыба! — вскричал я, заглядывая в кастрюлю.

Лялечка затихла, а Вонлярлярский перестал стонать.

— Тельное — оно и есть рыба, — тягуче сказала Ариадна и добавила с обидой: — Может, вы беспокоитесь, что я дешевую рыбу купила, так я это специально — и так наедимся. А остаток денег я отложила, чтобы купить вам шарфик и перчатки на зиму.

— На какую еще зиму?! Сейчас весна!

— Я хотела как лучше… — замычала Кондукова.

— A-а, вы хотели поселиться здесь сегодня же! Посмею разочаровать вас, этого не будет, — заверил я и, встав, поспешил развязать варана.

Он весь был облит отвратительной кашицей. Лялечка зачерпывала ее со дна какой-то банки и задумчиво отправляла в свой устрашающе распахнутый рот.

— Что это? — гневно спросил я, вытирая голову Вонлярлярского носовым платком.

— Это соус «Анкл Вэнс», — всхлипнула Кондукова. — Это я вам приятное хотела сдела-а-ать, две банки купила-а… Одну Лялечка взяла с динозавром поиграться…

Освобожденный Вонлярлярский юркнул под кровать, а я, стараясь сохранять вежливость, спросил Кондукову, почему на столе нет скатерти.

— А зачем ее пачкать, она ведь чистая! — с коровьим простодушием удивилась невеста. — И так ведь поесть можно.

— Можно, все можно, — согласился я. — Но я привык есть на чистой скатерти. К тому же мне омерзителен вид закопченной кастрюли на столе и салата «Оливье», ставшего официальным символом всех советских застолий.

— Но тельное! — с отчаянием воскликнула Ариадна. — Вы его даже не попробовали! Попробуйте, и вы возьмете назад все свои слова!

— Напрасно вы называете содержимое кастрюли тельным, многоуважаемая Ариадна. Это всего лишь плохо вымытая мороженая рыба, которую сварили наспех, бездумно, не удосужившись даже прибавить специй. Очевидно, вас неправильно информировали. Тельное готовят из рыбного фарша. Кроме того, его поливают белым соусом с горчицей.

— Как это — белым? — медленно моргнула Кондукова.

— Да очень просто — в него мука добавляется, плюс бульон, плюс масло, плюс горчица по вкусу! — простонал я.

— И это я все должна делать? — возмущенно промычала Ариадна. — А когда же мне жить? Я жи-ить хочу-у!

— Если в вашем представлении жить — это смотреть изнурительные многосерийные фильмы и поощрять ребенка к истязаниям животных, то я противник такой жизни!

— Вы прямо как мой муж, — запричитала Ариадна. — Он тоже ко всему придирался, а потом у-ушел… сейчас партию свою создал, говорят…

— Вы ничуть меня не удивили. Я сам мог догадаться, что после вынужденного употребления подобной пищи в течение нескольких лет он организовал не творческий союз, не пункт по приему стеклотары, не банк и не артель по изготовлению матрешек, а именно политическую партию.

— Вы — страшный циник, — сказала Ариадна, наклонив голову, будто собираясь боднуть меня.

— Дядя — дурак, — вставила, чавкая, Лялечка.

— Да, — охотно согласился я. — Дядя — циник и дурак. Он не желает есть так называемое тельное, после которого один путь — в политику. Он презирает покупной соус «Анкл Бэнс», этот знак спешки и безвкусицы современной жизни. Научитесь, любезная, готовить соус собственноручно. Этим, а не чем-то другим, вы поможете обществу встать на ноги.

— Все мужики — сволочи! — выкрикнула уже на пороге Кондукова.

— Это оттого, что их кормят бездарные кулинарки! — заключил я вслед ей и с чувством глубокого удовлетворения закрыл дверь.

Телефон звонил весь вечер, но я не брал трубку, решив наказать сгоравшего от любопытства Эспаду. Я был зол на него и намеревался при личной встрече в самой категоричной форме пресечь все будущие попытки навязать мне очередную невесту. На следующий день я отправился в офис. Его вид показался необычным и даже странным: во-первых, по полу было рассыпано битое стекло, а во-вторых, дверь в кабинетик Эспады оказалась распахнута и на столе трезвонил обычно немой телефон. Я взял трубку и был сразу оглушен воплями Эспады:

— Старик! Все накрылось! Уходим в подполье! Я вчера тебе звонил весь вечер, хотел предупредить! Сматывайся из офиса!

Я не поверил ему и расценил истерический монолог как провокацию: очевидно, масоны проверяли, нарушу ли я строжайший приказ отвечать на все звонки лишь двумя фразами.

— Вы не туда попали, — отрапортовал я.

— Идиот! — взвыла трубка. — В окно посмотри! Сейчас все взлетит, хрен-перец!

— Будьте любезны, позвоните завтра, — злобно ответил я.

— На пол ложись, кретин! — надрывался Эспада.

Я посмотрел в окно: по улице брели старухи, бежала компания тощих псов и медленно ехал миниатюрный автомобиль с кокетливо оттопыренным задом. Около офиса автомобиль притормозил, дверца отъехала в сторону, и на тротуар спрыгнул малютка в пионерском галстуке с нельсоновской черной повязкой на лице.

— Ложись! — взвыла трубка.

Но я не успел. Малютка выхватил крошечный пистолет со смешным раструбом и выстрелил в окно. Тотчас со стены на меня обрушился портрет графа Калиостро. Я упал. Автомобиль с преступником исчез. Пионерская пуля явно метила мне в лоб, но угодила в живот прославленного мага. Натурально, после этого я счел невозможным бросить портрет моего спасителя в разоренном офисе. Не дожидаясь милиции, я ретировался и добрался до дома без приключений.

Итак, масонской ложи больше не существовало. Я чудом остался жив, но лишился работы. Что делать? Вновь ждать, пока инграта патриа призовет меня под знамена науки? Глупо. От этих душераздирающих мыслей меня стало лихорадить, поднялась температура. Я рухнул на кровать и уснул, обняв Вонлярлярского. Маленький гадкий пионер гонялся за мной несколько часов по всей квартире. Я отстреливался из пальца, выкрикивая «Кх! Кх!». Кошмар был прерван тревожным звонком. Шатаясь, я добрел до двери, открыл ее и впустил в дом миниатюрную пухленькую незнакомку.

— Наина Левенгук, живу в соседнем подъезде, в пятой квартире, — представилась она переливистым взволнованным голоском — Я — хозяйка овчарки, которую два месяца назад смертельно ранил хвостом дракон, проживающий в вашей квартире.

Говорить я был не в состоянии, поэтому жестами и мимикой выразил одновременно глубочайшее сочувствие овчарке и недоумение по поводу какого-то мифического дракона. Наина сообщила, что Вонлярлярского давно ненавидит весь дом и что она, лично, совсем не против дракона, но вчера овчарка Альма скончалась вследствие рокового с ним столкновения. Из длинной речи я узнал также, что Наина Левенгук — врач и это помогало ей лечить Альму, что причина визита ко мне — потребность выразить свое негодование и что Вонлярлярский подозревается жильцами еще в нескольких преступлениях: двух квартирных кражах, порче водопроводных труб и зверском убийстве официанта валютного ресторана из соседнего дома. Тут у меня от волнения пошла носом кровь, я упал в обморок и очнулся уже утром в своей постели. Наина Левенгук исчезла. На стуле около кровати блестел в миске маленький шприц, на иголке повис клочок ваты. Я поморщился, а Вонлярлярский под кроватью тихо и скорбно вздохнул.

Дверь в комнату отворилась — вошел, мерно стуча палкой, седобородый странник. «Солженицын?.. Калики перехожие?..» — промелькнуло в моей больной голове. Остановившись подле кровати, странник сорвал бороду и парик, отбросил палку — я узнал Эспаду.

— Ты еще долго будешь в подполье? — поинтересовался я.

— Старик, я только что на твоих глазах вышел из него. Ложа египетского масонства полностью себя дискредитировала.

— А этот страшный одноглазый пионер, он не арестован?

— Это был Мандаринов, — загадочно ответил Эспада, и я понял, что мой вопрос неуместен и глуп.

— Что же будет дальше? — растерянно спросил я.

— Дальше — все просто. Я решил восстановить в этой стране монархию, — строго и вдохновенно объявил Эспада.

— О, несчастный! — возопил я. — Лучше бы ты купил сыроварню или открыл ресторан, где готовили бы фирменное блюдо — седло барашка!

— Старик, возьми себя в руки. Поясняю: тщательно проанализировав исторические материалы, я пришел к выводу, что инспирировать небывалый подъем системы общественного питания в нашей стране может только монархический режим.

— Пожалуй, — согласился я, на мгновение задумавшись.

Эспада немедленно вдохновился этим и закричал:

— Но пусть при мне не произносят фамилию Романовых! Они давно исчерпали себя и не могут править Россией! Вначале, старик, у меня была мысль позвать на российский трон отпрыска английского королевского дома, но…

— Что ж, — перебил я. — Несмотря на пристрастие к овсянке, Англия дает прекрасный пример для подражания. Чего стоит хотя бы ежедневный файф-оклок и великое правило пить чай с молоком!

— Меня остановила отнюдь не овсянка, а ростбиф, — сердито сказал Эспада. — Тотальное внедрение ростбифа чревато неуправляемыми вспышками анархизма, а хуже русского бунта, как известно, ничего нет. Таким образом, Англию я вежливо отметаю. Франция по известным причинам, увы, вообще не может представить кандидатуру подходящего происхождения — эгалите, фратерните и либерте. Хрен-перец, одним словом.

— Не терзай меня, — застонал я. — Если бы в свое время Еписавет Петровна вместо того, чтобы заводить шашни с этим певчим, как его, с Разумовским, вышла замуж за французского принца, — луковый суп мог бы сделать для России больше, чем все вместе взятые идеи Просвещения!

Вонлярлярский застучал хвостом, а я, оглохнув на мгновение, со стыдом вспомнил, что ящер голоден.

— …и решил пригласить кого-нибудь из испанских Бурбонов, — строчил Эспада.

— В принципе ничего не имею против, — заметил я. — Употребление морских продуктов и цитрусовых укрепляюще действуют на всякую монархию. Вспомни, к примеру, Японию.

— Японцев звать нельзя, — покачал головой Эспада. — Рис встретит огромное сопротивление картофеля, начнутся бунты. Нет, только испанские Бурбоны! У меня есть свои люди, я хоть завтра готов создать коалицию, но мешают, как всегда, финансовые трудности.

— Да, — согласился я, остро осознавая, что вновь стал безработным.

— Старик, как только Хуан Карлос дозвонится до меня, я согласую с ним кадровый вопрос — сам понимаешь, это чистая формальность. Ты будешь пресс-атташе.

— Какой Хуан Карлос? Какой пресс-атташе?

— Хуан Карлос — испанский король. А пресс-атташе — только название; на самом деле ты будешь ездить со мной за границу. Венеция, Париж, Багдад, хрен-перец! Только бы он дозвонился поскорее. Все зависит от того, когда в моем районе починят телефонный кабель.

— А ты обрез обещал и не достал! — горько упрекнул я.

— Старик, не смеши меня. Даже если бы у тебя был обрез, Мандаринов успел бы раньше.

Вонлярлярский высунул голову из-под кровати, и это направило мысли Эспады в иное русло:

— Пока починят кабель, пока Хуан Карлос дозвонится, пройдет неизвестно сколько времени. В общем, старик, тебе надо…

— Я не буду жениться! Они никто не умеют готовить!

— Ты, ей-богу, принимаешь меня за какого-то гоголевского Кочкарева. Ошибаешься. Не об этом сейчас моя дума.

Короче, он предложил продать Вонлярлярского испанскому послу за 150 тысяч долларов. Ах, граждане следователи, мне надо было задержать внимание на странном звуке, вспыхнувшем и погасшем где-то в недрах квартиры, когда Эспада назвал сумму. Но я был слишком взбешен предложением и закричал:

— Нет, нет и нет! Вонлярлярский — мой друг, он стар и беспомощен, он мне верит!

— Как хочешь, но я бы на твоем месте крепко подумал. Ведь когда дела завертятся, ты сможешь выкупить Вонлярлярского. Тогда, старик, сто пятьдесят тысяч долларов будут для тебя ничто, тьфу!

Эспада уехал домой ждать звонка от испанского короля. И сразу в комнате появилась Наина Левенгук. Ушки и щечки ее пылали от возбуждения. Я понял, что она слышала наш разговор. Да, слышала, подтвердила Левенгук, но совершенно случайно. Задремала на кухне после бессонной ночи, в течение которой делала мне уколы и меняла компрессы. Я устыдился и выразил ей искреннюю благодарность за помощь.

— Но ведь я врач, — скромно напомнила Наина, теребя пальчиками кисточки кружевного воротника.

Вонлярлярский застонал.

— Он хочет есть, — поняла Левенгук. — Что ему дать?

— Мясо под чесночным соусом, — инквизиторским тоном сказал я. — Мясо надо хорошо вымыть, нарезать крупными кусками и положить в холодную воду. Соус же готовится следующим образом…

Язык мой внезапно окаменел от накатившей слабости — я вновь потерял сознание.

Очнулся от ощущения, что кто-то лежит рядом. Я провел рукой по постели, ожидая нащупать шершавую голову Вонлярлярского, но вместо него обнаружил совершенно голую и бодрствующую Наину Левенгук. Вонлярлярский плакал под кроватью.

— Теперь мы всегда будем вместе, — прошептала Наина. — Я сразу это поняла, ведь ты так смотрел на меня, так смотрел — как на изваяние идола богини Венеры! Ты такой, такой… не от мира сего. Бедный ребенок! Я поняла, что не хочу терять тебя. Мы будем с тобой работать, поедем в Испанию и станем жить в Севилье. По вечерам мы будем рассказывать друг другу сказки, я буду петь тебе свои песни. Хочешь, я спою?

— Мнэ-э… — ошарашенно выдавил я.

Левенгук переползла через меня (я охнул), соскочила на пол, накинула на плечи шаль и неверным тонким голоском нудно, как муздзин, затянула балладу о каком-то принце и цыганке. Пение сопровождалось танцем — Наина сильно стучала ногами об пол и мелко ритмично приседала. Ее розовая кожа мокро, как у русалки, блестела.

Психологический расчет был достаточно примитивен: Левенгук надеялась, что вслед за исполнением номера я заплачу и сделаю предложение, после чего появится курьер от испанского короля и в качестве свадебного подарка вручит билеты в Севилью и много денег. Каково же было разочарование прелестницы, когда ее вежливо поблагодарили за импровизированный концерт и осведомились, умеет ли она все-таки готовить мясо под чесночным соусом.

— Это — твое жизненное кредо? — спросила Левенгук, соблазнительно распахивая шаль.

— Да. Я вырос в приличной семье и не считаю возможным изменять ее принципам.

Наина многозначительно кивнула, услышав про семью, оттопырила пальчик в сторону портрета графа Калиостро и спросила:

— Это твой дедушка?

— Нет, — бестрепетно ответил я. — Это двоюродный дядя, погибший на дуэли от раны в живот, — рану вы можете видеть воочию. А дедушка выше и левее.

Левенгук всмотрелась в гравированный портрет Лоренцо Медичи и выдохнула:

— Обалденный мужчина!

Вонлярлярский зарыдал.

Много позже я понял, почему рыдал ящер. О нечеловеческая чуткость!.. Роковые события надвигались, а я, не зная об этом, сидел на кухне и руководил действиями по-прежнему голой Наины Левенгук, пытавшейся приготовить мясо под чесночным соусом.

— В кулинарии я экспериментатор, — заявила она, вываливая мясо из пакета в раковину. — Я не люблю канонов. Если в рецепте сказано «Добавьте сливочного масла», я добавляю маргарин, и получается вкусно…

— Не надо маргарина, — твердо сказал я.

Наина бухнула мясо в кастрюлю и задумалась, сложив руки на голом животе.

— Зажгите конфорку, — посоветовал я. — Огонь должен быть маленький.

— Но ведь на большом быстрее сварится, — простодушно заметила Наина.

— Еда не любит сильного огня, — терпеливо объяснил я. — Поставьте кастрюлю и займитесь соусом.

— Может, налить в мясо уксусу с перцем? — предложила Наина. — Я так всегда делаю, и все едят.

— Не знаю, кто эти все, — раздраженно сказал я. — Прошу вас почистить головку чеснока и вынуть из шкафчика приправы, причем особое внимание обратите на майоран.

Вместо этого Левенгук вытащила бутылку кетчупа, открыла ее, понюхала и, неосторожно тряхнув, вылила несколько капель на стол и себе на живот. Кокетливо рассмеявшись, она вытерла живот ладонью, облизала ее, потом чуть подумала и слизнула капли со стола, а напоследок, глядя на меня с очаровательным лукавством, облизала горлышко бутылки. Я замер. Мое лицо, по-видимому, не выражало ничего хорошего. Однако самоуверенная Наина истолковала это иначе.

— Бедный ребенок, — просюсюкала она. — Ты стесняешься при свете смотреть на обнаженную женщину! Поцелуй меня!

Растопырив руки, она тяжело зашлепала ко мне.

— Дура! Достаньте лучше майоран! — страшно крикнул я.

И в этот момент дрызгнуло стекло — в окно влетел камень. Он упал точно в кипящую кастрюлю, подняв фонтанчик брызг. Наина взвизгнула, схватившись за ошпаренную ягодицу, и заголосила:

— Вот оно, началось! И все потому, что людям жрать нечего, а тут всякую мерзость майоранами кормят!

Я осторожно выглянул в окно. Во дворе волновалась компания старушек и подростков. Старушки грозили мне кулачками, а подростки улюлюкали. Я не мог понять, что им надо, но вдруг услышал вопль: «Убить дракона! Убить дракона!» Мгновенно ужасный клич повторили два десятка глоток, и в окно полетел второй камень. Я в ужасе пригнулся и отбежал в глубь кухни. Наина металась по коридору, потирая обожженное место:

— Сто пятьдесят тысяч долларов человеку дают! Надо продать эту тварь сейчас же! Где телефон испанского посла?!

— Немедленно уйдите. Вы мне ненавистны! — страстно взмолился я.

— Безбожно! Безбожно! Ты забыл, что между нами было? — заверещала Левенгук. — Ты воспользовался моей беспомощностью и принудил к интимной близости! У меня может быть ребенок!

— Вон! — крикнул я.

— Ах, вот ты как? — злобно запищала Левенгук, натягивая на пухленькие ножки колготки. — Ты не состоялся как личность, ты — безработный слизняк, помешанный на жратве! Извращенец! Твой дракон убил мою собаку! А я уже считала тебя своим женихом! Я еще расскажу всем, чем ты со своим дружком занимаешься: Россию хотите отдать на разграбление какой-то паршивой Испании! Чтобы здесь показывали гнусную корриду и говорили на испанском языке?.. — Тут она почти зарыдала. — Единственное, что у нашего народа еще осталось — это язык, на котором писал Достоевский! А таких, как ты, линчевать надо!..

Уже на пороге, одетая кое-как, Наина Левенгук сообщила, что у нее черный глаз и что она не простит мне насилия.

Конец моей истории близок, граждане следователи. После ухода Наины я забаррикадировал дверь и позвонил Альберту Эспаде, но никто не ответил. Во дворе бесновались и до вечера кричали «Убить дракона!». Вонлярлярский забился под кровать и тихо стонал. Я боялся зажигать свет и сидел на полу, гладя высунувшийся хвост ящера. В милицию, сами понимаете, я звонить не мог: меня арестовали бы как похитителя казенного варана. Еще я боялся, что Наина Левенгук обвинит меня в изнасиловании. Отравленные страхом мысли скакали, как безумные. То я хотел бежать к испанскому послу, то в ложу египетского масонства, то вспоминал, что я без пяти минут пресс-атташе и скоро поеду за границу, но это почему-то не внушало мне оптимизма.

В кастрюле с мясом кипел камень. Я прокрался на кухню, выключил плиту, а там вдруг с облегчением понял, что надо немедленно обратиться в правительство, и тотчас отправился на его поиски. Заявляю совершенно искренне, граждане следователи, что я и в самом деле не знал, где помещается наше правительство. Я надеялся, что мне укажет адрес какой-нибудь прохожий или милиционер.

Выскользнув из квартиры, я прошмыгнул по двору и быстро побежал в сторону Кремля, обдумывая свою речь. Ваши превосходительства, твердил я, то есть не превосходительства, а как вас там… господа, что ли. Являясь владельцем ящера, который спасен мною от геноцида, учиненного в сверхсекретном учреждении по вашей милости, я хочу выразить протест… Праздные старушки бьют стекла, ужасные пионеры стреляют… испанский король не может дозвониться до писателя Альберта Эспады, потому что испорчен кабель! Ваши превосходительства, господа правительство, издайте приказ, запрещающий людям плохо готовить. Я уверен, что приготовленная по всем правилам утка с яблоками в винном соусе — вернейший способ побороть в себе желание бить стекла в доме соседа. Вы возразите, что не все могут позволить себе купить утку. Что ж, в таком случае я готов обнародовать несколько рецептов вкуснейших блюд из картошки — рагу, например. Картошку надо вымыть, нарезать кружочками, далее приготовить репчатый лук… Тушить тридцать минут в духовке, подавать в горячем виде с зеленью. Колбаса и покупной соус — источник лености, разврата и комплексов неполноценности, они уравнивают всех, усредняют… Нельзя убивать в человеке творческое начало, господа правительство! Посему прошу оградить моего друга, не сделавшего никому зла, несчастного старого и беспомощного дракона Вонлярлярского от гнусных посягательств… потому как даже испанский король Хуан Карлос…

На середине пути я остановился, помертвев от пронзившей меня догадки: обращаться к правительству бесполезно — там есть деятель, который носит костюм из шкуры варана. Я повернулся и побрел домой. Лил нудный теплый дождь, лишавший иллюзий, что где-то, по карте слева, существует Пиренейский полуостров, благоухающий лимонами, корицей и мускатом.

На двери квартиры красовалась надпись: «Зоофил». Я взялся за ручку — дверь была не заперта. Чуя недоброе, я побежал в комнату и заглянул под кровать — Вонлярлярский исчез, его плюшевый коврик был жалко скомкан.

— Украли-и! — крикнул я и зачем-то бросился звонить Эспаде.

Снова никто не ответил. Я долго метался по комнате, пока не наткнулся на стул: миска, в которой утром лежал шприц, была пуста. О, витязь, то была Наина! Похитив Вонлярлярского, она хозяйственно прихватила и свой шприц.

— Что, что делать? — взмолился я, обращаясь к портрету графа Калиостро. — Ну, помоги мне, если ты маг. Помоги, Господи!

Поверите ли вы мне, но в тот самый момент в квартиру вошли. Я выскочил в коридор. Там стоял скромный, аккуратно одетый мальчик в тореадорской шапочке, украшенной веселым бубенчиком. Черная нельсоновская повязка пересекала конопатое лицо.

— Мандаринов?! — в страхе попятился я.

— Так точно! — звонко подтвердил давешний пионер-киллер, щелкнув каблуками. — Имею честь сообщить: с борта воздушного лайнера, следующего рейсом Москва — Мадрид, дон Эспада передает вам привет и просит напомнить, что посол ждет вашего решения. Извольте также принять обещанный вам доном Эспадой презент.

Он торжественно вручил мне сверток в серебряной бумаге и удалился, звеня бубенчиком.

«Видимо, кабель все-таки починили», — подумал я, разворачивая бумагу и доставая обрез. Дальнейший план действий был ясен. Спрятав обрез под пальто, я бросился в соседний подъезд, к Наине Левенгук. На лестничную площадку из кухни выходило маленькое освещенное окошко. Я подкрался к нему и осторожно, сбоку, заглянул внутрь. Изваяние идола богини Венеры сидело за столом в компании старика, который полировал вынутую изо рта челюсть куском туалетной бумаги, и мордастого мужчины средних лет в серой от грязи майке. Царица голосом и взором свой пышный оживляла пир…

На столе имели место: черная сковорода с остатками картошки и недоеденный салат «Оливье» в поцарапанной кривобокой кастрюльке; далее — два сморщенных соленых огурца на обрывке газеты, закопченный чайник, колбаса, нарезанная толстыми ломтями, «Анкл Бэнс», пустые разнокалиберные рюмки, несколько бутылок. Изваяние идола богини любви с наслаждением курило, стряхивая пепел в тарелку с остатками еды. Я закрыл глаза и нащупал обрез.

Но компания вдруг захохотала. Я содрогнулся и вновь открыл глаза. На столе, среди объедков и грязной посуды, лежал обмотанный веревкой Вонлярлярский. Старик, развлекаясь, тыкал ему в нос свою челюсть, второй — в майке — восторженно бил ящера по спине пустой бутылкой, Наина Левенгук хохотала, выпуская дым из ноздрей. Хохот усиливался, как обвал в горах, и до меня донеслось:

— Сто пятьдесят тысяч долларов!..

Я утер слезу, прицелился и выстрелил, крикнув:

— Так не доставайся же ты никому!..

Чистая душа Вонлярлярского ускользнула в драконий рай. Там, среди призрачных камней и песка, навечно поселился мой горемычный друг. Озирая мысленным взором свою жизнь, я понял, что напрасно удивлялся многим ее проявлениям и напрасно столь часто охватывало меня тягостное недоумение.

Теперь я бесстрастно спокоен в ожидании суда, и лишь одно продолжает мучить меня: интересно, принято ли в Испании добавлять в чесночный соус майоран и если да, то сколько?..

⠀⠀